antique_european Данте Алигьери Божественная комедия

Данный файл адаптирован для чтения в формате «примечания внизу текущей страницы» при помощи Cool Reader 3.0. 16а (некоторые электронные книги тоже поддерживают этот формат, например AIRBOOK EYT602). Учитывая, что в этой книге 1802 примечания,  данный способ весьма облегчит восприятие. Впрочем, при желании,  этот файл можно открывать CR2 и читать с гиперссылками — в этом смысле  он универсален.

ru
Михаил Тужилин Visual Studio.NET, FB Editor v2.0 19.09.2005 www.lib.ru AB412394-6936-457F-9B5B-5BE6C66AC9A5 1.1

v 1.0 — создание документа FB2 — Михаил Тужилин – 19.09.2005

v 1.1 — адаптирование для чтения в формате «примечания внизу текущей страницы», вычитка (70 исправлений), ёфикация — Яньков Н.И.( yniv@inbox.ru ) — июнь 2015 г.

Вычитка произведена Яньковым Н.И по бумажной книге изд. « Московский рабочий», 1986 г.

Данте Алигьери

Божественная комедия

Предисловие

«Божественная Комедия» возникла в тревожные ранние годы XIV века из бурливших напряжённой политической борьбой глубин национальной жизни Италии. Для будущих — близких и далёких — поколений она осталась величайшим памятником поэтической культуры итальянского народа, воздвигнутым на рубеже двух исторических эпох. Энгельс писал: «Конец феодального средневековья, начало современной капталистической эры отмечены колоссальной фигурой. Это — итальянец Данте, последний поэт средневековья и вместе с тем первый поэт новою времени» {К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, т. 22, изд. 2-е, с. 382.}.

«Суровый Дант» — так назвал творца «Божественной Комедии» Пушкин — совершил свой великий поэтический труд в горькие годы изгнания и странствий, на которые осудила его восторжествовавшая в 1301 году в буржуазно-демократической Флоренции партия «чёрных» — сторонников папы и представителей интересов дворянско-буржуазной верхушки богатой республики. Во Флоренции — этом крупнейшем центре итальянской экономической и культурной жизни средневековья — Данте Алигьери родился, вырос и возмужал в атмосфере, раскалённой жаждой богатства и власти, раздираемой политическими страстями и волнуемой жестокими междоусобиями. Здесь, в этом муравейнике торговли, городе ремесленников и знатных купцов, банкиров и надменных феодальных грандов, в городе-государстве, гордом своим достатком и давней независимостью, своими древними цеховыми правами и своей демократической конституцией — «Установлениями правосудия» (1293 г.), рано образуется один из крупнейших центров того мощного общественно-культурного движения, которое составило идейное содержание эпохи, определяемой Энгельсом как «…величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством..» {К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, т. 20, изд. 2-е, с. 346.}.

Данте стоит на пороге Возрождения, на пороге эпохи, «…которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учёности» {Там же.}. Творец «Божественной Комедии» был одним из таких титанов, поэтическое наследие которого осталось в веках величественным вкладом итальянского народа в сокровищницу мировой культуры.

Отпрыск старой и благородной флорентийской семьи, член цеха врачей и аптекарей, в состав которого входили лица различных интеллигентных профессий, Данте Алигьери (1265-1321) выступает в своей жизни как типичный для его времени и для развитого городского уклада его родины представитель всесторонне образованной, деятельной, крепко связанной с местными культурными традициями и общественными интересами интеллигенции.

Юность Данте протекает в блестящем литературном кругу молодой поэтической школы «нового сладостного стиля» (dolce stil nuovo), возглавляемой его другом Гвидо Кавальканти, и в общении с выдающимся политическим деятелем и одним из ранних флорентийских гуманистов — Брунетто Латини. Зрелые годы автор «Божественной Комедии» проводит на службе республики, участвуя в её войнах, выполняя её дипломатические поручения и, наконец (1300 г.), состоя одним из членов правительствующего совета приоров в дни политического господства буржуазно-демократической партии «белых».

К 1302 году — году своего изгнания и заочного осуждения на смерть захватившими власть во Флоренции дворянско-буржуазными верхами (партией «чёрных») — Данте был уже первостепенной литературной величиной.

Поэтическое становление Данте происходит в условиях переломных и переходных от литературного средневековья к новым творческим устремлениям. Сам поэт в этом сложном и противоречивом процессе занимает одно из определяющих и высоких мест. Его поэтическое сознание в полной мере предвосхищает «высочайшее развитие искусства» в эпоху, «…которая разбила границы старого orbis и впервые, собственно говоря, открыла Землю» {К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, изд. 2-е, с. 508.}. Как последний поэт средневековья Данте вместе с тем завершает и обобщает предшествующую философскую и поэтическую эпоху, схоластическому миротолкованию которой он дал столь грандиозное в своих творческих масштабах художественное претворение.

По собственному признанию Данте, толчком к пробуждению в нём поэта явилась трепетная и благородная любовь к дочери друга его отца Фолько Портинари — юной и прекрасной Беатриче. Поэтическим документом этой любви осталась автобиографическая исповедь «Новая Жизнь» («Vita nuova»), написанная у свежей могилы возлюбленной, скончавшейся в 1290 году. Входящие в состав «Новой Жизни» два десятка сонетов, несколько канцон и баллада содержат в себе утончённое философское толкование пережитого и пламенеющего чувства, благостного образа любимой. Стихи перемежаются прозой, комментирующей их возвышенное содержание и связывающей отдельные звенья поэтических признаний и размышлений в последовательный автобиографический рассказ, в дневник взволнованного сердца и анализирующего ума — первый литературный дневник личной любви и философических чувствований в новой европейской литературе.

В «Новой Жизни» поэтические переживания Данте облекаются в формулы «сладостного стиля» поэзии его друзей и литературных наставников — Гвидо Гвиницелли, Кавальканти, Чино да Пистойя и всего того круга молодых тосканских поэтов, которые в изысканных словах и утончённых формах философской лирики славят великие очарования вдохновенной, приобщённой к идеальным сферам любви и воспевают волнения возвышенных и сладостных чувств. И всё же — в этом состоит немеркнущее значение «Новой Жизни» — поэтическая формула не заслоняет её ясной устремлённости к реально значимым, пластическим, осязаемым и действительно чувствуемым жизненным ценностям. Сквозь мерные строфы сонетов с их усложнённой философской образностью, за метафизическими выкладками изощрённой, схоластической мысли и особенно в прозаическом рассказе об обстоятельствах своей любви Данте раскрывает перед читателем своё живое и жизненное мироощущение, если не подчиняющее себе книжно-поэтическую премудрость «сладостного стиля», то уже свидетельствующее о новых направлениях лирики и о новых, жизненных источниках лирических переживаний.

Ещё в флорентийский период Данте прилежно изучал схоластическую философию. Мысль его, естественно, попала в плен тех уродливых мистических измышлений, которыми переполнены писания Фомы Аквинского, наиболее реакционного и тлетворного из всех богословских «авторитетов» эпохи. И однако, одновременно с этим, уже вступая в сферу пробуждающихся гуманистических интересов, он усваивал наследие классической литературы во главе со столь почитавшимся и в средние века Вергилием. В изгнании занятия эти, видимо, расширились и углубились. Скитаясь по разным итальянским городам, посетив даже Париж — центр философско-богословских занятий того времени, Данте приобрёл энциклопедические знания в области схоластической науки и натурфилософии, ознакомился с некоторыми системами восточной, в частности арабской, философской мысли и всмотрелся в широкие горизонты общеитальянской национальной политической жизни, очертания и направления которой вырисовывались в соперничестве папской и светской власти, в борьбе городов-коммун с абсолютистскими притязаниями знати, в захватнических стремлениях жадных заальпийских соседей. Движение мысли Данте к овладению всей суммой знаний его времени не шло наперекор традициям средневекового мышления, склонного к энциклопедическим обобщениям, но в этом движении ясно вырисовывалась та черта, которая свидетельствовала о наступавших новых временах, — черта непокорной и взыскательной личности, утверждающей себя и свои предвосхищения будущего в окружении уже остановившейся в своём историческом развитии, формальной и застывавшей культуры.

В схоластическом этико-философском трактате «Пир» и в написанном на латинском языке пространном утопическом рассуждении «Монархия» Данте в полной мере следует средневековым традициям мысли. Во втором из этих трудов, став на сторону политической программы гибеллинства {Гибеллины — сторонники власти императора и противники светской власти папы.} с его стремлениями к универсальной феодальной империи, идеализируя эту империю как путь к ликвидации раздробленности нации и ослабляющих её междоусобий, Данте, при всей практической реакционности ряда своих политических утверждений и при всей иллюзорности своих оторванных от действительности оценок, выступает как один из первых в итальянской литературе носителей общенационального сознания и патриотов национального государства. Недаром деятели национально-освободительного движения начала XIX века и борцы за обьединение Италии во главе с Джузеппе Мадзини объявляли его своим идейно-политическим предтечей.

Национальной идеей проникнут и позднейший научно-философский, на этот раз лингвистический и историко-литературный трактат «О народном языке», посвящённый превознесению достоинств «народного красноречия», то есть общеитальянского языка, основой которого служит речь родной автору Тосканской области, призванная быть орудием общеитальянского национального сознания.

Двадцатилетняя жизнь Данте как политического изгнанника, время, когда он с глубокой остротой познал:

…как горестен устам Чужой ломоть, как трудно на чужбине Сходить и восходить по ступеням, —

(«Рай», XVII, 58-60)

время, когда он увидел, что поистине

…тот страждет высшей мукой, Кто радостные помнит времена В несчастии, —

(«Ад», V, 121-123)

оставили потомству грандиозное здание трёхчастной «Комедии», за которой молва её первых восхищённых слушателей и читателей навеки утвердила восторженный эпитет «божественной» {Свой эпический труд сам Данте назвал «комедией», согласно нормам античной поэтики, как произведение, завершающееся благополучной и радостной развязкой.}.

«Божественная Комедия» в перспективе своего шестивекового существования предстаёт перед нами как титанический синтез своей эпохи и как результат грандиозного творческого усилия, подчинившего своему точному идейному и созидательному замыслу совершенно исключительный по многосторонности, размаху наблюдений и безмерному количеству восприятий материал. Масштабами своего поэтического содержания и широтой отражения в нём явлений действительной жизни, исторических преданий, политической борьбы современности и культурных традиций поэма действительно представляет собой творческое обобщение той многовековой стадии развития человечества, которая была охвачена взором итальянского поэта во всей своей целостности в преддверии новой исторической эпохи.

Данте не был вполне самостоятелен в измышлении повествовательного начала своего творения. Фабула поэмы была дана ему аллегорически-назидательной и религиозно-фантастической традицией средневековых описаний хождений в загробный мир и видений посмертных человеческих судеб. Тончайше разработанная система католического учения о потусторонней жизни грешников, кающихся и угодных богу праведников, с его скрупулёзной росписью посмертных кар, воздаяний и наград, обусловила основные направления поэтического рассказа Данте и членение его поэмы на три части, посвящённые рассказу об аде, чистилище и рае. Формальный рационализм схоластической мысли подсказал и ряд других характерных свойств его поэтического повествования, начиная от принципа троичности его композиции — три части по тридцать три песни в каждой из них (первая песнь «Ада» служит вступлением ко всей поэме, так что всех песен — сто), написанных терцинами, то есть трехстрочными строфами, — и кончая схемой мироздания, конструируемой в строгом следовании законам средневековой космографии. Первое знакомство с поэмой сразу же убеждает в том, что в создании её средневековье предписало поэту незыблемую и завершённую традицию своей мысли.

Однако прав был Пушкин, отметивший, что «единый план (Дантова) „Ада“ есть уже плод высокого гения». Высокий гений Данте не остановился на наивно-описательном и назидательно-аллегорическом, в основе своей двухмерном, плоскостном, лишённом чувственной и материальной перспективы, схоластическом описании загробных видений. В центре их он поставил свой личный образ, образ живого человека, человека большой и гордой души, отмеченного чертами глубоких трагических борений, суровой судьбой, наделённого живым и многообразным миром чувств и отношений — любовью, ненавистью, страхом, состраданием, мятежными предчувствиями, радостями и скорбями и прежде всего неустанным, пытливым и патетическим исканием истины, лежавшей за пределами средневекового уклада понятий и представлений.

При всей важности схоластических концепций и традиций средневековой философской мысли для строя, богословского содержания и повествовательной системы «Божественной Комедии» возникновение и создание её были предопределены не отвлечёнными назидательно-аллегорическими намерениями поэта и не замкнутой в себе системой схоластического мировоззрения, а конкретными и действенными предпосылками окружающей жизни и личной судьбы поэта. Так, в частности, для грандиозного полотна «Ада» с его жутким странствием по девяти кругам возмездий и наказанных преступлений определяющее значение имели реакции поэта на социально-политическую борьбу его времени и неостывший пыл гонимого и негодующего эмигранта, соприкоснувшегося с острыми политическими проблемами и отражениями их в волнениях больших и малых страстей окружавшей его общественной среды. Симпатии и антипатии Данте-изгнанника запечатлелись в основных политических оценках «Ада», то открыто публицистических, то завуалированных морально-аллегорическими иносказаниями и образами.

Социально-политической тенденции «Ада», подготавливающей основные положения трактата «Монархия», тенденции, поэтически претворённой в образах, насыщенных тревожной, негодующей и патетической страстью, питавшейся свежей в памяти атмосферой флорентийских междоусобий и возраставшей ненавистью к миру буржуазного стяжательства и власти чистогана со всеми порождаемыми им пороками и злодеяниями, — этой тенденции в полной мере отвечает содержание «Чистилища», подчёркнуто публицистически ставящего проблему единого национального государства в формах феодальной империи, гневно негодующего на судьбу страны: «Италия, раба, скорбей очаг, в великой буре судно без кормила, не госпожа народов, а кабак!» («Чистилище», VI, 76-78) — и обращающегося как к образам славного прошлого могущественного Рима, так и к идеальной — в одном из рассказов «Рая» — картине счастливой, докапиталистической Флоренции.

Богословское и философско-этическое содержание «Рая» в его буквальном и прямом образном выявлении приучило отстранять при чтении этой заключительной части поэмы её конкретный и исторический смысл, столь правомерно и последовательно присутствующий здесь, где поэт после хождений по кругам ада и уступам чистилища, достигнув земного рая, возносится в сопровождении любимой Беатриче, сменившей мудрого язычника Вергилия, к созерцанию небесных сфер. Упомянутый рассказ о счастливой в чистоте своих нравов и рыцарственном благородстве Флоренции является ключом к пониманию политической проблематики зрелища райских экстазов и добродетелей как аллегорической утопии и несбыточной мечты об идеальном царстве добра, справедливости и гармонии в стране, терзаемой кровавыми распрями и лишившейся надежд на своё национальное обьединение. Мысль поэта в этой утопии от трагических переживаний разрыва с «малой» родиной — Флоренцией и от развеянных иллюзий большого национального государства — единой Италии приходит, под покровом христианско-религиозной аллегории, к обращённому в прошлое идеализированному представлению о «золотом веке» человеческого существования. Это представление было характерно для ранних социально-мистических утопий средневековья. Мистические утопии весьма часто перемежены в поэме реакционными представлениями, порождёнными богословскими религиозно-католическими догмами.

Бессмертие «Божественной Комедии» и значение её как одного из величайших творений мировой литературы определилось не её сложной, требующей кропотливого изучения и детального комментария системой символов и аллегорий и не её, наконец, полнотой отображения и воплощения средневековой культуры и средневекового строя мысли, а тем новым и творчески смелым, что сказал Данте о своих видениях и о самом себе, и тем, как он это сказал. Личность поэта, этого первого поэта нового времени, в своём глубоком и исторически конкретном содержании возвысилась над схемами схоластической мысли, и живое, поэтическое осознание действительности подчинило себе эстетические нормы, продиктованные традициями средневековой литературы. Заявляющий о себе уже в «Новой Жизни» «сладостный стиль», со всеми теми обогащениями, которые привнёс в него гений Данте, сочетается в терцинах «Божественной Комедии» с невиданной до появления первых списков «Ада» силой материально-чувственных воплощений поэтических образов, с могучим и суровым реализмом страстей, скульптурной выразительностью портретов и новой взволнованностью таких лирических и эпических шедевров, как рассказ о роковой любви Франчески да Римини и Паоло или мрачная повесть об изменнике Уголино.

Присутствие в «Божественной Комедии» подвижного и красочного народного говора флорентийских улиц, рынков и площадей; величавая и оправданная огромным опытом мысли и чувства сентенциозность поэмы, отдельные стихи-афоризмы которой утвердились в живом обиходе итальянского языка; наконец, широкая, несмотря на весь груз её аллегорий, доступность «Божественной Комедии» в своих наиболее крупных поэтических ценностях многовековым читателям и на родине Данте, и далеко за её пределами обусловили наряду со всем прочим то первенствующее место, которое она заняла в итальянской национальной культуре.

Трудности поэтического перевода, усугубляемые в данном случае историческими и творческими особенностями текста «Божественной Комедии», воздвигали, конечно, свои серьёзные препятствия к знакомству с этим исключительным литературным памятником, в частности и перед русскими его истолкователями. Несколько имевшихся в нашем распоряжении старых переводов дантовского творения, в том числе переводы Д. Мина, Д. Минаева, О. Чюминой и других, были далеки или относительно далеки от достойной передачи и подлинного содержания и сложной стилистики оригинала.

Огромный труд воссоздания великого творения Данте на русском языке был ответственно и вдохновенно осуществлён только в советскую эпоху крупнейшим мастером поэтического перевода М.Л.Лозинским. Удостоенный в 1946 году Государственной премии I степени, труд этот имеет полное право на признание его выдающимся явлением в истории русской поэзии.

«Божественная Комедия» явилась крупнейшим достижением творческой биографии русского переводчика-поэта. Именно в работе над этим творением в особенности сказались основные достоинства советской переводческой школы: взыскательность требований к поэтической технике перевода и глубина понимания идейного содержания оригинала, точно, художественно и с истинным вдохновением воссоздаваемого средствами богатейшей русской речи.

К. ДЕРЖАВИН

Сокращения принятые в примечаниях:

А. — «Ад». Ч. — «Чистилище». Р. — «Рай».

Эн. — Вергилий, «Энеида». Метам. — Овидий, «Метаморфозы».

Пример: А., XIII, 143-150 — часть «Ад», песнь восьмая, строки 143 - 150. 

АД

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ 

Лес — Холм спасения — Три зверя — Вергилий

1 Земную жизнь пройдя до половины[1],

      Я очутился в сумрачном лесу,

      Утратив правый путь во тьме долины.

4 Каков он был, о, как произнесу,

      Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

      Чей давний ужас в памяти несу!

7 Так горек он, что смерть едва ль не слаще.

      Но, благо в нём обретши навсегда,

      Скажу про всё, что видел в этой чаще.

10 Не помню сам, как я вошёл туда,

       Настолько сон меня опутал ложью,

       Когда я сбился с верного следа.

13 Но к холмному приблизившись подножью[2],

       Которым замыкался этот дол,

       Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

16 Я увидал, едва глаза возвёл,

       Что свет планеты[3], всюду путеводной,

       Уже на плечи горные сошёл.

19 Тогда вздохнула более свободной

       И долгий страх превозмогла душа,

       Измученная ночью безысходной.

22 И словно тот, кто, тяжело дыша,

       На берег выйдя из пучины пенной,

       Глядит назад, где волны бьют, страша,

25 Так и мой дух, бегущий и смятённый,

       Вспять обернулся, озирая путь,

       Всех уводящий к смерти предречённой.

28 Когда я телу дал передохнуть,

       Я вверх пошёл, и мне была опора

       В стопе, давившей на земную грудь.

31 И вот, внизу крутого косогора,

       Проворная и вьющаяся рысь[4],

       Вся в ярких пятнах пёстрого узора.

34 Она, кружа, мне преграждала высь,

       И я не раз на крутизне опасной

       Возвратным следом помышлял спастись.

37 Был ранний час, и солнце в тверди ясной

       Сопровождали те же звезды вновь[5],

       Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

40 Божественная двинула Любовь.

       Доверясь часу и поре счастливой,

       Уже не так сжималась в сердце кровь

43 При виде зверя с шерстью прихотливой;

       Но, ужасом опять его стесня,

       Навстречу вышел лев с подъятой гривой.

46 Он наступал как будто на меня,

       От голода рыча освирепело

       И самый воздух страхом цепеня.

49 И с ним волчица, чьё худое тело,

       Казалось, все алчбы в себе несёт;

       Немало душ из-за неё скорбело.

52 Меня сковал такой тяжёлый гнёт,

       Перед её стремящим ужас взглядом,

       Что я утратил чаянье высот.

55 И как скупец, копивший клад за кладом,

       Когда приблизится пора утрат,

       Скорбит и плачет по былым отрадам,

58 Так был и я смятением объят,

       За шагом шаг волчицей неуёмной

       Туда теснимый, где лучи молчат

61 Пока к долине я свергался тёмной,

       Какой-то муж[6] явился предо мной,

       От долгого безмолвья словно томный.

64 Его узрев среди пустыни той:

       "Спаси, — воззвал я голосом унылым, —

       Будь призрак ты, будь человек живой!"

67 Он отвечал: "Не человек; я был им;

       Я от ломбардцев низвожу мой род,[7]

       И Мантуя была их краем милым.

70 Рождён sub Julio[8], хоть в поздний год,

       Я в Риме жил под Августовой сенью,[9]

       Когда ещё кумиры чтил народ.

73 Я был поэт и вверил песнопенью,

       Как сын Анхиза[10] отплыл на закат

       От гордой Трои, преданной сожженью.

76 Но что же к муке ты спешишь назад?

       Что не восходишь к выси озарённой,

       Началу и причине всех отрад?"

79 "Так ты Вергилий, ты родник бездонный,

        Откуда песни миру потекли? —

        Ответил я, склоняя лик смущённый. —

82 О честь и светоч всех певцов земли,

       Уважь любовь и труд неутомимый,

       Что в свиток твой мне вникнуть помогли!

85 Ты мой учитель, мой пример любимый;

        Лишь ты один в наследье мне вручил

        Прекрасный слог, везде превозносимый.

88 Смотри, как этот зверь меня стеснил!

       О вещий муж, приди мне на подмогу,

       Я трепещу до сокровенных жил!"

91 "Ты должен выбрать новую дорогу[11], —

       Он отвечал мне, увидав мой страх, —

       И к дикому не возвращаться логу;

94 Волчица, от которой ты в слезах,

       Всех восходящих гонит, утесняя,

       И убивает на своих путях;

97 Она такая лютая и злая,

       Что ненасытно будет голодна,

       Вслед за едой ещё сильней алкая.

100 Со всяческою тварью случена,

        Она премногих соблазнит, но славный

        Нагрянет Пёс[12], и кончится она.

103 Не прах земной и не металл двусплавный,

         А честь, любовь и мудрость он вкусит[13],

         Меж войлоком и войлоком[14] державный.

106 Италии он будет верный щит,

        Той, для которой умерла Камилла,

        И Эвриал, и Турн, и Нис убит[15].

109 Свой бег волчица где бы ни стрёмила,

        Её, нагнав, он заточит в Аду,

        Откуда зависть хищницу взманила.

112 И я тебе скажу в свою чреду:

        Иди за мной, и в вечные селенья

        Из этих мест тебя я приведу,

115 И ты услышишь вопли исступленья

         И древних духов, бедствующих там,

         О новой смерти тщетные моленья[16];

118 Потом увидишь тех, кто чужд скорбям

         Среди огня, в надежде приобщиться

         Когда-нибудь к блаженным племенам.

121 Но если выше ты захочешь взвиться,

         Тебя душа достойнейшая[17] ждёт:

         С ней ты пойдёшь, а мы должны проститься;

124 Царь горних высей, возбраняя вход

        В свой город мне, врагу его устава,

        Тех не впускает, кто со мной идёт.

127 Он всюду царь, но там его держава;

         Там град его, и там его престол;

         Блажен, кому открыта эта слава!"

130 "О мой поэт, — ему я речь повёл, —

         Молю Творцом, чьей правды ты не ведал:

         Чтоб я от зла и гибели ушёл,

133 Яви мне путь, о коем ты поведал,

        Дай врат Петровых[18] мне увидеть свет

        И тех, кто душу вечной муке предал".

136 Он двинулся, и я ему вослед.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Сомнения Данте. — Ответ Вергилия

1 День уходил, и неба воздух тёмный

      Земные твари уводил ко сну

      От их трудов; лишь я один, бездомный,

4 Приготовлялся выдержать войну

      И с тягостным путём, и с состраданьем,

      Которую неложно вспомяну.

7 О Музы, к вам я обращусь с воззваньем!

      О благородный разум, гений свой

      Запечатлей моим повествованьем!

10 Я начал так: "Поэт, вожатый мой,

       Достаточно ли мощный я свершитель,

       Чтобы меня на подвиг звать такой?

13 Ты говоришь, что Сильвиев родитель[19],

       Ещё плотских не отрешась оков,

       Сходил живым в бессмертную обитель.

16 Но если поборатель всех грехов

       К нему был благ, то, рассудив о славе

       Его судеб, и кто он, и каков,

19 Его поче′сть достойным всякий вправе:

       Он, избран в небе света и добра,

       Стал предком Риму и его державе,

22 А тот и та, когда пришла пора,

       Святой престол воздвигли в мире этом

       Преемнику верховного Петра.

25 Он на своём пути, тобой воспетом[20],

       Был вдохновлён свершить победный труд,

       И папский посох ныне правит светом.

28 Там, вслед за ним, Избранный был Сосуд[21],

       Дабы другие укрепились в вере,

       Которою к спасению идут.

31 А я? На чьём я оснуюсь примере?

       Я не апостол Павел, не Эней,

       Я не достоин ни в малейшей мере.

34 И если я сойду в страну теней,

       Боюсь, безумен буду я, не боле.

       Ты мудр; ты видишь это всё ясней".

37 И словно тот, кто, чужд недавней воле

       И, передумав в тайной глубине,

       Бросает то, что замышлял дотоле,

40 Таков был я на тёмной крутизне,

       И мысль, меня прельстившую сначала,

       Я, поразмыслив, истребил во мне.

43 "Когда правдиво речь твоя звучала,

       Ты дал смутиться духу своему, —

       Возвышенная тень мне отвечала. —

46 Нельзя, чтоб страх повелевал уму;

       Иначе мы отходим от свершений,

       Как зверь, когда мерещится ему.

49 Чтоб разрешить тебя от опасений,

       Скажу тебе, как я узнал о том,

       Что ты моих достоин сожалений.

52 Из сонма тех, кто меж добром и злом,[22]

       Я женщиной был призван столь прекрасной,

       Что обязался ей служить во всём.

55 Был взор её звезде подобен ясной;

       Её рассказ струился не спеша,

       Как ангельские речи, сладкогласный:

58 "О, мантуанца чистая душа,

       Чья слава целый мир объемлет кругом

       И не исчезнет, вечно в нём дыша,

61 Мой друг, который счастью не был другом,

       В пустыне горной верный путь обресть

       Отчаялся и оттеснён испугом.

64 Такую в небе слышала я весть;

       Боюсь, не поздно ль я помочь готова,

       И бедствия он мог не перенесть.

67 Иди к нему и, красотою слова

       И всем, чем только можно, пособя,

       Спаси его, и я утешусь снова.

70 Я Беатриче[23], та, кто шлёт тебя;

       Меня сюда из милого мне края[24]

       Свела любовь; я говорю любя.

73 Тебя не раз, хваля и величая,

       Пред господом мой голос назовёт".

       Я начал так, умолкшей отвечая:

76 "Единственная ты, кем смертный род

       Возвышенней, чем всякое творенье,

       Вмещаемое в малый небосвод[25],

79 Тебе служить — такое утешенье,

       Что я, свершив, заслуги не приму;

       Мне нужно лишь узнать твоё веленье.

82 Но как без страха сходишь ты во тьму

       Земного недра, алча вновь подняться

       К высокому простору твоему?"

85 "Когда ты хочешь в точности дознаться,

       Тебе скажу я, — был её ответ, —

       Зачем сюда не страшно мне спускаться.

88 Бояться должно лишь того, в чём вред

       Для ближнего таится сокровенный;

       Иного, что страшило бы, и нет.

91 Меня такою создал царь вселенной,

       Что вашей мукой я не смущена

       И в это пламя нисхожу нетленной.

94 Есть в небе благодатная жена[26];

       Скорбя о том, кто страждет так сурово,

       Судью[27] склонила к милости она.

97 Потом к Лючии[28] обратила слово

       И молвила: — Твой верный — в путах зла,

       Пошли ему пособника благого. —

100 Лючия, враг жестоких, подошла

        Ко мне, сидевшей с древнею Рахилью,

        Сказать: — Господня чистая хвала,

103 О Беатриче, помоги усилью

        Того, который из любви к тебе

        Возвысился над повседневной былью.

106 Или не внемлешь ты его мольбе?

         Не видишь, как поток, грознее моря,

         Уносит изнемогшего в борьбе? —

109 Никто поспешней не бежал от горя

         И не стремился к радости быстрей,

         Чем я, такому слову сердцем вторя,

112 Сошла сюда с блаженных ступеней,

        Твоей вверяясь речи достохвальной,

        Дарящей честь тебе и внявшим ей".

115 Так молвила, и взор её печальный,

        Вверх обратясь, сквозь слёзы мне светил

        И торопил меня к дороге дальней.

118 Покорный ей, к тебе я поспешил;

        От зверя спас тебя, когда к вершине

        Короткий путь тебе он преградил.

121 Так что ж? Зачем, зачем ты медлишь ныне?

        Зачем постыдной робостью смущён?

        Зачем не светел смелою гордыней, —

124 Когда у трёх благословенных жён

         Ты в небесах обрёл слова защиты

         И дивный путь тебе предвозвещён?"

127 Как дольный цвет, сомкнутый и побитый

        Ночным морозом, — чуть блеснёт заря,

        Возносится на стебле, весь раскрытый,

130 Так я воспрянул, мужеством горя;

        Решимостью был в сердце страх раздавлен.

        И я ответил, смело говоря:

133 "О, милостива та, кем я избавлен!

         И ты сколь благ, не пожелавший ждать,

         Её правдивой повестью наставлен!

136 Я так был рад словам твоим внимать

         И так стремлюсь продолжить путь начатый,

         Что прежней воли полон я опять.

139 Иди, одним желаньем мы объяты:

        Ты мой учитель, вождь и господин!"

        Так молвил я; и двинулся вожатый,

142 И я за ним среди глухих стремнин.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Врата Ада. — Ничтожные — Ахерон. — Чёлн Харона

1 Я УВОЖУ К ОТВЕРЖЕННЫМ СЕЛЕНЬЯМ,

      Я УВОЖУ СКВОЗЬ ВЕКОВЕЧНЫЙ СТОН,

      Я УВОЖУ К ПОГИБШИМ ПОКОЛЕНЬЯМ.

4 БЫЛ ПРАВДОЮ МОЙ ЗОДЧИЙ ВДОХНОВЛЁН:

      Я ВЫСШЕЙ СИЛОЙ, ПОЛНОТОЙ ВСЕЗНАНЬЯ

      И ПЕРВОЮ ЛЮБОВЬЮ СОТВОРЁН.

7 ДРЕВНЕЙ МЕНЯ ЛИШЬ ВЕЧНЫЕ СОЗДАНЬЯ,

      И С ВЕЧНОСТЬЮ ПРЕБУДУ НАРАВНЕ.

      ВХОДЯЩИЕ, ОСТАВЬТЕ УПОВАНЬЯ[29].

10 Я, прочитав над входом, в вышине,

       Такие знаки сумрачного цвета,

       Сказал: «Учитель, смысл их страшен мне».

13 Он, прозорливый, отвечал на это:

       "Здесь нужно, чтоб душа была тверда;

       Здесь страх не должен подавать совета.

16 Я обещал, что мы придём туда,

       Где ты увидишь, как томятся тени,

       Свет разума утратив навсегда".

19 Дав руку мне, чтоб я не знал сомнений,

       И обернув ко мне спокойный лик,

       Он ввёл меня в таинственные сени.

22 Там вздохи, плач и исступлённый крик

      Во тьме беззвёздной были так велики,

      Что поначалу я в слезах поник.

25 Обрывки всех наречий, ропот дикий,

      Слова, в которых боль, и гнев, и страх,

      Плесканье рук, и жалобы, и всклики

28 Сливались в гул, без времени, в веках,

      Кружащийся во мгле неозарённой,

      Как бурным вихрем возмущённый прах.

31 И я, с главою, ужасом стеснённой:

       "Чей это крик? — едва спросить посмел. —

        Какой толпы, страданьем побеждённой?"

34 И вождь в ответ: "То горестный удел

       Тех жалких душ, что прожили, не зная

       Ни славы, ни позора смертных дел.

37 И с ними ангелов дурная стая[30],

       Что, не восстав, была и не верна

       Всевышнему, средину соблюдая.

40 Их свергло небо, не терпя пятна;

       И пропасть Ада их не принимает,

       Иначе возгордилась бы вина"[31].

43 И я: "Учитель, что их так терзает

       И понуждает к жалобам таким?"

       А он: "Ответ недолгий подобает.

46 И смертный час для них недостижим,

       И эта жизнь настолько нестерпима,

       Что всё другое было б легче им.

49 Их память на земле невоскресима;

       От них и суд, и милость отошли.

       Они не стоят слов: взгляни — и мимо!"

52 И я, взглянув, увидел стяг вдали,

       Бежавший кругом, словно злая сила

       Гнала его в крутящейся пыли;

55 А вслед за ним столь длинная спешила

       Чреда людей, что, верилось с трудом,

       Ужели смерть столь многих истребила.

58 Признав иных, я вслед за тем в одном

       Узнал того, кто от великой доли

       Отрёкся в малодушии своём[32].

61 И понял я, что здесь вопят от боли

       Ничтожные, которых не возьмут

       Ни бог, ни супостаты божьей воли.

64 Вовек не живший, этот жалкий люд

       Бежал нагим, кусаемый слепнями

       И осами, роившимися тут.

67 Кровь, между слез, с их лиц текла

       И мерзостные скопища червей

       Её глотали тут же под ногами.

70 Взглянув подальше, я толпу людей

       Увидел у широкого потока.

       "Учитель, — я сказал, — тебе ясней,

73 Кто эти там и власть какого рока

       Их словно гонит и теснит к волнам,

       Как может показаться издалека".

76 И он ответил: "Ты увидишь сам,

       Когда мы шаг приблизим к Ахерону[33]

       И подойдём к печальным берегам".

79 Смущённый взор склонив к земному лону,

       Боясь докучным быть, я шёл вперёд,

       Безмолвствуя, к береговому склону.

82 И вот в ладье навстречу нам плывёт

       Старик[34], поросший древней сединою,

       Крича: "О, горе вам, проклятый род!

85 Забудьте небо, встретившись со мною!

       В моей ладье готовьтесь переплыть

       К извечной тьме, и холоду, и зною.

88 А ты уйди, тебе нельзя тут быть,

       Живой душе, средь мёртвых!" И добавил,

       Чтобы меня от прочих отстранить:

91 "Ты не туда свои шаги направил:

        Челнок полегче должен ты найти[35],

        Чтобы тебя он к пристани доставил".

94 А вождь ему: "Харон, гнев укроти.

       Того хотят — там, где исполнить властны

       То, что хотят. И речи прекрати".

97 Недвижен стал шерстистый лик ужасный

       У лодочника сумрачной реки,

       Но вкруг очей змеился пламень красный.

100 Нагие души, слабы и легки,

        Вняв приговор, не знающий изъятья,

        Стуча зубами, бледны от тоски,

103 Выкрикивали господу проклятья,

        Хулили род людской, и день, и час,

        И край, и семя своего зачатья.

106 Потом, рыдая, двинулись зараз

        К реке, чьи волны, в муках безутешных,

        Увидят все, в ком божий страх угас.

109 А бес Харон сзывает стаю грешных,

        Вращая взор, как уголья в золе,

        И гонит их и бьёт веслом неспешных.

112 Как листья сыплются в осенней мгле,

        За строем строй, и ясень оголённый

        Свои одежды видит на земле, —

115 Так сев Адама, на беду рождённый,

        Кидался вниз, один, — за ним другой,

        Подобно птице, в сети приманённой.

118 И вот плывут над тёмной глубиной;

        Но не успели кончить переправы,

        Как новый сонм собрался над рекой.

121 "Мой сын, — сказал учитель величавый,

        Все те, кто умер, бога прогневив,

        Спешат сюда, все страны и державы;

124 И минуть реку всякий тороплив,

        Так утеснённый правосудьем бога,

        Что самый страх преображён в призыв.

127 Для добрых душ другая есть дорога;

        И ты поймёшь, что разумел Харон,

        Когда с тобою говорил так строго".

130 Чуть он умолк, простор со всех сторон

        Сотрясся так, что, в страхе вспоминая,

        Я и поныне пóтом орошён.

133 Дохнула ветром глубина земная,

        Пустыня скорби вспыхнула кругом,

        Багровым блеском чувства ослепляя;

136 И я упал, как тот, кто схвачен сном.

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Круг первый (Лимб). — Некрещёные младенцы и добродетельные нехристиане

1 Ворвался в глубь моей дремоты сонной

      Тяжёлый гул, и я очнулся вдруг[36],

      Как человек, насильно пробуждённый.

4 Я отдохнувший взгляд обвёл вокруг,

      Встав на ноги и пристально взирая,

      Чтоб осмотреться в этом царстве мук.

7 Мы были возле пропасти, у края,

      И страшный срыв гудел у наших ног,

      Бесчисленные крики извергая.

10 Он был так тёмен, смутен и глубок,

       Что я над ним склонялся по-пустому

       И ничего в нём различить не мог.

13 "Теперь мы к миру спустимся слепому, —

       Так начал, смертно побледнев, поэт. —

       Мне первому идти, тебе — второму".

16 И я сказал, заметив этот цвет:

       "Как я пойду, когда вождём и другом

        Владеет страх, и мне опоры нет?"

19 "Печаль о тех, кто скован ближним кругом, —

        Он отвечал, — мне на лицо легла,

        И состраданье ты почёл испугом.

22 Пора идти, дорога не мала".

       Так он сошёл, и я за ним спустился,

       Вниз, в первый круг, идущий вкруг жерла[37].

25 Сквозь тьму не плач до слуха доносился,

       А только вздох взлетал со всех сторон

       И в вековечном воздухе струился.

28 Он был безбольной скорбью порождён,

        Которою казалися объяты

        Толпы младенцев, и мужей, и жён.

31 "Что ж ты не спросишь, — молвил мой вожатый,

       Какие духи здесь нашли приют?

       Знай, прежде чем продолжить путь начатый,

34 Что эти не грешили; не спасут

      Одни заслуги, если нет крещенья,

      Которым к вере истинной идут;

37 Кто жил до христианского ученья,

      Тот бога чтил не так, как мы должны.

      Таков и я. За эти упущенья,

41 Не за иное, мы осуждены,

       И здесь, по приговору высшей воли,

       Мы жаждем и надежды лишены".

43 Стеснилась грудь моя от тяжкой боли

       При вести, сколь достойные мужи

       Вкушают в Лимбе горечь этой доли.

46 "Учитель мой, мой господин, скажи, —

       Спросил я, алча веры несомненной,

       Которая превыше всякой лжи, —

49 Взошёл ли кто отсюда в свет блаженный,

       Своей иль чьей-то правдой искуплен?"

       Поняв значенье речи сокровенной:

52 "Я был здесь внове[38], — мне ответил он, —

       Когда, при мне, сюда сошёл Властитель,

       Хоруговью победы осенён.

55 Им изведён был первый прародитель[39];

       И Авель, чистый сын его, и Ной,

       И Моисей, уставщик и служитель;

58 И царь Давид, и Авраам седой;

       Израиль, и отец его[40], и дети;

       Рахиль, великой взятая ценой[41];

61 И много тех, кто ныне в горнем свете.

       Других спасённых не было до них,

       И первыми блаженны стали эти".

64 Он говорил, но шаг наш не затих,

       И мы всё время шли великой чащей,

       Я разумею — чащей душ людских.

67 И в области, невдале отстоящей

       От места сна[42], предстал моим глазам

       Огонь, под полушарьем тьмы горящий.

70 Хоть этот свет и не был близок к нам,

       Я видеть мог, что некий многочестный

       И высший сонм уединился там.

73 "Искусств и знаний образец всеместный,

       Скажи, кто эти, не в пример другим

       Почтенные среди толпы окрестной?"

76 И он ответил: "Именем своим

       Они гремят земле, и слава эта

       Угодна небу, благостному к ним".

79 "Почтите высочайшего поэта! —

        Раздался в это время чей-то зов. —

        Вот тень его подходит к месту света".

82 И я увидел после этих слов,

        Что четверо к нам держат шаг державный;

        Их облик был ни весел, ни суров.

85 "Взгляни, — промолвил мой учитель славный. —

       С мечом в руке, величьем осиян,

       Трём остальным предшествует, как главный,

88 Гомер, превысший из певцов всех стран;

       Второй — Гораций, бичевавший нравы;

       Овидий — третий, и за ним — Лукан[43].

91 Нас связывает титул величавый,

       Здесь прозвучавший, чуть я подошёл;

       Почтив его, они, конечно, правы".

94 Так я узрел славнейшую из школ,

       Чьи песнопенья вознеслись над светом

       И реют над другими, как орёл.

97 Мой вождь их встретил, и ко мне с приветом

       Семья певцов приблизилась сама;

       Учитель улыбнулся мне при этом.

100 И эта честь умножилась весьма,

        Когда я приобщён был к их собору

        И стал шестым средь столького ума.

103 Мы шли к лучам, предавшись разговору,

        Который лишний здесь и в этот миг,

        Насколько там он к месту был и в пору.

106 Высокий замок предо мной возник,

        Семь раз обвитый стройными стенами;

        Кругом бежал приветливый родник.

109 Мы, как землёй, прошли его волнами;

         Сквозь семь ворот тропа вовнутрь вела;

         Зелёный луг открылся перед нами.

112 Там были люди с важностью чела,

        С неторопливым и спокойным взглядом;

        Их речь звучна и медленна была.

115 Мы поднялись на холм, который рядом,

        В открытом месте, светел, величав,

        Господствовал над этим свежим садом.

118 На зеленеющей финифти трав

         Предстали взорам доблестные тени,

         И я ликую сердцем, их видав.

121 Я зрел Электру в сонме поколений,

        Меж коих были Гектор, и Эней,

        И хищноокий Цезарь, друг сражений.

124 Пентесилея и Камилла с ней

        Сидели возле, и с отцом — Лавина;

        Брут, первый консул, был в кругу теней;

127 Дочь Цезаря, супруга Коллатина,

        И Гракхов мать, и та, чей муж Катон;

        Поодаль я заметил Саладина.

130 Потом, взглянув на невысокий склон,

        Я увидал: учитель тех, кто знает,

        Семьёй мудролюбивой окружён.

133 К нему Сократ всех ближе восседает

        И с ним Платон; весь сонм всеведца чтит;

        Здесь тот, кто мир случайным полагает,

136 Философ знаменитый Демокрит;

         Здесь Диоген, Фалес с Анаксагором,

         Зенон, и Эмпедокл, и Гераклит;

139 Диоскорид, прославленный разбором

         Целебных качеств; Сенека, Орфей,

         Лин, Туллий; дальше представали взорам

142 Там — геометр Эвклид, там — Птолемей,

        Там — Гиппократ, Гален и Авиценна,

        Аверроис, толковник новых дней[44].

145 Я всех назвать не в силах поименно;

         Мне нужно быстро молвить обо всём,

         И часто речь моя несовершенна.

148 Синклит шести распался, мы вдвоём;

         Из тихой, сени в воздух потрясённый

         Уже иным мы движемся путём,

151 И я — во тьме, ничем не озарённой.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Круг второй — Минос — Сладострастники

1 Так я сошёл, покинув круг начальный,

      Вниз во второй; он менее, чем тот,

      Но больших мук в нём слышен стон печальный.

4 Здесь ждёт Минос[45], оскалив страшный рот;

      Допрос и суд свершает у порога

      И взмахами хвоста на муку шлёт.

7 Едва душа, отпавшая от бога,

      Пред ним предстанет с повестью своей,

      Он, согрешенья различая строго,

10 Обитель Ада назначает ей,

       Хвост обвивая столько раз вкруг тела,

       На сколько ей спуститься ступеней.

13 Всегда толпа у грозного предела;

       Подходят души чередой на суд:

       Промолвила, вняла и вглубь слетела.

16 "О ты, пришедший в бедственный приют, —

        Вскричал Минос, меня окинув взглядом

        И прерывая свой жестокий труд, —

19 Зачем ты здесь, и кто с тобою рядом?

       Не обольщайся, что легко войти!"

       И вождь в ответ: "Тому, кто сходит Адом,

22 Не преграждай суждённого пути.31

       Того хотят — там, где исполнить властны

       То, что хотят. И речи прекрати".

25 И вот я начал различать неясный

       И дальний стон; вот я пришёл туда,

       Где плач в меня ударил многогласный.

28 Я там, где свет немотствует всегда

       И словно воет глубина морская,

       Когда двух вихрей злобствует вражда.

31То адский ветер, отдыха не зная,

       Мчит сонмы душ среди окрестной мглы

       И мучит их, крутя и истязая.

34 Когда они стремятся вдоль скалы[46],

       Взлетают крики, жалобы и пени,

       На господа ужасные хулы.

37 И я узнал, что это круг мучений

       Для тех, кого земная плоть звала,

       Кто предал разум власти вожделений.

40И как скворцов уносят их крыла,

      В дни холода, густым и длинным строем,

      Так эта буря кружит духов зла

43Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем;

      Там нет надежды на смягченье мук

      Или на миг, овеянный покоем.

 46Как журавлиный клин летит на юг

       С унылой песнью в высоте надгорной,

       Так предо мной, стеная, нёсся круг

49Теней, гонимых вьюгой необорной,

      И я сказал: "Учитель, кто они,

      Которых так терзает воздух чёрный?"

52 Он отвечал: "Вот первая, взгляни:

       Её державе многие языки

       В минувшие покорствовали дни.

55Она вдалась в такой разврат великий,

      Что вольность всем была разрешена,

      Дабы народ не осуждал владыки.

58 То Нинова венчанная жена,

       Семирамида, древняя царица;

       Её земля Султану отдана.

61 Вот нежной страсти горестная жрица[47],

       Которой прах Сихея оскорблён;

       Вот Клеопатра, грешная блудница.

64 А там Елена, тягостных времён

       Виновница; Ахилл, гроза сражений,

       Который был любовью побеждён;

67 Парис, Тристан". Бесчисленные тени

       Он назвал мне и указал рукой,

       Погубленные жаждой наслаждений.

70 Вняв имена прославленных молвой

      Воителей и жён из уст поэта,

      Я смутен стал, и дух затмился мой.

73 Я начал так: "Я бы хотел ответа

       От этих двух[48], которых вместе вьёт

       И так легко уносит буря эта".

76 И мне мой вождь: "Пусть ветер их пригнёт

       Поближе к нам; и пусть любовью молит

       Их оклик твой; они прервут полет".

79 Увидев, что их ветер к нам неволит:

       "О души скорби! — я воззвал. — Сюда!

        И отзовитесь, если Тот позволит[49]!"

82 Как голуби на сладкий зов гнезда,

       Поддержанные волею несущей,

       Раскинув крылья, мчатся без труда,

85Так и они, паря во мгле гнетущей,

      Покинули Дидоны скорбный рой

      На возглас мой, приветливо зовущий.

88 "О ласковый и благостный живой,

       Ты, посетивший в тьме неизречённой

       Нас, обагривших кровью мир земной;

91 Когда бы нам был другом царь вселенной,

       Мы бы молились, чтоб тебя он спас,

       Сочувственного к муке сокровенной.

94 И если к нам беседа есть у вас,

       Мы рады говорить и слушать сами,

       Пока безмолвен вихрь, как здесь сейчас.

97 Я родилась над теми берегами,

       Где волны, как усталого гонца,

       Встречают По с попутными реками[50]

100 Любовь сжигает нежные сердца,

        И он пленился телом несравнимым,

        Погубленным так страшно в час конца.

103 Любовь, любить велящая любимым,

        Меня к нему так властно привлекла,

        Что этот плен ты видишь нерушимым.

106 Любовь вдвоём на гибель нас вела;

        В Каúне[51] будет наших дней гаситель".

        Такая речь из уст у них текла.

109 Скорбящих теней сокрушённый зритель,

        Я голову в тоске склонил на грудь.

        «О чём ты думаешь?» — спросил учитель.

112 Я начал так: "О, знал ли кто-нибудь,

        Какая нега и мечта какая

        Их привела на этот горький путь!"

115 Потом, к умолкшим слово обращая,

        Сказал: "Франческа, жалобе твоей

        Я со слезами внемлю, сострадая.

118 Но расскажи: меж вздохов нежных дней,

        Что было вам любовною наукой,

        Раскрывшей слуху тайный зов страстей?"

121 И мне она: "Тот страждет высшей мýкой,

        Кто радостные помнит времена

        В несчастии; твой вождь тому порукой.

124 Но если знать до первого зерна

        Злосчастную любовь ты полон жажды,

        Слова и слезы расточу сполна.

127 В досужий час читали мы однажды

        О Ланчелоте сладостный рассказ[52];

        Одни мы были, был беспечен каждый.

130 Над книгой взоры встретились не раз,

        И мы бледнели с тайным содроганьем;

        Но дальше повесть победила нас.

133 Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем

        Прильнул к улыбке дорогого рта,

        Тот, с кем навек я скована терзаньем,

136 Поцеловал, дрожа, мои уста.

        И книга стала нашим Галеотом[53]!

        Никто из нас не дочитал листа".

139 Дух говорил, томимый страшным гнётом,

        Другой рыдал, и мука их сердец

        Моё чело покрыла смертным пóтом;

142 И я упал, как падает мертвец.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

Круг третий. — Цербер. — Чревоугодники

1 Едва ко мне вернулся ясный разум,

      Который был не в силах устоять

     Пред горестным виденьем и рассказом, —

4 Уже средь новых пыток я опять,

      Средь новых жертв, куда ни обратиться,

     Куда ни посмотреть, куда ни стать.

7 Я в третьем круге, там, где, дождь струится,

      Проклятый, вечный, грузный, ледяной;

      Всегда такой же, он всё так же длится.

10 Тяжёлый град, и снег, и мокрый гной

       Пронизывают воздух непроглядный;

       Земля смердит под жидкой пеленой.

13 Трехзевый Цербер[54], хищный и громадный,

       Собачьим лаем лает на народ,

       Который вязнет в этой топи смрадной.

16 Его глаза багровы, вздут живот,

       Жир в чёрной бороде, когтисты руки;

       Он мучит души, кожу с мясом рвёт.

19 А те под ливнем воют, словно суки;

      Прикрыть стараясь верхним нижний бок,

      Ворочаются в исступленье муки.

22 Завидя нас, разинул рты, как мог,

       Червь гнусный, Цербер, и спокойной части

       В нём не было от головы до ног.

25 Мой вождь нагнулся, простирая пясти,

      И, взяв земли два полных кулака,

      Метнул её в прожорливые пасти.

28 Как пёс, который с лаем ждал куска,

       Смолкает, в кость вгрызаясь с жадной силой,

       И занят только тем, что жрёт пока, —

31 Так смолк и демон Цербер грязнорылый,

       Чей лай настолько душам омерзел,

       Что глухота казалась бы им милой.

34 Меж призраков, которыми владел

       Тяжёлый дождь, мы шли вперёд, ступая

       По пустоте, имевшей облик тел.

37 Лежала плоско их гряда густая,

       И лишь один, чуть нас заметил он,

       Привстал и сел, глаза на нас вздымая.

40 "О ты, который в этот Ад сведён, —

       Сказал он, — ты меня, наверно, знаешь;

       Ты был уже, когда я выбыл вон".

43 И я: "Ты вид столь жалостный являешь,

       Что кажешься чужим в глазах моих

       И вряд ли мне кого напоминаешь.

46 Скажи мне, кто ты, жертва этих злых

       И скорбных мест и казни ежечасной,

       Не горше, но противней всех других".

49 И он: "Твой город[55], зависти ужасной

       Столь полный, что уже трещит квашня,

       Был и моим когда-то в жизни ясной.

52 Прозвали Чакко[56] граждане меня.

       За то, что я обжорству предавался,

       Я истлеваю, под дождём стеня.

55 И, бедная душа, я оказался

       Не одинок: их всех карают тут

       За тот же грех". Его рассказ прервался.

58 Я молвил: "Чакко, слезы грудь мне жмут

       Тоской о бедствии твоём загробном.

       Но я прошу: скажи, к чему придут

61 Враждующие в городе усобном;

       И кто в нём праведен; и чем раздор

       Зажжён в народе этом многозлобном?"

64 И он ответил: "После долгих ссор

       Прольётся кровь и власть лесным доставит,

       А их врагам — изгнанье и позор.

67 Когда же солнце трижды лик свой явит,

       Они падут, а тем поможет встать

       Рука того, кто в наши дни лукавит.

70 Они придавят их и будут знать,

       Что вновь чело на долгий срок подъемлют,

       Судив сражённым плакать и роптать[57].

73 Есть двое праведных, но им не внемлют[58].

       Гордыня, зависть, алчность — вот в сердцах

       Три жгучих искры, что вовек не дремлют".

76 Он смолк на этих горестных словах.

       И я ему: "Из бездны злополучий

       Вручи мне дар и будь щедрей в речах.

79 Теггьяйо, Фарината, дух могучий,

       Все те, чей разум правдой был богат,

       Арриго, Моска или Рустикуччи, —

82 Где все они, я их увидеть рад;

       Мне сердце жжёт узнать судьбу славнейших:

       Их нежит небо или травит Ад?"

85 И он: "Они средь душ ещё чернейших:

       Их тянет книзу бремя грешных лет;

       Ты можешь встретить их в кругах дальнейших[59].

88 Но я прошу: вернувшись в милый свет,

       Напомни людям, что я жил меж ними.

       Вот мой последний сказ и мой ответ".

91 Взглянув глазами, от тоски косыми,

       Он наклонился и, лицо тая,

       Повергся ниц меж прочими слепыми.

94 И мне сказал вожатый: "Здесь гния,

      Он до трубы архангела[60] не встанет.

      Когда придёт враждебный судия,

97 К своей могиле скорбной каждый прянет

       И, в прежний образ снова воплотясь,

       Услышит то, что вечным громом грянет"[61] .

100 Мы тихо шли сквозь смешанную грязь

        Теней и ливня, в разные сужденья

        О вековечной жизни углубясь.

103 Я так спросил: "Учитель, их мученья,

        По грозном приговоре, как — сильней

        Иль меньше будут, иль без измененья?"

106 И он: "Наукой сказано твоей,

        Что, чем природа совершенней в сущем,

        Тем слаще нега в нём, и боль больней.

109 Хотя проклятым людям, здесь живущим,

        К прямому совершенству не прийти,

        Их ждёт полнее бытие в грядущем"[62] .

112 Мы шли кругом по этому пути;

        Я всей беседы нашей не отмечу;

        И там, где к бездне начал спуск вести,

115 Нам Плутос[63] , враг великий, встал навстречу.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

Круг четвёртый. — Плутос. — Скупцы и расточители. — Круг пятый. — Стигийское болото. — Гневные

1 «Pарe Satan, рарe Satan aleppe!»[64]

      Хриплоголосый Плутос закричал.

      "Хотя бы он и вдвое был свирепей, —

4 Меня мудрец, всё знавший, ободрял, —

      Не поддавайся страху: что могло бы

      Нам помешать спуститься с этих скал?"

7 И этой роже, вздувшейся от злобы,

      Он молвил так: "Молчи, проклятый волк!

      Сгинь в клокотаньи собственной утробы!

10 Мы сходим в тьму, и надо, чтоб ты смолк;

       Так хочет тот, кто мщенье Михаила[65]

       Обрушил в небе на мятежный полк".

13 Как падают надутые ветрила,

       Свиваясь, если щегла рухнет вдруг,

       Так рухнул зверь, и в нём исчезла сила.

16 И мы, спускаясь побережьем мук,

       Объемлющим всю скверну мирозданья,

       Из третьего сошли в четвёртый круг.

19 О правосудье божье! Кто страданья,

       Все те, что я увидел, перечтёт?

       Почто такие за вину терзанья?

22 Как над Харибдой[66] вал бежит вперёд

       И вспять отхлынет, преграждённый встречным,

       Так люди здесь водили хоровод.

25 Их множество казалось бесконечным;

       Два сонмища шагали, рать на рать,

       Толкая грудью грузы, с воплем вечным;

28 Потом они сшибались и опять

       С трудом брели назад, крича друг другу:

       «Чего копить?» или «Чего швырять?» —

31 И, двигаясь по сумрачному кругу,

        Шли к супротивной точке с двух сторон,

        По-прежнему ругаясь сквозь натугу;

34 И вновь назад, едва был завершён

       Их полукруг такой же дракой хмурой.

       И я промолвил, сердцем сокрушён:

37 "Мой вождь, что это за народ понурый?

       Ужель всё это клирики, весь ряд

       От нас налево[67] , эти там, с тонзурой?"

40 И он: "Все те, кого здесь видит взгляд,

       Умом настолько в жизни были кривы,

       Что в меру не умели делать трат[68] .

43 Об этом лает голос их сварливый,

       Когда они стоят к лицу лицом,

       Наперекор друг другу нечестивы[69] .

46 Те — клирики, с пробритым гуменцом;

        Здесь встретишь папу, встретишь кардинала,

        Не превзойдённых ни одним скупцом".

49 И я: "Учитель, я бы здесь немало

       Узнал из тех, кого не так давно

       Подобное нечестие пятнало".

52 И он: "Тебе узнать их не дано:

       На них такая грязь от жизни гадкой,

       Что разуму обличье их темно.

55 Им вечно так шагать, кончая схваткой;

       Они восстанут из своих могил,

       Те — сжав кулак, а эти — с плешью гладкой[70].

58 Кто недостойно тратил и копил,

       Лишён блаженств и занят этой бучей;

       Её и без меня ты оценил.

61 Ты видишь, сын, какой обман летучий

       Даяния Фортуны, род земной

       Исполнившие ненависти жгучей:

64 Всё золото, что блещет под луной

       Иль было встарь, из этих теней, бедных

       Не успокоило бы ни одной".

67 И я: "Учитель таин заповедных!

       Что есть Фортуна, счастье всех племён

       Держащая в когтях своих победных?"

70 "О глупые созданья, — молвил он, —

       Какая тьма ваш разум обуяла!

       Так будь же наставленьем утолён.

73 Тот, чья премудрость правит изначала,

       Воздвигнув тверди, создал им вождей,

       Чтоб каждой части часть своя сияла,

76 Распространяя ровный свет лучей;

       Мирской же блеск он предал в полновластье

       Правительнице судеб, чтобы ей

79 Перемещать, в свой час, пустое счастье

       Из рода в род и из краёв в края,

       В том смертной воле возбранив участье.

82 Народу над народом власть дая,

       Она свершает промысел свой строгий,

       И он невидим, как в траве змея.

85 С ней не поспорит разум ваш убогий:

       Она провидит, судит и царит,

       Как в прочих царствах остальные боги.

88 Без устали свой суд она творит:

       Нужда её торопит ежечасно,

       И всем она недолгий миг дарит.

91 Её-то и поносят громогласно,

       Хотя бы подобала ей хвала,

       И распинают, и клянут напрасно.

94 Но ей, блаженной, не слышна хула:

       Она, смеясь меж первенцев творенья[71],

       Крутит свой шар, блаженна и светла[72].

97 Но спустимся в тягчайшие мученья:

       Склонились звезды[74], те, что плыли ввысь,

       Когда мы шли; запретны промедленья".

100 Мы пересекли круг и добрались

        До струй ручья, которые просторной,

        Изрытой ими, впадиной неслись.

103 Окраска их была багрово-чёрной;

        И мы, в соседстве этих мрачных вод,

        Сошли по диким тропам с кручи горной.

106 Угрюмый ключ стихает и растёт

        В Стигийское болото[75], ниспадая

        К подножью серокаменных высот.

109 И я увидел, долгий взгляд вперяя,

        Людей, погрязших в омуте реки;

        Была свирепа их толпа нагая.

112 Они дрались, не только в две руки,

        Но головой, и грудью, и ногами,

        Друг друга норовя изгрызть в клочки.

115 Учитель молвил: "Сын мой, перед нами

        Ты видишь тех, кого осилил гнев;

        Ещё ты должен знать, что под волнами

118 Есть также люди[76]; вздохи их, взлетев,

        Пузырят воду на пространстве зримом,

        Как подтверждает око, посмотрев.

121 Увязнув, шепчут: "В воздухе родимом,

        Который блещет, солнцу веселясь,

        Мы были скучны, полны вялым дымом;

124 И вот скучаем, втиснутые в грязь".

        Такую песнь у них курлычет горло,

        Напрасно слово вымолвить трудясь".

127 Так, огибая илистые жёрла,

        Мы, гранью топи и сухой земли,

        Смотря на тех, чьи глотки тиной спёрло,

130 К подножью башни наконец пришли.

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

Круг пятый (окончание). — Флегий. — Город Дит

1 Скажу, продолжив, что до башни этой

      Мы не дошли изрядного куска,

      Когда наш взгляд, к её зубцам воздетый,

4 Приметил два зажжённых огонька[77]

      И где-то третий, глазу чуть заметный,

      Как бы ответивший издалека.

7 Взывая к морю мудрости всесветной,

      Я так спросил: "Что это за огни?

      Кто и зачем даёт им знак ответный?"

10 "Когда ты видишь сквозь туман, взгляни, —

       Так молвил он. — Над илистым простором

       Ты различишь, кого зовут они".

13 Ни перед чьим не пролетала взором

       Стрела так быстро, в воздухе спеша,

       Как малый чёлн, который, в беге скором,

16 Стремился к нам, по заводи шурша,

       С одним гребцом, кричавшим громогласно:

       «Ага, попалась, грешная душа!»

19 "Нет, Флегий[78], Флегий, ты кричишь напрасно, —

       Сказал мой вождь. — Твои мы лишь на миг,

       И в этот чёлн ступаем безопасно".

22 Как тот, кто слышит, что его постиг

       Большой обман, и злится, распалённый,

       Так вспыхнул Флегий, искажая лик.

25 Сошёл в челнок учитель благосклонный,

       Я вслед за ним, и лишь тогда ладья

       Впервые показалась отягчённой.

28 Чуть в лодке поместились вождь и я,

       Помчался древний струг, и так глубоко

       Не рассекалась ни под кем струя.

31 Посередине мёртвого потока

       Мне встретился один[79]; весь в грязь одет,

       Он молвил: «Кто ты, что пришёл до срока?»

34 И я: "Пришёл, но мой исчезнет след.

       А сам ты кто, так гнусно безобразный?"

      «Я тот, кто плачет», — был его ответ.

37 И я: "Плачь, сетуй в топи невылазной,

        Проклятый дух, пей вечную волну!

        Ты мне — знаком, такой вот даже грязный".

40 Тогда он руки протянул к челну;

       Но вождь толкнул вцепившегося в злобе,

       Сказав: «Иди к таким же псам, ко дну!»

43 И мне вкруг шеи, с поцелуем, обе

       Обвив руки, сказал: "Суровый дух,

       Блаженна нёсшая тебя в утробе!

46 Он в мире был гордец и сердцем сух;

       Его деяний люди не прославят;

       И вот он здесь от злости слеп и глух.

49 Сколь многие, которые там правят,

       Как свиньи, влезут в этот мутный сток

       И по себе ужасный срам оставят!"

52 И я: "Учитель, если бы я мог

       Увидеть вьявь, как он в болото канет,

       Пока ещё на озере челнок!"

55 И он ответил: "Раньше, чем проглянет

       Тот берег, утолишься до конца,

       И эта радость для тебя настанет".

58 Тут так накинулся на мертвеца

       Весь грязный люд в неистовстве великом,

       Что я поднесь благодарю Творца.

61 «Хватай Ардженти!» — было общим криком;

       И флорентийский дух, кругом тесним,

       Рвал сам себя зубами в гневе диком.

64 Так сгинул он, и я покончу с ним;

       Но тут мне в уши стон вонзился дальный,

       И взгляд мой распахнулся, недвижим.

67 "Мой сын, — сказал учитель достохвальный, —

       Вот город Дит[80], и в нём заключены

       Безрадостные люди, сонм печальный".

70 И я: "Учитель, вот из-за стены

       Встают его мечети, багровея,

       Как будто на огне раскалены".

73 "То вечный пламень, за оградой вея, —

        Сказал он, — башни красит багрецом;

        Так нижний Ад тебе открылся, рдея".

76 Челнок вошёл в крутые рвы, кругом

       Объемлющие мрачный гребень вала;

       И стены мне казались чугуном.

79 Немалый круг мы сделали сначала

       И стали там, где кормчий мглистых вод:

      «Сходите! — крикнул нам. — Мы у причала».

82 Я видел на воротах много сот

       Дождём ниспавших с неба[81], стражу входа,

       Твердивших: "Кто он, что сюда идёт,

85 Не мёртвый, в царство мёртвого народа?"

       Вождь подал вид, что он бы им хотел

       Поведать тайну нашего прихода.

88 И те, кладя свирепости предел:

       "Сам подойди, но отошли второго,

       Раз в это царство он вступить посмел.

91 Безумный путь пускай свершает снова,

       Но без тебя; а ты у нас побудь,

       Его вожак средь сумрака ночного".

94 Помысли, чтец, в какую впал я жуть,

       Услышав этой речи звук проклятый;

       Я знал, что не найду обратный путь.

97 И я сказал: "О милый мой вожатый,

       Меня спасавший семь и больше раз,

       Когда мой дух робел, тоской объятый,

100 Не покидай меня в столь грозный час!

        Когда запретен город, нам представший,

        Вернёмся вспять стезёй, приведшей нас".

103 И властный муж, меня сопровождавший,

        Сказал: "Не бойся; нашего пути

        Отнять нельзя; таков его нам давший.

106 Здесь жди меня; и дух обогати

        Надеждой доброй; в этой тьме глубокой

        Тебя и дальше буду я блюсти".

109 Ушёл благой отец, и одинокий

         Остался я, и в голове моей

         И «да», и «нет» творили спор жестокий.

112 Расслышать я не мог его речей;

        Но с ним враги беседовали мало,

        И каждый внутрь укрылся поскорей,

115 Железо их ворот загрохотало

        Пред самой грудью мудреца, и он,

        Оставшись вне, назад побрёл устало.

118 Потупя взор и бодрости лишён,

        Он шёл вздыхая, и уста шептали:

        «Кем в скорбный город путь мне возбранён!»

121 И мне он молвил: "Ты, хоть я в печали,

        Не бойся; я превозмогу и здесь,

        Какой бы тут отпор ни замышляли.

124 Не новость их воинственная спесь;

        Так было и пред внешними вратами[82],

        Которые распахнуты поднесь.

127 Ты видел надпись с мёртвыми словами;

        Уже оттуда, нисходя с высот,

        Без спутников, идёт сюда кругами

130 Тот, чья рука нам город отомкнёт".

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

У ворот Дита — Фурии — Посол небес — Круг шестой — Еретики

1 Цвет, робостью на мне запечатленный,

      Когда мой спутник повернул назад, —

      Согнал с его лица налёт мгновенный[83].

4 Он слушал, тщетно напрягая взгляд,

      Затем что вдаль глаза не уводили

      Сквозь чёрный воздух и болотный чад.

7 "И всё ж мы победим, — сказал он, — или…

      Такая нам защитница[84] дана!

      О, где же тот, кто выше их усилий!"

10 Я видел, речь его рассечена,

       Начатую спешит покрыть иная,

       И с первою несходственна она.

13 Но я внимал ей, мужество теряя,

       Мрачней, быть может, чем она была,

       Оборванную мысль воспринимая.

16 "Туда, на дно печального жерла,

       Спускаются ли с первой той ступени[85],

       Где лишь надежда в душах умерла?"

19 Так я спросил; и он: "Из нашей сени

       По этим, мною пройденным, тропам

       Лишь редкие досель сходили тени.

22 Но некогда я здесь прошёл и сам,

       Злой Эрихто[86] заклятый, что умела

       Обратно души призывать к телам.

25 Едва лишь плоть во мне осиротела.

       Сквозь эти стены был я снаряжён

       За пленником Иудина предела[87].

28 Всех ниже, всех темней, всех дальше он

       От горней сферы, связь миров кружащей[88];

       Я знаю путь; напрасно ты смущён.

31 Низина эта заводью смердящей

       Повсюду облегает скорбный вал,

       Разгневанным отпором нам грозящий".

34 Не помню я, что он ещё сказал:

       Всего меня мой глаз, в тоске раскрытый,

       К вершине рдяной башни приковал,

37 Где вдруг взвились, для бешеной защиты,

       Три Фурии, кровавы и бледны

        И гидрами зелёными обвиты;

40 Они как жены были сложены;

       Но, вместо кос, клубами змей пустыни

       Свирепые виски оплетены

43 И тот, кто ведал, каковы рабыни

       Властительницы вечных слез ночных,

       Сказал: "Взгляни на яростных Эриний.

46 Вот Тисифона, средняя из них;

       Левей — Мегера: справа олютело

       Рыдает Алекто"[89]. И он затих.

49 А те себе терзали грудь и тело

        Руками били; крик их так звенел,

        Что я к учителю приник несмело.

52 "Медуза[90] где? Чтоб он окаменел! —

        Они вопили, глядя вниз. — Напрасно

        Тезеевых мы не отмстили дел"[91].

55 "Закрой глаза и отвернись; ужасно

        Увидеть лик Горгоны; к свету дня

        Тебя ничто вернуть не будет властно".

58 Так молвил мой учитель и меня

       Поворотил, своими же руками,

       Поверх моих, глаза мне заслоня.

61 О вы, разумные, взгляните сами,

       И всякий наставленье да поймёт,

       Сокрытое под странными стихами!

64 И вот уже по глади мутных вод

       Ужасным звуком грохот шёл ревущий,

       Колебля оба брега, наш и тот, —

67 Такой, как если ветер всемогущий,

       Враждующими воздухами взвит,

       Преград не зная, сокрушает пущи,

70 Ломает ветви, рушит их и мчит;

       Вздымая прах, идёт неудержимо,

       И зверь и пастырь от него бежит.

73 Открыв мне очи: "Улови, что зримо

       Там, — он промолвил, — где всего черней

       Над этой древней пеной горечь дыма".

76 Как от змеи, противницы своей,

       Спешат лягушки, расплываясь кругом,

       Чтоб на земле упрятаться верней,

79 Так, видел я, гонимые испугом,

       Станицы душ бежали пред одним,

       Который Стиксом шёл, как твёрдым лугом.

82 Он отстранял от взоров липкий дым,

       Перед собою левой помавая,

       И, видимо, лишь этим был томим.

85 Посла небес[92] в идущем признавая,

       Я на вождя взглянул; и понял знак

       Пред ним склониться, уст не размыкая.

88 О, как он гневно шёл сквозь этот мрак!

       Он стал у врат и тростию подъятой

       Их отворил, — и не боролся враг.

91 "О свергнутые с неба, род проклятый, —

        Возвысил он с порога грозный глас, —

        Что ты замыслил, слепотой объятый?

94 К чему бороться с волей выше вас,

       Которая идёт стопою твёрдой

       И ваши беды множила не раз?

97 Что на судьбу кидаться в злобе гордой?

       Ваш Цербер, если помните о том,

       И до сих пор с потёртой ходит мордой"[93].

100 И вспять нечистым двинулся путём,

        Нам не сказав ни слова, точно кто-то,

        Кого теснит и гложет об ином,

103 Но не о том, кто перед ним, забота;

        И мы, ободрясь от священных слов,

        Свои шаги направили в ворота.

106 Мы внутрь вошли, не повстречав врагов,

        И я, чтоб ведать образ муки грешной,

        Замкнутой между крепостных зубцов,

109 Ступив вовнутрь, кидаю взгляд поспешный

        И вижу лишь пустынные места,

        Исполненные скорби безутешной.

112 Как в Арле[94], там, где Рона разлита,

        Как в Поле[95], где Карнаро многоводный

        Смыкает Италийские врата,

115 Гробницами исхолмлен дол бесплодный, —

        Так здесь повсюду высились они,

        Но горечь этих мест была несходной;

118 Затем что здесь меж ям ползли огни,

        Так их каля, как в пламени горнила

        Железо не калилось искони.

121 Была раскрыта каждая могила,

        И горестный свидетельствовал стон,

        Каких она отверженцев таила

124 И я: "Учитель, кто похоронен

        В гробницах этих скорбных, что такими

        Стенаниями воздух оглашен?"

127 "Ересиархи, — молвил он, — и с ними

        Их присные, всех толков; глубь земли

        Они устлали толпами густыми.

130 Подобные с подобными легли,

        И зной в гробах где злей, где меньше страшен".

        Потом он вправо взял, и мы пошли

133 Меж полем мук и выступами башен.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

Круг шестой (продолжение)

1 И вот идёт, тропинкою, по краю,

      Между стеной кремля и местом мук,

      Учитель мой, и я вослед ступаю.

4 "О высший ум, из круга в горший круг, —

      Так начал я, — послушного стремящий,

      Ответь и к просьбе снизойди как друг.

7 Тех, кто положен здесь в земле горящей,

      Нельзя ль увидеть? Плиты у могил

      Откинуты, и стражи нет хранящей".

10 "Все будут замкнуты, — ответ мне был, —

       Когда вернутся из Иосафата[96]

       В той плоти вновь, какую кто носил.

13 Здесь кладбище для веривших когда-то,

       Как Эпикур[97] и все, кто вместе с ним,

       Что души с плотью гибнут без возврата

16 Здесь ты найдёшь ответ речам твоим

       И утоленье помысла другого[98],

       Который в сердце у тебя таим".

19 И я: "Мой добрый вождь, иное слово

       Я берегу, в душе его храня,

       Чтоб заповедь твою[99] блюсти сурово".

22 "Тосканец, ты, что городом огня

        Идёшь, живой, и скромен столь примерно,

        Прошу тебя, побудь вблизи меня.

25 Ты, судя по наречию, наверно

       Сын благородной родины моей,

       Быть может, мной измученной чрезмерно".

28 Нежданно грянул звук таких речей

       Из некоей могилы; оробело

       Я к моему вождю прильнул тесней.

31 И он мне: "Что ты смотришь так несмело?

       Взгляни, ты видишь: Фарината встал.

       Вот: всё от чресл и выше видно тело".

34 Уже я взгляд в лицо ему вперял;

       А он, чело и грудь вздымая властно,

       Казалось, Ад с презреньем озирал.

37 Меня мой вождь продвинул безопасно

       Среди огней, лизавших нам пяты,

       И так промолвил: «Говори с ним ясно».

40 Когда я стал у поднятой плиты,

       В ногах могилы, мёртвый, глянув строго,

       Спросил надменно: «Чей потомок ты?»

43 Я, повинуясь, не укрыл ни слога,

       Но в точности поведал обо всём;

       Тогда он брови изогнул немного,

46 Потом сказал: "То был враждебный дом

       Мне, всем моим сокровным и клевретам;

       Он от меня два раза нёс разгром".

49 "Хоть изгнаны, — не медлил я ответом, —

        Они вернулись вновь со всех сторон;

        А вашим счастья нет в искусстве этом"[100].

52 Тут новый призрак, в яме, где и он,

       Приподнял подбородок выше края;

       Казалось, он коленопреклонен.

55 Он посмотрел окрест, как бы желая

       Увидеть, нет ли спутника со мной;

       Но умерла надежда, и, рыдая,

58 Он молвил: "Если в этот склеп слепой

       Тебя привёл твой величавый гений,

       Где сын мой? Почему он не с тобой?"

61 "Я не своею волей в царстве теней, —

        Ответил я, — и здесь мой вождь стоит;

        А Гвидо ваш не чтил его творений".

64 Его слова и казни самый вид

       Мне явственно прочли, кого я встретил;

       И отзыв мой был ясен и открыт.

67 Вдруг он вскочил, крича: "Как ты ответил?

       Он их не чтил? Его уж нет средь вас?

       Отрадный свет его очам не светел?"

70 И так как мой ответ на этот раз

       Недолгое молчанье предваряло,

       Он рухнул навзничь и исчез из глаз[101].

73 А тот гордец, чья речь меня призвала

       Стать около, недвижен был и тих

       И облик свой не изменил нимало.

76 "То, — продолжал он снова, — что для них

        Искусство это трудным остаётся,

        Больнее мне, чем ложе мук моих.

79 Но раньше, чем в полсотый раз зажжётся

       Лик госпожи, чью волю здесь творят[102],

       Ты сам поймёшь, легко ль оно даётся.

82 Но в милый мир да обретёшь возврат! —

       Поведай мне: зачем без снисхожденья

       Законы ваши всех моих клеймят?"

85 И я на это: "В память истребленья,

       Окрасившего Арбию[103] в багрец,

       У нас во храме так творят моленья".

88 Вздохнув в сердцах, он молвил наконец:

      "Там был не только я, и в бой едва ли

       Шёл беспричинно хоть один боец.

91 Зато я был один[104], когда решали

       Флоренцию стереть с лица земли;

       Я спас её, при поднятом забрале".

94 "О, если б ваши внуки мир нашли! —

        Ответил я. — Но разрешите путы,

        Которые мой ум обволокли.

97 Как я сужу, пред вами разомкнуты

       Сокрытые в грядущем времена,

       А в настоящем взор ваш полон смуты"[105].

100 "Нам только даль отчётливо видна, —

        Он отвечал, — как дальнозорким людям;

        Лишь эта ясность нам Вождём дана.

103 Что близится, что есть, мы этим трýдим

        Наш ум напрасно; по чужим вестям

        О вашем смертном бытии мы сýдим.

106 Поэтому, — как ты поймёшь и сам, —

        Едва замкнётся дверь времён грядущих[106],

        Умрёт всё знанье, свойственное нам".

109 И я, в скорбях, меня укором жгущих:

         "Поведайте упавшему тому,

         Что сын его ещё среди живущих;

112 Я лишь затем не отвечал ему,

        Что размышлял, сомнением объятый,

        Над тем, что ныне явственно уму".

115 Уже меня окликнул мой вожатый;

        Я молвил духу, что я речь прерву,

        Но знать хочу, кто с ним в земле проклятой.

118 И он: "Здесь больше тысячи во рву;

        И Федерик Второй[107] лёг в яму эту,

        И кардинал[108]; лишь этих назову".

121 Тут он исчез; и к древнему поэту

        Я двинул шаг, в тревоге от угроз[109],

        Ища разгадку тёмному ответу.

124 Мы вдаль пошли; учитель произнёс:

        «Чем ты смущён? Я это сердцем чую».

        И я ему ответил на вопрос.

127 "Храни, как слышал, правду роковую

        Твоей судьбы", — мне повелел поэт.

        Потом он поднял перст: "Но знай другую:

130 Когда ты вступишь в благодатный свет

        Прекрасных глаз, всё видящих правдиво,

        Постигнешь путь твоих грядущих лет"[110].

133 Затем левей он взял неторопливо,

        И нас от стен повёл пологий скат

        К средине круга, в сторону обрыва,

136 Откуда тяжкий доносился смрад.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Круг шестой (окончание)

1 Мы подошли к окраине обвала,

      Где груда скал под нашею пятой

      Ещё страшней пучину открывала.

4 И тут от вони едкой и густой,

      Навстречу нам из пропасти валившей,

      Мой вождь и я укрылись за плитой

7 Большой гробницы, с надписью, гласившей:

      "Здесь папа Анастасий заточен,

      Вослед Фотину правый путь забывший"[111].

10 "Не торопись ступать на этот склон,

       Чтоб к запаху привыкло обонянье;

       Потом мешать уже не будет он".

13 Так спутник мой. "Заполни ожиданье,

       Чтоб не пропало время", — я сказал.

       И он в ответ: «То и моё желанье».

16 "Мой сын, посередине этих скал, —

       Так начал он, — лежат, как три ступени,

       Три круга, меньше тех, что ты видал.

19 Во всех толпятся проклятые тени;

       Чтобы потом лишь посмотреть на них,

       Узнай их грех и образ их мучений.

22 В неправде, вредоносной для других,

       Цель всякой злобы, небу неугодной;

       Обман и сила — вот орудья злых.

25 Обман, порок, лишь человеку сродный,

       Гнусней Творцу; он заполняет дно

       И пыткою казнится безысходной.

28 Насилье в первый круг заключено,

       Который на три пояса дробится,

       Затем что видом тройственно оно,

31 Творцу, себе и ближнему чинится

       Насилье, им самим и их вещам,

       Как ты, внимая, можешь убедиться.

34 Насилье ближний терпит или сам,

       Чрез смерть и раны, или подвергаясь

       Пожарам, притесненьям, грабежам.

37 Убийцы, те, кто ранит, озлобляясь,

       Громилы и разбойники идут

       Во внешний пояс, в нём распределяясь.

40 Иные сами смерть себе несут

       И своему добру; зато так больно

       Себя же в среднем поясе клянут

43 Те, кто ваш мир отринул своевольно,

       Кто возлюбил игру и мотовство

       И плакал там, где мог бы жить привольно.

46 Насильем оскорбляют божество,

       Хуля его и сердцем отрицая,

       Презрев любовь Творца и естество.

49 За это пояс, вьющийся вдоль края,

       Клеймит огнём Каорсу и Содом[112]

       И тех, кто ропщет, бога отвергая.

52 Обман, который всем сердцам знаком,

       Приносит вред и тем, кто доверяет,

       И тем, кто не доверился ни в чём.

55 Последний способ связь любви ломает,

       Но только лишь естественную связь;

       И казнь второго круга тех терзает,

58 Кто лицемерит, льстит, берет таясь,

       Волшбу, подлог, торг должностью церковной,

       Мздоимцев, своден и другую грязь.

61 А первый способ, разрушая кровный

       Союз любви, вдобавок не щадит

       Союз доверья, высший и духовный.

64 И самый малый круг, в котором Дит[113]

       Воздвиг престол и где ядро вселенной,

       Предавшего навеки поглотит"[114].

67 И я: "Учитель, в речи совершенной

       Ты образ бездны предо мной явил

       И рассказал, кто в ней томится пленный.

70 Но молви: те, кого объемлет ил,

       И хлещет дождь, и мечет вихрь ненастный,

       И те, что спорят из последних сил,

73 Зачем они не в этот город красный

      Заключены, когда их проклял бог?

      А если нет, зачем они несчастны?"

76 И он сказал на это: "Как ты мог

       Так отступить от здравого сужденья?

       И где твой ум блуждает без дорог?

79 Ужели ты не помнишь изреченья

       Из Этики, что пагубней всего

       Три ненавистных небесам влеченья:

82 Несдержность, злоба, буйное скотство?

       И что несдержность — меньший грех пред богом

       И он не так карает за него?

85 Обдумав это в размышленьи строгом

       И вспомнив тех, чьё место вне стены

       И кто наказан за её порогом,

88 Поймёшь, зачем они отделены

       От этих злых и почему их муки

       Божественным судом облегчены"[115].

91 "О свет, которым зорок близорукий,

       Ты учишь так, что я готов любить

       Неведенье не менее науки.

94 Вернись, — сказал я, — чтобы разъяснить,

       В чём ростовщик чернит своим пороком

       Любовь Творца; распутай эту нить".

97 И он: "Для тех, кто дорожит уроком,

       Не раз философ[116] повторил слова,

       Что естеству являются истоком

100 Премудрость и искусство божества.

        И в Физике прочтёшь[117], и не в исходе,

        А только лишь перелистав едва:

103 Искусство смертных следует природе,

        Как ученик её, за пядью пядь;

        Оно есть божий внук, в известном роде.

106 Им и природой, как ты должен знать

        Из книги Бытия, господне слово

        Велело людям жить и процветать.

109 А ростовщик, сойдя с пути благого,

        И самою природой пренебрёг,

        И спутником её[118], ища другого.

112 Но нам пора; прошёл немалый срок;

        Блеснули Рыбы над чертой востока,

        И Воз уже совсем над Кавром лёг[119],

115 А к спуску нам идти ещё далеко".

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Круг седьмой — Минотавр — Первый пояс — Флегетон — Насильники над ближним и над его достоянием

1 Был грозен срыв, откуда надо было

      Спускаться вниз, и зрелище являл,

      Которое любого бы смутило.

4 Как ниже Тренто видится обвал,

      Обрушенный на Адиче когда-то

      Землетрясеньем иль паденьем скал[120],

7 И каменная круча так щербата,

      Что для идущих сверху поселян

      Как бы тропинкой служат глыбы ската,

10 Таков был облик этих мрачных стран;

       А на краю, над сходом к бездне новой,

       Раскинувшись, лежал позор критян,

13 Зачатый древле мнимою коровой[121].

       Завидев нас, он сам себя терзать

       Зубами начал в злобе бестолковой.

16 Мудрец ему: "Ты бесишься опять?

       Ты думаешь, я здесь с Афинским дуком,

       Который приходил тебя заклать?

19 Посторонись, скот! Хитростным наукам

       Твоей сестрой мой спутник не учён;

       Он только соглядатай вашим мукам"[122] .

22 Как бык, секирой насмерть поражён,

       Рвёт свой аркан, но к бегу неспособен

       И только скачет, болью оглушён,

25 Так Минотавр метался, дик и злобен;

       И зоркий вождь мне крикнул: "Вниз беги!

       Пока он в гневе, миг как раз удобен".

28 Мы под уклон направили шаги,

       И часто камень угрожал обвалом

       Под новой тяжестью моей ноги.

31 Я шёл в раздумье. "Ты дивишься скалам,

       Где этот лютый зверь не тронул нас? —

       Промолвил вождь по размышленье малом. —

34 Так знай же, что, когда я прошлый раз[123]

       Шёл нижним Адом в сумрак сокровенный,

       Здесь не лежали глыбы, как сейчас.

37 Но перед тем, как в первый круг геенны

       Явился тот, кто стольких в небо взял,

       Которые у Дита были пленны,

40 Так мощно дрогнул пасмурный провал[124] ,

       Что я подумал — мир любовь объяла,

       Которая, как некто полагал,

43 Его и прежде в хаос обращала[125] ;

       Тогда и этот рушился утёс,

       И не одна кой-где скала упала.

46 Но посмотри: вот, окаймив откос,

       Течёт поток кровавый[126] , сожигая

       Тех, кто насилье ближнему нанёс".

49 О гнев безумный, о корысть слепая,

       Вы мучите наш краткий век земной

       И в вечности томите, истязая!

52 Я видел ров, изогнутый дугой

       И всю равнину обходящий кругом,

       Как это мне поведал спутник мой;

55 Меж ним и кручей мчались друг за другом

       Кентавры, как, бывало, на земле,

       Гоняя зверя, мчались вольным лугом.

58 Все стали, нас приметив на скале,

       А трое подскакали ближе к краю,

       Готовя лук и выбрав по стреле.

61 Один из них, опередивший стаю,

       Кричал: "Кто вас послал на этот след?

       Скажите с места, или я стреляю".

64 Учитель мой промолвил: "Мы ответ

       Дадим Хирону[127] , под его защитой.

       Ты был всегда горяч, себе во вред".

67 И, тронув плащ мой: "Это Несс, убитый

       За Деяниру, гнев предсмертный свой

       Запечатлевший местью знаменитой[128] .

70 Тот, средний, со склонённой головой, —

       Хирон, Ахиллов пестун величавый;

       А третий — Фол[129] , с душою грозовой.

73 Их толпы вдоль реки снуют облавой,

       Стреляя в тех, кто, по своим грехам,

       Всплывёт не в меру из волны кровавой".

76 Мы подошли к проворным скакунам;

       Хирон, браздой стрелы раздвинув клубы

       Густых усов, пригладил их к щекам

79 И, опростав свои большие губы,

       Сказал другим: "Вон тот, второй, пришлец,

       Когда идёт, шевелит камень грубый;

82 Так не ступает ни один мертвец".

       Мой добрый вождь, к его приблизясь груди,

       Где две природы[130] сочетал стрелец,

85 Сказал: "Он жив, как все живые люди;

       Я — вождь его сквозь сумрачный простор;

       Он следует нужде, а не причуде.

88 А та, чей я свершаю приговор,

       Сходя ко мне, прервала аллилуйя[131];

       Я сам не грешный дух, и он не вор.

91 Верховной волей в страшный путь иду я.

       Так пусть же с нами двинется в поход

       Один из вас, дорогу указуя,

94 И этого на круп к себе возьмёт

       И переправит в месте неглубоком;

       Ведь он не тень, что в воздухе плывёт".

97 Хирон направо обратился боком

       И молвил Нессу: "Будь проводником;

       Других гони, коль встретишь ненароком".

100 Вдоль берега, над алым кипятком,

        Вожатый нас повёл без прекословий.

        Был страшен крик варившихся живьём.

103 Я видел погрузившихся по брови.

        Кентавр сказал: "Здесь не один тиран,

        Который жаждал золота и крови:

106 Все, кто насильем осквернил свой сан.

        Здесь Александр[132] и Дионисий лютый,

        Сицилии нанёсший много ран;

109 Вот этот, с чёрной шерстью, — пресловутый

       Граф Адзолино[133]; светлый, рядом с ним, —

       Обиццо д'Эсте, тот, что в мире смуты

112 Родимым сыном истреблён своим"[134].

       Поняв мой взгляд, вождь молвил, благосклонный:

       «Здесь он да будет первым, я — вторым»[135].

115 Потом мы подошли к неотдаленной

        Толпе людей, где каждый был покрыт

        По горло этой влагой раскалённой.

118 Мы видели — один вдали стоит.

       Несс молвил: "Он пронзил под божьей сенью

       То сердце, что над Темзой кровь точит"[136].

121 Потом я видел, ниже по теченью,

        Других, являвших плечи, грудь, живот;

        Иной из них мне был знакомой тенью.

124 За пядью пядь, спадал волноворот,

        И под конец он обжигал лишь ноги;

        И здесь мы реку пересекли вброд.

127 "Как до сих пор, всю эту часть дороги, —

        Сказал кентавр, — мелеет кипяток,

        Так, дальше, снова под уклон отлогий

130 Уходит дно, и пучится поток,

        И, полный круг смыкая там, где стонет

        Толпа тиранов, он опять глубок.

133 Там под небесным гневом выю клонит

       И Аттила[137], когда-то бич земли,

       И Пирр, и Секст[138]; там мука слезы гонит,

136 И вечным плачем лица обожгли

        Риньер де'Пацци и Риньер Корнето[139],

        Которые такой разбой вели".

139 Тут он помчался вспять и скрылся где-то.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Круг седьмой — Второй пояс — Насильники над собою и над своим достоянием

1 Ещё кентавр не пересёк потока,

      Как мы вступили в одичалый лес,

      Где ни тропы не находило око.

4 Там бурых листьев сумрачен навес,

      Там вьётся в узел каждый сук ползущий,

      Там нет плодов, и яд в шипах древес.

7 Такой унылой и дремучей пущи

      От Чечины и до Корнето[140] нет,

      Приют зверью пустынному дающей.

10 Там гнезда гарпий, их поганый след,

       Тех, что троян, закинутых кочевьем,

       Прогнали со Строфад предвестьем бед[141].

13 С широкими крылами, с ликом девьим,

       Когтистые, с пернатым животом,

      Они тоскливо кличут по деревьям.

16 "Пред тем, как дальше мы с тобой пойдём, —

       Так начал мой учитель, наставляя, —

       Знай, что сейчас мы в поясе втором,

19 А там, за ним, пустыня огневая.

       Здесь ты увидишь то, — добавил он, —

       Чему бы не поверил, мне внимая".

22 Я отовсюду слышал громкий стон,

       Но никого окрест не появлялось;

       И я остановился, изумлён.

25 Учителю, мне кажется, казалось,

       Что мне казалось, будто это крик

       Толпы какой-то, что в кустах скрывалась.

28 И мне сказал мой мудрый проводник:

       "Тебе любую ветвь сломать довольно,

       Чтоб домысел твой рухнул в тот же миг".

31 Тогда я руку протянул невольно

       К терновнику и отломил сучок;

       И ствол воскликнул: «Не ломай, мне больно!»

34 В надломе кровью потемнел росток

       И снова крикнул: "Прекрати мученья!

       Ужели дух твой до того жесток?

37 Мы были люди, а теперь растенья.

       И к душам гадов было бы грешно

       Выказывать так мало сожаленья".

40 И как с конца палимое бревно

       От тока ветра и его накала

       В другом конце трещит и слез полно,

43 Так раненое древо источало

       Слова и кровь; я в ужасе затих,

       И наземь ветвь из рук моих упала.

46 "Когда б он знал, что на путях своих, —

       Ответил вождь мой жалобному звуку, —

       Он встретит то, о чём вещал мой стих[142],

49 О бедный дух, он не простёр бы руку.

       Но чтоб он мог чудесное познать,

       Тебя со скорбью я обрёк на муку.

52 Скажи ему, кто ты; дабы воздать

       Тебе добром, он о тебе вспомянет

       В земном краю, куда взойдёт опять".

55 И древо: "Твой призыв меня так манит,

       Что не могу внимать ему, молча;

       И пусть не в тягость вам рассказ мой станет.

58 Я тот, кто оба сберегал ключа[144]

       От сердца Федерика и вращал их

       К затвору и к отвору, не звуча,

61 Хранитель тайн его, больших и малых.

       Неся мой долг, который мне был свят,

       Я не щадил ни сна, ни сил усталых.

64 Развратница[145], от кесарских палат

       Не отводящая очей тлетворных,

       Чума народов и дворцовый яд,

67 Так воспалила на меня придворных,

       Что Август[146], их пыланьем воспылав,

       Низверг мой блеск в пучину бедствий чёрных

70 Смятенный дух мой, вознегодовав,

       Замыслил смертью помешать злословью,

       И правый стал перед собой неправ[147].

73 Моих корней клянусь ужасной кровью,

      Я жил и умер, свой обет храня,

      И господину я служил любовью!

76 И тот из вас, кто выйдет к свету дня,

      Пусть честь мою излечит от извета,

      Которым зависть ранила меня!"

79 "Он смолк, — услышал я из уст поэта. —

      Заговори с ним, — время не ушло, —

      Когда ты ждёшь на что-нибудь ответа".

82 "Спроси его что хочешь, что б могло

       Быть мне полезным, — молвил я, смущённый. —

       Я не решусь; мне слишком тяжело".

85 "Вот этот, — начал спутник благосклонный, —

       Готов свершить тобой просимый труд.

       А ты, о дух, в темницу заточенный,

88 Поведай нам, как душу в плен берут

       Узлы ветвей; поведай, если можно,

       Выходят ли когда из этих пут".

91 Тут ствол дохнул огромно и тревожно,

       И в этом вздохе слову был исход:

       "Ответ вам будет дан немногосложно.

94 Когда душа, ожесточась, порвёт

       Самоуправно оболочку тела,

       Минос[148] её в седьмую бездну шлёт.

97 Ей не даётся точного предела;

       Упав в лесу, как малое зерно,

      Она растёт, где ей судьба велела.

100 Зерно в побег и в ствол превращено;

        И гарпии, кормясь его листами,

        Боль создают и боли той окно[149].

103 Пойдём и мы за нашими телами[150],

       Но их мы не наденем в Судный день:

       Не наше то, что сбросили мы сами[151].

106 Мы их притащим в сумрачную сень,

        И плоть повиснет на кусте колючем,

        Где спит её безжалостная тень".

109 Мы думали, что ствол, тоскою мучим,

        Ещё и дальше говорить готов,

        Но услыхали шум в лесу дремучем,

112 Как на облаве внемлет зверолов,

        Что мчится вепрь и вслед за ним борзые,

        И слышит хруст растоптанных кустов.

115 И вот бегут[152], левее нас, нагие,

        Истерзанные двое, меж ветвей,

        Ломая грудью заросли тугие.

118 Передний[153]: «Смерть, ко мне, ко мне скорей!»

        Другой[154], который не отстать старался,

        Кричал: "Сегодня, Лано, ты быстрей,

121 Чем был, когда у Топпо подвизался!"

        Он, задыхаясь, посмотрел вокруг,

        Свалился в куст и в груду с ним смешался.

124 А сзади лес был полон чёрных сук,

        Голодных и бегущих без оглядки,

        Как гончие, когда их спустят вдруг.

127 В упавшего, всей силой жадной хватки,

        Они впились зубами на лету

        И растащили бедные остатки.

130 Мой проводник повёл меня к кусту;

        А тот, в крови, оплакивал, стеная,

        Своих поломов горькую тщету:

133 "О Джакомо да Сант-Андреа! Злая

        Была затея защищаться мной!

        Я ль виноват, что жизнь твоя дурная?"

136 Остановясь над ним, наставник мой

        Промолвил: "Кем ты был, сквозь эти раны

        Струящий с кровью скорбный голос свой?"

139 И он в ответ: "О души, в эти страны

        Пришедшие сквозь вековую тьму,

        Чтоб видеть в прахе мой покров раздранный,

142 Сгребите листья к тёрну моему!

        Мой город — тот, где ради Иоанна

        Забыт былой заступник; потому

145 Его искусство мстит нам неустанно[155];

        И если бы поднесь у Арнских вод

       Его частица не была сохранна,

148 То строившие сызнова оплот

        На Аттиловом грозном пепелище —

        Напрасно утруждали бы народ[156].

151 Я сам себя казнил в моём жилище"[157].

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Круг седьмой — Третий пояс — Насильники над божеством

1 Объят печалью о местах, мне милых,

      Я подобрал опавшие листы

      И обессиленному возвратил их.

4 Пройдя сквозь лес, мы вышли у черты,

      Где третий пояс лёг внутри второго

      И гневный суд вершится с высоты.

7 Дабы явить, что взору было ново,

      Скажу, что нам, огромной пеленой,

      Открылась степь, где нет ростка живого.

10 Злосчастный лес её обвил[158] каймой,

       Как он и сам обвит рекой горючей;

       Мы стали с краю, я и спутник мой.

13 Вся даль была сплошной песок сыпучий,

       Как тот, который попирал Катон[159],

       Из края в край пройдя равниной жгучей.

16 О божья месть, как тяжко устрашён

       Быть должен тот, кто прочитает ныне,

       На что мой взгляд был въяве устремлён!

19 Я видел толпы голых душ в пустыне:

       Все плакали, в терзанье вековом,

       Но разной обречённые судьбине.

22 Кто был повержен навзничь, вверх лицом,

       Кто, съёжившись, сидел на почве пыльной,

       А кто сновал без устали кругом[160] .

25 Разряд шагавших самый был обильный;

       Лежавших я всех меньше насчитал,

       Но вопль их скорбных уст был самый сильный.

28 А над пустыней медленно спадал

       Дождь пламени, широкими платками,

       Как снег в безветрии нагорных скал.

31 Как Александр, под знойными лучами

       Сквозь Индию ведя свои полки,

       Настигнут был падучими огнями

34 И приказал, чтобы его стрелки

       Усерднее топтали землю, зная,

       Что порознь легче гаснут языки[161] , —

37 Так опускалась вьюга огневая;

       И прах пылал, как под огнивом трут,

       Мучения казнимых удвояя.

40 И я смотрел, как вечный пляс ведут

       Худые руки, стряхивая с тела

       То здесь, то там огнепалящий зуд.

43 Я начал: "Ты, чья сила одолела

       Всё, кроме бесов, коими закрыт

       Нам доступ был у грозного предела,[162]

46 Кто это, рослый, хмуро так лежит[163] ,

      Презрев пожар, палящий отовсюду?

      Его и дождь, я вижу, не мягчит".

49 А тот, поняв, что я дивлюсь, как чуду,

      Его гордыне, отвечал, крича:

      "Каким я жил, таким и в смерти буду!

52 Пускай Зевес замучит ковача[164] ,

       Из чьей руки он взял перун железный,

       Чтоб в смертный день меня сразить сплеча,

55 Или пускай работой бесполезной

       Всех в Монджибельской кузне[165] надорвёт,

       Вопя: «Спасай, спасай, Вулкан любезный!»,

58 Как он над Флегрой[166] возглашал с высот,

      И пусть меня громит грозой всечасной, —

      Весёлой мести он не обретёт!"

61 Тогда мой вождь воскликнул с силой страстной,

       Какой я в нём не слышал никогда:

       "О Капаней, в гордыне неугасной —

64 Твоя наитягчайшая беда:

       Ты сам себя, в неистовстве великом,

       Казнишь жесточе всякого суда".

67 И молвил мне, с уже спокойным ликом:

       "Он был один из тех семи царей,

       Что осаждали Фивы; в буйстве диком,

70 Гнушался богом — и не стал смирней;

       Как я ему сказал, он по заслугам

       Украшен славой дерзостных речей.

73 Теперь идём, как прежде, друг за другом;

       Но не касайся жгучего песка,

       А обходи, держась опушки, кругом".

76 В безмолвье мы дошли до ручейка,

       Спешащего из леса быстрым током,

       Чья алость мне и до сих пор жутка.

79 Как Буликаме убегает стоком,

       В котором воду грешницы берут,

       Так нистекал и он в песке глубоком[167] .

82 Закраины, что по бокам идут,

       И дно его, и склоны — камнем стали;

       Я понял, что дорога наша — тут.

85 "Среди всего, что мы с тобой видали

       С тех самых пор, как перешли порог,

       Открытый всем входящим, ты едва ли

88 Чудеснее что-либо встретить мог,

       Чем эта речка, силой испаренья

       Смиряющая всякий огонёк".

91 Так молвил вождь; взыскуя поученья,

       Я попросил, чтоб, голоду вослед,

       Он мне и пищу дал для утоленья.

94 "В средине моря, — молвил он в ответ, —

       Есть ветхий край, носящий имя Крита,

       Под чьим владыкой был безгрешен свет[168] .

97 Меж прочих гор там Ида знаменита;

       Когда-то влагой и листвой блестя,

       Теперь она пустынна и забыта.

100 Ей Рея вверила своё дитя,

        Ища ему приюта и опеки

        И плачущего шумом защитя[169] .

103 В горе стоит великий старец некий;

        Он к Дамиате обращён спиной

        И к Риму, как к зерцалу, поднял веки.

106 Он золотой сияет головой,

        А грудь и руки — серебро литое,

        И дальше — медь, дотуда, где раздвой;

109 Затем — железо донизу простое,

        Но глиняная правая плюсна,

        И он на ней почил, как на устое[170].

112 Вся плоть, от шеи вниз, рассечена,

        И капли слез сквозь трещины струятся,

        И дно пещеры гложет их волна.

115 В подземной глубине из них родятся

        И Ахерон, и Стикс, и Флегетон;

        Потом они сквозь этот сток стремятся,

118 Чтоб там, внизу, последний минув склон,

        Создать Коцит; но умолчу про это;

        Ты вскоре сам увидишь тот затон".[171]

121 Я молвил: "Если из земного света

        Досюда эта речка дотекла,

        Зачем она от нас таилась где-то?"

124 И он: "Вся эта впадина кругла;

        Хотя и шёл ты многими тропами

        Всё влево, опускаясь в глубь жерла,

127 Но полный круг ещё не пройден нами;[172]

        И если случай новое принёс,

        То не дивись смущёнными очами".

130 "А Лета где? — вновь задал я вопрос. —

        Где Флегетон? Её ты не отметил,

        А тот, ты говоришь, возник из слез".

133 "Ты правильно спросил, — мой вождь ответил.

        Но в клокотаньи этих алых вод

        Одну разгадку ты воочью встретил[173].

136 Придёшь и к Лете, но она течёт

        Там, где душа восходит к омовенью,

        Когда вина избытая спадёт".

139 Потом сказал: "Теперь мы с этой сенью[174]

        Простимся; следуй мне и след храни:

        Тропа идёт вдоль русла, по теченью,

142 Где влажный воздух гасит все огни".

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Круг седьмой — Третий пояс (продолжение). — Насильники над естеством (содомиты

1 Вот мы идём вдоль каменного края;

      А над ручьём обильный пар встаёт,

      От пламени плотину избавляя.

4 Как у фламандцев выстроен оплот

      Меж Бруджей и Гвидзантом, чтоб заране

      Предотвратить напор могучих вод,

7 И как вдоль Бренты строят падуане,

      Чтоб замок и посад был защищён,

      Пока не дышит зной на Кьярентане[175],

10 Так сделаны и эти,[176] с двух сторон,

       Хоть и не столь высоко и широко

       Их создал мастер, кто бы ни был он.

13 Уже от рощи были мы далеко,

       И сколько б я ни обращался раз,

       Я к ней напрасно устремлял бы око.

16 Навстречу нам шли тени и на нас

       Смотрели снизу, глаз сощуря в щёлку,

       Как в новолунье люди, в поздний час,

19 Друг друга озирают втихомолку;

       И каждый бровью пристально повёл,

       Как старый швец, вдевая нить в иголку.

22 Одним из тех, кто, так взирая, шёл,

       Я был опознан. Вскрикнув: «Что за диво!»

       Он ухватил меня за мой подол.

25 Я в опалённый лик взглянул пытливо,

       Когда рукой он взялся за кайму,

       И тёмный образ явственно и живо

28 Себя открыл рассудку моему;

       Склонясь к лицу, где пламень выжег пятна:

       "Вы, сэр Брунетто[177]?" — молвил я ему.

31 И он: "Мой сын, тебе не неприятно,

       Чтобы, покинув остальных, с тобой

       Латино чуточку прошёл обратно?"

34 Я отвечал: "Прошу вас всей душой;

       А то, хотите, я присяду с вами,

       Когда на то согласен спутник мой".

37 И он: "Мой сын, кто из казнимых с нами

       Помедлит миг, потом лежит сто лет,

       Не шевелясь, бичуемый огнями.

40 Ступай вперёд; я — низом, вам вослед;

       Потом вернусь к дружине, вопиющей

       О вечности своих великих бед".

43 Я не посмел идти равниной жгущей

       Бок о бок с ним; но головой поник,

       Как человек, почтительно идущий.

46 Он начал: "Что за рок тебя подвиг

       Спуститься раньше смерти в царство это?

       И кто, скажи мне, этот проводник?"

49 "Там, наверху, — я молвил, — в мире света,

       В долине заблудился я одной,

       Не завершив мои земные лета.

52 Вчера лишь утром к ней я стал спиной,

       Но отступил; тогда его я встретил,

       И вот он здесь ведёт меня домой".

55 "Звезде твоей доверься[178], — он ответил, —

       И в пристань славы вступит твой челнок,

       Коль в милой жизни верно я приметил.

58 И если б я не умер в ранний срок[179],

       То, видя путь твой, небесам угодный,

       В твоих делах тебе бы я помог.

61 Но этот злой народ неблагородный,

       Пришедший древле с Фьезольских высот

       И до сих пор горе и камню сродный[180],

64 За всё добро врагом тебя сочтёт:

       Среди худой рябины не пристало

       Смоковнице растить свой нежный плод.

67 Слепыми их прозвали изначала[181];

       Завистливый, надменный, жадный люд;

       Общенье с ним тебя бы запятнало.

70 В обоих станах[182], увидав твой труд,

       Тебя взалкают[183]; только по-пустому,

       И клювы их травы не защипнут.

73 Пусть фьезольские твари[184], как солому,

       Пожрут себя, не трогая росток,

       Коль в их навозе место есть такому,

76 Который семя чистое сберёг

       Тех римлян, что когда-то основались

       В гнездилище неправды и тревог"[185].

79 "Когда бы все мои мольбы свершались, —

       Ответил я, — ваш день бы не угас,

       И вы с людьми ещё бы не расстались.

82 Во мне живёт, и горек мне сейчас,

       Ваш отчий образ, милый и сердечный,

       Того, кто наставлял меня не раз,

85 Как человек восходит к жизни вечной[186];

       И долг пред вами я, в свою чреду,

       Отмечу словом в жизни быстротечной.

88 Я вашу речь запечатлел и жду,

       Чтоб с ней другие записи[187] сличила

       Та, кто умеет[188], если к ней взойду.

91 Но только знайте: лишь бы не корила

       Мне душу совесть, я в суждённый миг

       Готов на всё, что предрекли светила.

94 К таким посулам[189] я уже привык;

       Так пусть Фортуна колесом вращает,

       Как ей угодно, и киркой — мужик!"

97 Тут мой учитель[190] на меня взирает

       Чрез правое плечо и говорит:

       «Разумно слышит тот, кто примечает».

100 Меж тем и сэр Брунетто не молчит

        На мой вопрос, кто из его собратий[191]

        Особенно высок и знаменит.

103 Он молвил так: "Иных отметить кстати;

        Об остальных похвально умолчать,

        Да и не счесть такой обильной рати.

106 То люди церкви, лучшая их знать,

        Учёные, известные всем странам;

        Единая пятнает их печать.

109 В том скорбном сонме — вместе с Присцианом[192]

        Аккурсиев Франциск[193]; и я готов

        Сказать, коль хочешь, и о том поганом,

112 Который послан был рабом рабов

        От Арно к Баккильоне, где и скинул

        Плотской, к дурному влёкшийся, покров[194].

115 Ещё других я назвал бы; но минул

        Недолгий срок беседы и пути:

        Песок, я вижу, новой пылью хлынул;

118 От этих встречных должен я уйти,

        Храни мой Клад[195], я в нём живым остался;

        Прошу тебя лишь это соблюсти".

121 Он обернулся и бегом помчался,

        Как те, кто под Вероною бежит

        К зелёному сукну, причём казался

124 Тем, чья победа, а не тем, чей стыд[196].

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Круг седьмой — Третий пояс (продолжение) — Насильники над естеством (содомиты)

1 Уже вблизи я слышал гул тяжёлый

      Воды, спадавшей в следующий круг,

      Как если бы гудели в ульях пчелы, —

4 Когда три тени отделились вдруг,

      Метнувшись к нам, от шедшей вдоль потока

      Толпы, гонимой ливнем жгучих мук[197].

7 Спеша, они взывали издалека:

      "Постой! Мы по одежде признаем,

      Что ты пришёл из города порока!"

10 О, сколько язв, изглоданных огнём,

       Являл очам их облик несчастливый!

       Мне больно даже вспоминать о нём.

13 Мой вождь сказал, услышав их призывы

       И обратясь ко мне: "Повремени.

       Нам нужно показать, что мы учтивы.

16 Я бы сказал, когда бы не огни,

       Разящие, как стрелы, в этом зное,

       Что должен ты спешить, а не они".

19 Чуть мы остановились, те былое

       Возобновили пенье[198]; к нам домчась,

       Они кольцом забегали[199].

22 Как голые атлеты, умастясь,

       Друг против друга кружат по арене,

       Чтобы потом схватиться, изловчась,

25 Так возле нас кружили эти тени,

       Лицом ко мне, вращая шею вспять,

       Когда вперёд стремились их колени.

28 "Увидев эту взрыхленную гладь, —

       Воззвал один, — и облик наш кровавый,

       Ты нас, просящих, должен презирать;

31 Но преклонись, во имя нашей славы,

       Сказать нам, кто ты, адскою тропой

       Идущий мимо нас, живой и здравый!

34 Вот этот, чьи следы я мну стопой, —

       Хоть голый он и струпьями изрытый,

       Был выше, чем ты думаешь, судьбой.

37 Он внуком был Гвальдрады[200] именитой

       И звался Гвидо Гверра, в мире том

       Мечом и разуменьем знаменитый.

40 Тот, пыль толкущий за моим плечом, —

       Теггьяйо Альдобранди, чьи заслуги

       Великим должно поминать добром.

43 И я, страдалец этой жгучей вьюги,

       Я, Рустикуччи, распят здесь, виня

       В моих злосчастьях нрав моей супруги"[201].

46 Будь у меня защита от огня,

       Я бросился бы к ним с тропы прибрежной,

       И мой мудрец одобрил бы меня;

49 Но, устрашённый болью неизбежной,

       Я побоялся кинуться к теням

       И к сердцу их прижать с приязнью нежной.

52 Потом я начал: "Не презренье к вам,

       А скорбь о вашем горестном уделе

       Вошла мне в душу, чтоб остаться там,

55 Когда мой вождь, завидев вас отселе,

       Сказал слова, явившие сполна,

       Что вы такие, как и есть на деле.

58 Отчизна с вами у меня одна;

       И я любил и почитал измлада

       Ваш громкий труд и ваши имена.

61 Отвергнув желчь, взыскую яблок сада,

       Обещанного мне вождём моим;

       Но прежде к средоточью[202] пасть мне надо".

64 "Да будешь долго ты руководим, —

       Ответил он, — душою в теле здравом;

       Да светит слава по следам твоим!

67 Скажи: любовь к добру и к честным нравам

       Ещё живёт ли в городе у нас,

       Иль разбрелась давно по всем заставам?

70 Гульельмо Борсиере, здесь как раз

       Теперь казнимый, — вон он там, в пустыне, —

       Принёс с собой нерадостный рассказ"[203].

73 "Ты предалась беспутству и гордыне,

       Пришельцев и наживу обласкав,

       Флоренция, тоскующая ныне!"

76 Так я вскричал, лицо моё подняв;

       Они переглянулись, вняв ответу,

       Подобно тем, кто слышит, что был прав.

79 "Когда все просьбы так легко, как эту,

       Ты утоляешь, — отклик их гласил, —

       Счастливец ты, дарящий правду свету!

82 Да узришь снова красоту светил,

       Простясь с неозаренными местами!

       Тогда, с отрадой вспомянув: «Я был»,

85 Скажи другим, что ты видался с нами!"

       И тут они помчались вдоль пути,

       И ноги их казались мне крылами.

88 Нельзя «аминь» быстрей произнести,

       Чем их сокрыли дали кругозора;

       И мой учитель порешил идти.

91 Я двинулся вослед за ним; и скоро

       Послышался так близко грохот вод,

       Что заглушил бы звуки разговора.

94 Как та река, которая свой ход

       От Монте-Везо в сторону рассвета

       По Апеннинам первая ведёт,

97 Зовясь в своём верховье Аквакета,

       Чтоб устремиться к низменной стране

       И у Форли утратить имя это,

100 И громыхает вниз по крутизне,

        К Сан-Бенедетто Горному спадая[204],

        Где тысяча вместилась бы вполне[205], —

103 Так, рушась вглубь с обрывистого края,

        Мы слышали, багровый вал гремит,

        Мгновенной болью ухо поражая.

106 Стан у меня верёвкой был обвит;

        Я думал ею рысь поймать когда-то,

        Которой мех так весело блестит.

109 Я снял её и, повинуясь свято,

        Вручил её поэту моему,

        Смотав плотней для лучшего обхвата.

112 Он, боком став и так, чтобы ему

        Не зацепить за выступы обрыва,

        Швырнул её в зияющую тьму[206].

115 "На странный знак не странное ли диво, —

        Сказал я втайне, — явит глубина,

        Раз и учитель смотрит так пытливо?"

118 Увы, какая сдержанность нужна

        Близ тех, кто судит не одни деянья,

        Но видит самый разум наш до дна!

121 "Сейчас всплывёт, — сказал наставник знанья, —

        То, что я жду и сам ты смутно ждёшь;

        Сейчас твой взор достигнет созерцанья".

124 Мы истину, похожую на ложь,

        Должны хранить сомкнутыми устами,

        Иначе срам безвинно наживёшь;

127 Но здесь молчать я не могу; стихами

        Моей Комедии[207] клянусь, о чтец, —

        И милость к ней да не прейдёт с годами, —

130 Я видел — к нам из бездны, как пловец,

        Взмывал какой-то образ возраставший,

        Чудесный и для дерзостных сердец;

133 Так снизу возвращается нырявший,

        Который якорь выпростать помог,

        В камнях иль в чём-нибудь другом застрявший,

136 И правит станом и толчками ног.

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Герион. — Круг седьмой — Третий пояс (окончание). — Насильники над естеством и искусством (лихоимцы). — Спуск в восьмой круг

1 "Вот острохвостый зверь, сверлящий горы,[211]

      Пред кем ничтожны и стена, и меч;

      Вот, кто земные отравил просторы".

4 Такую мой вожатый начал речь,

      Рукою подзывая великана

      Близ пройденного мрамора[208] возлечь.

7 И образ омерзительный обмана,

      Подплыв, но хвост к себе не подобрав,

      Припал на берег всей громадой стана.

10 Он ясен был лицом и величав

       Спокойством черт приветливых и чистых,

       Но остальной змеиным был состав.

13 Две лапы, волосатых и когтистых;

       Спина его, и брюхо, и бока —

       В узоре пятен и узлов цветистых.

16 Пестрей основы и пестрей утка

       Ни турок, ни татарин не сплетает;

       Хитрей Арахна[209] не ткала платка.

19 Как лодка на причале отдыхает,

       Наполовину погрузясь в волну;

       Как там, где алчный немец обитает,

22 Садится бобр вести свою войну,[210]

       Так лёг и гад на камень оголённый,

       Сжимающий песчаную страну.

25 Хвост шевелился в пустоте бездонной,

       Крутя торчком отравленный развил,

       Как жало скорпиона заострённый.

28 "Теперь нам нужно, — вождь проговорил, —

       Свернуть с дороги, поступь отклоняя

       Туда, где гнусный зверь на камни всплыл".

31 Так мы спустились вправо[212] и, вдоль края,

       Пространство десяти шагов прошли,

       Песка и жгучих хлопьев избегая.

34 Приблизясь, я увидел невдали

       Толпу людей[213], которая сидела

       Близ пропасти в сжигающей пыли.

37 И мне мой вождь: "Чтоб этот круг всецело

       Исследовать во всех его частях,

       Ступай, взгляни, в чём разность их удела.

40 Но будь короче там в твоих речах;

       А я поговорю с поганым дивом,

       Чтоб нам спуститься на его плечах".

43 И я пошёл ещё раз над обрывом,

       Каймой седьмого круга, одинок,

       К толпе, сидевшей в горе молчаливом.

46 Из глаз у них стремился скорбный ток;

       Они всё время то огонь летучий

       Руками отстраняли, то песок.

49 Так чешутся собаки в полдень жгучий,

       Обороняясь лапой или ртом

       От блох, слепней и мух, насевших кучей.

52 Я всматривался в лица их кругом,

       В которые огонь вонзает жала;

       Но вид их мне казался незнаком.

55 У каждого на грудь мошна свисала,

       Имевшая особый знак и цвет[214],

       И очи им как будто услаждала.

58 Так, на одном я увидал кисет,

       Где в жёлтом поле был рисунок синий,

       Подобный льву, вздыбившему хребет.

61 А на другом из мучимых пустыней

       Мешочек был, подобно крови, ал

       И с белою, как молоко, гусыней.

64 Один, чей белый кошелёк являл

       Свинью, чреватую и голубую,

       Сказал мне: "Ты зачем сюда попал?

67 Ступай себе, раз носишь плоть живую,

       И знай, что Витальяно[215], мой земляк,

       Придёт и сядет от меня ошую.

70 Меж этих флорентийцев я чужак,

       Я падуанец; мне их голос грубый

       Все уши протрубил: "Где наш вожак,

73 С тремя козлами, наш герой сугубый?"[216]

       Он высунул язык и скорчил рот,

       Как бык, когда облизывает губы.

76 И я, боясь, не сердится ли тот,

       Кто мне велел недолго оставаться,

       Покинул истомившийся народ.

79 Тем временем мой вождь успел взобраться

       Дурному зверю на спину — и мне

       Промолвил так: "Теперь пора мужаться!

82 Вот, как отсюда сходят к глубине.

       Сядь спереди, я буду сзади, рядом,

       Чтоб хвост его безвреден был вполне".

85 Как человек, уже объятый хладом

       Пред лихорадкой, с синевой в ногтях,

       Дрожит, чуть только тень завидит взглядом, —

88 Так я смутился при его словах;

       Но как слуга пред смелым господином,

       Стыдом язвимый, я откинул страх.

91 Я поместился на хребте зверином;

       Хотел промолвить: «Обними меня», —

       Но голоса я не был властелином.

94 Тот, кто и прежде был моя броня,

       И без того поняв мою тревогу,

       Меня руками обхватил, храня,

97 И молвил: "Герион, теперь в дорогу!

       Смотри, о новой ноше не забудь:

       Ровней кружи и падай понемногу".

100 Как лодка с места трогается в путь

        Вперёд кормой, так он оттуда снялся

        И, ощутив простор, направил грудь

103 Туда, где хвост дотоле извивался;

        Потом как угорь выпрямился он

        И, загребая лапами, помчался.

106 Не больше был испуган Фаэтон,

        Бросая вожжи, коими задетый

        Небесный свод доныне опалён[217],

109 Или Икар, почуя воск согретый,

        От перьев обнажавший рамена,

        И слыша зов отца: «О сын мой, где ты?»[218]

112 Чем я, увидев, что кругом одна

        Пустая бездна воздуха чернеет

        И только зверя высится спина.

115 А он всё вглубь и вглубь неспешно реет,

        Но это мне лишь потому вдогад,

        Что ветер мне в лицо и снизу веет.

118 Уже я справа слышал водопад,

        Грохочущий под нами, и пугливо

        Склонил над бездной голову и взгляд;

121 Но пуще оробел, внизу обрыва

        Увидев свет огней и слыша крик,

        И отшатнулся, ёжась боязливо.

124 И только тут я в первый раз постиг

        Спуск и круженье, видя муку злую

        Со всех сторон всё ближе каждый миг.

127 Как сокол, мощь утратив боевую,

        И птицу и вабило[219] тщетно ждав, —

        Так что сокольник скажет: «Эх, впустую!»

130 На место взлёта клóнится, устав,

        И, опоясав сто кругов сначала,

        Вдали от всех садится, осерчав, —

133 Так Герион осел на дно провала,

        Там, где крутая кверху шла скала,

        И, чуть с него обуза наша спала,

136 Взмыл и исчез, как с тетивы стрела.

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Круг восьмой (Злые Щели) — Обманувшие недоверившихся — Первый ров — Сводники и обольстители — Второй ров. — Льстецы

1 Есть место в преисподней, Злые Щели,

      Сплошь каменное, цвета чугуна,

      Как кручи, что вокруг отяготели.

4 Посереди зияет глубина

      Широкого и тёмного колодца,

      О коем дальше расскажу сполна.

7 А тот уступ, который остаётся,

      Кольцом меж бездной и скалой лежит,

      И десять впадин в нём распознается.

10 Каков у местности бывает вид,

       Где замок, для осады укреплённый,

       Снаружи стен рядами рвов обвит,

13 Таков и здесь был дол изборождённый;

       И как от самых крепостных ворот

       Ведут мосты на берег отдалённый,

16 Так от подножья каменных высот

       Шли гребни скал чрез рвы и перекаты,

       Чтоб у колодца оборвать свой ход.

19 Здесь опустился Герион хвостатый

       И сбросил нас обоих со спины[220];

       И влево путь направил мой вожатый

22 Я шёл, и справа были мне видны

       Уже другая скорбь и казнь другая,

       Какие в первом рву заключены.

25 Там в два ряда текла толпа нагая;

       Ближайший ряд к нам направлял стопы,

       А дальний — с нами, но крупней шагая[221].

28 Так римляне, чтобы наплыв толпы,

       В год юбилея, не привёл к затору,

       Разгородили мост на две тропы,

31 И по одной народ идёт к собору,

       Взгляд обращая к замковой стене,

       А по другой идут навстречу, в гору[222].

34 То здесь, то там в кремнистой глубине

       Виднелся бес рогатый, взмахом плети

       Жестоко бивший грешных по спине.

37 О, как проворно им удары эти

       Вздымали пятки! Ни один не ждал,

       Пока второй обрушится иль третий.

40 Пока я шёл вперёд, мой взор упал

       На одного; и я воскликнул: "Где-то

       Его лицом я взгляд уже питал".

43 Я стал, стараясь распознать, кто это,

       И добрый вождь, остановясь со мной,

       Нагнать его мне не чинил запрета.

46 Бичуемый, скрывая облик свой,

       Склонил чело; но труд пропал впустую;

       Я молвил: "Ты, с поникшей головой,

49 Когда наружность носишь не чужую, —

       Венедико Каччанемико[223]. Чем

       Ты заслужил приправу столь крутую?"

52 И он: "Я не ответил бы совсем,

       Но мне твоя прямая речь велела

       Припомнить мир старинный. Я был тем,

55 Кто постарался, чтоб Гизолабелла

       Послушалась маркиза[224], хоть и врут

       Различное насчёт срамного дела.

58 Не первый я болонец плачу тут;

       Их понабилась здесь такая кипа,

       Что столько языков не наберут

61 Меж Савеной и Рено молвить sipa[225];

       Немудрено: мы с алчностью своей

       До смертного не расстаёмся хрипа".

64 Тут некий бес, среди его речей,

       Стегнул его хлыстом и огрызнулся:

       «Ну, сводник! Здесь не бабы, поживей!»

67 Я к моему вожатому вернулся;

       Пройдя немного, мы пришли туда,

       Где длинный гребень от скалы тянулся.

70 Мы на него взобрались без труда

       И с этим истязуемым народом,

       Направо взяв, расстались навсегда.

73 И там, где гребень нависает сводом,

       Чтоб дать толпе бичуемой пройти, —

       Мой вождь сказал: "Постой — и мимоходом

76 Свои глаза на этих обрати,

       Которых ты ещё не видел лúца,

       Пока им было с нами по пути".

79 Под древний мост спешила вереница

       Второго ряда, двигаясь на нас,

       Стегаемая, как и та станица.

82 И вождь, не ждав вопроса этот раз,

       Сказал: "Взгляни вот на того, большого:

       Ему и боль не увлажняет глаз.

85 Как полон он величества былого!

       То мудрый и отважный властелин,

       Ясон, руна стяжатель золотого.

88 Приплыв на Лемнос средь морских пучин,

       Где женщины, отринув всё, что свято,

       Предали смерти всех своих мужчин,

91 Он обманул, украсив речь богато,

       Младую Гипсипилу, в свой черёд

       Товарок обманувшую когда-то.

94 Её он бросил там понёсшей плод;

       За это он так и бичуем злобно,

       И также за Медею казнь несёт[226].

97 С ним те, кто обманул ему подобно;

       Про первый ров и тех, кто стиснут в нём,

       Нет нужды ведать более подробно".

100 Достигнув места, где тропа крестом

        Пересекает грань второго вала,

        Чтоб дальше снова выгнуться мостом,

103 Мы слышали, как в ближнем рву визжала

        И рылом хрюкала толпа людей

        И там себя ладонями хлестала.

106 Откосы покрывал тягучий клей

        От снизу подымавшегося чада,

        Несносного для глаз и для ноздрей.

109 Дно скрыто глубоко внизу, и надо,

        Дабы увидеть, что такое там,

        Взойти на мост, где есть простор для взгляда.

112 Туда взошли мы, и моим глазам

        Предстали толпы влипших в кал зловонный[227],

        Как будто взятый из отхожих ям.

115 Там был один, так густо отягчённый

        Дерьмом, что вряд ли кто бы отгадал,

        Мирянин это или пострижённый.

118 Он крикнул мне: "Ты что облюбовал

        Меня из всех, кто вязнет в этой прели?"

        И я в ответ: "Ведь я тебя встречал,

121 И кудри у тебя тогда блестели;

        Я и смотрю, что тут невдалеке

        Погряз Алессио Интерминелли[228]".

124 И он, себя темяша по башке:

        "Сюда попал я из-за льстивой речи,

        Которую носил на языке".

127 Потом мой вождь: "Нагни немного плечи, —

        Промолвил мне, — и наклонись вперёд,

        И ты увидишь: тут вот, недалече

130 Себя ногтями грязными скребёт

        Косматая и гнусная паскуда

        И то присядет, то опять вскокнёт.

133 Фаида[229] эта, жившая средь блуда,

        Сказала как-то на вопрос дружка:

        «Ты мной довольна?» — «Нет, ты просто чудо!»

136 Но мы наш взгляд насытили пока".

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Круг восьмой. — Третий ров — Святокупцы

1 О Симон-волхв[230], о присных сонм злосчастный,

      Вы, что святыню божию, Добра

      Невесту чистую, в алчбе ужасной

4 Растлили ради злата и сребра,

      Теперь о вас, казнимых в третьей щели,

      Звенеть трубе назначена пора!

7 Уже над новым рвом мы одолели

      Горбатый мост и прямо с высоты

      На середину впадины смотрели.

10 О Высший Разум, как искусен ты

       Горé, и долу, и в жерле проклятом,

       И сколько показуешь правоты!

13 Повсюду, и вдоль русла, и по скатам,

       Я увидал неисчислимый ряд

       Округлых скважин в камне сероватом.

16 Они совсем такие же на взгляд,

       Как те, в моём прекрасном Сан-Джованни[231],

       Где таинство крещения творят[232].

19 Я, отрока спасая от страданий,

       В недавний год одну из них разбил:

       И вот печать, в защиту от шептаний![233]

22 Из каждой ямы грешник шевелил

       Торчащими по голени ногами,

       А туловищем в камень уходил.

25 У всех огонь змеился над ступнями;

       Все так брыкались, что крепчайший жгут

       Порвался бы, не совладав с толчками.

28 Как если нечто маслистое жгут

       И лишь поверхность пламенем задета, —

       Так он от пят к ногтям скользил и тут.

31 "Учитель, — молвил я, — скажи, кто это,

       Что корчится всех больше и оброс

       Огнём такого пурпурного цвета?"[234]

34 И он мне: "Хочешь, чтоб тебя я снёс

       Вниз, той грядой, которая положе?

       Он сам тебе ответит на вопрос".

37 И я: "Что хочешь ты, мне мило тоже;

       Ты знаешь всё, хотя бы я молчал;

       Ты — господин, чья власть мне всех дороже".

40 Тогда мы вышли на четвёртый вал

       И, влево взяв, спустились в крутоскатый

       И дырами зияющий провал.

43 Меня не раньше отстранил вожатый

       От ребр своих, чем подойдя к тому,

       Кто так ногами плакал, в яме сжатый.

46 "Кто б ни был ты, поверженный во тьму

       Вниз головой и вкопанный, как свая,

       Ответь, коль можешь", — молвил я ему.

49 Так духовник стоит, исповедая

       Казнимого, который вновь зовёт

       Из-под земли, кончину отдаляя[235].

52 "Как, Бонифаций[236], — отозвался тот, —

       Ты здесь уже, ты здесь уже так рано?

       На много лет, однако, список[237] врёт.

55 Иль ты устал от роскоши и сана,

       Из-за которых лучшую средь жён[238],

       На муку ей, добыл стезёй обмана?"[239]

58 Я был как тот, кто словно пристыжён,

       Когда ему немедля возразили,

       А он не понял и стоит, смущён.

61 "Скажи ему, — промолвил мне Вергилий: —

       «Нет, я не тот, не тот, кого ты ждёшь».

       И я ответил так, как мне внушили.

64 Тут грешника заколотила дрожь,

       И вздох его и скорбный стон раздался:

       "Тогда зачем же ты меня зовёшь?

67 Когда, чтобы услышать, как я звался,

       Ты одолеть решился этот скат,

       Знай: я великой ризой облекался.

70 Воистину медведицей зачат,

       Радея медвежатам, я так жадно

       Копил добро, что сам в кошель зажат[240].

73 Там, подо мной, набилось их изрядно,

       Церковных торгашей, моих предтеч,

       Расселинами стиснутых нещадно.

76 И мне придётся в глубине залечь,

       Сменившись тем, кого я по догадке

       Сейчас назвал, ведя с тобою речь.

79 Но я здесь дольше обжигаю пятки,

       И срок ему торчать вот так стремглав,

       Сравнительно со мной, назначен краткий;

82 Затем что вслед, всех в скверне обогнав,

       Придёт с заката пастырь без закона,

       И, нас покрыв, он будет только прав[241].

85 Как, в Маккавейских книгах, Иасона

       Лелеял царь, так и к нему щедра

       Французская окажется корона"[242].

88 Хоть речь моя едва ль была мудра,

       Но я слова привёл к такому строю:

       "Скажи: каких сокровищ от Петра

91 Ждал наш господь, прельщён ли был казною,

       Когда ключи во власть ему вверял?

       Он молвил лишь одно: «Иди за мною».

94 Петру и прочим платы не вручал

       Матвей, когда то место опустело,

       Которое отпавший потерял[243].

97 Торчи же здесь; ты пострадал за дело;

       И крепче деньги грешные храни,

       С которыми на Карла шёл так смело[244].

100 И если бы я сердцем искони,

        И даже здесь, не чтил ключей верховных,

        Тебе вручённых в радостные дни,

103 Я бы в речах излился громословных;

        Вы алчностью растлили христиан,

        Топча благих и вознося греховных.

106 Вас, пастырей, провидел Иоанн[245]

        В той, что воссела на водах со славой

        И деет блуд с царями многих стран;

109 В той, что на свет родилась семиглавой,

        Десятирогой и хранила нас,

        Пока её супруг был жизни правой[246].

112 Сребро и злато — ныне бог для вас;

        И даже те, кто молится кумиру,

        Чтят одного, вы чтите сто зараз.

115 О Константин, каким злосчастьем миру

        Не к истине приход твой был чреват,

        А этот дар твой пастырю и клиру!"[247]

118 Пока я пел ему на этот лад,

        Он, совестью иль гневом уязвлённый,

        Не унимал лягающихся пят.

121 А вождь глядел с улыбкой благосклонной,

        Как бы довольный тем, что так правдив

        Звук этой речи, мной произнесённой.

124 Обеими руками подхватив,

        Меня к груди прижал он и початым

        Уже путём вернулся на обрыв;

127 Не утомлённый бременем подъятым,

        На самую дугу меня он взнёс,

        Четвёртый вал смыкающую с пятым,

130 И бережно поставил на утёс,

        Тем бережней, что дикая стремнина

        Была бы трудной тропкой и для коз;

133 Здесь новая открылась мне ложбина.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ

Круг восьмой. — Четвёртый ров. — Прорицатели

1 О новой муке повествую ныне

      В двадцатой песни первой из канцон[248],

      Которая о гибнущих в пучине[249].

4 Уже смотреть я был расположен

      В провал, раскрытый предо мной впервые,

      Который скорбным плачем орошён;

7 И видел в круглом рву толпы немые[250],

      Свершавшие в слезах неспешный путь,

      Как в этом мире водят литании[251].

10 Когда я взору дал по ним скользнуть,

       То каждый оказался странно скручен

       В том месте, где к лицу подходит грудь;

13 Челом к спине повёрнут и беззвучен,

       Он, пятясь задом, направлял свой шаг

       И видеть прямо был навек отучен.

16 Возможно, что кому-нибудь столбняк,

       Как этим, и сводил всё тело разом, —

       Не знаю, но навряд ли это так.

19 Читатель, — и господь моим рассказом

       Тебе урок да преподаст благой, —

       Помысли, мог ли я невлажным глазом

22 Взирать вблизи на образ наш земной,

       Так свёрнутый, что плач очей печальный

       Меж ягодиц струился бороздой.

25 Я плакал, опершись на выступ скальный.

       "Ужель твоё безумье таково? —

       Промолвил мне мой спутник достохвальный.—

28 Здесь жив к добру тот, в ком оно мертво[252].

       Не те ли всех тяжеле виноваты,

       Кто ропщет, если судит божество?

31 Взгляни, взгляни, вот он, землёю взятый,

       Пожранный ею на глазах фивян,

       Когда они воскликнули: "Куда ты,

34 Амфиарай? Что бросил ратный стан?",

       А он всё вглубь свергался без оглядки,

       Пока Миносом не был обуздан.

37 Ты видишь — в грудь он превратил лопатки:

       За то, что взором слишком вдаль проник,

       Он смотрит взад, стремясь туда, где пятки[253].

40 А вот Тиресий, изменивший лик,

       Когда, в жену из мужа превращённый,

       Всем естеством преобразился вмиг;

43 И лишь потом, змеиный клуб сплетённый

       Ударив вновь, он стал таким, как был,

       В мужские перья[254] снова облачённый[255].

46 А следом Арунс надвигает тыл;

       Там, где над Луни громоздятся горы

       И где каррарец пажити взрыхлил,

49 Он жил в пещере мраморной[256] и взоры

       Свободно и в ночные небеса,

       И на морские устремлял просторы[257].

52 А та, чья гривой падает коса,

       Покров грудям незримым образуя,

       Как прочие незримы волоса,

55 Была Манто[258]; из края в край кочуя,

       Она пришла в родные мне места[259];

       И вот об этом рассказать хочу я.

58 Когда она осталась сирота

       И принял рабство Вакхов град[260] злосчастный,

       Она скиталась долгие лета.

61 Там, наверху, в Италии прекрасной,

       У гор, замкнувших Манью рубежом

       Вблизи Тиралли, спит Бенако[261] ясный.

64 Ключи, которых сотни мы начтем

       Меж Валькамбникой и Гардой, склоны

       Пеннинских Альп омыв, стихают в нём[262].

67 Там место есть, где пастыри Вероны,

       И Брешьи, и Тридента, путь свершив,

       Благословить могли бы люд крещёный[263].

70 Оплот Пескьеры, мощен и красив,

       Стоит, грозя бергамцам и брешьянам,

       Там, где низиной окружён залив[264].

73 Всё то, что в лоне уместить песчаном

       Не мог Бенако, — устремясь сюда,

       Течёт рекой по травяным полянам.

76 Начав бежать из озера, вода

       Зовётся Минчо, чтобы у Говерно

       В потоке По исчезнуть навсегда[265].

79 Встречая падь, на полпути примерно,

       Она стоит, разлившись в топкий пруд,

       А летом чахнет, но и губит верно[266].

82 Безжалостная дева, идя тут,

       Среди болота сушу присмотрела,

       Нагой и невозделанный приют.

85 И здесь она, чуждаясь всех, осела

       Со слугами, гаданьям предана,

       И здесь рассталась с оболочкой тела.

88 Рассеянные кругом племена

       Потом сюда стянулись, ибо знали,

       Что эта суша заводью сильна.

91 Над мёртвой костью город основали

       И, по избравшей древле этот дол,

       Без волхвований Мантуей назвали.

94 Он многолюдней прежде был и цвёл,

       Пока недальновидных Касалоди

       Лукавый Пинамонте не провёл[267].

97 И если ты услышал бы в народе

       Не эту быль о родине моей,

       Знай — это ложь и с истиной в разброде".

100 И я: "Учитель, повестью твоей

        Я убеждён и верю нерушимо.

        Мне хладный уголь — речь других людей.

103 Но молви мне: среди идущих мимо

        Есть кто-нибудь, кто взор бы твой привлёк?

        Во мне лишь этим сердце одержимо".

106 И он: "Вот тот, чья борода от щёк

        Вниз по спине легла на смуглом теле, —

        В те дни, когда у греков ты бы мог

109 Найти мужчину только в колыбели

        Был вещуном; в Авлиде сечь канат

        Он и Калхант совместно повелели.

112 То Эврипил[268]; и про него звучат

        Стихи моей трагедии высокой[269].

        Тебе ль не знать? Ты помнишь всю подряд.

115 А следующий, этот худобокой,

        Звался Микеле Скотто[270] и большим

        В волшебных плутнях почитался докой.

118 А вот Бонатти[271]; вот Азденте с ним;

        Жалеет он о коже и о шиле,

        Да опоздал с раскаяньем своим[272].

121 Вот грешницы, которые забыли

        Иглу, челнок и прялку, ворожа;

        Варили травы, куколок лепили[273].

124 Но нам пора; коснулся рубежа

        Двух полусфер и за Севильей в волны

        Нисходит Каин, хворост свой держа[274],

127 А месяц был уж прошлой ночью полный:

        Ты помнишь сам, как в глубине лесной

        Был благотворен свет его безмолвный"[275].

130 Так, на ходу, он говорил со мной.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Круг восьмой. — Пятый ров. — Мздоимцы

1 Так с моста на мост, говоря немало

      Стороннего Комедии моей,

      Мы перешли, чтоб с кручи перевала

4 Увидеть новый росщеп Злых Щелей

      И новые напрасные печали;

      Он вскрылся, чуден чернотой своей.

7 И как в венецианском арсенале[276]

      Кипит зимой тягучая смола,

      Чтоб мазать струги, те, что обветшали,

10 И все справляют зимние дела:

       Тот ладит весла, этот забивает

       Щель в кузове, которая текла;

13 Кто чинит нос, а кто корму клепает;

       Кто трудится, чтоб сделать новый струг;

       Кто снасти вьёт, кто паруса платает, —

16 Так, силой не огня, но божьих рук,

       Кипела подо мной смола густая,

       На скосы налипавшая вокруг.

19 Я видел лишь её, что в ней — не зная,

       Когда она вздымала пузыри,

       То пучась вся, то плотно оседая.

22 Я силился увидеть, что внутри,

       Как вдруг мой вождь меня рукой хранящей

       Привлёк к себе, сказав: «Смотри, смотри!»

25 Оборотясь, как тот, кто от грозящей

       Ему беды отвесть не может глаз,

       И обессилен робостью томящей,

28 И убегает и глядит зараз, —

       Я увидал, как некий дьявол чёрный

       Вверх по крутой тропе бежит на нас.

31 О, что за облик он имел злотворный!

       И до чего казался мне жесток,

       Раскинув крылья и в ступнях проворный!

34 Он грешника накинул, как мешок,

       На острое плечо и мчал на скалы,

       Держа его за сухожилья ног.

37 Взбежав на мост, сказал: "Эй, Загребалы[277],

       Святая Дзита[278] шлёт вам старшину!

       Кунайте! Выбор в городе немалый,

40 Я к ним ещё разочек загляну.

       Там лишь Бонтуро[279] не живёт на взятки,

       Там «нет» на «да» меняют за казну".

43 Швырнув его, помчался без оглядки

       Вниз со скалы; и пёс таким рывком

       Не кинется вцепиться вору в пятки.

46 Тот канул, всплыл с измазанным лицом,

       Но бесы закричали из-под моста:

       "Святого Лика[280] мы не признаем!

49 И тут не Серкьо[281], плавают не просто!

       Когда не хочешь нашего крюка,

       Ныряй назад в смолу". И зубьев до ста

52 Вонзились тут же грешнику в бока.

       "Пляши, но не показывай макушки;

       А можешь, так плутуй исподтишка".

55 Так повара следят, чтобы их служки

       Топили мясо вилками в котле

       И не давали плавать по верхушке.

58 Учитель молвил: "Чтобы на скале

       Остаться незамеченным, укройся

       За выступом и припади к земле.

61 А для меня опасности не бойся:

       Я здесь не первый раз, и я привык

       К подобным стычкам, ты не беспокойся".

64 Покинул мост мой добрый проводник;

       Когда он шёл шестой надбрежной кручей,

       Он должен был являть спокойный лик.

67 С такой же точно яростью кипучей,

       Как псы бросаются на бедняка,

       Который просит всюду, где есть случай,

70 Они рванулись прочь из-под мостка

       И стали наступать, грозя крюками;

       Но он вскричал: "Не будьте злы пока

73 И подождите рвать меня зубцами!

       С одним из вас я речь вести хочу,

       А там, как быть со мной, решайте сами".

76 Все закричали: «Выйти Хвостачу!»

       Один пошёл, а прочие глядели;

       Он шёл, ворча: «Чего я хлопочу?»

79 Мой вождь сказал: "Скажи, Хвостач, ужели,

       Нетронут вашей злобой, я бы мог

       Прийти сюда, когда б не так хотели

82 Господня воля и содружный рок?

       Посторонись; мне небо указало

       Пройти с другим сквозь этот дикий лог".

85 Тогда гордыня в бесе так упала,

       Что свой багор он уронил к ногам

       И молвил к тем: «С ним драться не пристало».

88 И вождь ко мне: "О ты, который там,

       Среди камней, укрылся боязливо,

       Сойди без страха по моим следам".

91 К нему я шаг направил торопливо,

       А дьяволы подвинулись вперёд,

       И я боялся, что их слово лживо.

94 Так, видел я, боялся ратный взвод,

       По уговору выйдя из Капроны[282]

       И недругов увидев грозный счёт.

97 И я всем телом, ждущим обороны,

       Прильнул к вождю и пристально следил,

       Как злобен облик их и взгляд калёный.

100 Нагнув багор, бес бесу говорил:

        «Что, если бы его пощупать с тыла?»

        Тот отвечал: «Вот, вот, да так, чтоб взвыл!»

103 Но демон, тот, который вышел было,

        Чтоб разговор с вождём моим вести,

        Его окликнул: «Тише, Тормошило!»

106 Потом сказал нам: "Дальше не пройти

        Вам этим гребнем; и пытать бесплодно:

        Шестой обрушен мост, и нет пути.

109 Чтоб выйти всё же, если вам угодно,

        Ступайте этим валом, там, где след,

        И ближним гребнем выйдете свободно.

112 Двенадцать сот и шестьдесят шесть лет

        Вчера, на пять часов поздней, успело

        Протечь с тех пор, как здесь дороги нет[283].

115 У наших в тех местах как раз есть дело —

        Взглянуть, не прохлаждается ль народ;

        Не бойтесь их, идите с ними смело".

118 "Эй, Косокрыл, и ты, Старик, в поход! —

        Он начал говорить. — И ты, Собака;

        А Борода десятником пойдёт.

121 В придачу к ним Дракон и Забияка,

        Клыкастый Боров и Собачий Зуд,

        Да Рыжик лютый, да ещё Кривляка.

124 Вы осмотрите весь кипящий пруд;

        А эти до ближайшего отрога,

        Который цел, пусть здравыми дойдут".

127 "Что вижу я, учитель? Ради бога,

        Не нужно спутников, пойдём одни, —

        Сказал я. — Ты же знаешь, где дорога.

130 Когда ты зорок, как всегда, взгляни:

        Не видишь разве их кивков ужасных

        И как зубами лязгают они?"

133 "Не надо страхов и тревог напрасных;

        Пусть лязгают себе, — мой вождь сказал, —

        Чтоб напугать варимых там несчастных".

136 Тут бесы двинулись на левый вал,

        Но каждый, в тайный знак, главе отряда

        Сперва язык сквозь зубы показал,

139 А тот трубу изобразил из зада.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Круг восьмой. — Пятый ров (продолжение)

1 Я конных ратей видывал движенья,

      В час грозных сеч, в походах, на смотрах,

      А то и в бегстве, в поисках спасенья;

4 Я видывал наезды, вам на страх,

      О аретинцы[284], видел натиск бранный,

      Турнирный бой на копьях и мечах, —

7 Под трубный звук, набатный, барабанный,

      Или по знаку с башен, как когда,

      На итальянский лад и чужестранный;

10 Но не видал, чтобы чудней дуда

       Звучала конным, пешим иль ветрилам,

       Когда маячит берег иль звезда.[285]

13 Мы шли с десятком бесов; вот уж в милом

       Сообществе! Но в церкви, говорят,

       Почёт святым, а в кабачке — кутилам.

16 Лишь на смолу я обращал мой взгляд,

       Чтоб видеть свойства этой котловины

       И что за люди там внутри горят.

19 Как мореходам знак дают дельфины,[286]

       Чтоб те успели уберечь свой струг,

       И над волнами изгибают спины, —

22 Так иногда, для обегченья мук,

       Иной всплывал, лопатки выставляя,

       И, молнии быстрей, скрывался вдруг.

25 И как во рву, расположась вдоль края,

       Торчат лягушки рыльцем из воды,

       Брюшко и лапки ниже укрывая, —

28 Так грешники торчали в две гряды,

       Но, увидав, что Борода крадётся,

       Ныряли в кипь, спасаясь от беды.

31 Один — как вспомню, сердце ужаснётся —

       Заждался; так одна лягушка, всплыв,

       Нырнёт назад, другая остаётся.

34 Собачий Зуд, всех ближе, зацепив

       Багром за космы, слипшиеся туго,

       Втащил его, как выдру, на обрыв.

37 Я помнил прозвища всего их круга:

       С тех пор, как их избрали, я в пути

       Следил, как бесы кликали друг друга.

40 "Эй, Рыжик, забирай его, когтú, —

       Наперебой проклятые кричали, —

       Так, чтоб ему и шкуры не найти!"

43 И я сказал: "Учитель мой, нельзя ли

       Узнать, кто этот жалкий лиходей,

       Которого враги к рукам прибрали?"

46 Мой вождь к нему подвинулся плотней,

       И тот сказал, в ответ на обращенье:

       "Я был наваррец.[287] Матерью моей

49 Я отдан был вельможе в услуженье,

       Затем что мой отец был дрянь и голь,

       Себя сгубивший и своё именье.

52 Меня приблизил добрый мой король,

       Тебальд[288]; я взятки брал, достигнув власти,

       И вот плачусь, окунут в эту смоль".

55 Тут Боров, у которого из пасти

       Торчали бивни, как у кабана,

       Одним из них стал рвать его на части.

58 Увидели коты, что мышь вкусна;

       Но Борода, обвив его руками,

       Сказал: «Оставьте, помощь не нужна».

61 Потом, к вождю оборотясь глазами:

       "Ты, если хочешь, побеседуй с ним,

       Пока его не разнесли баграми".

64 И вождь: "Скажи, из тех, кто здесь казним,

       Не знаешь ли каких-нибудь латинян[289],

       В смоле?" И тот: "Сейчас я был с одним

67 Из мест, откуда путь до них недлинен.[290]

       Мне крюк и коготь был бы нипочём,

       Будь я, как он, опять в смолу заклинен".

70 Тут Забияка: «Больно долго ждём!» —

       Сказал, рванул ему багром предплечье

       И выхватил клок мяса целиком.

73 Тогда Дракон решил нанесть увечье

       Пониже в ноги; но грозою глаз

       Десятник их пресёк противоречье.

76 Они смирились и на этот раз,

       А тот смотрел, как плоть его разрыта;

       И спутник мой спросил его тотчас:

79 "Кто это был, кому нашлась защита,

       Когда, на горе, ты остался тут?"

       И он ответил: "Это брат Гомита,

82 Что из Галлуры, всякой лжи сосуд,

       Схватив злодеев своего владыки,

       Он сделал так, что те хвалу поют.

85 Всех отпустил за деньги, скрыв улики,

       Как говорит; корысти не тая,

       Мздоимец был не малый, но великий.[291]

88 Он и Микеле Цанке здесь друзья;

       Тот — логодорец;[292] вечно каждый хвалит

       Былые дни сардинского житья.

91 Ой, посмотрите, как он зубы скалит!

       Я продолжал бы, да того гляди —

       Он мне крюком всю спину измочалит".

94 Начальник, увидав, что впереди

       Стал Забияка, изготовясь к бою,

       Сказал: «Ты, злая птица, отойди!»

97 "Угодно вам увидеть пред собою, —

       Так оробевший речь повёл опять, —

       Тосканцев и ломбардцев, — я устрою.

100 Но Загребалам дальше нужно стать,

        Чтоб нашим знать, что их никто не ранит;

        А я, один тут сидя, вам достать

103 Хоть семерых берусь; их сразу взманит,

        Чуть свистну, — как у нас заведено,

        Лишь только кто-нибудь наружу глянет".

106 Собака вскинул морду и, чудно

        Мотая головой, сказал: "Вот штуку

        Ловкач затеял, чтоб нырнуть на дно!"

109 И тот, набивший на коварствах руку,

        Ему ответил: "Подлинно ловкач,

        Когда своим же отягчаю муку!"

112 Тут Косокрыл, который был горяч,

        Сказал, не в лад другим: "Скакнёшь в пучину, —

        Тебе вдогонку я пущусь не вскачь,

115 А просто крылья над смолой раскину.

        Мы спустимся с бугра и станем там;

        Посмотрим, нашу ль проведёшь дружину!"

118 Внемли, читатель, новым чудесам:

        В ту сторону все повернули шеи,

        И первым тот, кто больше был упрям.[293]

121 Наваррец выбрал время, половчее

        Упёрся в землю пятками и вмиг

        Сигнул и ускользнул от их затеи.

124 И тотчас в каждом горький стыд возник;

        Всех больше злился главный заправило;[294]

        Он прыгнул, крикнув: «Я тебя настиг!»

127 Но понапрасну: крыльям трудно было

        Поспеть за страхом; тот ко дну пошёл,

        И, вскинув грудь, бес кверху взмыл уныло.

130 Так селезень ныряет наукол,

        Чтобы в воде от сокола укрыться,

        А тот летит обратно, хмур и зол.

133 Старик, всё так же продолжая злиться,

        Летел вослед, желая всей душой,

        Чтоб плут исчез и повод был схватиться.

136 Едва мздоимец скрылся с головой,

        Он на собрата тотчас двинул ногти,

        И дьяволы сцепились над смолой.

139 Но тот не хуже, чтоб нацелить когти,

        Был ястреб-перемыт, и их тела

        Вмиг очутились в раскалённом дёгте.

142 Их сразу жгучесть пекла разняла;

        Но вызволиться было невозможно,

        Настолько прочно влипли их крыла.

145 Тут Борода, как все, томясь тревожно,

        Велел, чтоб четверо, забрав багры,

        Перелетели ров; все безотложно

148 И там и тут спустились на бугры;

        Они к увязшим протянули крючья,

        А те уже спеклись внутри коры;

151 И мы ушли в разгар их злополучья.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Круг восьмой. — Пятый ров (окончание). — Шестой ров. — Лицемеры

1 Безмолвны, одиноки и без свиты,

      Мы шли путём, неведомым для нас,

      Друг другу вслед, как братья минориты.[295]

4 Недавний бой припомянув не раз,

      Я баснь Эзопа вспомнил поневоле,

      Про мышь и про лягушку старый сказ.[296]

7 «Сейчас» и «тотчас» сходствуют не боле,

      Чем тот и этот случай, если им

      Уделено вниманье в равной доле.

10 И так как мысль даёт исток другим,

       Одно другим сменилось размышленье,

       И страх мой стал вдвойне неодолим.

13 Я думал так: "Им это посрамленье

       Пришло от нас; столь тяжкий претерпев

       Ущерб и срам, они затеют мщенье.

16 Когда на злобный нрав накручен гнев,

       Они на нас жесточе ополчатся,

       Чем пёс на зайца разверзает зев".

19 Я чуял — волосы на мне дыбятся

       От жути, и, остановясь, затих;

       Потом сказал: "Они за нами мчатся;

22 Учитель, спрячь скорее нас двоих;

       Мне страшно Загребал; они предстали

       Во мне так ясно, что я слышу их".

25 "Будь я стеклом свинцовым,[297] я б едва ли, —

       Сказал он, — отразил твой внешний лик

       Быстрей, чем восприял твои печали.

28 Твой помысел в мой помысел проник,

       Ему лицом и поступью подобный,

       И я их свёл к решенью в тот же миг.

31 И если справа склон горы удобный,

       Чтоб нам спуститься в следующий ров,

       То нас они настигнуть не способны".

34 Он не успел домолвить этих слов,

       Как я увидел: быстры и крылаты,

       Они уж близко и спешат на лов.

37 В единый миг меня схватил вожатый,

       Как мать, на шум проснувшись вдруг и дом

       Увидя буйным пламенем объятый,

40 Хватает сына и бежит бегом,

       Рубашки не накинув, помышляя

       Не о себе, а лишь о нём одном, —

43 И тотчас вниз с обрывистого края

       Скользнул спиной на каменистый скат,

       Которым щель окаймлена шестая.

46 Так быстро воды стоком не спешат

       Вращать у дольной мельницы колеса,

       Когда струя уже вблизи лопат,

49 Как мой учитель, с высоты утёса,

       Как сына, не как друга, на руках

       Меня держа, стремился вдоль откоса.

52 Чуть он коснулся дна, те впопыхах

       Уже достигли выступа стремнины

       Как раз над нами; но прошёл и страх, —

55 Затем что стражу пятой котловины

       Им промысел высокий отдаёт,

       Но прочь ступить не властен ни единый.

58 Внизу скалы повапленный народ[298]

       Кружил неспешным шагом, без надежды,

       В слезах, устало двигаясь вперёд.

61 Все — в мантиях, и затеняет вежды

       Глубокий куколь, низок и давящ;

       Так шьют клунийским инокам[299] одежды.

64 Снаружи позолочен и слепящ,

       Внутри так грузен их убор свинцовый,

       Что был соломой Федериков плащ.[300]

67 О вековечно тяжкие покровы!

       Мы вновь свернули влево, как они,

       В их плач печальный вслушаться готовы.

70 Но те, устав под бременем брони,

       Брели так тихо, что с другим соседом

       Ровнял нас каждый новый сдвиг ступни.

73 И я вождю: "Найди, быть может ведом

       Делами или именем иной;

       Взгляни, шагая, на идущих следом".

76 Один, признав тосканский говор мой,

       За нами крикнул: "Придержите ноги,

       Вы, что спешите так под этой тьмой!

79 Ты можешь у меня спросить подмоги".

       Вождь, обернувшись, молвил: "Здесь побудь;

       Потом с ним в ногу двинься вдоль дороги".

82 По лицам двух я видел, что их грудь

       Исполнена стремления живого;

       Но им мешали груз и тесный путь.

85 Приблизясь и не говоря ни слова,

       Они смотрели долго, взгляд скосив;

       Потом спросили так один другого:

88 "Он, судя по работе горла, жив;

       А если оба мертвы, как же это

       Они блуждают, столу[301] совлачив?"

91 И мне: "Тосканец, здесь, среди совета

       Унылых лицемеров, на вопрос,

       Кто ты такой, не презирай ответа".

94 Я молвил: "Я родился и возрос

       В великом городе на ясном Арно,

       И это тело я и прежде нёс.

97 А кто же вы, чью муку столь коварно

       Изобличает этот слёзный град?

       И чем вы так казнимы лучезарно?"

100 Один ответил: "Жёлтый наш наряд

        Навис на нас таким свинцовым сводом,

        Что под напором гирь весы скрипят.

103 Мы гауденты[302], из Болоньи родом,

        Я — Каталано, Лодеринго — он;

        Мы были призваны твоим народом,

106 Как одиноких брали испокон,

        Чтоб мир хранить; как он хранился нами,

        Вокруг Гардинго видно с тех времён".[303]

109 Я начал: «Братья, вашими делами…» —

        Но смолк; мой глаз внезапно увидал

        Распятого в пыли тремя колами.

112 Он, увидав меня, затрепетал,

        Сквозь бороду бросая вздох стеснённый.

        Брат Каталан на это мне сказал:

115 "Тот, на кого ты смотришь, здесь пронзённый,

        Когда-то речи фарисеям[304] вёл,

        Что может всех спасти один казнённый.[305]

118 Он брошен поперёк тропы и гол,

        Как видишь сам, и чувствует всё время,

        Насколько каждый, кто идёт, тяжёл.

121 И тесть его[306] здесь терпит то же бремя,

        И весь собор,[307] оставивший в удел

        Еврейскому народу злое семя".

124 И видел я, как чудно поглядел

        Вергилий на того, кто так ничтожно,

        В изгнанье вечном, распятый, коснел.

127 Потом он молвил брату: "Если можно,

        То не укажете ли нам пути

        Отсюда вправо, чтобы бестревожно

130 Из здешних мест мы с ним могли уйти

        И чёрных ангелов не понуждая

        Нас из ложбины этой унести".

133 И брат: "Тут есть вблизи гряда большая;

        Она идёт от круговой стены,

        Все яростные рвы пересекая,

136 Но рухнула над этим; вы должны

        Подняться по обвалу; склон обрыва

        И дно лощины сплошь завалены".

139 Вождь голову понурил молчаливо.

        "Тот, кто крюком, — сказал он наконец, —

        Хватает грешных, говорил нам лживо".

142 "Я не один в Болонье образец

        Слыхал того, как бес ко злу привержен, —

        Промолвил брат. — Он всякой лжи отец".

145 Затем мой вождь пошёл, слегка рассержен,

        Широкой поступью и хмуря лоб;

        И я от тех, кто бременем удержан,

148 Направился по следу милых стоп.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Круг восьмой. — Седьмой ров. — Воры

1 Покуда год не вышел из малюток

      И солнцу кудри греет Водолей[308],

      А ночь всё ближе к половине суток

4 И чертит иней посреди полей

      Подобье своего седого брата,[309]

      Хоть каждый раз его перо хилей, —

7 Крестьянин, чья кормушка небогата,

      Встаёт и видит — побелел весь луг,

      И бьёт себя пониже перехвата;

10 Уходит в дом, ворчит, снуёт вокруг,

       Не зная, бедный, что тут делать надо;

       А выйдет вновь — и ободрится вдруг,

13 Увидев мир сменившим цвет наряда

       В короткий миг; берет свой посошок

       И гонит вон пастись овечье стадо.

16 Так вождь причиной был моих тревог,

       Когда казался смутен и несветел,

       И так же сразу боль мою отвлёк:

19 Как только он упавший мост приметил,

       Он бросил мне всё тот же ясный взгляд,

       Что у подножья горного[310] я встретил.

22 Он оглядел загромождённый скат,

       Подумал и, кладя конец заботам,

       Раскрыв объятья, взял меня в обхват.

25 И словно тот, кто трудится с расчётом,

       Как бы всё время глядя пред собой,

       Так он, подняв меня единым взмётом

28 На камень, намечал уже другой

       И говорил: "Теперь вот тот потрогай,

       Таков ли он, чтоб твёрдо стать ногой".

31 В плаще[311] бы не пройти такой дорогой;

       Едва и мы, с утёса на утёс,

       Ползли наверх, он — лёгкий, я — с подмогой.

34 И если бы не то, что наш откос

       Был ниже прежнего, — как мой вожатый,

       Не знаю, я бы вряд ли перенёс.

37 Но так как область Злых Щелей покатый

       К срединному жерлу даёт наклон,

       То стены, меж которых рвы зажаты,

40 По высоте не равны с двух сторон.

       Мы наконец взошли на верх обвала,

       Где самый крайний камень прислонён.

43 Мне так дыханья в лёгких не хватало,

       Что дальше я не в силах был идти;

       Едва взойдя, я тут же сел устало.

46 "Теперь ты леность должен отмести, —

       Сказал учитель. — Лёжа под периной

       Да сидя в мягком, славы не найти.

49 Кто без неё готов быть взят кончиной,

       Такой же в мире оставляет след,

       Как в ветре дым и пена над пучиной.

52 Встань! Победи томленье, нет побед,

       Запретных духу, если он не вянет,

       Как эта плоть, которой он одет!

55 Ещё длиннее лестница предстанет;[312]

       Уйти от них — не в этом твой удел;[313]

       И если слышишь, пусть душа воспрянет".

58 Тогда я встал; я показать хотел,

       Что я дышу свободней, чем на деле,

       И молвил так: «Идём, я бодр и смел!»

61 Мы гребнем взяли путь; ещё тяжеле,

       Обрывистый, крутой, в обломках скал,

       Он был, чем тот, каким мы шли доселе.

64 Чтоб скрыть усталость, я не умолкал;

       Вдруг голос из расселины раздался,

       Который даже не как речь звучал.

67 Слов я понять не мог, хотя взобрался

       На горб моста, изогнутого там;

       Но говоривший как бы удалялся.

70 Я наклонился, но живым глазам

       Достигнуть дна мешала тьма густая;

       И я: "Учитель, сделай так, чтоб нам

73 Сойти на вал, и станем возле края;

       Я слушаю, но смысла не пойму,

       И ничего не вижу, взор склоняя".

76 И он: "Мой отклик слову твоему —

       Свершить; когда желанье справедливо,

       То надо молча следовать ему".

79 Мы с моста вниз сошли неторопливо,

       Где он с восьмым смыкается кольцом,

       И тут весь ров открылся мне с обрыва.

82 И я внутри увидел страшный ком

       Змей, и так много разных было видно,

       Что стынет кровь, чуть вспомяну о нём.

85 Ливийской степи было бы завидно:

       Пусть кенхр, и амфисбена, и фарей

       Плодятся в ней, и якул, и ехидна, —

88 Там нет ни стольких гадов, ни лютей,[314]

       Хотя бы все владенья эфиопа

       И берег Чермных вод прибавить к ней.

91 Средь этого чудовищного скопа

       Нагой народ,[315] мечась, ни уголка

       Не ждал, чтоб скрыться, ни гелиотропа[316].

94 Скрутив им руки за спиной, бока

       Хвостом и головой пронзали змеи,

       Чтоб спереди связать концы клубка.

97 Вдруг к одному, — он был нам всех виднее, —

       Метнулся змей и впился, как копье,

       В то место, где сращенье плеч и шеи.

100 Быстрей, чем I начертишь или О,

        Он[317] вспыхнул, и сгорел, и в пепел свился,

        И тело, рухнув, утерял своё.

103 Когда он так упал и развалился,

        Прах вновь сомкнулся воедино сам

        И в прежнее обличье возвратился.

106 Так ведомо великим мудрецам,

        Что гибнет Феникс, чтоб восстать, как новый,

        Когда подходит к пятистам годам.

109 Не травы — корм его, не сок плодовый,

        Но ладанные слезы и амом,

        А нард и мирра — смертные покровы.[318]

112 Как тот, кто падает, к земле влеком,

        Он сам не знает — демонскою силой

        Иль запруженьем, властным над умом,

115 И, встав, кругом обводит взгляд застылый,

        Ещё в себя от муки не придя,

        И вздох, взирая, издаёт унылый, —

118 Таков был грешник, вставший погодя.[319]

        О божья мощь, сколь праведный ты мститель,

        Когда вот так сражаешь, не щадя!

121 Кто он такой, его спросил учитель.

        И тот: "Я из Тосканы в этот лог

        Недавно сверзился. Я был любитель

124 Жить по-скотски, а по-людски не мог,

        Да мулом был и впрямь; я — Ванни Фуччи,[320]

        Зверь[321], из Пистойи, лучшей из берлог".

127 И я вождю: "Пусть подождёт у кручи;

        Спроси, за что он спихнут в этот ров;

        Ведь он же был кровавый и кипучий".[322]

130 Тот, услыхав и отвечать готов,

        Своё лицо и дух ко мне направил

        И от дурного срама стал багров.

133 "Гораздо мне больнее, — он добавил, —

        Что ты меня в такой беде застал,

        Чем было в миг, когда я жизнь оставил.

136 Я исполняю то, что ты желал:

        Я так глубоко брошен в яму эту

        За то, что утварь в ризнице украл.

139 Тогда другой был привлечён к ответу.

        Но чтобы ты свиданию со мной

        Не радовался, если выйдешь к свету,

142 То слушай весть и шире слух открой:

        Сперва в Пистойе сила Чёрных сгинет,[323]

        Потом Фьоренца обновит свой строй.[324]

145 Марс от долины Магры пар надвинет,

        Повитый мглою облачных пелён,

        И на поля Пиценские низринет,

148 И будет бой жесток и разъярён;

        Но он туман размечет своевольно,

        И каждый Белый будет сокрушён.[325]

151 Я так сказал, чтоб ты терзался больно!"[326]

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Круг восьмой. — Седьмой ров (окончание)

1 По окончаньи речи, вскинув руки

      И выпятив два кукиша, злодей

      Воскликнул так: «На, боже, обе штуки!»

4 С тех самых пор и стал я другом змей:

      Одна из них ему гортань обвила,

      Как будто говоря: «Молчи, не смей!»,

7 Другая — руки, и кругом скрутила,

      Так туго затянув клубок узла,

      Что всякая из них исчезла сила.

10 Сгори, Пистойя, истребись дотла!

       Такой, как ты, существовать не надо!

       Ты свой же корень в скверне превзошла![327]

13 Мне ни в одном из тёмных кругов Ада

       Строптивей богу дух не представал,

       Ни тот, кто в Фивах пал с вершины града.[328]

16 Он, не сказав ни слова, побежал;

       И видел я, как следом осерчало

       Скакал кентавр, крича: «Где, где бахвал?»

19 Так много змей в Маремме[329] не бывало,

       Сколькими круп его был оплетён

       Дотуда, где наш облик[330] брал начало.

22 А над затылком нависал дракон,

       Ему налёгший на плечи, крылатый,

       Которым каждый встречный опалён.

25 "Ты видишь Кака, — мне сказал вожатый. —

       Немало крови от него лилось,

       Где Авентин вознёс крутые скаты.

28 Он с братьями теперь шагает врозь[331]

       За то, что обобрал не без оглядки

       Большое стадо, что вблизи паслось.

31 Но не дал Геркулес ему повадки

       И палицей отстукал до ста раз,

       Хоть тот был мёртв на первом же десятке".[332]

34 Пока о проскакавшем шёл рассказ,

       Три духа[333] собрались внизу; едва ли

       Заметил бы их кто-нибудь из нас,

37 Вождь или я, но снизу закричали:

       «Вы кто?» Тогда наш разговор затих,

       И мы пришедших молча озирали.

40 Я их не знал; но тут один из них

       Спросил, и я по этому вопросу

       Догадываться мог об остальных:

43 «А что же Чанфа не пришёл к утёсу?»

       И я, чтоб вождь прислушался к нему,

       От подбородка палец поднял к носу.

46 Не диво, если слову моему,

       Читатель, ты поверишь неохотно:

       Мне, видевшему, чудно самому.

49 Едва я оглянул их мимолётно,

       Взметнулся шестиногий змей,[334] внаскок

       Облапил одного и стиснул плотно.

52 Зажав ему бока меж средних ног,

       Передними он в плечи уцепился

       И вгрызся духу в каждую из щёк;

55 А задними за ляжки ухватился

       И между них ему просунул хвост,

       Который кверху вдоль спины извился.

58 Плющ, дереву опутав мощный рост,

       Не так его глушит, как зверь висячий

       Чужое тело обмотал взахлёст.

61 И оба слиплись, точно воск горячий,

       И смешиваться начал цвет их тел,

       Окрашенных теперь уже иначе,

64 Как если бы бумажный лист горел

       И бурый цвет распространялся в зное,

       Ещё не чёрен и уже не бел.

67 "Увы, Аньель, да что с тобой такое? —

       Кричали, глядя, остальные два. —

       Смотри, уже ты ни один, ни двое".

70 Меж тем единой стала голова,

       И смесь двух лиц явилась перед нами,

       Где прежние мерещились едва.

73 Четыре отрасли[335] — двумя руками,

       А бедра, ноги, и живот, и грудь

       Невиданными сделались частями.

76 Всё бывшее в одну смесилось муть;

       И жуткий образ медленной походкой,

       Ничто и двое, продолжал свой путь.

79 Как ящерица под широкой плёткой

       Палящих дней, меняя тын, мелькнёт

       Через дорогу молнией короткой,

82 Так, двум другим кидаясь на живот,

       Мелькнул змеёныш лютый,[336] жёлто-чёрный,

       Как шарик перца; и туда, где плод

85 Ещё в утробе влагой жизнетворной

       Питается, ужалил одного;[337]

       Потом скользнул к его ногам, проворный.

88 Пронзённый не промолвил ничего

       И лишь зевнул, как бы от сна совея

       Иль словно лихорадило его.

91 Змей смотрит на него, а он — на змея;

       Тот — язвой, этот — ртом пускают дым,

       И дым смыкает гада и злодея.

94 Лукан да смолкнет там, где назван им

       Злосчастливый Сабелл или Насидий,

       И да внимает замыслам моим.[338]

97 Пусть Кадма с Аретузой пел Овидий

       И этого — змеёй, а ту — ручьём

       Измыслил обратить, — я не в обиде:[339]

100 Два естества, вот так, к лицу лицом,

        Друг в друга он не претворял телесно,

        Заставив их меняться веществом.

103 У этих превращенье шло совместно:

        Змеёныш хвост, как вилку, расколол,

        А раненый стопы содвинул тесно.

106 Он голени и бедра плотно свёл,

        И, самый след сращенья уничтожа,

        Они сомкнулись в нераздельный ствол.

109 У змея вилка делалась похожа

        На гибнущее там, и здесь мягка,

        А там корява становилась кожа.

112 Суставы рук вошли до кулака

        Под мышки, между тем как удлинялись

        Коротенькие лапки у зверька.

115 Две задние конечности смотались

        В тот член, который человек таит,

        А у бедняги два образовались.

118 Покамест дымом каждый был повит

        И новым цветом начал облекаться,

        Тут — облысев, там — волосом покрыт, —

121 Один успел упасть, другой — подняться,

        Но луч бесчестных глаз был так же прям,

        И в нём их морды начали меняться.

124 Стоявший растянул лицо к вискам,

        И то, что лишнего туда наплыло,

        Пошло от щёк на вещество ушам.

127 А то, что не сползло назад, застыло

        Комком, откуда ноздри отросли

        И вздулись губы, сколько надо было.

130 Лежавший рыло вытянул в пыли,

        А уши, убывая еле зримо,

        Как рожки у улитки, внутрь ушли.

133 Язык, когда-то росший неделимо

        И бойкий, треснул надвое, а тот,

        Двойной, стянулся, — и не стало дыма.

136 Душа в обличье гадины ползёт

        И с шипом удаляется в лощину,

        А тот вдогонку, говоря, плюёт.

139 Он, повернув к ней новенькую спину,

        Сказал другому[340]: "Пусть теперь ничком,

        Как я, Буозо оползёт долину".

142 Так, видел я, менялась естеством

        Седьмая свалка;[341] и притом так странно,

        Что я, быть может, прегрешил пером.

145 Хотя уж видеть начали туманно

        Мои глаза и самый дух блуждал,

        Те не могли укрыться столь нежданно,

148 Чтоб я хромого Пуччо не узнал;

        Из всех троих он был один нетронут

        С тех пор, как подошёл к подножью скал;

151 Другой был тот, по ком в Гавилле стонут.[342]

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Круг восьмой — Восьмой ров — Лукавые советчики

1 Гордись, Фьоренца, долей величавой!

      Ты над землёй и морем бьёшь крылом,

      И самый Ад твоей наполнен славой!

4 Я пять таких в собранье воровском

      Нашёл сограждан, что могу стыдиться,

      Да и тебе немного чести в том.

7 Но если нам под утро правда снится,

      Ты ощутишь в один из близких дней,

      К чему и Прато[343], как и все, стремится;

10 Поэтому — тем лучше, чем скорей;

       Раз быть должно, так пусть бы миновало!

       С теченьем лет мне будет тяжелей.

13 По выступам, которые сначала

       Вели нас вниз, поднялся спутник мой,

       И я, влекомый им, взошёл устало;

16 И дальше, одинокою тропой

       Меж трещин и камней хребта крутого,

       Нога не шла, не подсобясь рукой.

19 Тогда страдал я и страдаю снова,

       Когда припомню то, что я видал;[344]

       И взнуздываю ум сильней былого,

22 Чтоб он без добрых правил не блуждал,

       И то, что мне дала звезда благая

       Иль кто-то лучший, сам я не попрал.

25 Как селянин, на холме отдыхая, —

       Когда сокроет ненадолго взгляд

       Тот, кем страна озарена земная,

28 И комары, сменяя мух, кружат,[345]

       Долину видит полной светляками

       Там, где он жнёт, где режет виноград,

31 Так, видел я, вся искрилась огнями

       Восьмая глубь, как только с двух сторон

       Расщелина открылась перед нами.

34 И как, конями поднят в небосклон,

       На колеснице Илия вздымался,

       А тот, кто был медведями отмщён,

37 Ему вослед глазами устремлялся

       И только пламень различал едва,

       Который вверх, как облачко, взвивался,[346]

40 Так движутся огни в гортани рва,

       И в каждом замкнут грешник утаённый,

       Хоть взор не замечает воровства.

43 С вершины моста я смотрел, склонённый,

       И, не держись я за одну из плит,

       Я бы упал, никем не понуждённый;

46 И вождь, приметив мой усердный вид,

       Сказал мне так: "Здесь каждый дух затерян

       Внутри огня, которым он горит".

49 "Теперь, учитель, я вполне уверен, —

       Ответил я. — Уж я и сам постиг,

       И даже так спросить я был намерен:

52 Кто в том огне, что там вдали возник,

       Двойной вверху, как бы с костра подъятый,

       Где с братом был положен Полиник?"[347]

55 "В нём мучатся, — ответил мой вожатый, —

       Улисс и Диомед,[348] и так вдвоём,

       Как шли на гнев,[349] идут путём расплаты;

58 Казнятся этим стонущим огнём

       И ввод коня, разверзший стены града,

       Откуда римлян вышел славный дом,[350]

61 И то, что Дейдамия в сенях Ада

       Зовёт Ахилла, мёртвая, стеня,[351]

       И за Палладий[352] в нём дана награда".

64 "Когда есть речь у этого огня,

       Учитель, — я сказал, — тебя молю я,

       Сто раз тебя молю, утешь меня,

67 Дождись, покуда, меж других кочуя,

       Рогатый пламень к нам не подойдёт:

       Смотри, как я склонен к нему, тоскуя".

70 "Такая просьба, — мне он в свой черёд, —

       Всегда к свершенью сердце расположит;

       Но твой язык на время пусть замрёт.

73 Спрошу их я; то, что тебя тревожит,

       И сам я понял; а на твой вопрос

       Они, как греки, промолчат, быть может".

76 Когда огонь пришёл под наш утёс

       И место и мгновенье подобало,

       Учитель мой, я слышал, произнёс:

79 "О вы, чей пламень раздвояет жало!

       Когда почтил вас я в мой краткий час,

       Когда почтил вас много или мало,

82 Слагая в мире мой высокий сказ,[353]

       Постойте; вы поведать мне повинны,

       Где, заблудясь, погиб один из вас".[354]

85 С протяжным ропотом огонь старинный

       Качнул свой больший рог; так иногда

       Томится на ветру костёр пустынный,

88 Туда клоня вершину и сюда,

       Как если б это был язык вещавший,

       Он издал голос и сказал: "Когда

91 Расстался я с Цирцеей[355], год скрывавшей

       Меня вблизи Гаэты,[356] где потом

       Пристал Эней, так этот край назвавший, —

94 Ни нежность к сыну, ни перед отцом

       Священный страх, ни долг любви спокойный

       Близ Пенелопы с радостным челом

97 Не возмогли смирить мой голод знойный

       Изведать мира дальний кругозор

       И всё, чем дурны люди и достойны.

100 И я в морской отважился простор,

        На малом судне выйдя одиноко

        С моей дружиной, верной с давних пор.

103 Я видел оба берега, Моррокко,[357]

        Испанию, край сардов,[358] рубежи

        Всех островов, раскиданных широко.

106 Уже мы были древние мужи,

        Войдя в пролив, в том дальнем месте света,

        Где Геркулес воздвиг свои межи,

109 Чтобы пловец не преступал запрета;[359]

        Севилья справа отошла назад,

        Осталась слева, перед этим, Сетта[360].

112 "О братья, — так сказал я, — на закат

        Пришедшие дорогой многотрудной!

        Тот малый срок, пока ещё не спят

115 Земные чувства, их остаток скудный

        Отдайте постиженью новизны,

        Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный![361]

118 Подумайте о том, чьи вы сыны:

        Вы созданы не для животной доли,

        Но к доблести и к знанью рождены".

121 Товарищей так живо укололи

        Мои слова и ринули вперёд,

        Что я и сам бы не сдержал их воли.

124 Кормой к рассвету, свой шальной полет

        На крыльях весел судно устремило,

        Всё время влево уклоняя ход.[362]

127 Уже в ночи я видел все светила

        Другого остья, и морская грудь

        Склонившееся наше заслонила.[363]

130 Пять раз успел внизу луны блеснуть

        И столько ж раз погаснуть свет заёмный,[364]

        С тех пор как мы пустились в дерзкий путь,

133 Когда гора[365], далёкой грудой тёмной,

        Открылась нам; от века своего

        Я не видал ещё такой огромной.

136 Сменилось плачем наше торжество:

        От новых стран поднялся вихрь, с налёта

        Ударил в судно, повернул его

139 Три раза в быстрине водоворота;

        Корма взметнулась на четвёртый раз,

        Нос канул книзу, как назначил Кто-то,[366]

142 И море, хлынув, поглотило нас".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Круг восьмой — Восьмой ров (окончание)

1 Уже горел прямым и ровным светом

      Умолкший пламень, уходя во тьму,

      Отпущенный приветливым поэтом, —

4 Когда другой, возникший вслед ему,[367]

      Невнятным гулом, рвущимся из жала,

      Привлёк наш взор к верховью своему.

7 Как сицилийский бык, взревев сначала

      От возгласов того, — и поделом, —

      Чьё мастерство его образовало,

10 Ревел от голоса казнимых в нём

       И, хоть он был всего лишь медь литая,

       Страдающим казался существом,[368]

13 Так, в пламени пути не обретая,

       В его наречье, в нераздельный рык,

       Слова преображались, вылетая.

16 Когда же звук их наконец проник

       Сквозь острие, придав ему дрожанье,

       Которое им сообщал язык,

19 К нам донеслось: "К тебе моё воззванье,

       О ты, что, по-ломбардски говоря,[369]

       Сказал: «Иди, я утолил желанье!»

22 Мольбу, быть может, позднюю творя,

       Молю, помедли здесь, где мы страдаем:

       Смотри, я медлю пред тобой, горя!

25 Когда, простясь с латинским милым краем,

       Ты только что достиг слепого дна,

       Где я за грех содеянный терзаем,

28 Скажи: в Романье[370] — мир или война?

       От стен Урбино[371] и до горной сени,

       Вскормившей Тибр, лежит моя страна".

31 Я вслушивался, полон размышлений,

       Когда вожатый, тронув локоть мне,

       Промолвил так: «Ответь латинской тени».

34 Уже ответ мой был готов вполне,

       И я сказал, мгновенно речь построя:

       "О дух, сокрытый в этой глубине,

37 Твоя Романья[372] даже в дни покоя

       Без войн в сердцах тиранов не жила;

       Но явного сейчас не видно боя.

40 Равенна — все такая, как была:

       Орёл Поленты в ней обосновался,

       До самой Червьи распластав крыла.[373]

43 Оплот, который долго защищался

       И где французов алый холм полёг,[374]

       В зелёных лапах ныне оказался.[375]

46 Барбос Верруккьо[376] и его щенок,

       С Монтаньей[377] обошедшиеся скверно,

       Сверлят зубами тот же всё кусок.

49 В твердынях над Ламоне и Сантерпо

       Владычит львёнок белого герба,

       Друзей меняя дважды в год примерно;[378]

52 А та, где льётся Савьо, той судьба

       Между горой и долом находиться,

       Живя меж волей и ярмом раба.[379]

55 Но кто же ты, прошу тебя открыться;

       Ведь я тебе охотно отвечал, —

       Пусть в мире память о тебе продлится!"

58 Сперва огонь немного помычал

       По-своему, потом, качнув не сразу

       Колючую вершину, прозвучал:

61 "Когда б я знал, что моему рассказу

       Внимает тот, кто вновь увидит свет,

       То мой огонь не дрогнул бы ни разу.

64 Но так как в мир от нас возврата нет

       И я такого не слыхал примера,

       Я, не страшась позора, дам ответ.

67 Я меч сменил на пояс кордильера.[380]

       И верил, что приемлю благодать;

       И так моя исполнилась бы вера,

70 Когда бы в грех не ввёл меня опять

       Верховный пастырь.[381] (злой ему судьбины!);

       Как это было, — я хочу сказать.

73 Пока я нёс, в минувшие годины,

       Дар материнский мяса и костей,

       Обычай мой был лисий, а не львиный.

76 Я знал все виды потайных путей

       И ведал ухищренья всякой масти;

       Край света слышал звук моих затей.

79 Когда я понял, что достиг той части

       Моей стези, где мудрый человек,

       Убрав свой парус, сматывает снасти,

82 Всё, что меня пленяло, я отсек;

       И, сокрушённо исповедь содеяв, —

       О горе мне! — я спасся бы навек.

85 Первоначальник новых фарисеев,[382]

       Воюя в тех местах, где Латеран,[383]

       Не против сарацин иль иудеев,

88 Затем что в битву шёл на христиан,

       Не виноватых в том, что Акра взята,

       Не торговавших в землях басурман,[384]

91 Свой величавый сан и всё, что свято,

       Презрел в себе, во мне — смиренный чин

       И вервь[385], тела сушившую когда-то,

94 И, словно прокажённый Константин,

       Сильвестра из Сираттских недр призвавший,[386]

       Призвал меня, решив, что я один

97 Уйму надменный жар, его снедавший;

       Я слушал и не знал, что возразить:

       Как во хмелю казался вопрошавший.

100 "Не бойся, — продолжал он говорить, —

        Ты согрешенью будешь непричастен,

        Подав совет, как Пенестрино[387] срыть.

103 Рай запирать и отпирать я властен;

        Я два ключа недаром получил,

        К которым мой предместник[388] был бесстрастен".

106 Меня столь важный довод оттеснил

        Туда, где я молчать не смел бы доле,

        И я: "Отец, когда с меня ты смыл

109 Мой грех, творимый по твоей же воле, —

        Да будет твой посул длиннее дел,

        И возликуешь на святом престоле".

112 В мой смертный час Франциск[389] за мной слетел,

        Но некий чёрный херувим[390] вступился,

        Сказав: "Не тронь; я им давно владел.

115 Пора, чтоб он к моим рабам спустился;

        С тех пор как он коварный дал урок,[391]

        Ему я крепко в волосы вцепился;

118 Не каясь, он прощённым быть не мог,

        А каяться, грешить желая всё же,

        Нельзя: в таком сужденье есть порок".

121 Как содрогнулся я, великий боже,

        Когда меня он ухватил, спросив:

        «А ты не думал, что я логик тоже?»

124 Он снёс меня к Миносу; тот, обвив

        Хвост восемь раз вокруг спины могучей,

        Его от злобы даже укусив,

127 Сказал: «Ввергается в огонь крадучий!»

        И вот я гибну, где ты зрел меня,

        И скорбно движусь в этой ризе жгучей!"

130 Свою докончив повесть, столб огня

        Покинул нас, терзанием объятый,

        Колючий рог свивая и клоня.

133 И дальше, гребнем, я и мой вожатый

        Прошли туда, где нависает свод

        Над рвом, в котором требуют расплаты

136 От тех, кто, разделяя, копит гнёт.[392]

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Круг восьмой. — Девятый ров. — Зачинщики раздора

1 Кто мог бы, даже вольными словами[393]

      Поведать, сколько б он ни повторял,

      Всю кровь и раны, виденные нами?

4 Любой язык наверно бы сплошал:

      Объем рассудка нашего и речи,

      Чтобы вместить так много, слишком мал.

7 Когда бы вновь сошлись, в крови увечий,

      Все, кто в Пулийской роковой стране,[394]

      Страдая, изнемог на поле сечи

10 От рук троян[395] и в длительной войне,

       Перстнями заплатившей дань гордыне,

       Как пишет Ливий, истинный вполне;[396]

13 И те, кто тщился дать отпор дружине,

       Которую привёл Руберт Гвискар,[397]

       И те, чьи кости отрывают ныне

16 Близ Чеперано, где нанёс удар

       Обман пулийцев,[398] и кого лукавый

       У Тальякоццо[399] одолел Алар;

19 И кто култыгу, кто разруб кровавый

       Казать бы стал, — их превзойдёт в сто крат

       Девятый ров чудовищной расправой.

22 Не так дыряв, утратив дно, ушат,

       Как здесь нутро у одного зияло

       От самых губ дотуда, где смердят:

25 Копна кишок между колен свисала,

       Виднелось сердце с мерзостной мошной,

       Где съеденное переходит в кало.

28 Несчастный, взглядом встретившись со мной,

       Разверз руками грудь, от крови влажен,

       И молвил так: "Смотри на образ мой!

31 Смотри, как Магомет[400] обезображен!

       Передо мной, стеня, идёт Али,

       Ему весь череп надвое рассажен.[401]

34 И все, кто здесь, и рядом, и вдали, —

       Виновны были в распрях и раздорах

       Среди живых, и вот их рассекли.

37 Там сзади дьявол, с яростью во взорах,

       Калечит нас и не даёт пройти,

       Кладя под лезвее всё тот же ворох

40 На повороте скорбного пути;

       Затем что раны, прежде чем мы снова

       К нему дойдём, успеют зарасти.

43 А ты, что с гребня смотришь так сурово,

       Ты кто? Иль медлишь и страшишься дна,

       Где мука для повинного готова?"

46 Вождь молвил: "Он не мёртв, и не вина

       Ведёт его подземною тропою;

       Но чтоб он мог изведать всё сполна,

49 Мне, мёртвому, назначено судьбою

       Вести его сквозь Ад из круга в круг;

       И это — так, как я — перед тобою".

52 Их больше ста остановилось вдруг,

       Услышав это, и с недвижным взглядом

       Дивилось мне, своих не помня мук.

55 "Скажи Дольчино[402], если вслед за Адом

       Увидишь солнце: пусть снабдится он,

       Когда не жаждет быть со мною рядом,

58 Припасами, чтоб снеговой заслон

       Не подоспел новарцам на подмогу;

       Тогда нескоро будет побеждён".

61 Так молвил Магомет, когда он ногу

       Уже приподнял, чтоб идти; потом

       Её простёр и двинулся в дорогу.

64 Другой, с насквозь пронзённым кадыком,

       Без носа, отсечённого по брови,

       И одноухий, на пути своём

67 Остановясь при небывалом слове,

       Всех прежде растворил гортань, извне

       Багровую от выступавшей крови,

70 И молвил: "Ты, безвинный, если мне

       Не лжёт подобьём внешняя личина,

       Тебя я знал в латинской стороне;

73 И ты припомни Пьер да Медичина,[403]

       Там, где от стен Верчелли вьёт межи

       До Маркабо отрадная равнина,[404]

76 И так мессеру Гвидо расскажи

       И Анджолелло, лучшим людям Фано,

       Что, если здесь в провиденье нет лжи,

79 Их с корабля наёмники обмана

       Столкнут вблизи Каттолики в бурун,

       По вероломству злобного тирана.

82 От Кипра до Майорки, сколько лун

       Ни буйствуют пираты или греки,

       Черней злодейства не видал Нептун.

85 Обоих кривоглазый изверг некий,

       Владетель мест, которых мой сосед

       Хотел бы лучше не видать вовеки,[405]

88 К себе заманит как бы для бесед;

       Но у Фокары им уже ненужны

       Окажутся молитва и обет".[406]

91 И я на это: "Чтобы в мир наружный

       Весть о тебе я подал тем, кто жив,

       Скажи: чьи это очи так недужны?"

94 Тогда, на челюсть руку положив

       Товарищу, он рот ему раздвинул,

       Вскричав: "Вот он; теперь он молчалив.

97 Он, изгнанный, от Цезаря отринул

       Сомнения, сказав: "Кто снаряжён,

       Не должен ждать, чтоб час удобный минул".

100 О, до чего казался мне смущён,

        С обрубком языка, торчащим праздно,

        Столь дерзостный на речи Курион![407]

103 И тут другой, увечный безобразно,

        Подняв остатки рук в окрестной мгле,

        Так что лицо от крови стало грязно,

106 Вскричал: "И Моску вспомни в том числе,

        Сказавшего: «Кто кончил, — дело справил».

        Он злой посев принёс родной земле".[408]

109 «И смерть твоим сокровным!» — я добавил.

        Боль болью множа, он в тоске побрёл

        И словно здравый ум его оставил.

112 А я смотрел на многолюдный дол

        И видел столь немыслимое дело,

        Что речь о нём я вряд ли бы повёл,

115 Когда бы так не совесть мне велела,

        Подруга, ободряющая нас

        В кольчугу правды облекаться смело.

118 Я видел, вижу словно и сейчас,

        Как тело безголовое шагало

        В толпе, кружащей неисчётный раз,

121 И срезанную голову держало

        За космы, как фонарь, и голова

        Взирала к нам и скорбно восклицала.

124 Он сам себе светил, и было два

        В одном, единый в образе двойного,

        Как — знает Тот, чья власть во всём права.

127 Остановясь у свода мостового,

        Он кверху руку с головой простёр,

        Чтобы ко мне своё приблизить слово,

130 Такое вот: "Склони к мученьям взор,

        Ты, что меж мёртвых дышишь невозбранно!

        Ты горших мук не видел до сих пор.

133 И если весть и обо мне желанна,

        Знай: я Бертрам де Борн, тот, что в былом

        Учил дурному короля Иоанна.

136 Я брань воздвиг меж сыном и отцом:[409]

        Не так Ахитофеловым советом

        Давид был ранен и Авессалом.[410]

139 Я связь родства расторг пред целым светом;

        За это мозг мой отсечён навек

        От корня своего в обрубке этом:

142 И я, как все, возмездья не избег".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Круг восьмой — Девятый ров (окончание) — Десятый ров — Поддельщики металлов

1 Вид этих толп и этого терзанья

      Так упоил мои глаза, что мне

      Хотелось плакать, не тая страданья.

4 "Зачем твой взор прикован к глубине?

      Чего ты ищешь, — мне сказал Вергилий, —

      Среди калек на этом скорбном дне?

7 Другие рвы тебя не так манили;

      Знай, если душам ты подводишь счёт,

      Что путь их — в двадцать две окружных мили.

10 Уже луна у наших ног плывёт;

       Недолгий срок осталось нам скитаться,

       И впереди тебя другое ждёт".

13 Я отвечал: "Когда б ты мог дознаться,

       Что я хотел увидеть, ты и сам

       Велел бы мне, быть может, задержаться".

16 Так говоря в ответ его словам,

       Уже я шёл, а впереди вожатый,

       И я добавил: "В этой яме, там,

19 Куда я взор стрёмил, тоской объятый,

       Один мой родич[411] должен искупать

       Свою вину, платя столь тяжкой платой".

22 И вождь: "Раздумий на него не трать;

       Что ты его не встретил, — нет потери,

       И не о нём ты должен помышлять.

25 Я видел с моста: гневен в высшей мере,

       Он на тебя указывал перстом;

       Его, я слышал, кто-то назвал Джери.

28 Ты в это время думал о другом,

       Готфорского приметив властелина,[412]

       И не видал; а он ушёл потом".

31 И я: "Мой вождь, насильная кончина,

       Которой не отмстили за него

       Те, кто понёс бесчестье, — вот причина

34 Его негодованья; оттого

       Он и ушёл, со мною нелюдимый;

       И мне тем больше стало жаль его".

37 Так говоря, на новый свод взошли мы,

       Над следующим рвом, и, будь светлей,

       Нам были бы до самой глуби зримы

40 Последняя обитель Злых Щелей[413]

       И вся её бесчисленная братья;

       Когда мы стали, в вышине, над ней,

43 В меня вонзились вопли и проклятья,

       Как стрелы, заострённые тоской;

       От боли уши должен был зажать я.

46 Какой бы стон был, если б в летний зной

       Собрать гуртом больницы Вальдикьяны,

       Мареммы и Сардиньи[414] и в одной

49 Сгрудить дыре, — так этот ров поганый

       Вопил внизу, и смрад над ним стоял,

       Каким смердят гноящиеся раны.

52 Мой вождь и я сошли на крайний вал,

       Свернув, как прежде, влево от отрога,

       И здесь мой взгляд живее проникал

55 До глуби, где, служительница бога,

       Суровая карает Правота

       Поддельщиков, которых числит строго.

58 Едва ли горше мука разлита

       Была над вымирающей Эгиной[415],

       Когда зараза стала так люта,

61 Что все живые твари до единой

       Побило мором, и былой народ

       Воссоздан был породой муравьиной,

64 Как из певцов иной передаёт, —

       Чем здесь, где духи вдоль по дну слепому

       То кучами томились, то вразброд.

67 Кто на живот, кто на плечи другому

       Упав, лежал, а кто ползком, в пыли,

       По скорбному передвигался дому.

70 За шагом шаг, мы молчаливо шли,

       Склоняя взор и слух к толпе болевших,

       Бессильных приподняться от земли.

73 Я видел двух, спина к спине сидевших,

       Как две сковороды поверх огня,

       И от ступнёй по темя острупевших.

76 Поспешней конюх не скребёт коня,

       Когда он знает — господин заждался,

       Иль утомившись на исходе дня,

79 Чем тот и этот сам в себя вгрызался

       Ногтями, чтоб на миг унять свербёж,

       Который только этим облегчался.

82 Их ногти кожу обдирали сплошь,

       Как чешую с крупночешуйной рыбы

       Или с леща соскабливает нож.

85 "О ты, чьи все растерзаны изгибы,

       А пальцы, словно клещи, мясо рвут, —

       Вождь одному промолвил, — не могли бы

88 Мы от тебя услышать, нет ли тут

       Каких латинян? Да не обломаешь

       Вовек ногтей, несущих этот труд!"

91 Он всхлипнул так: "Ты и сейчас взираешь

       На двух латинян и на их беду.

       Но кто ты сам, который вопрошаешь?"

94 И вождь сказал: "Я с ним, живым, иду

       Из круга в круг по тёмному простору,

       Чтоб он увидел всё, что есть в Аду".

97 Тогда, сломав взаимную опору,

       Они, дрожа, взглянули на меня,

       И все, кто был свидетель разговору.

100 Учитель, ясный взор ко мне склоня,

        Сказал: «Скажи им, что тебе угодно».

        И я, охотно волю подчиня:

103 "Пусть память ваша не прейдёт бесплодно

        В том первом мире, где вы рождены,

        Но много солнц продлится всенародно!

106 Скажите, кто вы, из какой страны;

        Вы ваших омерзительных мучений

        Передо мной стыдиться не должны".

109 "Я из Ареццо; и Альберо в Сьене, —

        Ответил дух, — спалил меня, хотя

        И не за то, за что я в царстве теней.

112 Я, правда, раз ему сказал, шутя:

        «Я и полет по воздуху изведал»;

        А он, живой и глупый, как дитя,

115 Просил его наставить; так как Дедал

        Не вышел из него, то тот, кому

        Он был как сын, меня сожженью предал.

118 Но я алхимик был, и потому

        Минос, который ввек не ошибётся,

        Меня послал в десятую тюрьму".[416]

121 И я поэту: "Где ещё найдётся

        Народ беспутней сьенцев? И самим

        Французам с ними нелегко бороться!"

124 Тогда другой лишавый,[417] рядом с ним,

        Откликнулся: "За исключеньем Стрикки,

        Умевшего в расходах быть скупым;[418]

127 И Никколó, любителя гвоздики,

        Которую он первый насадил

        В саду, принёсшем урожай великий;[419]

130 И дружества[420], в котором прокутил

        Ашанский Качча[421] и сады, и чащи,

        А Аббальято[422] разум истощил.

133 И чтоб ты знал, кто я, с тобой трунящий

        Над сьенцами, всмотрись в мои черты

        И убедись, что этот дух скорбящий —

136 Капоккьо, тот, что в мире суеты

        Алхимией подделывал металлы;

        Я, как ты помнишь, если это ты,

139 Искусник в обезьянстве был немалый".[423]

ПЕСНЬ ТРИДЦАТАЯ

Круг восьмой — Десятый ров (окончание) — Поддельщики людей, денег и слов

1 В те дни, когда Юнона воспылала

      Из-за Семелы гневом на фивян,

      Как многократно это показала, —

4 На разум Афаманта пал туман,

      И, на руках увидев у царицы

      Своих сынов, безумством обуян,

7 Царь закричал: "Поставим сеть для львицы

      Со львятами и путь им преградим!" —

      И, простирая когти хищной птицы,

10 Схватил Леарха, размахнулся им

       И раздробил младенца о каменья;

       Мать утопилась вместе со вторым.[424]

13 И в дни, когда с вершины дерзновенья

       Фортуна Трою свергла в глубину

       И сгинули владетель и владенья,

16 Гекуба, в горе, в бедствиях, в плену,

       Увидев Поликсену умерщвлённой,

       А там, где море в берег бьёт волну,

19 Труп Полидора, страшно искажённый,

       Залаяла, как пёс, от боли взвыв:

       Не устоял рассудок потрясённый.[425]

22 Но ни троянский гнев, ни ярость Фив

       Свирепей не являли исступлений,

       Зверям иль людям тело изъязвив,[426]

25 Чем предо мной две бледных голых тени,[427]

       Которые, кусая всех кругом,

       Неслись, как боров, поломавший сени.

28 Одна Капоккьо[428] в шею вгрызлась ртом

       И с ним помчалась; испуская крики,

       Он скрёб о жёсткий камень животом.

31 Дрожа всем телом: "Это Джанни Скикки[429], —

       Промолвил аретинец[430]. — Всем постыл,

       Он донимает всех, такой вот дикий".

34 "О, чтоб другой тебя не укусил!

       Пока он здесь, дай мне ответ нетрудный,

       Скажи, кто он", — его я попросил.

37 Он молвил: "Это Мирры безрассудной

       Старинный дух, той, что плотских утех

       С родным отцом искала в страсти блудной,

40 Она такой же с ним свершила грех,

       Себя подделав и обману рада,[431]

       Как тот, кто там бежит, терзая всех,

43 Который, пожелав хозяйку стада,

       Подделал старого Буозо, лёг

       И завещанье совершил, как надо".[432]

46 Когда и тот, и этот стал далёк

       Свирепый дух, мой взор, опять спокоен,

       К другим несчастным[433] обратиться мог.

49 Один совсем как лютня был устроен;

       Ему бы лишь в паху отсечь долой

       Весь низ, который у людей раздвоен.

52 Водянка порождала в нём застой

       Телесных соков, всю его серёдку

       Раздув несоразмерно с головой.

55 И он, от жажды разевая глотку,

       Распялил губы, как больной в огне,

       Одну наверх, другую к подбородку.

58 "Вы, почему-то здравыми вполне

       Сошедшие в печальные овраги, —

       Сказал он нам, — склоните взор ко мне!

61 Вот казнь Адамо, мастера-бедняги!

       Я утолял все прихоти свои,

       А здесь я жажду хоть бы каплю влаги.

64 Всё время казентинские ручьи,

       С зелёных гор свергающие в Арно

       По мягким руслам свежие струи,

67 Передо мною блещут лучезарно.

       И я в лице от этого иссох;

       Моя болезнь, и та не так коварна.

70 Там я грешил, там схвачен был врасплох,

       И вот теперь — к местам, где я лукавил,

       Я осуждён стрёмить за вздохом вздох.

73 Я там, в Ромене, примесью бесславил

       Крестителем запечатлённый сплав,[434]

       За что и тело на костре оставил.

76 Чтоб здесь увидеть, за их гнусный нрав,

       Тень Гвидо, Алессандро иль их братца,[435]

       Всю Бранду[436] я отдам, возликовав.

79 Один уж прибыл,[437] если полагаться

       На этих буйных, бегающих тут.

       Да что мне в этом, раз нет сил подняться?

82 Когда б я был чуть-чуть поменьше вздут,

       Чтоб дюйм пройти за сотню лет усилий,

       Я бы давно предпринял этот труд,

85 Ища его среди всей этой гнили,

       Хотя дорожных миль по кругу здесь

       Одиннадцать да поперёк полмили.

88 Я из-за них обезображен весь;

       Для них я подбавлял неутомимо

       К флоринам трехкаратную подмесь[438]".[439]

91 И я: "Кто эти двое,[440] в клубе дыма,

       Как на морозе мокрая рука,

       Что справа распростёрты недвижимо?"

94 Он отвечал: "Я их, к щеке щека,

       Так и застал, когда был втянут Адом;

       Лежать им, видно, вечные века.

97 Вот лгавшая на Иосифа;[441] а рядом

       Троянский грек и лжец Синон[442]; их жжёт

       Горячка, потому и преют чадом".

100 Сосед, решив, что не такой почёт

        Заслуживает знатная особа,[443]

        Ткнул кулаком в его тугой живот.

103 Как барабан, откликнулась утроба;

        Но мастер по лицу его огрел

        Рукой, насколько позволяла злоба,

106 Сказав ему: "Хоть я отяжелел

        И мне в движенье тело непокорно,

        Рука ещё годна для этих дел".

109 "Шагая в пламя, — молвил тот задорно, —

        Ты был не так-то на руку ретив,[444]

        А деньги бить она была проворна".

112 И толстопузый: "В этом ты правдив,

        Куда правдивей, чем когда троянам

        Давал ответ, душою покривив".

115 И грек: "Я словом лгал, а ты — чеканом!

        Всего один проступок у меня,

        А ты всех бесов превзошёл обманом!"

118 "Клятвопреступник, вспомни про коня, —

        Ответил вздутый, — и казнись позором,

        Всем памятным до нынешнего дня!"

121 "А ты казнись, — сказал Синон, — напором

        Гнилой водицы, жаждой иссушен

        И животом заставясь, как забором!"

124 Тогда монетчик: "Искони времён

        Твою гортань от скверны раздирало;

        Я жажду, да, и соком наводнён,

127 А ты горишь, мозг болью изглодало,

        И ты бы кинулся на первый зов

        Лизнуть разок Нарциссово зерцало".[445]

130 Я вслушивался в звуки этих слов,

        Но вождь сказал: "Что ты нашёл за диво?

        Я рассердиться на тебя готов".

133 Когда он так проговорил гневливо,

        Я на него взглянул с таким стыдом,

        Что до сих пор воспоминанье живо.

136 Как тот, кто, удручённый скорбным сном,

        Во сне хотел бы, чтобы это снилось,

        О сущем грезя, как о небылом,

139 Таков был я: мольба к устам теснилась;

        Я ждал, что, вняв ей, он меня простит,

        И я не знал, что мне уже простилось.

142 "Крупней вину смывает меньший стыд, —

        Сказал мой вождь, — и то, о чём мы судим,

        Тебя уныньем пусть не тяготит.

145 Но знай, что я с тобой, когда мы будем

        Идти, быть может, так же взор склонив

        К таким вот препирающимся людям:

148 Позыв их слушать — низменный позыв".

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Круг восьмой — Десятый ров (окончание) — Поддельщики людей, денег и слов

1 Язык, который так меня ужалил,

      Что даже изменился цвет лица,

      Мне сам же и лекарством язву залил;[446]

4 Копье Ахилла и его отца

      Бывало так же, слышал я, причиной

      Начальных мук и доброго конца.[447]

7 Спиной к больному рву, мы шли равниной,[448]

      Которую он поясом облёг,

      И слова не промолвил ни единый.

10 Ни ночь была, ни день, и я не мог

       Проникнуть взором в дали окоёма,

       Но вскоре я услышал зычный рог,

13 Который громче был любого грома,

       И я глаза навёл на этот рёв,

       Как будто зренье было им влекомо.

16 В плачевной сече, где святых бойцов

       Великий Карл утратил в оны лета,

       Не так ужасен был Орландов зов.[449]

19 И вот возник из сумрачного света

       Каких-то башен вознесённый строй;

       И я: «Учитель, что за город это?»

22 "Ты мечешь взгляд, — сказал вожатый мой, —

       Сквозь этот сумрак слишком издалека,

       А это может обмануть порой.

25 Ты убедишься, приближая око,

       Как, издали судя, ты был неправ;

       Так подбодрись же и шагай широко".

28 И, ласково меня за руку взяв:

       "Чтобы тебе их облик не был страшен,

       Узнай сейчас, ещё не увидав,

31 Что это — строй гигантов, а не башен;

       Они стоят в колодце, вкруг жерла,

       И низ их, от пупа, оградой скрашен".

34 Как, если тает облачная мгла,

       Взгляд начинает различать немного

       Всё то, что муть туманная крала,

37 Так, с каждым шагом, ведшим нас полого

       Сквозь этот плотный воздух под уклон,

       Обман мой таял, и росла тревога:

40 Как башнями по кругу обнесён

       Монтереджоне[450] на своей вершине,

       Так здесь, венчая круговой заслон,

43 Маячили, подобные твердыне,

       Ужасные гиганты, те, кого

       Дий, в небе грохоча, страшит поныне.[451]

46 Уже я различал у одного[455]

       Лицо и грудь, живот до бёдер тучных

       И руки книзу вдоль боков его.

49 Спасла Природа многих злополучных,

       Подобные пресекши племена,

       Чтоб Марс не мог иметь таких подручных;

52 И если нераскаянна она

       В слонах или китах, тут есть раскрытый

       Для взора смысл, и мера здесь видна;

55 Затем что там, где властен разум, слитый

       Со злобной волей и громадой сил,

       Там для людей нет никакой защиты.

58 Лицом он так широк и длинен был,

       Как шишка в Риме близ Петрова храма;[452]

       И весь костяк размером подходил;

61 От кромки — ноги прикрывала яма —

       До лба не дотянулись бы вовек

       Три фриза,[453] стоя друг на друге прямо;

64 От места, где обычно человек

       Скрепляет плащ, до бёдер — тридцать клалось

       Больших пядей. "Rafel mai amech

67 Izabi almi", — яростно раздалось

       Из диких уст, которым искони

       Нежнее петь псалмы не полагалось.

70 И вождь ему: "Ты лучше в рог звени,

       Безумный дух! В него — избыток злобы

       И всякой страсти из себя гони!

73 О смутный дух, ощупай шею, чтобы

       Найти ремень; тогда бы ты постиг,

       Что рог подвешен у твоей утробы".[454]

76 И мне: "Он сам явил свой истый лик;

       То царь Немврод, чей замысел ужасный

       Виной, что в мире не один язык.

79 Довольно с нас; беседы с ним напрасны:

       Как он ничьих не понял бы речей,

       Так никому слова его не ясны".

82 Мы продолжали путь, свернув левей,

       И, отойдя на выстрел самострела,

       Нашли другого, больше и дичей.

85 Чья сила великана одолела,

      Не знаю; сзади — правая рука,

       А левая вдоль переда висела

88 Прикрученной, и, оплетя бока,

       Цепь завивалась, по открытой части,

       От шеи вниз, до пятого витка.

91 "Гордец, насильем домогаясь власти,

       С верховным Дием в бой вступил, и вот, —

       Сказал мой вождь, — возмездье буйной страсти.

94 То Эфиальт[456]; он был их верховод,

       Когда богов гиганты устрашали;

       Теперь он рук вовек не шевельнёт".

97 И я сказал учителю: "Нельзя ли,

       Чтобы, каков безмерный Бриарей[457],

       Мои глаза на опыте узнали?"

100 И он ответил: "Здесь вблизи Антей;

        Он говорит, он в пропасти порока

        Опустит нас, свободный от цепей.

103 А тот, тобою названный, — далеко;

        Как этот — скован, и такой, как он;

        Лицо лишь разве более жестоко".

106 Так мощно башня искони времён

        Не содрогалась от землетрясенья,

        Как Эфиальт сотрясся, разъярён.

109 Я ждал, в испуге, смертного мгновенья,

        И впрямь меня убил бы страх один,

        Когда бы я не видел эти звенья.

112 Мы вновь пошли, и новый исполин,

        Антей, возник из тёмной котловины,

        От чресл до шеи ростом в пять аршин.

115 "О ты, что в дебрях роковой долины, —

        Где Сципион был вознесён судьбой,

        Рассеяв Ганнибаловы дружины, —

118 Не счёл бы львов, растерзанных тобой,

        Ты, о котором говорят: таков он,

        Что, если б он вёл братьев в горний бой,

121 Сынам Земли венец был уготован,[458]

        Спусти нас — и не хмурь надменный взгляд —

        В глубины, где Коцит морозом скован.

124 Тифей и Титий[459] далеко стоят;

        Мой спутник дар тебе вручит бесценный;

        Не корчи рот, нагнись; он будет рад

127 Тебя опять прославить во вселенной;

        Он жив и долгий век себе сулит,

        Когда не будет призван в свет блаженный".

130 Так молвил вождь; и вот гигант спешит

        Принять его в простёртые ладони,

        Которых крепость испытал Алкид.

133 Вергилий, ощутив себя в их лоне,

        Сказал: «Стань тут», — и, чтоб мой страх исчез,

        Обвил меня рукой, надёжней брони.

136 Как Гаризенда[460], если стать под свес,

        Вершину словно клонит понемногу

        Навстречу туче в высоте небес,

139 Так надо мной, взиравшим сквозь тревогу,

        Навис Антей, и в этот миг я знал,

        Что сам не эту выбрал бы дорогу.

142 Но он легко нас опустил в провал,

        Где поглощён Иуда тьмой предельной

        И Люцифер. И, разогнувшись, встал,

145 Взнесясь подобно мачте корабельной.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Круг девятый. — Коцит. — Обманувшие доверившихся. — Первый пояс (Каина). — Предатели родных. — Второй пояс (Антенора) — Предатели родины и единомышленников

1 Когда б мой стих был хриплый и скрипучий,

      Как требует зловещее жерло,

      Куда спадают все другие кручи,

4 Мне б это крепче выжать помогло

      Сок замысла; но здесь мой слог некстати,

      И речь вести мне будет тяжело;

7 Ведь вовсе не из лёгких предприятий —

      Представить образ мирового дна;

      Тут не отделаешься «мамой-тятей».

10 Но помощь Муз да будет мне дана,

       Как Амфиону[461], строившему Фивы,

       Чтоб в слове сущность выразить сполна.

13 Жалчайший род, чей жребий несчастливый

       И молвить трудно, лучше б на земле

       Ты был овечьим стадом, нечестивый!

16 Мы оказались[462] в преисподней мгле,

       У ног гиганта, на равнине гладкой,

       И я дивился шедшей вверх скале,

19 Как вдруг услышал крик: "Шагай с оглядкой!

       Ведь ты почти что на головы нам,

       Злосчастным братьям,[463] наступаешь пяткой!"

22 Я увидал, взглянув по сторонам,

       Что подо мною озеро, от стужи

       Подобное стеклу, а не волнам.

25 В разгар зимы не облечён снаружи

       Таким покровом в Австрии Дунай,

       И дальний Танаис[464] твердеет хуже;

28 Когда бы Тамбернику[465] невзначай

       Иль Пьетрапане[466] дать сюда свалиться,

       У озера не хрустнул бы и край.

31 И как лягушка выставить ловчится,

       Чтобы поквакать, рыльце из пруда,

       Когда ж её страда и ночью снится,

34 Так, вмёрзши до таилища стыда[467]

       И аисту под звук стуча зубами,

       Синели души грешных изо льда.

37 Своё лицо они склоняли сами,

       Свидетельствуя в облике таком

       О стуже — ртом, о горести — глазами.

40 Взглянув окрест, я вновь поник челом

       И увидал двоих,[468] так сжатых рядом,

       Что волосы их сбились в цельный ком.

43 "Вы, грудь о грудь окованные хладом, —

       Сказал я, — кто вы?" Каждый шею взнёс

       И на меня оборотился взглядом.

46 И их глаза, набухшие от слез,

       Излились влагой, и она застыла,

       И веки им обледенил мороз.

49 Бревно с бревном скоба бы не скрепила

       Столь прочно; и они, как два козла,

       Боднулись лбами, — так их злость душила.

52 И кто-то молвил,[469] не подняв чела,

       От холода безухий: "Что такое?

       Зачем ты в нас глядишь, как в зеркала?

55 Когда ты хочешь знать, кто эти двое:

       Им завещал Альберто, их отец,

       Бизенцский дол, наследье родовое.

58 Родные братья; из конца в конец

       Обшарь хотя бы всю Каúну, — гаже

       Не вязнет в студне ни один мертвец:

61 Ни тот, которому, на зоркой страже,

       Артур пронзил копьём и грудь и тень,[470]

       Ни сам Фокачча[471], ни вот этот даже,

64 Что головой мне застит скудный день

       И прозывался Сассоль Маскерони;

       В Тоскане слышали про эту тень.[472]

67 А я, — чтоб всё явить, как на ладони, —

       Был Камичон де'Пацци,[473] и я жду

       Карлино[474] для затменья беззаконий".

70 Потом я видел сотни лиц[475] во льду,

       Подобных пёсьим мордам; и доныне

       Страх у меня к замёрзшему пруду.

73 И вот, пока мы шли к той середине,

       Где сходится всех тяжестей поток,[476]

       И я дрожал в темнеющей пустыне, —

76 Была то воля,[477] случай или рок,

       Не знаю, — только, меж голов ступая,

       Я одному ногой ушиб висок.

79 "Ты что дерёшься? — вскрикнул дух, стеная. —

       Ведь не пришёл же ты меня толкнуть,

       За Монтаперти лишний раз отмщая?"[478]

82 И я: "Учитель, подожди чуть-чуть;

       Пусть он меня избавит от сомнений;

       Потом ускорим, сколько хочешь, путь".

85 Вожатый стал; и я промолвил тени,

       Которая ругалась всем дурным:

       «Кто ты, к другим столь злобный средь мучений?»

88 "А сам ты кто, ступающий другим

       На лица в Антеноре, — он ответил, —

       Больней, чем если бы ты был живым?"

91 "Я жив, и ты бы утешенье встретил, —

       Был мой ответ, — когда б из рода в род

       В моих созвучьях я тебя отметил".

94 И он сказал: "Хочу наоборот,

       Отстань, уйди; хитрец ты плоховатый:

       Нашёл, чем льстить средь ледяных болот!"

97 Вцепясь ему в затылок волосатый,

       Я так сказал: "Себя ты назовёшь

       Иль без волос останешься, проклятый!"

100 И он в ответ: "Раз ты мне космы рвёшь,

        Я не скажу, не обнаружу, кто я,

        Хотя б меня ты изувечил сплошь".

103 Уже, рукой в его загривке роя,

        Я не одну ему повыдрал прядь,

        А он глядел всё книзу, громко воя.

106 Вдруг кто-то крикнул: "Бокка, брось орать!

        И без того уж челюстью грохочешь.

        Разлаялся! Кой черт с тобой опять?"

109 "Теперь молчи, — сказал я, — если хочешь,

        Предатель гнусный! В мире свой позор

        Через меня навеки ты упрочишь".

112 "Ступай, — сказал он, — врать тебе простор.

        Но твой рассказ пусть в точности означит

        И этого, что на язык так скор.

115 Он по французским денежкам здесь плачет.

        "Дуэра[479], — ты расскажешь, — водворён

        Там, где в прохладце грешный люд маячит"

118 А если спросят, кто ещё, то вон —

        Здесь Беккерия[480], ближе братьи прочей,

        Которому нашейник[481] рассечён;

121 Там Джанни Сольданьер[482] потупил очи,

        И Ганеллон, и Тебальделло с ним,[483]

        Тот, что Фаэнцу отомкнул средь ночи".

124 Мы отошли, и тут глазам моим

        Предстали двое, в яме леденея;

        Один, как шапкой, был накрыт другим.

127 Как хлеб грызёт голодный, стервенея,

        Так верхний зубы нижнему вонзал

        Туда, где мозг смыкаются и шея.

130 И сам Тидей не яростней глодал

        Лоб Меналиппа, в час перед кончиной,[484]

        Чем этот призрак череп пожирал.

133 "Ты, одержимый злобою звериной

        К тому, кого ты истерзал, жуя,

        Скажи, — промолвил я, — что ей причиной.

136 И если праведна вражда твоя, —

        Узнав, кто вы и чем ты так обижен,

        Тебе на свете послужу и я,

139 Пока не станет мой язык недвижен".

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Круг девятый — Второй пояс (Антенора). — Предатели родины и единомышленников (окончание). — Третий пояс (Толомея). — Предатели друзей и сотрапезников

1 Подняв уста от мерзостного брашна,

      Он вытер свой окровавленный рот

      О волосы, в которых грыз так страшно,

4 Потом сказал: "Отчаянных невзгод

      Ты в скорбном сердце обновляешь бремя;

      Не только речь, и мысль о них гнетёт.

7 Но если слово прорастёт, как семя,

      Хулой врагу, которого гложу,

      Я рад вещать и плакать в то же время.

10 Не знаю, кто ты, как прошёл межу

       Печальных стран, откуда нет возврата,

       Но ты тосканец, как на слух сужу.

13 Я графом Уголино был когда-то,

       Архиепископом Руджери — он;[485]

       Недаром здесь мы ближе, чем два брата.

16 Что я злодейски был им обойдён,

       Ему доверясь, заточен как пленник,

       Потом убит, — известно испокон;

19 Но ни один не ведал современник

       Про то, как смерть моя была страшна.

       Внемли и знай, что сделал мой изменник.

22 В отверстье клетки — с той поры она

       Голодной Башней называться стала,

       И многим в ней неволя суждена —

25 Я новых лун перевидал немало,

       Когда зловещий сон меня потряс,

       Грядущего разверзши покрывало.

28 Он, с ловчими, — так снилось мне в тот час, —

       Гнал волка и волчат от их стоянки

       К холму, что Лукку заслонил от нас;

31 Усердных псиц задорил дух приманки,[486]

       А головными впереди неслись

       Гваланди, и Сисмонди, и Ланфранки.[487]

34 Отцу и детям было не спастись:

       Охотникам досталась их потреба,

       И в ребра зубы острые впились.

37 Очнувшись раньше, чем зарделось небо,

       Я услыхал, как, мучимые сном,

       Мои четыре сына[488] просят хлеба.

40 Когда без слез ты слушаешь о том,

       Что этим стоном сердцу возвещалось, —

       Ты плакал ли когда-нибудь о чём?

43 Они проснулись; время приближалось,

       Когда тюремщик пищу подаёт,

       И мысль у всех недавним сном терзалась.[489]

46 И вдруг я слышу — забивают вход

       Ужасной башни; я глядел, застылый,

       На сыновей; я чувствовал, что вот —

49 Я каменею, и стонать нет силы;

       Стонали дети; Ансельмуччо мой

       Спросил: «Отец, что ты так смотришь, милый?»

52 Но я не плакал; молча, как немой,

       Провёл весь день и ночь, пока денница

       Не вышла с новым солнцем в мир земной.

55 Когда луча ничтожная частица

       Проникла в скорбный склеп и я открыл,

       Каков я сам, взглянув на эти лица, —

58 Себе я пальцы в муке укусил.

       Им думалось, что это голод нудит

       Меня кусать; и каждый, встав, просил:

61 "Отец, ешь нас, нам это легче будет;

       Ты дал нам эти жалкие тела, —

       Возьми их сам; так справедливость судит".

64 Но я утих, чтоб им не делать зла.

       В безмолвье день, за ним другой промчался.

       Зачем, земля, ты нас не пожрала!

67 Настал четвёртый. Гаддо зашатался

       И бросился к моим ногам, стеня:

       «Отец, да помоги же!» — и скончался.

70 И я, как ты здесь смотришь на меня,

       Смотрел, как трое пали друг за другом

       От пятого и до шестого дня.

73 Уже слепой, я щупал их с испугом,

       Два дня звал мёртвых с воплями тоски;

       Но злей, чем горе, голод был недугом".[490]

76 Тут он умолк и вновь, скосив зрачки,

       Вцепился в жалкий череп, в кость вонзая

       Как у собаки крепкие клыки.

79 О Пиза, стыд пленительного края,

       Где раздаётся si![491] Коль медлит суд

       Твоих соседей, — пусть, тебя карая,

82 Капрара и Горгона с мест сойдут

       И устье Арно заградят заставой,[492]

       Чтоб утонул весь твой бесчестный люд!

85 Как ни был бы ославлен тёмной славой

       Граф Уголино, замки уступив,[493]

       За что детей вести на крест неправый!

88 Невинны были, о исчадье Фив,[494]

       И Угуччоне с молодым Бригатой,

       И те, кого я назвал,[495] в песнь вложив.

91 Мы шли вперёд[496] равниною покатой

       Туда, где, лёжа навзничь, грешный род

       Терзается, жестоким льдом зажатый.

94 Там самый плач им плакать не даёт,

       И боль, прорвать не в силах покрывала,

       К сугубой муке снова внутрь идёт;

97 Затем что слезы с самого начала,

       В подбровной накопляясь глубине,

       Твердеют, как хрустальные забрала.

100 И в этот час, хоть и казалось мне,

        Что всё моё лицо, и лоб, и веки

        От холода бесчувственны вполне,

103 Я ощутил как будто ветер некий.

        "Учитель, — я спросил, — чем он рождён?

        Ведь всякий пар угашен здесь навеки".[497]

106 И вождь: "Ты вскоре будешь приведён

        В то место, где, узрев ответ воочью,

        Постигнешь сам, чем воздух возмущён".

109 Один из тех, кто скован льдом и ночью,

        Вскричал: "О души, злые до того,

        Что вас послали прямо к средоточью,

112 Снимите гнёт со взгляда моего,

        Чтоб скорбь излилась хоть на миг слезою,

        Пока мороз не затянул его".

115 И я в ответ: "Тебе я взор открою,

        Но назовись; и если я солгал,

        Пусть окажусь под ледяной корою!"

118 "Я — инок Альбериго, — он сказал, —

        Тот, что плоды растил на злое дело[498]

        И здесь на финик смокву променял".[499]

121 «Ты разве умер?»[500] — с уст моих слетело.

        И он в ответ: "Мне ведать не дано,

        Как здравствует моё земное тело.

124 Здесь, в Толомее, так заведено,

        Что часто души, раньше, чем сразила

        Их Атропос[501], уже летят на дно.

127 И чтоб тебе ещё приятней было

        Снять у меня стеклянный полог с глаз,

        Знай, что, едва предательство свершила,

130 Как я, душа, вселяется тотчас

        Ей в тело бес, и в нём он остаётся,

       Доколе срок для плоти не угас.

133 Душа катится вниз, на дно колодца.

        Ещё, быть может, к мёртвым не причли

        И ту, что там за мной от стужи жмётся.

136 Ты это должен знать, раз ты с земли:

        Он звался Бранка д'Орья;[502] наша братья

        С ним свыклась, годы вместе провели".

139 "Что это правда, мало вероятья, —

        Сказал я. — Бранка д'Орья жив, здоров,

        Он ест, и пьёт, и спит, и носит платья".

142 И дух в ответ: "В смолой кипящий ров

        Ещё Микеле Цанке не направил,

        С землёю разлучась, своих шагов,

145 Как этот беса во плоти оставил

        Взамен себя, с сородичем одним,

        С которым вместе он себя прославил.[503]

148 Но руку протяни к глазам моим,

        Открой мне их!" И я рукой не двинул,

        И было доблестью быть подлым с ним.

151 О генуэзцы, вы, в чьём сердце минул

        Последний стыд и всё осквернено,

        Зачем ваш род ещё с земли не сгинул?

154 С гнуснейшим из романцев[504] заодно

        Я встретил одного из вас,[505] который

        Душой в Коците погружён давно,

157 А телом здесь обманывает взоры.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Круг девятый. — Четвёртый пояс (Джудекка). — Предатгели благодетелей. — Люцифер. — Три пасти Люцифера. — Предатели величества божеского и человеческого. — Центр вселенной. — Восхождение к южному полушарию

1 "Vexilla regis prodeunt inferni[506]

      Навстречу нам, — сказал учитель. — Вот,

      Смотри, уже он виден в этой черни".

4 Когда на нашем небе ночь встаёт

      Или в тумане меркнет ясность взгляда,

      Так мельница вдали крылами бьёт,

7 Как здесь во мгле встававшая громада.

      Я хоронился за вождём, как мог,

      Чтобы от ветра мне была пощада.

10 Мы были там, — мне страшно этих строк, —

       Где тени в недрах ледяного слоя

       Сквозят глубоко, как в стекле сучок.

13 Одни лежат; другие вмёрзли стоя,

       Кто вверх, кто книзу головой застыв;

       А кто — дугой, лицо ступнями кроя.[507]

16 В безмолвии дальнейший путь свершив

       И пожелав, чтобы мой взгляд окинул

       Того, кто был когда-то так красив,

19 Учитель мой вперёд меня подвинул,

       Сказав: "Вот Дит[508], вот мы пришли туда,

       Где надлежит, чтоб ты боязнь отринул".

22 Как холоден и слаб я стал тогда,

       Не спрашивай, читатель; речь — убоже;

       Писать о том не стоит и труда.

25 Я не был мёртв, и жив я не был тоже;

       А рассудить ты можешь и один:

       Ни тем, ни этим быть — с чем это схоже.

28 Мучительной державы властелин

       Грудь изо льда вздымал наполовину;

       И мне по росту ближе исполин,

31 Чем руки Люцифера исполину;

       По этой части ты бы сам расчёл,

       Каков он весь, ушедший телом в льдину.

34 О, если вежды он к Творцу возвёл[509]

       И был так дивен, как теперь ужасен,

       Он, истинно, первопричина зол!

37 И я от изумленья стал безгласен,

       Когда увидел три лица на нём;

       Одно — над грудью; цвет его был красен;

40 А над одним и над другим плечом

       Два смежных с этим в стороны грозило,

       Смыкаясь на затылке под хохлом.

43 Лицо направо — бело-жёлтым было;

       Окраска же у левого была,

       Как у пришедших с водопадов Нила.[510]

46 Росло под каждым два больших крыла,

       Как должно птице, столь великой в мире;

       Таких ветрил и мачта не несла.

49 Без перьев, вид у них был нетопырий;

       Он ими веял, движа рамена,

       И гнал три ветра вдоль по тёмной шири,

52 Струи Коцита леденя до дна.

       Шесть глаз точило слезы, и стекала

       Из трёх пастей кровавая слюна.

55 Они все три терзали, как трепала,

       По грешнику;[511] так, с каждой стороны

       По одному, в них трое изнывало.

58 Переднему не зубы так страшны,

       Как ногти были, всё одну и ту же

       Сдирающие кожу со спины.

61 "Тот, наверху, страдающий всех хуже, —

       Промолвил вождь, — Иуда Искарьот;

       Внутрь головой и пятками наруже.

64 А эти — видишь — головой вперёд:

       Вот Брут, свисающий из чёрной пасти;

       Он корчится — и губ не разомкнёт!

67 Напротив — Кассий, телом коренастей.[512]

       Но наступает ночь;[513] пора и в путь;

       Ты видел всё, что было в нашей власти".

70 Велев себя вкруг шеи обомкнуть

       И выбрав миг и место, мой вожатый,

       Как только крылья обнажили грудь,

73 Приблизился, вцепился в стан косматый

       И стал спускаться вниз, с клока на клок,

       Меж корок льда и грудью волосатой.

76 Когда мы пробирались там, где бок,

       Загнув к бедру, даёт уклон пологий,

       Вождь, тяжело дыша, с усильем лёг

79 Челом туда, где прежде были ноги,

       И стал по шерсти подыматься ввысь,

       Я думал — вспять, по той же вновь дороге.[514]

82 Учитель молвил: "Крепче ухватись, —

       И он дышал, как человек усталый. —

       Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись".

85 Он в толще скал проник сквозь отступ малый.

       Помог мне сесть на край, потом ко мне

       Уверенно перешагнул на скалы.[515]

88 Я ждал, глаза подъемля к Сатане,

       Что он такой, как я его покинул,

       А он торчал ногами к вышине.

91 И что за трепет на меня нахлынул,

       Пусть судят те, кто, слыша мой рассказ,

       Не угадал, какой рубеж я минул.

94 "Встань, — вождь промолвил. — Ожидает нас

       Немалый путь, и нелегка дорога,

       А солнце входит во второй свой час".[516]

97 Мы были с ним не посреди чертога;

       То был, верней, естественный подвал,

       С неровным дном, и свет мерцал убого.

100 "Учитель, — молвил я, как только встал, —

        Пока мы здесь, на глубине безвестной,

        Скажи, чтоб я в сомненьях не блуждал:

103 Где лёд? Зачем вот этот в яме тесной

        Торчит стремглав? И как уже пройден

        От ночи к утру солнцем путь небесный?"

106 "Ты думал — мы, как прежде, — молвил он, —

        За средоточьем, там, где я вцепился

        В руно червя, которым мир пронзён?

109 Спускаясь вниз, ты там и находился;

        Но я в той точке сделал поворот,

        Где гнёт всех грузов отовсюду слился;

112 И над тобой теперь небесный свод,

        Обратный своду, что взнесён навеки

        Над сушей и под сенью чьих высот

115 Угасла жизнь в безгрешном Человеке;[517]

        Тебя держащий каменный настил

        Есть малый круг, обратный лик Джудекки.

118 Тут — день встаёт, там — вечер наступил;

        А этот вот, чья лестница мохната,

        Всё так же воткнут, как и прежде был.

121 Сюда с небес вонзился он когда-то;

        Земля, что раньше наверху цвела,

        Застлалась морем, ужасом объята,

124 И в наше полушарье перешла;

        И здесь, быть может, вверх горой скакнула,

        И он остался в пустоте дупла".[518]

127 Там место есть, вдали от Вельзевула,

        Насколько стены склепа вдаль ведут;

        Оно приметно только из-за гула

130 Ручья, который вытекает тут,

        Пробившись через камень, им точимый;

        Он вьётся сверху, и наклон не крут.

133 Мой вождь и я на этот путь незримый

        Ступили, чтоб вернуться в ясный свет,

        И двигались всё вверх, неутомимы,

136 Он — впереди, а я ему вослед,

        Пока моих очей не озарила

        Краса небес в зияющий просвет;[519]

139 И здесь мы вышли вновь узреть светила.[520]

ЧИСТИЛИЩЕ

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Выход из Ада к подножию горы Чистилища

1 Для лучших вод подъемля парус ныне,

      Мой гений вновь стрёмит свою ладью,

      Блуждавшую в столь яростной пучине,

4 И я второе царство[521] воспою,

      Где души обретают очищенье

      И к вечному восходят бытию.

7 Пусть мёртвое воскреснет песнопенье,[522]

      Святые Музы, — я взываю к вам;

      Пусть Каллиопа, мне в сопровожденье,

10 Поднявшись вновь, ударит по струнам,

       Как встарь, когда Сорóк сразила лира

       И нанесла им беспощадный срам.[523]

13 Отрадный цвет восточного сапфира,

       Накопленный в воздушной вышине,

       Прозрачной вплоть до первой тверди мира,

16 Опять мне очи упоил вполне,

       Чуть я расстался с темью без рассвета,

       Глаза и грудь отяготившей мне.

19 Маяк любви, прекрасная планета,

       Зажгла восток улыбкою лучей,

       И ближних Рыб затмила ясность эта.[524]

22 Я вправо, к остью,[525] поднял взгляд очей,

       И он пленился четырьмя звёздами,

       Чей отсвет первых озарял людей.[526]

25 Казалось, твердь ликует их огнями;

       О северная сирая страна,

       Где их сверканье не горит над нами![527]

28 Покинув оком эти пламена,

       Я обратился к остью полуночи,[528]

       Где Колесница[529] не была видна;

31 И некий старец[530] мне предстал пред очи,

       Исполненный почтенности такой,

       Какой для сына полон облик отчий.

34 Цвет бороды был исчерна-седой,

       И ей волна волос уподоблялась,

       Ложась на грудь раздвоенной грядой.

37 Его лицо так ярко украшалось

       Священным светом четырёх светил,

       Что это блещет солнце — мне казалось.

40 "Кто вы, и кто темницу вам открыл,

       Чтобы к слепому выйти водопаду?[531]

       Колебля оперенье[532], он спросил. —

43 Кто вывел вас? Где взяли вы лампаду,

       Чтоб выбраться из глубины земли

       Сквозь черноту, разлитую по Аду?

46 Вы ль над законом бездны возмогли,

       Иль новое решилось в горней сени,

       Что падшие к скале моей пришли?"

49 Мой вождь, внимая величавой тени,

       И голосом, и взглядом, и рукой

       Мне преклонил и веки, и колени.

52 Потом сказал: "Я здесь не сам собой.

       Жена сошла с небес, ко мне взывая,

       Чтоб я помог идущему со мной.

55 Но раз ты хочешь точно знать, какая

       У нас судьба, то это мне закон,

       Который я уважу, исполняя.

58 Последний вечер[533] не изведал он;

       Но был к нему так близок, безрассудный,

       Что срок ему недолгий был суждён.

61 Как я сказал, к нему я в этот трудный

Был послан час; и только через тьму

Мог вывести его стезёю чудной.

64 Весь грешный люд я показал ему;

       И души показать ему желаю,

       Вручённые надзору твоему.

67 Как мы блуждали, я не излагаю;

       Мне сила свыше помогла, и вот

       Тебя я вижу и тебе внимаю.

70 Ты благосклонно встреть его приход:

       Он восхотел свободы,[534] столь бесценной,

       Как знают все, кто жизнь ей отдаёт.

73 Ты это знал, приняв, как дар блаженный,

       Смерть в Утике, где ризу бытия

       Совлёк, чтоб в грозный день[535] ей стать нетленной.

76 Запретов не ломал ни он, ни я:

       Он — жив, меня Минос[536] нигде не тронет,

       И круг мой — тот, где Марция твоя[537]

79 На дне очей мольбу к тебе хоронит,

       О чистый дух, считать её своей.[538]

       Пусть мысль о ней и к нам тебя преклонит!

82 Дай нам войти в твои семь царств,[539] чтоб ей

       Тебя я славил, ежели пристала

       Речь о тебе средь горестных теней".

85 "Мне Марция настолько взор пленяла,

       Пока я был в том мире, — он сказал, —

       Что для неё я делал всё, бывало.

88 Теперь меж нас бежит зловещий вал;[540]

       Я, изведённый силою чудесной,[541]

       Блюдя устав, к ней безучастен стал.

91 Но если ты посол жены небесной,

       Достаточно и слова твоего,

       Без всякой льстивой речи, здесь невместной.

94 Ступай и тростьем опояшь его[542]

       И сам ему омой лицо, стирая

       Всю грязь, чтоб не осталось ничего.

97 Нельзя, глазами мглистыми взирая,

       Идти навстречу первому из слуг,[543]

       Принадлежащих к светлым сонмам Рая.

100 Весь этот островок обвив вокруг,

        Внизу, где море бьёт в него волною,

        Растёт тростник вдоль илистых излук.

103 Растения, обильные листвою

        Иль жёсткие, не могут там расти,

        Затем что неуступчивы прибою.

106 Вернитесь не по этому пути;

        Восходит солнце и покажет ясно,

        Как вам удобней на гору взойти".

109 Так он исчез; я встал с колен и, страстно

        Прильнув к тому, кто был моим вождём

        Его глаза я вопрошал безгласно.

112 Он начал: "Сын, ступай за мной; идём

        В ту сторону; мы здесь на косогоре

        И по уклону книзу повернём".

115 Уже заря одолевала в споре

        Нестойкий мрак, и, устремляя взгляд,

        Я различал трепещущее море.

118 Мы шли, куда нас вёл безлюдный скат,

        Как тот, кто вновь дорогу обретает

        И, лишь по ней шагая, будет рад.

121 Дойдя дотуда, где роса вступает

        В боренье с солнцем, потому что там,

        На ветерке, нескоро исчезает, —

124 Раскрыв ладони, к влажным муравам

        Нагнулся мой учитель знаменитый,

        И я, поняв, к нему приблизил сам

127 Слезами орошённые ланиты;

        И он вернул мне цвет, — уже навек,

        Могло казаться, тёмным Адом скрытый.

130 Затем мы вышли на пустынный брег,

        Не видевший, чтобы отсюда начал

        Обратный путь по волнам человек.

133 Здесь пояс он мне свил, как тот назначил.

        О удивленье! Чуть он выбирал

        Смиренный стебель, как уже маячил

136 Сейчас же новый там, где он сорвал.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

У подножия горы Чистилища. — Новоприбывшие души умерших

1 Уже сближалось солнце, нам незримо,

      С тем горизонтом, чей полдневный круг

      Вершиной лёг поверх Ерусалима;[544]

4 А ночь, напротив двигаясь вокруг,

      Взошла из Ганга и весы держала,

      Чтоб, одолев, их выронить из рук;[545]

7 И на щеках Авроры, что сияла

      Там, где я был, мерк бело-алый цвет,

      От времени желтея обветшало.

10 Мы ждали там, где нас застал рассвет,

       Как те, что у распутья, им чужого,

       Душою движутся, а телом нет.

13 И вот, как в слое воздуха густого,

       На западе, над самым лоном вод,

       В час перед утром Марс горит багрово,

16 Так мне сверкнул — и снова да сверкнёт![546]

       Свет, по волнам стремившийся так скоро,

       Что не сравнится никакой полет.

19 Пока глаза от водного простора

       Я отстранял, чтобы спросить вождя,

       Свет ярче стал и явственней для взора.

22 По сторонам, немного погодя,

       Какой-то белый блеск разросся чудно,

       Другой — под ним, отвесно нисходя.

25 Мой вождь молчал, но было уж нетрудно

       Узнать крыла в той первой белизне,[547]

       И он, поняв, кто направляет судно,

28 "Склони, склони колена! — крикнул мне. —

       Молись, вот ангел божий! Ты отныне

       Их много встретишь в горней вышине.

31 Смотри, как этот, в праведной гордыне,

       Ни вёсел не желает, ни ветрил,

       И правит крыльями в морской пустыне!

34 Смотри, как он их к небу устремил,

       Взвевая воздух вечным опереньем,

       Не переменным, как у смертных крыл".

37 А тот, светлея с каждым мановеньем,

       Господней птицей путь на нас держал;

       Я, дольше не выдерживая зреньем,

40 Потупил взгляд; а он к земле пристал,

       И чёлн его такой был маловесный,

       Что даже и волну не рассекал.

43 Там на корме стоял пловец небесный,

       Такой, что счастье — даже речь о нём;

       Вмещал сто душ и больше струг чудесный.

46 «In exitu Israel»[548] — так, в одном

       Сливаясь хоре, их звучало пенье,

       И всё, что дальше говорит псалом.

49 Он дал им крестное благословенье,

       И все на берег кинулись гурьбой,

       А он уплыл, опять в одно мгновенье.

52 Толпа дичилась, видя пред собой

       Безвестный край, смущённая немного,

       Как тот, кто повстречался с новизной.

55 Уже лучи во все концы отлого

       Метало солнце, их стрелами сбив

       С небесной середины Козерога,[549]

58 Когда отряд прибывших, устремив

       На нас глаза, сказал нам: "Мы не знаем,

       Каким путём подняться на обрыв".

61 Вергилий им ответил: "С этим краем

       Знакомимся мы сами в первый раз;

       Мы тоже здесь как странники ступаем.

64 Мы прибыли немного раньше вас,

       Другим путём, где круча так сурова,

       Что вверх идти — теперь игра для нас".

67 Внимавшие, которым было ново,

       Что у меня дыханье на устах,

       Дивясь, бледнели, увидав живого.

70 Как на гонца с оливою в руках

       Бежит народ, чтобы узнать, в чём дело,

       И все друг друга давят второпях,

73 Так и толпа счастливых душ глядела

       В моё лицо, забыв стезю высот

       И чаянье прекрасного удела.

76 Одна ко мне продвинулась вперёд,

       Объятия раскрыв так благодатно,

       Что я ответил тем же в свой черёд.

79 О призрачные тени! Троекратно

       Сплетал я руки, чтоб её обнять,

       И трижды приводил к груди обратно.

82 Смущенья ли была на мне печать,

       Но тень с улыбкой стала отдаляться,

       И ей вослед я двинулся опять.

85 Она сказала мне не приближаться;

       И тут её узнал я[550] без труда

       И попросил на миг со мной остаться.

88 "Как в смертном теле, — молвил дух тогда, —

       Тебя любил я, так люблю вне тленья.

       Я подожду; а ты идёшь куда?"

91 "Каселла мой, я ради возвращенья

       Сюда же, — я сказал, — предпринял путь.[551]

       Но где ты был, чтоб так терять мгновенья?"

94 И он: "Обидой не было отнюдь,

       Что он, беря, кого ему угодно,

       Мне долго к прочим не давал примкнуть;

97 Его желанье с высшей правдой сходно.

       Теперь уже три месяца подряд

       Всех, кто ни просит, он берет свободно.

100 И вот на взморье устремляя взгляд,

        Где Тибр горчает, растворясь в солёном,

        Я был им тоже в этом устье взят,

103 Куда сейчас он реет водным лоном

        И где всегда в ладью сажает он

        Того, кто не притянут Ахероном".[552]

106 И я: "О если ты не отлучён

        От дара нежных песен, что, бывало,

        Мою тревогу погружали в сон,

109 Не уходи, не спев одну сначала

        Моей душе, которая, в земной

        Идущая личине, так устала!"

112 «Любовь, в душе беседуя со мной»,[553]

        Запел он так отрадно, что отрада

        И до сих пор звенит во мне струной.

115 Мой вождь, и я, и душ блаженных стадо

        Так радостно ловили каждый звук,

        Что лучшего, казалось, нам не надо.

118 Мы напряжённо слушали, но вдруг

        Величественный старец[554] крикнул строго:

        "Как, мешкотные души? Вам досуг

121 Вот так стоять, когда вас ждёт дорога?

        Спешите в гору, чтоб очистить взор

        От шелухи, для лицезренья бога".

124 Как голуби, клюя зерно иль сор,

        Толпятся, молчаливые, без счета,

        Прервав свой горделивый разговор,

127 Но, если вдруг их испугает что-то,

        Тотчас бросают корм и прочь спешат,

        Затем что поважней у них забота, —

130 Так, видел я, неопытный отряд,

        Бросая песнь, спешил к пяте обрыва,

        Как человек, идущий наугад;

133 Была и наша поступь тороплива.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

У подножия горы Чистилища — Умершие под церковным отлучением

1 В то время как внезапная тревога

      Гнала их россыпью к подножью скал,

      Где правда нас испытывает строго,

4 Я верного вождя не покидал:

      Куда б я устремился, одинокий?

      Кто путь бы мне к вершине указал?

7 Я чувствовал его самоупреки.[555]

      О совесть тех, кто праведен и благ,

      Тебе и малый грех — укол жестокий!

10 Когда от спешки он избавил шаг,

       Которая в движеньях неприглядна,

       Мой ум, который всё не мог никак

13 Расшириться, опять раскрылся жадно,

       И я глаза возвёл перед стеной,

       От моря к небу взнёсшейся громадно.

16 Свет солнца, багровевшего за мной,

       Ломался впереди меня, покорный

       Преграде тела, для него сплошной.

19 Я оглянулся с дрожью непритворной,

       Боясь, что брошен, — у моих лишь ног

       Перед собою видя землю чёрной.

22 И пестун мой: "Ты ль это думать мог? —

       Сказал, ко мне всей грудью обращённый. —

       Ведь я с тобой, и ты не одинок.

25 Теперь уж вечер там, где, погребённый,

       Почиет прах, мою кидавший тень,

       Неаполю Брундузием вручённый.[556]

28 И если я не затмеваю день,

       Дивись не больше, чем кругам небесным:

       Луч, не затмясь, проходит сквозь их сень.

31 Но стуже, зною и скорбям телесным

       Подвержены и наши существа

       Могуществом, в путях своих безвестным.

34 Поистине безумные слова —

       Что постижима разумом стихия

       Единого в трёх лицах естества!

37 О род людской, с тебя довольно guia;[557]

       Будь всё открыто для очей твоих,

       То не должна бы и рождать Мария.

40 Ты[558] видел жажду тщетную таких,

       Которые бы жажду утолили,

       Навеки мукой ставшую для них.

43 Средь них Платон и Аристотель были

       И многие". И взор потупил он

       И смолк, и горечь губы затаили.

46 Уже пред нами вырос горный склон,

       Стеной такой обрывистой и строгой,

       Что самый ловкий был бы устрашён.

49 Какой бы дикой ни идти дорогой

       От Лериче к Турбии,[559] худший путь

       В сравненье был бы лестницей пологой.

52 "Как знать, не ниже ль круча где-нибудь, —

       Сказал, остановившись, мой вожатый, —

       Чтоб мог бескрылый на неё шагнуть?"

55 Пока он медлил, думою объятый,

       Не отрывая взоров от земли,

       А я оглядывал крутые скаты, —

58 Я увидал левей меня, вдали,

       Чреду теней,[560] к нам подвигавших ноги,

       И словно тщетно, — так все тихо шли.

61 "Взгляни, учитель, и рассей тревоги, —

       Сказал я. — Вот, кто нам подаст совет,

       Когда ты сам не ведаешь дороги".

64 Взглянув, он молвил радостно в ответ:

       "Пойдём туда, они идут так вяло.

       Мой милый сын, вот путеводный свет".

67 Толпа от нас настолько отстояла

       И после нашей тысячи шагов,

       Что бросить камень — только бы достало,

70 Как вдруг они, всем множеством рядов

       Теснясь к скале, свой ход остановили,

       Как тот, кто шёл и стал, дивясь без слов.

73 "Почивший в правде, — молвил им Вергилий, —

       Сонм избранных, и мир да примет вас,

       Который, верю, все вы заслужили,

76 Скажите, есть ли тут тропа для нас,

       Чтоб мы могли подняться кручей склона;

       Для умудрённых ценен каждый час".

79 Как выступают овцы из загона,

       Одна, две, три, и головы, и взгляд

       Склоняя робко до земного лона,

82 И все гурьбой за первою спешат,

       А стоит стать ей, — смирно, ряд за рядом,

       Стоят, не зная, почему стоят;

85 Так шедшие перед блаженным стадом

       К нам приближались с думой на челе,

       С достойным видом и смиренным взглядом.

88 Но видя, что пред ними на земле

       Свет разорвался и что тень сплошная

       Ложится вправо от меня к скале,

91 Ближайшие смутились, отступая;

       И весь шагавший позади народ

       Отхлынул тоже, почему — не зная.

94 "Не спрошенный, отвечу наперёд,

       Что это — человеческое тело;

       Поэтому и свет к земле нейдёт.

97 Не удивляйтесь, но поверьте смело:

       Иная воля, свыше нисходя,

       Ему осилить этот склон велела".

100 На эти речи моего вождя:

        «Идите с нами», — было их ответом;

        И показали, руку отводя.

103 "Кто б ни был ты, — сказал один при этом, —

        Вглядись в меня, пока мы так идём!

        Тебе знаком я по земным приметам?"

106 И я свой взгляд остановил на нём;

        Он русый был, красивый, взором светел,

        Но бровь была рассечена рубцом.

109 Я искренне неведеньем ответил.

        «Смотри!» — сказал он, и смертельный след

        Я против сердца у него заметил.

112 И он сказал с улыбкой: "Я Манфред,

        Родимый внук Костанцы величавой;[561]

        Вернувшись в мир, прошу, снеси привет

115 Моей прекрасной дочери, чьей славой

        Сицилия горда и Арагон,[562]

        И ей скажи не верить лжи лукавой.[563]

118 Когда я дважды насмерть был пронзён,

        Себя я предал, с плачем сокрушенья,

        Тому, которым и злодей прощён,

121 Мои ужасны были прегрешенья;

        Но милость божья рада всех обнять,

        Кто обратится к ней, ища спасенья.

124 Умей страницу эту прочитать[564]

        Козенцский пастырь, Климентом избранный

        На то, чтобы меня, как зверя, гнать, —

127 Мои останки были бы сохранны

        У моста Беневенто, как в те дни,

        Когда над ними холм воздвигся бранный.

130 Теперь в изгнанье брошены они

        Под дождь и ветер, там, где Верде льётся,[565]

        Куда он снёс их, погасив огни.[566]

133 Предвечная любовь не отвернётся

        И с тех, кто ими проклят, снимет гнёт,

        Пока хоть листик у надежды бьётся.

136 И всё ж, кто в распре с церковью умрёт,

        Хотя в грехах успел бы повиниться,

        Тот у подножья этой кручи ждёт,

139 Доколе тридцать раз не завершится

        Срок отщепенства, если этот срок

        Молитвами благих не сократится.

142 Ты видишь сам, как ты бы мне помог,

        Моей Костанце возвестив, какая

        Моя судьба, какой на мне зарок:

145 От тех, кто там, вспомога здесь большая".

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Первый уступ Предчистилища. — Нерадивые

1 Когда одну из наших сил душевных[567]

     Боль или радость поглотит сполна,

     То, отрешась от прочих чувств вседневных,

4 Душа лишь этой силе отдана;

     И тем опровержимо заблужденье,[568]

     Что в нас душа пылает не одна.

7 Поэтому, как только слух иль зренье

     К чему-либо всю душу обратит,

     Забудется и времени теченье;

10 За ним одна из наших сил следит,

      А душу привлекла к себе другая;

      И эта связана, а та парит.[569]

13 Дивясь Манфреду и ему внимая,

      Я в этом убедился без труда,

      Затем что солнце было выше края

16 На добрых пятьдесят долей,[570] когда

      Все эти души, там, где было надо,

      Вскричали дружно: «Вам теперь сюда».

19 Подчас крестьянин в изгороди сада

      Пошире щель заложит шипняком,

      Когда темнеют гроздья винограда,

22 Чем оказался ход, куда вдвоём

      Мой вождь и я за ним проникли с воли,

      Оставив тех идти своим путём.

25 К Сан-Лео всходят и нисходят к Ноли,

      И пеший след к Бисмантове ведёт;[571]

      А эту кручу крылья побороли, —

28 Я разумею окрылённый взлёт

      Великой жажды, вслед вождю, который

      Дарил мне свет и чаянье высот.

31 Путь шёл в утёсе, тяжкий и нескорый;

      Мы подымались между сжатых скал,

      Для ног и рук ища себе опоры.

34 Когда мы вышли, как на плоский вал,

      На верхний край стремнины оголённой:

      «Куда идти, учитель?» — я сказал.

37 И он: "Иди стезёю неуклонной

      Всё в гору вслед за мной, покуда нам

      Не встретится водитель умудрённый".

40 К вершине было не взнестись очам,

      А склон был много круче полуоси,

      Секущей четверть круга пополам.

43 Устав, я начал, медля на откосе:

      "О мой отец, постой и оглянись,

      Ведь я один останусь на утёсе!"

46 А он: «Мой сын, дотуда дотянись!»

      И указал мне на уступ над нами,

      Который кругом опоясал высь.

49 И я, подстёгнутый его словами,

      Напрягся, чтобы взлезть хоть как-нибудь,

      Пока на кромку не ступил ногами.

52 И здесь мы оба сели отдохнуть,

      Лицом к востоку; путник ослабелый

      С отрадой смотрит на пройденный путь.

55 Я глянул вниз, на берег опустелый,

      Затем на небо, и не верил глаз,

      Что солнце слева посылает стрелы.

58 Поэт заметил, как меня потряс

      Нежданный вид, что колесница света

      Загородила Аквилон[572] от нас.

61 "Будь Диоскуры, — молвил он на это, —

      В соседстве с зеркалом, светящим так,

      Что всё кругом в его лучи одето,

64 Ты видел бы, что рдяный Зодиак

      Ещё тесней вблизи Медведиц кружит,

      Пока он держит свой старинный шаг.[573]

67 Причину же твой разум обнаружит,

      Когда себе представит, что Сион[574]

      Горе, где мы, противоточьем служит;

70 И там, и здесь — отдельный небосклон,

      Но горизонт один; и та дорога,

      Где несчастливый правил Фаэтон,[575]

73 Должна лежать вдоль звёздного чертога

      Здесь — с этой стороны, а там — с другой,

      Когда ты в этом разберёшься строго".

76 "Впервые, — я сказал, — учитель мой,

      Я вижу с ясностью столь совершенной

      Казавшееся мне покрытым тьмой, —

79 Что средний круг вращателя вселенной,[576]

      Или экватор, как его зовут,

      Между зимой и солнцем неизменный,

82 По сказанной причине виден тут

      К полночи, а еврейскому народу

      Был виден к югу. Но, когда не в труд,

85 Поведай, сколько нам осталось ходу;

      Так высока скалистая стена,

      Что выше зренья всходит к небосводу".

88 И он: "Гора так мудро сложена,

      Что поначалу подыматься трудно;

      Чем дальше вверх, тем мягче крутизна.

91 Поэтому, когда легко и чудно

      Твои шаги начнут тебя нести,

      Как по теченью нас уносит судно,

94 Тогда ты будешь у конца пути.

      Там схлынут и усталость, и забота.

      Вот всё, о чём я властен речь вести".

97 Чуть он умолк, вблизи промолвил кто-то:

      "Пока дойдёшь, не раз, да и не два,

      Почувствуешь, что и присесть охота".

100 Мы, обернувшись на его слова,

       Увидели левей валун огромный,

       Который не заметили сперва.

103 Мы подошли; за ним в тени укромной

       Расположились люди;[577] вид их был,

       Как у людей, объятых ленью томной.

106 Один сидел как бы совсем без сил:

       Руками он обвил свои колени

       И голову меж ними уронил.

109 И я сказал при виде этой тени:

       "Мой милый господин, он так ленив,

       Как могут быть родные братья лени".

112 Он обернулся и, глаза скосив,

       Поверх бедра взглянул на нас устало;

       Потом сказал: «Лезь, если так ретив!»

115 Тут я узнал его; хотя дышала

       Ещё с трудом взволнованная грудь,

       Мне это подойти не помешало.

118 Тогда он поднял голову чуть-чуть,

       Сказав: "Ты разобрал, как мир устроен,

       Что солнце влево может повернуть?"

121 Поистине улыбки был достоин

       Его ленивый вид и вялый слог.

       Я начал так: "Белаква,[578] я спокоен

124 За твой удел; но что тебе за прок

       Сидеть вот тут? Ты ждёшь ещё народа

       Иль просто впал в обычный свой порок?"

127 И он мне: "Брат, что толку от похода?

       Меня не пустит к мытарствам сейчас

       Господня птица, что сидит у входа,

130 Пока вокруг меня не меньше раз,

       Чем в жизни, эта твердь свой круг опишет,

       Затем что поздний вздох мне душу спас;

133 И лишь сердца, где милость божья дышит,

       Могли бы мне молитвами помочь.

       В других — что пользы? Небо их не слышит".

136 А между тем мой спутник, идя прочь,

       Звал сверху: "Где ты? Солнце уж высоко

       И тронуло меридиан, а ночь

139 У берега ступила на Моррокко".[579]

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Второй уступ Предчистилища — Нерадивые, умершие насильственною смертью

1 Вослед вождю, послушливым скитальцем,

     Я шёл от этих теней всё вперёд,

     Когда одна, указывая пальцем,

4 Вскричала: "Гляньте, слева луч нейдёт

     От нижнего, да и по всем приметам

     Он словно как живой себя ведёт!"

7 Я обратил глаза при слове этом

     И увидал, как изумлён их взгляд

     Мной, только мной и рассечённым светом.

10 "Ужель настолько, чтоб смотреть назад, —

      Сказал мой вождь, — они твой дух волнуют?

      Не всё ль равно, что люди говорят?

13 Иди за мной, и пусть себе толкуют!

      Как башня стой, которая вовек

      Не дрогнет, сколько ветры ни бушуют!

16 Цель от себя отводит человек,

      Сменяя мысли каждое мгновенье:

      Дав ход одной, другую он пресек".

19 Что мог бы я промолвить в извиненье?

      «Иду», — сказал я, краску чуя сам,

      Дарующую иногда прощенье.

22 Меж тем повыше, идя накрест нам,

      Толпа людей на склоне появилась

      И пела «Miserere»[580], по стихам.

25 Когда их зренье точно убедилось,

      Что сила света сквозь меня не шла,

      Их песнь глухим и долгим «О!» сменилась.

28 И тотчас двое, как бы два посла,

      Сбежали к нам спросить: "Скажите, кто вы,

      И участь вас какая привела?"

31 И мой учитель: "Мы сказать готовы,

      Чтоб вы могли поведать остальным,

      Что этот носит смертные покровы.

34 И если их смутила тень за ним,

      То всё объяснено таким ответом:

      Почтённый ими, он поможет им".

37 Я не видал, чтоб в сумраке нагретом

      Горящий пар[581] быстрей прорезал высь

      Иль облака заката поздним летом,

40 Чем те наверх обратно поднялись;

      И тут на нас помчалась вся их стая,

      Как взвод несётся, ускоряя рысь.

43 "Сюда их к нам валит толпа густая,

      Чтобы тебя просить, — сказал поэт. —

      Иди всё дальше, на ходу внимая".

46 "Душа, идущая в блаженный свет

      В том образе, в котором в жизнь вступала,

      Умерь свой шаг! — они кричали вслед. —

49 Взгляни на нас: быть может, нас ты знала

      И весть прихватишь для земной страны?

      О, не спеши так! Выслушай сначала!

52 Мы были все в свой час умерщвлены

      И грешники до смертного мгновенья,

      Когда, лучом небес озарены,

55 Покаялись, простили оскорбленья

      И смерть прияли в мире с божеством,

      Здесь нас томящим жаждой лицезренья".

58 И я: "Из вас никто мне не знаком;

      Чему, скажите, были бы вы рады,

      И я, по мере сил моих, во всём

61 Готов служить вам, ради той отрады,

      К которой я, по следу этих ног,

      Из мира в мир иду сквозь все преграды".

64 Один сказал: "К чему такой зарок?

      В тебе мы верим доброму желанью,

      И лишь бы выполнить его ты мог!

67 Я, первый здесь взывая к состраданью,

      Прошу тебя: когда придёшь к стране,

      Разъявшей землю Карла и Романью,

70 И будешь в Фано, вспомни обо мне,

      Чтоб за меня воздели к небу взоры,

      Дабы я мог очиститься вполне.

73 Я сам оттуда; но удар, который

      Дал выход крови, где душа жила,

      Я встретил там, где властны Антеноры[582]

76 И где вовеки я не чаял зла;

      То сделал Эсте, чья враждебность шире

      Пределов справедливости была.

79 Когда бы я бежать пустился к Мире[583],

      В засаде под Орьяко очутясь,

      Я до сих пор дышал бы в вашем мире,

82 Но я подался в камыши и грязь;

      Там я упал; и видел, как в трясине

      Кровь жил моих затоном разлилась".[584]

85 Затем другой: "О, да взойдёшь к вершине,

      Надежду утолённую познав,

      И да не презришь и мою отныне!

88 Я был Бонконте, Монтефельтрский граф.

      Забытый всеми, даже и Джованной[585],

      Я здесь иду среди склонённых глав".

91 И я: "Что значил этот случай странный,

      Что с Кампальдино ты исчез тогда

      И где-то спишь в могиле безымянной?"[586]

94 "О! — молвил он. — Есть горная вода,

      Аркьяно;[587] ею, вниз от Камальдоли,

      Изрыта Казентинская гряда.

97 Туда, где имя ей не нужно боле,[588]

      Я, ранен в горло, идя напрямик,

      Пришёл один, окровавляя поле.

100 Мой взор погас, и замер мой язык

       На имени Марии; плоть земная

       Осталась там, где я к земле поник.

103 Знай и поведай людям: ангел Рая

       Унёс меня, и ангел адских врат

       Кричал: "Небесный! Жадность-то какая!

106 Ты вечное себе присвоить рад

       И, пользуясь слезинкой, поживиться;

       Но прочего меня уж не лишат!"[589]

109 Ты знаешь сам, как в воздухе клубится

       Пар, снова истекающий водой,

       Как только он, поднявшись, охладится.

112 Ум сочетая с волей вечно злой

       И свой природный дар пуская в дело,

       Бес двинул дым и ветер над землёй.

115 Долину он, как только солнце село,

       От Пратоманьо до большой гряды[590]

       Покрыл туманом; небо почернело,

118 И воздух стал тяжёлым от воды;

       Пролился дождь, стремя по косогорам

       Всё то, в чём почве не было нужды,

121 Потоками свергаясь в беге скором

       К большой реке,[591] переполняя дол

       И всё сметая бешеным напором.

124 Мой хладный труп на берегу нашёл

       Аркьяно буйный; как обломок некий,

       Закинул в Арно; крест из рук расплёл,

127 Который я сложил, смыкая веки:

       И, мутною обвив меня волной,

       Своей добычей[592] придавил навеки".

130 "Когда ты возвратишься в мир земной

       И тягости забудешь путевые, —

       Сказала третья тень вослед второй, —

133 То вспомни также обо мне, о Пии!

       Я в Сьене жизнь, в Маремме смерть нашла,

       Как знает тот, кому во дни былые

136 Я, обручаясь, руку отдала".[593]

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

Второй уступ Предчистилища (окончание)

1 Когда кончается игра в три кости,

     То проигравший снова их берет

     И мечет их один, в унылой злости;

4 Другого провожает весь народ;

     Кто спереди зайдёт, кто сзади тронет,

     Кто сбоку за себя словцо ввернёт.

7 А тот идёт и только ухо клонит;

     Подаст кому, — идти уже вольней,

     И так он понемногу всех разгонит.

10 Таков был я в густой толпе теней,

      Чьё множество казалось превелико,

      И, обещая, управлялся с ней.

13 Там аретинец был, чью жизнь так дико

      Похитил Гин ди Такко;[594] рядом был

      В погоне утонувший;[595] Федерико

16 Новелло,[596] руки протянув, молил;

      И с ним пизанец, некогда явивший

      В незлобивом Марцукко столько сил;[597]

19 Граф Орсо[598] был средь них; был дух, твердивший,

      Что он враждой и завистью убит,

      Его безвинно с телом разлучившей, —

22 Пьер де ла Бросс; брабантка пусть спешит,

      Пока жива, с молитвами своими,

      Не то похуже стадо ей грозит.[599]

25 Когда я, наконец, расстался с ними,

      Просившими, чтобы просил другой,

      Дабы скорей им сделаться святыми,

28 Я начал так: "Я помню, светоч мой,

      Ты отрицал, в стихе, тобою спетом,[600]

      Что суд небес смягчается мольбой;

31 А эти люди просят лишь об этом.

      Иль их надежда тщетна, или мне

      Твои слова не озарились светом?"

34 Он отвечал: "Они ясны вполне,

      И этих душ надежда не напрасна,

      Когда мы трезво поглядим извне.

37 Вершина правосудия согласна,

      Чтоб огнь любви[601] мог уничтожить вмиг

      Долг, ими здесь платимый повсечасно.

40 А там, где стих мой у меня возник,[602]

      Молитва не служила искупленьем,

      И звук её небес бы не достиг.

43 Но не смущайся тягостным сомненьем:

      Спроси у той, которая прольёт

      Свет между истиной и разуменьем.

46 Ты понял ли, не знаю: речь идёт

      О Беатриче. Там, на выси горной,

      Она с улыбкой, радостная, ждёт".

49 И я: "Идём же поступью проворной;

      Уже и сам я меньше утомлён,

      А видишь — склон оделся тенью чёрной".

52 "Сегодня мы пройдём, — ответил он, —

      Как можно больше; много — не придётся,

      И этим ты напрасно обольщён.

55 Пока взойдёшь, не раз ещё вернётся

      Тот, кто сейчас уже горой закрыт,

      Так что и луч вокруг тебя не рвётся.

58 Но видишь — там какой-то дух сидит,

      Совсем один, взирая к нам безгласно;

      Он скажет нам, где краткий путь лежит".

61 Мы шли к нему. Как гордо и бесстрастно

      Ты ждал, ломбардский дух,[603] и лишь едва

      Водил очами, медленно и властно!

64 Он про себя таил свои слова,

      Нас, на него идущих озирая

      С осанкой отдыхающего льва.

67 Вождь подошёл к нему узнать, какая

      Удобнее дорога к вышине;

      Но он, на эту речь не отвечая —

70 Спросил о нашей жизни и стране.

      Чуть «Мантуя…» успел сказать Вергилий,

      Как дух, в своей замкнутый глубине,

73 Встал, и уста его проговорили:

      "О мантуанец, я же твой земляк,

      Сорделло!" И они объятья слили.

76 Италия, раба, скорбей очаг,

      В великой буре судно без кормила,

      Не госпожа народов, а кабак!

79 Здесь доблестной душе довольно было

      Лишь звук услышать милой стороны,

      Чтобы она сородича почтила;

82 А у тебя не могут без войны

      Твои живые, и они грызутся,

      Одной стеной и рвом окружены.

85 Тебе, несчастной, стоит оглянуться

      На берега твои и города:

      Где мирные обители найдутся?

88 К чему тебе подправил повода

      Юстиниан, когда седло пустует?

      Безуздой, меньше было бы стыда.[604]

91 О вы, кому молиться долженствует,

      Так чтобы Кесарь не слезал с седла,

      Как вам господне слово указует, —

94 Вы видите, как эта лошадь зла,

      Уже не укрощаемая шпорой

      С тех пор, как вы взялись за удила?[605]

97 И ты, Альберт немецкий,[606] ты, который

      Был должен утвердиться в стременах,

      А дал ей одичать, — да грянут скорой

100 И правой карой звезды в небесах

       На кровь твою, как ни на чью доселе,

       Чтоб твой преемник ведал вечный страх!

103 Затем что ты и твой отец терпели,

       Чтобы пустынней стал имперский сад,[607]

       А сами, сидя дома, богатели.

106 Приди, беспечный, кинуть только взгляд:

       Мональди, Филиппески, Каппеллетти,

       Монтекки, — те в слезах, а те дрожат!

109 Приди, взгляни на знать свою, на эти

       Насилия, которые мы зрим,

       На Сантафьор[608] во мраке лихолетий!

112 Приди, взгляни, как сетует твой Рим,

       Вдова, в слезах зовущая супруга:

       «Я Кесарем покинута моим!»

115 Приди, взгляни, как любят все друг друга!

       И, если нас тебе не жаль, приди

       Хоть устыдиться нашего недуга!

118 И, если смею, о верховный Дий,[609]

       За род людской казнённый казнью крестной,

       Свой правый взор от нас не отводи!

121 Или, быть может, в глубине чудесной

       Твоих судеб ты нам готовишь клад

       Великой радости, для нас безвестной?

124 Ведь города Италии кишат

       Тиранами, и в образе клеврета[610]

       Любой мужик пролезть в Марцеллы[611] рад.

127 Флоренция моя, тебя всё это

       Касаться не должно, ты — вдалеке,

       В твоём народе каждый — муж совета!

130 У многих правда — в сердце, в тайнике,

       Но необдуманно стрельнуть — боятся;

       А у твоих она на языке

133 Иные общим делом тяготятся;

       А твой народ, участливый к нему,

       Кричит незваный: «Я согласен взяться!»

136 Ликуй же ныне, ибо есть чему:

       Ты мирна, ты разумна, ты богата!

       А что я прав, то видно по всему.

139 И Спарта, и Афины, где когда-то

       Гражданской правды занялась заря,

       Перед тобою — малые ребята:

142 Тончайшие уставы мастеря,

       Ты в октябре примеришь их, бывало,

       И сносишь к середине ноября.

145 За краткий срок ты сколько раз меняла

       Законы, деньги, весь уклад и чин

       И собственное тело обновляла!

148 Опомнившись хотя б на миг один,

       Поймёшь сама, что ты — как та больная,

       Которая не спит среди перин,

151 Ворочаясь и отдыха не зная.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

Долина земных властителей

1 И трижды, и четырежды успело

     Приветствие возникнуть на устах,

     Пока не молвил, отступив, Сорделло:

4 «Вы кто?» — "Когда на этих высотах

     Достойные спастись ещё не жили,

     Октавиан[612] похоронил мой прах.

7 Без правой веры был и я, Вергилий,

     И лишь за то утратил вечный свет".

     Так на вопрос слова вождя гласили.

10 Как тот, кто сам не знает — явь иль бред

      То дивное, что перед ним предстало,

      И, сомневаясь, говорит: «Есть… Нет…» —

13 Таков был этот; изумясь сначала,

      Он взор потупил и ступил вперёд

      Обнять его, как низшему пристало.

16 "О свет латинян, — молвил он, — о тот,

      Кто нашу речь вознёс до полной власти,

      Кто город мой почтил из рода в род,

19 Награда мне иль милость в этом счастье?

      И если просьбы мне разрешены,

      Скажи: ты был в Аду? в которой части?"

22 "Сквозь все круги отверженной страны, —

      Ответил вождь мой, — я сюда явился;

      От неба силы были мне даны.

25 Не делом, а неделаньем лишился[613]

      Я Солнца, к чьим лучам стремишься ты;

      Его я поздно ведать научился.[614]

28 Есть край внизу,[615] где скорбь — от темноты,

      А не от мук, и в сумраках бездонных

      Не возгласы, а вздохи разлиты.

31 Там я, — среди младенцев, уязвлённых

      Зубами смерти в свете их зари,

      Но от людской вины не отрешённых;

34 Там я, — средь тех, кто не облёкся в три

      Святые добродетели и строго

      Блюл остальные, их нося внутри.[616]

37 Но как дойти скорее до порога

      Чистилища? Не можешь ли ты нам

      Дать указанье, где лежит дорога?"

40 И он: "Скитаться здесь по всем местам,

      Вверх и вокруг, я не стеснён нимало.

      Насколько в силах, буду спутник вам.

43 Но видишь — время позднее настало,

      А ночью вверх уже нельзя идти;

      Пора наметить место для привала.

46 Здесь души есть направо по пути,

      Которые тебе утешат очи,

      И я готов тебя туда свести".

49 "Как так? — ответ был. — Если кто средь ночи

      Пойдёт наверх, ему не даст другой?

      Иль просто самому не станет мочи?"

52 Сорделло по земле черкнул рукой,

      Сказав: "Ты видишь? Стоит солнцу скрыться,

      И ты замрёшь пред этою чертой;

55 Причём тебе не даст наверх стремиться

      Не что другое, как ночная тень;

      Во тьме бессильем воля истребится.

58 Но книзу, со ступени на ступень,

      И вкруг горы идти легко повсюду,

      Пока укрыт за горизонтом день".

61 Мой вождь внимал его словам, как чуду,

      И отвечал: "Веди же нас туда,

      Где ты сказал, что я утешен буду".

64 Мы двинулись в дорогу, и тогда

      В горе открылась выемка, такая,

      Как здесь в горах бывает иногда.

67 "Войдём туда, — сказала тень благая, —

      Где горный склон как бы раскрыл врата,

      И там пробудем, утра ожидая".

70 Тропинка, не ровна и не крута,

      Виясь, на край долины приводила,

      Где меньше половины высота.[617]

 73 Сребро и злато, червлень и белила,

      Отколотый недавно изумруд,

      Лазурь и дуб-светляк превосходило

76 Сияние произраставших тут

      Трав и цветов и верх над ними брало,

      Как большие над меньшими берут.

79 Природа здесь не только расцвечала,

      Но как бы некий непостижный сплав

      Из сотен ароматов создавала.

82 «Salve, Regina,»[618] — меж цветов и трав

      Толпа теней,[619] внизу сидевших, пела,

      Незримое убежище избрав.

85 "Покуда солнце всё ещё не село, —

      Наш мантуанский спутник нам сказал, —

      Здесь обождать мы с вами можем смело.

88 Вы разглядите, став на этот вал,

      Отчётливей их лица и движенья,

      Чем если бы их сонм вас окружал.

91 Сидящий выше, с видом сокрушенья

      О том, что он призваньем пренебрёг,

      И губ не раскрывающий для пенья, —

94 Был кесарем Рудольфом, и он мог

      Помочь Италии воскреснуть вскоре,[620]

      А ныне этот час опять далёк.[621]

97 Тот, кто его ободрить хочет в горе,

      Царил в земле, где воды вдоль дубрав

      Молдава в Лабу льёт, а Лаба в море.

100 То Оттокар; он из пелён не встав,

       Был доблестней, чем бороду наживший

       Его сынок, беспутный Венцеслав.[622]

103 И тот курносый, в разговор вступивший

       С таким вот благодушным добряком,

       Пал, как беглец, честь лилий омрачивший.

106 И как он в грудь колотит кулаком!

       А этот, щеку на руке лелея,

       Как на постели, вздохи шлёт тайком.

109 Отец и тесть французского злодея,

       Они о мерзости его скорбят,

       И боль язвит их, в сердце пламенея.[623]

112 А этот кряжистый, поющий в лад

       С тем носачом, смотрящим величаво,

       Был опоясан, всем, что люди чтят.[624]

115 И если бы в руках была держава

       У юноши[625], сидящего за ним,

       Из чаши в чашу перешла бы слава,

118 Которой не хватило остальным:

       Хоть воцарились Яков с Федериком,

       Всё то, что лучше, не досталось им.[626]

121 Не часто доблесть, данная владыкам,

       Восходит в ветви; тот её дарит,

       Кто может всё в могуществе великом.

124 Носач изведал так же этот стыд,

       Как с ним поющий Педро знаменитый:

       Прованс и Пулья стонут от обид.[627]

127 Он выше был, чем отпрыск, им отвитый,

       Как и Костанца мужем пославней,

       Чем были Беатриче с Маргеритой.[628]

130 А вот смиреннейший из королей,

       Английский Генрих, севший одиноко;

       Счастливее был рост его ветвей.[629]

133 Там, ниже всех, где дол лежит глубоко,

       Маркиз Гульельмо подымает взгляд;

       Алессандрия за него жестоко

136 Казнила Канавез и Монферрат".[630]

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

Долина земных властителей (продолжение)

1 В тот самый час, когда томят печали

     Отплывших вдаль и нежит мысль о том,

     Как милые их утром провожали,

4 А новый странник на пути своём

     Пронзён любовью, дальний звон внимая,

     Подобный плачу над умершим днём, —

7 Я начал, слух невольно отрешая,[631]

     Следить, как средь теней встаёт одна,

     К вниманью мановеньем приглашая.

10 Сложив и вскинув кисти рук, она

      Стрёмила взор к востоку и, казалось,

      Шептала богу: «Я одним полна».

13 «Te lucis ante»,[632] — с уст её раздалось

      Так набожно, и так был нежен звук,

      Что о себе самом позабывалось.

16 И, набожно и нежно, весь их круг

      С ней до конца исполнил песнопенье,

      Взор воздымая до верховных дуг.[633]

19 Здесь в истину вонзи, читатель, зренье;

      Покровы так прозрачны, что сквозь них

      Уже совсем легко проникновенье.[634]

22 Я видел: сонм властителей земных,

      С покорно вознесёнными очами,

      Как в ожиданье, побледнев, затих.

25 И видел я: два ангела, над нами

      Спускаясь вниз, держали два клинка,

      Пылающих, с неострыми концами.

28 И, зеленее свежего листка,

      Одежда их, в ветру зелёных крылий,

      Вилась вослед, волниста и легка.

31 Один слетел чуть выше, чем мы были,

      Другой — на обращённый к нам откос,

      И так они сидевших окаймили.

34 Я различал их русый цвет волос,

      Но взгляд темнел, на лицах их почия,

      И яркости чрезмерной я не снёс.

37 "Они сошли из лона, где Мария, —

      Сказал Сорделло, — чтобы дол стеречь,

      Затем что близко появленье змия".

40 И я, не зная, как себя беречь,

      Взглянул вокруг и поспешил укрыться,

      Оледенелый, возле верных плеч.

43 И вновь Сорделло: "Нам пора спуститься

      И славным теням о себе сказать;

      Им будет радость с вами очутиться".

46 Я, в три шага, ступил уже на гладь;

      И видел, как одна из душ взирала

      Всё на меня, как будто чтоб узнать.

49 Уже и воздух почернел немало,

      Но для моих и для её очей

      Он всё же вскрыл то, что таил сначала.

52 Она ко мне подвинулась, я — к ней.

      Как я был счастлив, Нино благородный,[635]

      Тебя узреть не между злых теней!

55 Приветствий дань была поочерёдной;

      И он затем: "К прибрежью под горой

      Давно ли ты приплыл пустыней водной?"

58 "О, — я сказал, — я вышел пред зарёй

      Из скорбных мест и жизнь влачу земную,

      Хоть, идя так, забочусь о другой".

61 Из уст моих услышав речь такую,

      Он и Сорделло подались назад,

      Дивясь тому, о чём я повествую.

64 Один к Вергилию направил взгляд,

      Другой — к сидевшим, крикнув: "Встань, Куррадо[636]!

      Взгляни, как бог щедротами богат!"

67 Затем ко мне: "Ты, избранное чадо,

      К которому так милостив был тот,

      О чьих путях и мудрствовать не надо, —

70 Скажи в том мире, за простором вод,

      Чтоб мне моя Джованна[637] пособила

      Там, где невинных верный отклик ждёт.

73 Должно быть, мать её меня забыла,

      Свой белый плат носив недолгий час,

      А в нём бы ей, несчастной, лучше было.[638]

76 Её пример являет напоказ,

      Что пламень в женском сердце вечно хочет

      Глаз и касанья, чтобы он не гас.

79 И не такое ей надгробье прочит

      Ехидна, в бой ведущая Милан,

      Какое создал бы галлурский кочет".[639]

82 Так вёл он речь, и взор его и стан

      Несли печать горячего порыва,

      Которым дух пристойно обуян.

85 Мои глаза стремились в твердь пытливо,

      Туда, где звезды обращают ход,

      Как сердце колеса, неторопливо.

88 И вождь: «О сын мой, что твой взор влечёт?»

      И я ему: "Три этих ярких света,

      Зажёгшие вкруг остья небосвод".

91 И он: "Те, что ты видел до рассвета,

      Склонились, все четыре, в должный срок;

      На смену им взошло трехзвездье это".[640]

94 Сорделло вдруг его к себе привлёк,

      Сказав: «Вот он! Взгляни на супостата!» —

И указал, чтоб тот увидеть мог.

97 Там, где стена расселины разъята,

      Была змея, похожая на ту,

      Что Еве горький плод дала когда-то.

100 В цветах и травах бороздя черту,

       Она порой свивалась, чтобы спину

       Лизнуть, как зверь наводит красоту.

103 Не видев сам, я речь о том откину,

       Как тот и этот горний ястреб взмыл;

       Я их полет застал наполовину.

106 Едва заслыша взмах зелёных крыл,

       Змей ускользнул, и каждый ангел снова

       Взлетел туда же, где он прежде был.

109 А тот, кто подошёл к нам после зова

       Судьи, всё это время напролёт

       Следил за мной и не промолвил слова.

112 "Твой путеводный светоч да найдёт, —

       Он начал, — нужный воск в твоей же воле,

       Пока не ступишь на финифть высот!

115 Когда ты ведаешь хоть в малой доле

       Про Вальдимагру и про те края,

       Подай мне весть о дедовском престоле.

118 Куррадо Маласпина звался я;

       Но Старый — тот другой, он был мне дедом;[641]

       Любовь к родным светлеет здесь моя".

121 "О, — я сказал, — мне только по беседам

       Знаком ваш край; но разве угол есть

       Во всей Европе, где б он не был ведом?

124 Ваш дом стяжал заслуженную честь,

       Почёт владыкам и почёт державе,

       И даже кто там не был, слышал весть.

127 И, как стремлюсь к вершине, так я вправе

       Сказать: ваш род, за что ему хвала,

       Кошель и меч в старинной держит славе.

130 В нём доблесть от привычки возросла,

       И, хоть с пути дурным главой[642] всё сбито,

       Он знает цель и сторонится зла".

133 И тот: "Иди; поведаю открыто,

       Что солнце не успеет лечь семь раз

       Там, где Овен расположил копыта,

136 Как это мненье лестное о нас

       Тебе в средину головы вклинится

       Гвоздями, крепче, чем чужой рассказ,

139 Раз приговор не может не свершиться".[643]

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

Долина земных властителей (окончание) — Врата Чистилища

1 Наложница старинного Тифона

     Взошла белеть на утренний помост,

     Забыв объятья друга, и корона

4 На ней сияла из лучистых звёзд,

     С холодным зверем сходная чертами,

     Который бьёт нас, изгибая хвост;[644]

7 И ночь означила двумя шагами

     В том месте, где мы были, свой подъем,

     И даже третий поникал крылами,[645]

10 Когда, с Адамом в существе своём,[646]

      Я на траву склонился, засыпая,

      Там, где мы все сидели впятером[647].

13 В тот час, когда поёт, зарю встречая,

      Касатка, и напев её тосклив,

      Как будто скорбь ей памятна былая,[648]

16 И разум наш, себя освободив

      От дум и сбросив тленные покровы,

      Бывает как бы веще прозорлив,

19 Мне снилось — надо мной орёл суровый

      Навис, одетый в золотистый цвет,

      Распластанный и ринуться готовый,

22 И будто бы я там, где Ганимед,

      Своих покинув, дивно возвеличен,

      Восхищён был в заоблачный совет.[649]

25 Мне думалось: "Быть может, он привычен

      Разить лишь тут, где он настиг меня,

      А иначе к добыче безразличен".

28 Меж тем, кругами землю осеня,

      Он грозовым перуном опустился

      И взмыл со мной до самого огня.[650]

31 И тут я вместе с ним воспламенился;

      И призрачный пожар меня палил

      С такою силой, что мой сон разбился.

34 Не меньше вздрогнул некогда Ахилл,

      Водя окрест очнувшиеся веки

      И сам не зная, где он их раскрыл,

37 Когда он от Хироновой опеки

      Был матерью на Скир перенесён,

      Хотя и там его настигли греки,[651]

40 Чем вздрогнул я, когда покинул сон

      Моё лицо; я побледнел и хладом

      Пронизан был, как тот, кто устрашён.

43 Один Вергилий был со мною рядом,

      И третий час сияла солнцем высь,

      И море расстилалось перед взглядом.

46 Мой господин промолвил: "Не страшись!

      Оставь сомненья, мы уже у цели;

      Не робостью, но силой облекись!

49 Мы, наконец, Чистилище узрели:

      Вот и кругом идущая скала,

      А вот и самый вход, подобный щели.

52 Когда заря была уже светла,

      А ты дремал душой, в цветах почия

      Среди долины, женщина пришла,

55 И так она сказала: "Я Лючия;

      Чтобы тому, кто спит, помочь верней,

      Его сама хочу перенести я".

58 И от Сорделло и других теней

      Тебя взяла и, так как солнце встало,

      Пошла наверх, и я вослед за ней.

61 И, здесь тебя оставив, указала

      Прекрасными очами этот вход;

      И тотчас ни её, ни сна не стало".[652]

64 Как тот, кто от сомненья перейдёт

      К познанью правды и, её оплотом

      Оборонясь, решимость обретёт,

67 Так ожил я; и, видя, что заботам

      Моим конец, вождь на крутой откос

      Пошёл вперёд, и я за ним — к высотам.

70 Ты усмотрел, читатель, как вознёс

      Я свой предмет; и поневоле надо,

      Чтоб вместе с ним и я в искусстве рос.

73 Мы подошли, и, где сперва для взгляда

      В скале чернела только пустота,

      Как если трещину даёт ограда,

76 Я увидал перед собой врата,

      И три больших ступени, разных цветом,

      И вратника, сомкнувшего уста.

79 Сидел он, как я различил при этом,

      Над самой верхней, чтобы вход стеречь,

      Таков лицом, что я был ранен светом.

82 В его руке был обнажённый меч,

      Где отраженья солнца так дробились,

      Что я глаза старался оберечь.

85 "Скажите с места: вы зачем явились? —

      Так начал он. — Кто вам дойти помог?

      Смотрите, как бы вы не поплатились!"

88 "Жена с небес, а ей знаком зарок, —

      Сказал мой вождь, — явив нам эти сени,

      Промолвила: «Идите, вот порог».

91 "Не презрите благих её велений! —

      Нас благосклонный вратарь пригласил. —

      Придите же подняться на ступени".

94 Из этих трёх уступов первый был

      Столь гладкий и блестящий мрамор белый,

      Что он моё подобье отразил;

97 Второй — шершавый камень обгорелый,

      Растресканный и вдоль и поперёк,

      И цветом словно пурпур почернелый;

100 И третий, тот, который сверху лёг, —

       Кусок порфира, огранённый строго,

       Огнисто-алый, как кровавый ток.

103 На нём стопы покоил вестник бога;

       Сидел он, обращённый к ступеням,

       На выступе алмазного порога.

106 Ведя меня, как я хотел и сам,

       По плитам вверх, мне молвил мой вожатый:

       «Проси смиренно, чтоб он отпер нам».

109 И я, благоговением объятый,

       К святым стопам, моля открыть, упал,

       Себя рукой ударя в грудь трикраты.

112 Семь Р[653] на лбу моем он начертал

       Концом меча и: "Смой, чтобы он сгинул,

       Когда войдёшь, след этих ран", — сказал.

115 Как если б кто сухую землю вскинул

       Иль разбросал золу, совсем такой

       Был цвет его одежд. Из них он вынул

118 Ключи — серебряный и золотой;

       И, белый с жёлтым взяв поочерёдно,

       Он сделал с дверью чаемое мной.

121 "Как только тот иль этот ключ свободно

       Не ходит в скважине и слаб нажим, —

       Сказал он нам, — то и пытать бесплодно.

124 Один ценней; но чтоб владеть другим,

       Умом и знаньем нужно изощриться,

       И узел без него неразрешим.

127 Мне дал их Пётр, веля мне ошибиться

       Скорей впустив, чем отослав назад,

       Тех, кто пришёл у ног моих склониться".

130 Потом, толкая створ священных врат:

       "Войдите, но запомните сначала,

       Что изгнан тот, кто обращает взгляд".

133 В тот миг, когда святая дверь вращала

       В своих глубоких гнёздах стержни стрел

       Из мощного и звонкого металла,

136 Не так боролся и не так гудел

       Тарпей,[654] лишаясь доброго Метелла,

       Которого утратив — оскудел.

139 Я поднял взор, когда она взгремела,

       И услыхал, как сквозь отрадный гуд

       Далёкое «Те Deum»[655] долетело.

142 И точно то же получалось тут,

       Что слышали мы все неоднократно,

       Когда стоят и под орган поют,

145 И пение то внятно, то невнятно.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

Чистилище — Круг первый. — Гордецы

1 Тогда мы очутились за порогом,

     Заброшенным из-за любви дурной,[656]

     Ведущей души по кривым дорогам,

4 Дверь, загремев, захлопнулась за мной;

     И, оглянись я на дверные своды,

     Что б я сказал, подавленный виной?

7 Мы подымались в трещине породы,

     Где та и эта двигалась стена,[657]

     Как набегают, чтоб отхлынуть, воды.

10 Мой вождь сказал: "Здесь выучка нужна,

      Чтоб угадать, какая в самом деле

      Окажется надёжней сторона".

13 Вперёд мы подвигались еле-еле,

      И скудный месяц, канув глубоко,

      Улёгся раньше на своей постеле,

16 Чем мы прошли игольное ушко.[658]

      Мы вышли там,[659] где горный склон от края

      Повсюду отступил недалеко,

19 Я — утомясь, и вождь и я — не зная,

      Куда идти; тропа над бездной шла,

      Безлюднее, чем колея степная.

22 От кромки, где срывается скала,

      И до стены, вздымавшейся высоко,

      Она в три роста шириной была.

25 Докуда крылья простирало око,

      Налево и направо, — весь извив

      Дороги этой шёл равно широко.

28 Ещё вперёд и шагу не ступив,

      Я, озираясь, убедился ясно,

      Что весь белевший надо мной обрыв

31 Был мрамор, изваянный так прекрасно,

      Что подражать не только Поликлет[660],

      Но и природа стала бы напрасно.[661]

34 Тот ангел, что земле принёс обет

      Столь слёзно чаемого примиренья

      И с неба вековечный снял завет,

37 Являлся нам в правдивости движенья

      Так живо, что ни в чём не походил

      На молчаливые изображенья.

40 Он, я бы клялся, «Ave!»[662] говорил

      Склонившейся жене благословенной,

      Чей ключ любовь в высотах отворил.

43 В её чертах ответ её смиренный,

      «Ессе ancilla Dei»,[663] был ясней,

      Чем в мягком воске образ впечатлённый.[664]

46 «В такой недвижности не цепеней!» —

      Сказал учитель мой, ко мне стоявший

      Той стороной, где сердце у людей.

49 Я, отрывая взгляд мой созерцавший,

      Увидел за Марией, в стороне,

      Где находился мне повелевавший,

52 Другой рассказ, иссечённый в стене;

      Я стал напротив, обойдя поэта,

      Чтобы глазам он был открыт вполне.

55 Изображало изваянье это,

      Как на волах святой ковчег везут,

      Ужасный тем, кто не блюдёт запрета.

58 И на семь хоров разделённый люд

      Мои два чувства вовлекал в раздоры;

      Слух скажет: «Нет», а зренье: «Да, поют».

61 Как и о дыме ладанном, который

      Там был изображён, глаз и ноздря

      О «да» и «нет» вели друг с другом споры.

64 А впереди священного ларя

      Смиренный Псалмопевец, пляс творящий,

      И больше был, и меньше был царя.

67 Мелхола, изваянная смотрящей

      Напротив из окна больших палат,

      Имела облик гневной и скорбящей.[665]

70 Я двинулся, чтобы насытить взгляд

      Другою повестью, которой вправо,

      Вслед за Мелхолой, продолжался ряд.

73 Там возвещалась истинная слава

      Того владыки римлян, чьи дела

      Григорий обессмертил величаво.[666]

76 Вдовица, ухватясь за удила,

      Молила императора Траяна

      И слезы, сокрушённая, лила.

79 От всадников тесна была поляна,

      И в золоте колеблемых знамён

      Орлы парили, кесарю охрана.

82 Окружена людьми со всех сторон,

      Несчастная звала с тоской во взоре:

      «Мой сын убит, он должен быть отмщён!»

85 И кесарь ей: "Повремени, я вскоре

      Вернусь". — "А вдруг, — вдовица говорит,

      Как всякий тот, кого торопит горе, —

88 Ты не вернёшься?" Он же ей: "Отмстит

      Преемник мой". А та: "Не оправданье —

      Когда другой добро за нас творит".

91 И он: "Утешься! Чтя моё призванье,

      Я не уйду, не сотворив суда.

      Так требуют мой долг и состраданье".[667]

94 Кто нового не видел никогда,[668]

      Тот создал чудо этой речи зримой,

      Немыслимой для смертного труда.

97 Пока мой взор впивал, неутомимый,

      Смирение всех этих душ людских,

      Всё, что изваял мастер несравнимый,

100 "Оттуда к нам, но шаг их очень тих, —

       Шепнул поэт, — идёт толпа густая;

       Путь к высоте узнаем мы у них".

103 Мои глаза, которые, взирая,

       Пленялись созерцаньем новизны,

       К нему метнулись, мига не теряя.

106 Читатель, да не будут смущены

       Твоей души благие помышленья

       Тем, как господь взымает долг с вины.

109 Подумай не о тягости мученья,

       А о конце, о том, что крайний час

       Для худших мук — час грозного решенья.[669]

112 Я начал так: "То, что идёт на нас,

       И на людей по виду непохоже,

       А что идёт — не различает глаз".

115 И он в ответ: "Едва ль есть кара строже,

       И ею так придавлены они,

       Что я и сам сперва не понял тоже.

118 Но присмотрись и зреньем расчлени,

       Что движется под этими камнями:

       Как бьют они самих себя, взгляни!"

121 О христиане, гордые сердцами,

       Несчастные, чьи тусклые умы

       Уводят вас попятными путями!

124 Вам невдомёк, что только черви мы,

       В которых зреет мотылёк нетленный,

       На божий суд взлетающий из тьмы!

127 Чего возносится ваш дух надменный,

       Коль сами вы не разнитесь ничуть

       От плоти червяка несовершенной?

130 Как если истукан какой-нибудь,

       Чтоб крыше иль навесу дать опору,

       Колени, скрючась, упирает в грудь

133 И мнимой болью причиняет взору

       Прямую боль; так, наклонясь вперёд,

       И эти люди обходили гору.

136 Кто легче нёс, а кто тяжеле гнёт,

       И так, согбенный, двигался по краю;

       Но с виду терпеливейший и тот

139 Как бы взывал в слезах: «Изнемогаю!»

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Круг первый (продолжение)

1 "О наш отец, на небесах царящий,

     Не замкнутый, но первенцам своим

     Благоволенье прежде всех дарящий,

4 Пред мощью и пред именем твоим

     Да склонится вся тварь, как песнью славы

     Мы твой сладчайший дух благодарим!

7 Да снидет к нам покой твоей державы,

     Затем что сам найти дорогу к ней

     Бессилен разум самый величавый!

10 Как, волею пожертвовав своей,

      К тебе взывают ангелы «Осанна»[670],

      Так на земле да будет у людей!

13 Да ниспошлется нам дневная манна,[671]

      Без коей по суровому пути

      Отходит вспять идущий неустанно!

16 Как то, что нам далось перенести,

      Прощаем мы, так наши прегрешенья

      И ты, не по заслугам, нам прости!

19 И нашей силы, слабой для боренья,

      В борьбу с врагом исконным не вводи,

      Но охрани от козней искушенья!

22 От них, великий боже, огради

      Не нас, укрытых сенью безопасной,

      А тех, кто там остался позади".

25 Так, о себе и нас в мольбе всечасной,

      Шли тени эти и несли свой гнёт,

      Как сонное удушие ужасный,

28 Неравно бедствуя и всё вперёд

      По первой кромке медленно шагая,

      Пока с них тьма мирская не спадёт.

31 И если там о нас печаль такая,

      Что здесь должны сказать и сделать те,

      В ком с добрым корнем воля есть благая,

34 Чтоб эти души, в лёгкой чистоте,

      Смыв принесённые отсюда пятна,

      Могли подняться к звёздной высоте?

37 "Скажите, — и да снидут благодатно

      К вам суд и милость, чтоб, раскрыв крыла,

      Вы вознеслись отсюда безвозвратно, —

40 Где здесь тропа, которая бы шла

      К вершине? Если же их две иль боле,

      То где не так обрывиста скала?

43 Идущего со мной в немалой доле

      Адамово наследие гнетёт,

      И он, при всходе медлен поневоле".

46 Ответ на эту речь, с которой тот,

      Кто был мой спутник, обратился к теням,

      Неясно было, от кого идёт,

49 Но он гласил: "Есть путь к отрадным сеням;

      Идите с нами вправо: там, в скале,

      И человек взберётся по ступеням.

52 Когда бы камень не давил к земле

      Моей строптивой шеи так сурово,

      Что я лицом склонился к пыльной мгле,

55 На этого безвестного живого

      Я бы взглянул — узнать, кто он такой,

      И вот об этой ноше молвить слово.

58 Я был латинянин; родитель мой —

      Тосканский граф Гульельм Альдобрандески;

      Могло к вам имя и дойти молвой.

61 Рождён от мощных предков, в древнем блеске

      Из славных дел, и позабыв, что мать

      У всех одна,[672] заносчивый и резкий,

64 Я стал людей так дерзко презирать,

      Что сам погиб, как это Сьена знает

      И знает в Кампаньятико вся чадь.[673]

67 Меня, Омберто, гордость удручает

      Не одного; она моих родных

      Сгубила всех, и каждый так страдает.[674]

70 И я несу мой груз, согбен и тих,

      Пока угодно богу, исполняя

      Средь мёртвых то, что презрел средь живых".

73 Я опустил лицо моё, внимая;

      Один из них, — не тот, кто речь держал, —

      Извившись из-под каменного края,

76 Меня увидел и, узнав, позвал,

      С натугою стремясь вглядеться ближе

      В меня, который, лоб склонив, шагал.

79 И я: "Да ты же Одеризи, ты же

      Честь Губбьо,[675] тот, кем горды мастера

      «Иллюминур», как говорят в Париже!"[676]

82 "Нет, братец, в красках веселей игра

      У Франко из Болоньи,[677] — он ответил. —

      Ему и честь, моя прошла пора.

85 А будь я жив, во мне бы он не встретил

      Хвалителя, наверно, и поднесь;

      Быть первым я всегда усердно метил.

88 Здесь платят пеню за такую спесь;

      Не воззови я к милости Владыки,

      Пока грешил, — я не был бы и здесь.

91 О, тщетных сил людских обман великий,

      Сколь малый срок вершина зелена,

      Когда на смену век идёт не дикий!

94 Кисть Чимабуэ[678] славилась одна,

      А ныне Джотто[679] чествуют без лести,

      И живопись того затемнена.

97 За Гвидо новый Гвидо высшей чести

      Достигнул в слове; может быть, рождён

      И тот, кто из гнезда спугнёт их вместе.[680]

100 Мирской молвы многоголосый звон —

       Как вихрь, то слева мчащийся, то справа;

       Меняя путь, меняет имя он.

103 В тысячелетье так же сгинет слава

       И тех, кто тело ветхое совлёк,

       И тех, кто смолк, сказав «ням-ням» и «вава»;

106 А перед вечным — это меньший срок,

       Чем если ты сравнишь мгновенье ока

       И то, как звёздный кружится чертог.[681]

109 По всей Тоскане прогремел широко

       Тот, кто вот там бредёт, не торопясь;

       Теперь о нём и в Сьене нет намёка,

112 Где он был вождь, когда надорвалась

       Злость флорентийцев, гордая в те лета,[682]

       Потом, как шлюха, — втоптанная в грязь.

115 Цвет славы — цвет травы: лучом согрета,

       Она линяет от того как раз,

       Что извлекло её к сиянью света".

118 И я ему: "Правдивый твой рассказ

       Смирил мне сердце, сбив нарост желаний;

       Но ты о ком упомянул сейчас?"

121 И он в ответ: "То Провенцан Сальвани;

       И здесь он потому, что захотел

       Держать один всю Сьену в крепкой длани.

124 Так он идёт и свой несёт удел,

       С тех пор как умер; вот оброк смиренный,

       Платимый каждым, кто был слишком смел".

127 И я: "Но если дух, в одежде тленной

       Не каявшийся до исхода лет,

       Обязан ждать внизу горы блаженной, —

130 Когда о нём молитвы доброй нет, —

       Пока срок жизни вновь не повторился,

       То как же этот — миновал запрет?"

133 "Когда он в полной славе находился, —

       Ответил дух, — то он, без лишних слов,

       На сьенском Кампо сесть не постыдился,

136 И там, чтоб друга вырвать из оков,

       В которых тот томился, Карлом взятый,

       Он каждой жилой был дрожать готов.

139 Мои слова, я знаю, темноваты;

       И в том, что скоро ты поймёшь их сам,

       Твои соседи будут виноваты.[683]

142 За это он и не остался там".[684]

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Круг первый (окончание)

1 Как вол с волом идёт под игом плужным,

     Я шёл близ этой сгорбленной души,

     Пока считал мой добрый пестун нужным;

4 Но чуть он мне: "Оставь его, спеши;

     Здесь, чтобы легче подвигалась лодка,

     Все паруса и весла хороши",

7 Я, как велит свободная походка,

     Расправил стан и стройность вновь обрёл,

     Хоть мысль, смиряясь, поникала кротко.

10 Я двинулся и радостно пошёл

      Вослед учителю, и путь пологий

      Обоим нам был явно не тяжёл;

13 И он сказал мне: "Посмотри под ноги![685]

      Тебе увидеть ложе стоп твоих

      Полезно, чтоб не чувствовать дороги".

16 Как для того, чтоб не забыли их,

      Над мёртвыми в пол вделанные плиты

      Являют, кто чем был среди живых,

19 Так что бывают и слезой политы,

      Когда воспоминание кольнёт,

      Хоть от него лишь добрым нет защиты,

22 Так точно здесь, но лучше тех работ

      И по искусству много превосходней,

      Украшен путь, который вкруг идёт.

25 Я видел — тот, кто создан благородней,

      Чем все творенья, молнии быстрей

      Свергался с неба в бездны преисподней.[686]

28 Я видел, как перуном Бриарей

      Пронзён с небес, и хладная громада

      Прижала землю тяжестью своей.[687]

31 Я видел, как Тимбрей, Марс и Паллада,

      В доспехах, вкруг отца, от страшных тел

      Гигантов падших не отводят взгляда.[688]

34 Я видел, как Немврод уныло сел

      И посреди трудов своих напрасных

      На сеннаарских гордецов глядел.[689]

37 О Ниобея, сколько мук ужасных

      Таил твой облик, изваяньем став,

      Меж семерых и семерых безгласных![690]

40 О царь Саул, на свой же меч упав,[691]

      Как ты, казалось, обагрял Гелвую,

      Где больше нет росы, дождя и трав![692]

43 О дерзкая Арахна, как живую

      Тебя я видел, полупауком,

      И ткань раздранной видел роковую![693]

46 О Ровоам, ты в облике таком

      Уже не грозен, страхом обуянный

      И в бегстве колесницею влеком![694]

49 Являл и дальше камень изваянный,

      Как мать свою принудил Алкмеон

      Проклясть убор, ей на погибель данный.[695]

52 Являл, как меч во храме занесён

      Двумя сынами на Сеннахирима

      И как, сражённый, там остался он.[696]

55 Являл, как мщенье грозное творимо

      И Тамириса Киру говорит:

      «Ты жаждал крови, пей ненасытимо!»[697]

58 Являл, как ассирийский стан бежит,

      Узнав, что Олоферн простёрт, безглавый,

      А также и останков жалкий вид.[698]

61 Я видел Трою пепелищем славы;

      О Илион, как страшно здесь творец

      Являл разгром и смерть твоей державы!

64 Чья кисть повторит или чей свинец,

      Чаруя разум самый прихотливый,

      Тех черт и теней дивный образец?

67 Казался мёртвый мёртв, живые живы;

      Увидеть явь отчётливей нельзя,

      Чем то, что попирал я, молчаливый.

70 Кичись же, шествуй, веждами грозя,

      Потомство Евы, не давая взору,

      Склонясь, увидеть, как дурна стезя!

73 Уже мы дальше обогнули гору,

      И солнце дальше унеслось в пути,

     Чем мой пленённый дух считал в ту пору,

76 Как вдруг привыкший надо мной блюсти

      Сказал: "Вскинь голову! — ко мне взывая. —

      Так отрешась, уже нельзя идти.

79 Взгляни: подходит ангел, нас встречая;

      А из прислужниц дня идёт назад,

      Свой отслужив черёд, уже шестая.[699]

82 Укрась почтеньем действия и взгляд,

      Чтоб с нами речь была ему приятна.

      Такого дня тебе не возвратят!"

85 Меня учил он столь неоднократно

      Не тратить времени, что без труда

      И это слово я воспринял внятно.

88 Прекрасный дух, представший нам тогда,

      Шёл в белых ризах, и глаза светили,

      Как трепетная на заре звезда.

91 С широким взмахом рук и взмахом крылий,

      "Идите, — он сказал, — ступени тут,

      И вы теперь взойдёте без усилий.

94 На этот зов немногие идут:

      О род людской, чтобы взлетать рождённый,

      Тебя к земле и ветерки гнетут!"

97 Он обмахнул у кручи иссечённой

      Моё чело тем и другим крылом[700]

      И обещал мне путь незатрудненный.

100 Как если вправо мы на холм идём,

       Где церковь смотрит на юдоль порядка[701]

       Над самым Рубаконтовым мостом,

103 И в склоне над площадкою площадка

       Устроены ещё с тех давних лет,

       Когда блюлась тетрадь и чтилась кадка,[702]

106 Так здесь к другому кругу тесный след

       Ведёт наверх в почти отвесном скате;

       Но восходящий стенами задет.[703]

109 Едва туда свернули мы: "Beati

       Pauperes spiritu",[704] — раздался вдруг

       Напев неизречённой благодати.

112 О, как несходен доступ в новый круг

       Здесь и в Аду! Под звуки песнопений

       Вступают тут, а там — под вопли мук.

115 Я попирал священные ступени,

       И мне казался легче этот всход,

       Чем ровный путь, которым идут тени.

118 И я: "Скажи, учитель, что за гнёт

       С меня ниспал? И силы вновь берутся,

       И тело от ходьбы не устаёт".

121 И он: "Когда все Р, что остаются

       На лбу твоём, хотя тусклей и те,[705]

       Совсем, как это первое, сотрутся,

124 Твои стопы, в стремленье к высоте,

       Не только поспешат неутомимо,

       Но будут радоваться быстроте".

127 Тогда, как тот, кому неощутимо

       Что-либо прицепилось к волосам,

       Заметя взгляды проходящих мимо,

130 На ощупь проверяет это сам,

       И шарит, и находит, и руками

       Свершает недоступное глазам, —

133 Так я, широко поводя перстами,

       Из врезанных рукою ключаря

       Всего шесть букв нащупал над бровями;

136 Вождь улыбнулся, на меня смотря.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Круг второй — Завистники

1 Мы были на последней из ступеней,

     Там, где вторично срезан горный склон,

     Ведущий ввысь стезёю очищений;

4 Здесь точно так же кромкой обведён

     Обрыв горы, и с первой сходна эта,

     Но только выгиб круче закруглён.

7 Дорога здесь резьбою не одета;

     Стена откоса и уступ под ней — 

     Сплошного серокаменного цвета.

10 "Ждать для того, чтоб расспросить людей, —

      Сказал Вергилий, — это путь нескорый,

      А выбор надо совершить быстрей".

13 Затем, на солнце устремляя взоры,

      Недвижным стержнем сделал правый бок,

      А левый повернул вокруг опоры.

16 "О милый свет, средь новых мне дорог

      К тебе зову, — сказал он. — Помоги нам,

      Как должно, чтобы здесь ты нам помог.

19 Тепло и день ты льёшь земным долинам;

      И, если нас не иначе ведут,

      Вождя мы видим лишь в тебе едином".

22 То, что как милю исчисляют тут,

      Мы там прошли, не ощущая дали,

      Настолько воля ускоряла труд.

25 А нам навстречу духи пролетали,

      Хоть слышно, но невидимо для глаз,

      И всех на вечерю любви сзывали.

28 Так первый голос, где-то возле нас,

      «Vinum non habent!»[706] — молвил, пролетая,

      И вновь за нами повторил не раз.

31 И, прежде чем он скрылся, замирая

      За далью, новый голос: «Я Орест!»[707]

      Опять воскликнул, мимо проплывая.

34 Я знал, что мы среди безлюдных мест,

      Но чуть спросил: «Чья это речь?», как третий:

      «Врагов любите!» — возгласил окрест.

37 И добрый мой наставник: "Выси эти

      Бичуют грех завистливых; и вот,

      Сама любовь свивает вервья плети.

40 Узда должна звучать наоборот;[708]

      Быть может, на пути к стезе прощенья

      Тебе до слуха этот звук дойдёт.

43 Но устреми сквозь воздух силу зренья,

      И ты увидишь — люди там сидят,

      Спиною опираясь о каменья".

46 И я увидел, расширяя взгляд,

      Людей, одетых в мантии простые;

      Был цвета камня этот их наряд.

49 Приблизясь, я услышал зов к Марии:

      «Моли о нас!» Так призван был с мольбой

      И Михаил, и Пётр, и все святые.

52 Навряд ли ходит по земле такой

      Жестокосердый, кто бы не смутился

      Тем, что предстало вскоре предо мной;

55 Когда я с ними рядом очутился

      И видеть мог подробно их дела,

      Я тяжкой скорбью сквозь глаза излился.

58 Их тело власяница облекла,

      Они плечом друг друга подпирают,

      А вместе подпирает всех скала.

61 Так нищие слепцы на хлеб сбирают

      У церкви, в дни прощения грехов,

      И друг на друга голову склоняют,

64 Чтоб всякий пожалеть их был готов,

      Подвигнутый не только звуком слова,

      Но видом, вопиющим громче слов.

67 И как незримо солнце для слепого,

      Так и от этих душ, сидящих там,

      Небесный свет себя замкнул сурово:

70 У всех железной нитью по краям

      Зашиты веки, как для прирученья

      Их зашивают диким ястребам.

73 Я не хотел чинить им огорченья,

      Пройдя невидимым и видя их,

      И оглянулся, алча наставленья.

76 Вождь понял смысл немых речей моих

      И так сказал, не требуя вопроса:

      «Спроси, в словах коротких и живых!»

79 Вергилий шёл по выступу откоса

      Тем краем, где нетрудно, оступясь,

      Упасть с неогражденного утёса.

82 С другого края, к скалам прислонясь,

      Сидели тени, и по лицам влага

      Сквозь страшный шов у них волной лилась.

85 Я начал так, не продолжая шага:

      "О вы, чей взор увидит свет высот

      И кто другого не желает блага,

88 Да растворится пенистый налёт,

      Мрачащий вашу совесть, и сияя,

      Над нею память вновь да потечёт!

91 И если есть меж вами мне родная

      Латинская душа, я был бы рад

      И мог бы ей быть в помощь, это зная".

94 "У нас одна отчизна — вечный град.[709]

      Ты разумел — душа, что обитала

      Пришелицей в Италии, мой брат".

97 Немного дальше эта речь звучала,

      Чем стали я и мудрый мой певец;

      В ту сторону подвинувшись сначала,

100 Я меж других увидел, наконец,

       Того, кто ждал. Как я его заметил?

       Он поднял подбородок, как слепец.

103 "Дух, — я сказал, — чей жребий станет светел!

       Откуда ты иль как зовут тебя,

       Когда ты тот, кто мне сейчас ответил?"

106 И тень: "Из Сьены я и здесь, скорбя,

       Как эти всё, что жизнь свою пятнали,

       Зову, чтоб Вечный нам явил себя.

109 Не мудрая, хотя меня и звали

       Сапия,[710] меньше радовалась я

       Своим удачам, чем чужой печали.

112 Сам посуди, правдива ль речь моя

       И был ли кто безумен в большей доле,

       Уже склонясь к закату бытия.

115 Моих сограждан враг теснил у Колле,[711]

       А я молила нашего Творца

       О том, что сталось по его же воле.

118 Их одолели, не было бойца,

       Что б не бежал; я на разгром глядела

       И радости не ведала конца;

121 Настолько, что, лицо подъемля смело,

       Вскричала: «Бог теперь не страшен мне!». —

       Как чёрный дрозд, чуть только потеплело.

124 У края дней я, в скорбной тишине,

       Прибегла к богу; но мой долг ужасный

       Ещё на мне бы тяготел вполне,

127 Когда б не вышло так, что сердцем ясный

       Пьер Петтинайо[712] мне помог, творя,

       По доброте, молитвы о несчастной.[713]

130 Но кто же ты, который, нам даря

       Своё вниманье, ходишь, словно зрячий,

       Как я сужу, и дышишь, говоря?"

133 И я: "Мой взор замкнётся не иначе,

       Чем ваш, но ненадолго, ибо он

       Кривился редко при чужой удаче.

136 Гораздо большим ужасом смущён

       Мой дух пред мукой нижнего обрыва;

       Той ношей я заране пригнетён".[714]

139 "Раз ты там не был, — словно слыша диво,

       Сказала тень, — кто дал тебе взойти?"

       И я: "Он здесь и внемлет молчаливо.

142 Ещё я жив; лишь волю возвести,

       Избранная душа, и я земные,

       Тебе служа, готов топтать пути".

145 "О, — тень в ответ, — слова твои такие,

       Что, несомненно, богом ты любим;

       Так помолись иной раз о Сапии.

148 Прошу тебя всем, сердцу дорогим:

       Быть может, ты пройдёшь землёй Тосканы,

       Так обо мне скажи моим родным.

151 В том городе все люди обуяны

       Любовью к Таламонэ, но успех

       Обманет их, как поиски Дианы,

154 И адмиралам будет хуже всех".[715]

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Круг второй (продолжение)

1 "Кто это кружит здесь, как странник некий,

     Хоть смертью он ещё не окрылён,

     И подымает и смыкает веки?"

4 "Не знаю, кто; он кем-то приведён;

     Спроси, ты ближе; только не сурово,

     А ласково, чтобы ответил он".

7 Так, наклонясь один к плечу другого,

     Шептались двое, от меня правей;

     Потом, подняв лицо, чтоб молвить слово,

10 Один сказал: "Дух, во плоти своей

      Идущий к небу из земного края,

      Скажи нам и смущение развей:

13 Откуда ты и кто ты, что такая

      Тебе награда дивная дана,

      Редчайшая, чем всякая иная?"

16 И я: "В Тоскане речка есть одна;

      Сбегая с Фальтероны,[716] вьётся смело

      И сотой милей не утолена.

19 С тех берегов принёс я это тело;

      Сказать моё вам имя — смысла нет,

      Оно ещё не много прозвенело".

22 И вопрошавший: "Если в твой ответ

      Суждение моё проникнуть властно,

      Ты говоришь об Арно". А сосед

25 Ему сказал: "Должно быть, не напрасно

      Названья этой речки он избег,

      Как будто до того оно ужасно".

28 И тот: "Что думал этот человек,

      Не ведаю; но по заслугам надо,

      Чтоб это имя сгинуло навек!

31 Вдоль всей реки, оттуда, где громада

      Хребта, с которым разлучён Пелор,[717]

      Едва ль не толще остального ряда,

34 Дотуда, где опять в морской простор

      Спешит вернуться то, что небо сушит,

      А реки снова устремляют с гор,

37 Всё доброе, как змея, каждый душит;

      Места ли эти под наитьем зла,

      Или дурной обычай правду рушит,

40 Но жалкая долина привела

      Людей к такой утрате их природы,

      Как если бы Цирцея[718] их пасла.

43 Сперва среди дрянной свиной породы,

      Что только желудей не жрёт пока,

      Она струит свои скупые воды;[719]

46 Затем к дворняжкам держит путь река,

      Задорным без какого-либо права,

      И нос от них воротит свысока.[720]

49 Спадая вниз и ширясь величаво,

      Уже не псов находит, а волков

      Проклятая несчастная канава.[721]

52 И, наконец, меж тёмных омутов,

      Она к таким лисицам попадает,

      Что и хитрец пред ними бестолков.[722]

55 К чему молчать? Пусть всякий мне внимает!

      И этому полезно знать вперёд

      О том, что мне правдивый дух внушает.

58 Я вижу, как племянник твой идёт

      Охотой на волков и как их травит

      На побережьях этих злобных вод.

61 Живое мясо на продажу ставит;

      Как старый скот, ведёт их на зарез;

      Возглавит многих и себя бесславит.

64 Сыт кровью, покидает скорбный лес[723]

      Таким, чтоб он в былой красе и силе

      Ещё тысячелетье не воскрес".[724]

67 Как тот, кому несчастье возвестили,

      В смятении меняется с лица,

      Откуда бы невзгоды ни грозили,

70 Так, выслушав пророчество слепца,

      Второй, я увидал, поник в печали,

      Когда слова воспринял до конца.

73 Речь этого и вид того рождали

      Во мне желанье знать, как их зовут;

      Мои слова как просьба прозвучали.

76 И тот же дух ответил мне и тут:

      "Ты о себе мне не сказал ни звука,

      А сам меня зовёшь на этот труд!

79 Но раз ты взыскан богом, в чём порука

      То, что ты здесь, отвечу, не тая.

      Узнай: я Гвидо, прозванный Дель Дука.

82 Так завистью пылала кровь моя,

      Что, если было хорошо другому,

      Ты видел бы, как зеленею я.

85 И вот своих семян я жну солому.

      О род людской, зачем тебя манит

      Лишь то, куда нет доступа второму?

88 А вот Риньер,[725] которым знаменит

      Дом Кальболи, где в нисходящем ряде

      Никто его достоинств не хранит.

91 И не его лишь кровь[726] теперь в разладе, —

      Меж По и Рено, морем и горой,[727]

      С тем, что служило правде и отраде;

94 В пределах этих порослью густой

      Теснятся ядовитые растенья,

      И вырвать их нет силы никакой.

97 Где Лицио, где Гвидо ди Карпенья?

      Пьер Траверсаро и Манарди где?

      Увы, романцы, мерзость вырожденья!

100 Болонью Фабро не спасёт в беде,

       И не сыскать Фаэнце Бернардина,

       Могучий ствол на скромной борозде!

103 Тосканец, слезы льёт моя кручина,

       Когда я Гвидо Прата вспомяну

       И доблестного Д'Адзо, Уголина;

106 Тиньозо, шумной братьи старшину,

       И Траверсари, живших в блеске славы,

       И Анастаджи, громких в старину;[728]

109 Дам, рыцарей, и войны, и забавы,

       Во имя благородства и любви,

       Там, где теперь такие злые нравы!

112 О Бреттиноро, больше не живи!

       Ушёл твой славный род, и с ним в опале

       Все, у кого пылала честь в крови.[729]

115 Нет, к счастью, сыновей в Баньякавале[730];

       А Коньо — стыд, и Кастрокаро — стыд,

       Плодящим графов, хуже, чем вначале.[731]

118 Когда их демон[732] будет в прах зарыт,

       Не станет сыновей и у Пагани,

       Но это славы их не обелит.

121 О Уголин де'Фантолин, заране

       Твой дом себя от поношенья спас:

       Никто не омрачит его преданий![733]

124 Но ты иди, тосканец; мне сейчас

       Милей беседы — дать слезам излиться;

       Так душу мне измучил мой рассказ!"

127 Мы знали — шаг наш должен доноситься

       До этих душ; и, раз молчат они,

       Мы на дорогу можем положиться.

130 И вдруг на нас, когда мы шли одни,

       Нагрянул голос, мчавшийся вдоль кручи

       Быстрей перуна в грозовые дни:

133 «Меня убьёт, кто встретит!»[734] — и, летучий,

       Затих вдали, как затихает гром,

       Прорвавшийся сквозь оболочку тучи.

136 Едва наш слух успел забыть о нём,

       Раздался новый, словно повторенный

       Удар грозы, бушующей кругом:

139 «Я тень Аглавры, в камень превращённой!»[735]

       И я, правей, а не вперёд ступив,

       К наставнику прижался, устрашённый.

142 Уже был воздух снова молчалив.

       "Вот жёсткая узда, — сказал Вергилий, —

       Чтобы греховный сдерживать порыв.

145 Но вас влечёт наживка, без усилий

На удочку вас ловит супостат,

И проку нет в поводьях и вабиле.[736]

148 Вкруг вас, взывая, небеса кружат,

       Где всё, что зримо, — вечно и прекрасно,

       А вы на землю устремили взгляд;

151 И вас карает тот, кому всё ясно".

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Круг второй (окончание). — Круг третий. — Гневные

1 Какую долю, дневный путь свершая,

     Когда к исходу близок третий час,

     Являет сфера, как дитя, живая,

4 Такую долю и теперь как раз

     Осталось солнцу опуститься косо;[737]

     Там вечер был, и полночь здесь у нас.[738]

7 Лучи нам били в середину носа,

     Затем что мы к закатной стороне

     Держали путь по выступу утёса,

10 Как вдруг я ощутил, что в очи мне

      Ударил новый блеск, струясь продольно,

      И удивился этой новизне.

13 Тогда ладони я поднёс невольно

      К моим бровям, держа их козырьком,

      Чтобы от света не было так больно.

16 Как от воды иль зеркала углом

      Отходит луч в противном направленье,

      Причём с паденьем сходствует подъем,

19 И от отвеса, в равном отдаленье,

      Уклон такой же точно он даёт,

      Что подтверждается при наблюденьи,

22 Так мне казалось, что в лицо мне бьёт

      Сиянье отражаемого света,

      И взор мой сделал быстрый поворот.

25 "Скажи, отец возлюбленный, что это

      Так неотступно мне в глаза разит,

      Всё надвигаясь?" — я спросил поэта.

28 "Не диво, что тебя ещё слепит

      Семья небес,[739] — сказал он. — К нам, в сиянье,

      Идёт посол — сказать, что путь открыт.

31 Но скоро в тяжком для тебя сверканье

      Твои глаза отраду обретут,

      Насколько услаждаться в состоянье".

34 Когда мы подошли: "Ступени тут, —

      Сказал, ликуя, вестник благодати, —

      И здесь подъем гораздо меньше крут".

37 Уже мы подымались, и "Bead

      Misericordes!"[740] пелось нам вослед

      И «Радуйся, громящий вражьи рати!»

40 Мы шли всё выше, я и мой поэт,

      Совсем одни; и я хотел, шагая,

      Услышать наставительный ответ;

43 И так ему промолвил, вопрошая:

      "Что тот слепой романец разумел,

      О «доступе другим» упоминая?"

46 И вождь: "Познав, какой грозит удел

      Позарившимся на чужие крохи,

      Он вас от слез предостеречь хотел.

49 Богатства, вас влекущие, тем плохи,

      Что, чем вас больше, тем скуднее часть,

      И зависть мехом раздувает вздохи.

52 А если бы вы устремляли страсть

      К верховной сфере,[741] беспокойство ваше

      Должно бы неминуемо отпасть.

55 Ведь там — чем больше говорящих «наше»,

      Тем большей долей каждый наделён,

      И тем любовь горит светлей и краше".

58 "Теперь я даже меньше утолён, —

      Ответил я ему, — чем был сначала,

      И большими сомненьями смущён.

61 Ведь если достоянье общим стало

      И совладельцев много, почему

      Они богаче, чем когда их мало?"

64 И он в ответ: "Ты снова дал уму

      Отвлечься в сторону земного дела

      И вместо света почерпаешь тьму.

67 Как луч бежит на световое тело,[742]

      Так нескончаемая благодать

      Спешит к любви из горнего предела,

70 Даря ей то, что та способна взять;

      И чем сильнее пыл, в душе зажжённый,

      Тем большей славой ей дано сиять.

73 Чем больше сонм, любовью озарённый,

      Тем больше в нём благой любви горит,

      Как в зеркалах взаимно отражённой.

76 Когда моим ответом ты не сыт,

      То Беатриче все твои томленья,

      И это и другие, утолит.

79 Стремись быстрей достигнуть исцеленья

      Пяти рубцов, как истребились два,

      Изглаженные силой сокрушенья".

82 «Ты мне даруешь…» — начал я едва,

      Как следующий круг возник пред нами,

      И жадный взор мой оттеснил слова.

85 И вдруг я словно был восхищён снами,

      Как если бы восторг меня увлёк,

      И я увидел сборище во храме;

88 И женщина, переступив порог,

      С заботой материнской говорила:

      "Зачем ты это сделал нам, сынок?

91 Отцу и мне так беспокойно было

      Тебя искать!" Так молвила она,

      И первое видение уплыло.[743]

94 И вот другая, болью пронзена,

      Которую родит негодованье,

      Льёт токи слез, и речь её слышна:

97 "Раз ты властитель града, чьё названье

      Среди богов посеяло разлад[744]

      И где блистает всяческое знанье,

100 Отмсти рукам бесстыдным, Писистрат,

       Обнявшим нашу дочь!" Но был спокоен

       К ней обращённый властелином взгляд,

103 И он сказал, нимало не расстроен:

       "Чего ж тогда достоин наш злодей,

       Раз тот, кто любит нас, суда достоин?"[745]

106 Потом я видел яростных людей,

       Которые, столпившись, побивали

       Камнями юношу, крича: «Бей! Бей!»

109 А тот, давимый гибелью, чем дале,

       Тем всё бессильней поникал к земле,

       Но очи к небу двери отверзали,

112 И он молил, чтоб грешных в этом зле

       Господь всевышний гневом не коснулся,

       И зрелась кротость на его челе.[746]

115 Как только дух мой изнутри вернулся

       Ко внешней правде в должную чреду,

       Я от неложных грёз моих очнулся.

118 Вождь, увидав, что я себя веду,

       Как тот, кого внезапно разбудили,

       Сказал мне: "Что с тобой? Ты как в чаду,

121 Прошёл со мною больше полумили,

       Прикрыв глаза и шатко семеня,

       Как будто хмель иль сон тебя клонили".

124 И я: "Отец мой, выслушай меня,

       И я тебе скажу, что мне предстало,

       Суставы ног моих окостеня".

127 И он: "Хотя бы сто личин скрывало

       Твои черты, я бы до дна проник

       В рассудок твой сквозь это покрывало.

130 Тебе был сон, чтоб сердце ни на миг

       Не отвращало влагу примиренья,[747]

       Которую предвечный льёт родник.

133 Я «Что с тобой?» спросил не от смятенья,

       Как тот, чьи взоры застилает мрак,

       Сказал бы рухнувшему без движенья;

136 А я спросил, чтоб укрепить твой шаг:

       Ленивых надобно будить, а сами

       Они не расшевелятся никак".

139 Мы шли сквозь вечер, меря даль глазами,

       Насколько солнце позволяло им,

       Сиявшее закатными лучами;

142 А нам навстречу — нараставший дым

       Скоплялся, тёмный и подобный ночи,

       И негде было скрыться перед ним;

145 Он чистый воздух нам затмил и очи.

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Круг третий (продолжение)

1 Во мраке Ада и в ночи, лишённой

     Своих планет и слоем облаков

     Под небом скудным плотно затемнённой,

4 Мне взоров не давил такой покров,

     Как этот дым, который всё сгущался,

     Причём и ворс нещадно был суров.

7 Глаз, не стерпев, невольно закрывался;

     И спутник мой придвинулся слегка,

     Чтоб я рукой его плеча касался.[748]

10 И как слепец, держась за вожака,

      Идёт, боясь отстать и опасаясь

      Ушиба иль смертельного толчка,

13 Так, мглой густой и горькой пробираясь,

      Я шёл и новых не встречал помех,

      А вождь твердил: «Держись, не отрываясь!»

16 И голоса я слышал, и во всех

      Была мольба о мире и прощенье

      Пред агнцем божьим, снявшим с мира грех.

19 Там «Agnus Dei»[749] пелось во вступленье;

      И речи соблюдались, и напев

      Одни и те же, в полном единенье.

22 «Учитель, это духи?» — осмелев,

      Спросил я. Он в ответ: "Мы рядом с ними.

      Здесь, расторгая, сбрасывают гнев".

25 "А кто же ты, идущий в нашем дыме

      И вопрошающий про нас, как те,

      Кто мерит год календами земными?"

28 Так чей-то голос молвил в темноте.

      "Ответь, — сказал учитель, — и при этом

      Дознайся, здесь ли выход к высоте".

31 И я: "О ты, что, осиянный светом,

      Взойдёшь к Творцу, ты будешь удивлён,

      Когда пройдёшь со мной, моим ответом".

34 "Пройду, насколько я идти волен;

      И если дым преградой стал меж нами,

      Нам связью будет слух", — ответил он.

37 Я начал так: "Повитый пеленами,

      Срываемыми смертью, вверх иду,

      Подземными измучен глубинами;

40 И раз угодно божьему суду,

      Чтоб я увидел горние палаты,

      Чему давно примера не найду,

43 Скажи мне, кем ты был до дня расплаты

      И верно ли ведёт стезя моя,

      И твой язык да будет наш вожатый".

46 "Я был ломбардец, Марко звался я;[750]

      Изведал свет и к доблести стремился,

      Куда стрела не метит уж ничья.

49 А с правильной дороги ты не сбился".

      Так он сказал, добавив: "Я прошу,

      Чтоб обо мне, взойдя, ты помолился".

52 И я: "Твоё желанье я свершу;

      Но у меня сомнение родилось,

      И я никак его не разрешу.

55 Возникшее, оно усугубилось

      От слов твоих, мне подтвердивших то,

      С чем здесь и там оно соединилось.

58 Как ты сказал, теперь уже никто

      Добра не носит даже и личину:

      Зло и внутри, и сверху разлито.

61 Но укажи мне, где искать причину:

      Внизу иль в небесах? Когда пойму,

      Я и другим поведать не премину".[751]

64 Он издал вздох, замерший в скорбном «У!»,

      И начал так, в своей о нас заботе:

      "Брат, мир-слепец, и ты сродни ему.

67 Вы для всего причиной признаете

      Одно лишь небо,[752] словно все дела

      Оно вершит в своём круговороте.

70 Будь это так, то в вас бы не была

      Свободной воля, правды бы не стало

      В награде за добро, в отмщенье зла.

73 Влеченья от небес берут начало, —

      Не все; но скажем даже — все сполна, —

      Вам дан же свет, чтоб воля различала

76 Добро и зло, и ежели она

      Осилит с небом первый бой опасный,

      То, с доброй пищей, победить должна.

79 Вы лучшей власти, вольные, подвластны

      И высшей силе, влившей разум в вас;

      А небеса к нему и непричастны.[753]

82 И если мир шатается сейчас,

      Причиной — вы, для тех, кто разумеет;

      Что это так, покажет мой рассказ.

85 Из рук того,[754] кто искони лелеет

      Её в себе, рождаясь, как дитя,

      Душа ещё и мыслить не умеет,

88 Резвится, то смеясь, а то грустя,

      И, радостного мастера созданье,

      К тому, что манит, тотчас же летя.

91 Ничтожных благ вкусив очарованье,

      Она бежит к ним, если ей препон

      Не создают ни вождь, ни обузданье.

94 На то и нужен, как узда, закон;

      На то и нужен царь, чей взор открыто

      Хоть к башне Града[755] был бы устремлён.

97 Законы есть, но кто же им защита?

      Никто;[756] ваш пастырь жвачку хоть жуёт,

      Но не раздвоены его копыта;[757]

100 И паства, видя, что вожатый льнёт

       К благам, будящим в ней самой влеченье,

       Ест, что и он, и лучшего не ждёт.

103 Ты видишь, что дурное управленье

       Виной тому, что мир такой плохой,

       А не природы вашей извращенье.

106 Рим, давший миру наилучший строй,

       Имел два солнца,[758] так что видно было,

       Где божий путь лежит и где мирской.

109 Потом одно другое погасило;[759]

       Меч слился с посохом,[760] и вышло так,

       Что это их, конечно, развратило

112 И что взаимный страх у них иссяк.

       Взгляни на колос, чтоб не сомневаться;

       По семени распознается злак.

115 В стране, где По и Адиче струятся,[761]

       Привыкли честь и мужество цвести;

       В дни Федерика стал уклад ломаться;[762]

118 И что теперь открыты все пути

       Для тех, кто раньше к людям честной жизни

       Стыдился бы и близко подойти.

121 Есть, правда, новым летам к укоризне,

       Три старика, которые досель

       Томятся жаждой по иной отчизне:[763]

124 Герардо славный; Гвидо да Кастель,

       «Простой ломбардец», милый и французу;

       Куррадо да Палаццо.[764] Неужель

127 Не видишь ты, что церковь, взяв обузу

       Мирских забот, под бременем двух дел

       Упала в грязь, на срам себе и грузу?"

130 "О Марко мой, я всё уразумел, —

       Сказал я. — Вижу, почему левиты[765]

       Не получили ничего в удел.

133 Но кто такой Герардо знаменитый,

       Который в диком веке, ты сказал,

       Остался миру как пример забытый?"

136 "Ты странно говоришь, — он отвечал. —

       Ужели ты, в Тоскане обитая,

       Про доброго Герардо не слыхал?

139 Так прозвище ему. Вот разве Гайя,

       Родная дочь, снабдит его другим.

       Храни вас бог! А я дошёл до края.

142 Уже заря белеется сквозь дым, —

       Там ангел ждёт, — и надо, чтоб от света

       Я отошёл, покуда я незрим".

145 И повернул, не слушая ответа.

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Круг третий (окончание). — Круг четвёртый. — Унылые

1 Читатель, если ты в горах, бывало,

     Бродил в тумане, глядя, словно крот,

     Которому плева глаза застлала,

4 Припомни миг, когда опять начнёт

     Редеть густой и влажный пар, — как хило

     Шар солнца сквозь него сиянье льёт;

7 И ты поймёшь, каким вначале было,

     Когда я вновь его увидел там,

     К закату нисходившее светило.

10 Так, примеряясь к дружеским шагам

      Учителя, я шёл редевшей тучей

      К уже умершим под горой лучам.

13 Воображенье, чей порыв могучий

      Подчас таков, что, кто им увлечён,

      Не слышит рядом сотни труб гремучей,

16 В чём твой источник, раз не в чувстве он?

      Тебя рождает некий свет небесный,

      Сам или высшей волей источён.

19 Жестокость той, которая телесный

      Сменила облик, певчей птицей став,

      В моём уме вдавила след чудесный;[766]

22 И тут мой дух всего себя собрав

      В самом себе, всё прочее отринул,

      С тем, что вовне, общение прервав.

25 Затем в моё воображенье хлынул

      Распятый, гордый обликом, злодей,

      Чью душу гнев и в смерти не покинул.

28 Там был с Эсфирью, верною своей

      Великий Артаксеркс и благородный

      Речами и делами Мардохей.[767]

31 Когда же этот образ, с явью сходный,

      Распался наподобье пузыря,

      Лишившегося оболочки водной, —

34 В слезах предстала дева, говоря:

      "Зачем, царица, горестной кончины

      Ты захотела, гневом возгоря?

37 Ты умерла, чтоб не терять Лавины, —

      И потеряла! Я подъемлю гнёт

      Твоей, о мать, не чьей иной судьбины".[768]

40 Как грёза сна, когда её прервёт

      Волна в глаза ударившего света,

      Трепещет миг, потом совсем умрёт, —

43 Так было сметено виденье это

      В лицо моё ударившим лучом,

      Намного ярче, чем сиянье лета.

46 Пока, очнувшись, я глядел кругом,

      Я услыхал слова: «Здесь восхожденье»,

      И я уже не думал о другом,

49 И волю охватило то стремленье

      Скорей взглянуть, кто это говорил,

      Которому предел — лишь утоленье.

52 Но как на солнце посмотреть нет сил,

      И лик его в чрезмерном блеске тает,

      Так точно здесь мой взгляд бессилен был.

55 "То божий дух, и нас он наставляет

      Без нашей просьбы и от наших глаз

      Своим же светом сам себя скрывает.

58 Как мы себя, так он лелеет нас;

      Мы, чуя просьбу и нужду другого,

      Уже готовим, злобствуя, отказ.

61 Направим шаг на звук такого зова;

      Идём наверх, пока не умер день;

      Нельзя всходить средь сумрака ночного".

64 Так молвил вождь, и мы вступили в тень

      Высокой лестницы, свернув налево;

      И я, взойдя на первую ступень,

67 Лицом почуял как бы взмах обвева;

      "Beati, — чей-то голос возгласил, —

      Pacific![769], в ком нет дурного гнева!"

70 Уже к таким высотам уходил

      Пред наступавшей ночью луч заката,

      Что кое-где зажглись огни светил.

73 «О мощь моя, ты вся ушла куда-то!» —

      Сказал я про себя, заметя вдруг,

      Что сила ног томлением объята.

76 Мы были там, где, выйдя в новый круг,

      Кончалась лестница, и здесь, у края,

      Остановились, как доплывший струг.

79 Я начал вслушиваться, ожидая,

      Не огласится ль звуком тишина;

      Потом, лицо к поэту обращая:

82 "Скажи, какая, — я сказал, — вина

      Здесь очищается, отец мой милый?

      Твой скован шаг, но речь твоя вольна".

85 "Любви к добру, неполной и унылой,

      Здесь придаётся мощность, — молвил тот. —

      Здесь вялое весло бьёт с новой силой.

88 Пусть разум твой к словам моим прильнёт,

      И будет мой урок немногословный

      Тебе на отдыхе как добрый плод.

91 Мой сын, вся тварь, как и творец верховный, —

      Так начал он, — ты это должен знать,

      Полна любви, природной иль духовной.

94 Природная не может погрешать;[770]

      Вторая может целью ошибиться,

      Не в меру скудной иль чрезмерной стать.

97 Пока она к высокому стремится,

      А в низком за предел не перешла,

      Дурным усладам нет причин родиться;

100 Но где она идёт стезёю зла

       Иль блага жаждет слишком или мало,

       Там тварь завет творца не соблюла.

103 Отсюда ясно, что любовь — начало

       Как всякого похвального плода,

       Так и всего, за что карать пристало.

106 А так как взор любви склонен всегда

       К тому всех прежде, кем она носима,

       То неприязнь к себе вещам чужда.

109 И так как сущее неотделимо

       От Первой сущности,[771] она никак

       Не может оказаться нелюбима.

112 Раз это верно, остаётся так:

       Зло, как предмет любви, есть зло чужое,

       И в вашем иле[772] вид её трояк.

115 Иной надеется подняться вдвое,

       Поправ соседа, — этот должен пасть,

       И лишь тогда он будет жить в покое;

118 Иной боится славу, милость, власть

       Утратить, если ближний вознесётся;

       И неприязнь томит его, как страсть;

121 Иной же от обиды так зажжётся,

       Что голоден, пока не отомстит,

       И мыслями к чужой невзгоде рвётся.

124 И этой вот любви троякий вид

       Оплакан там внизу; но есть другая,

       Чей путь к добру — иной, чем надлежит.

127 Все смутно жаждут блага, сознавая,

       Что мир души лишь в нём осуществим,

       И все к нему стремятся, уповая.

130 Но если вас влечёт к общенью с ним

       Лишь вялая любовь, то покаянных

       Казнит вот этот круг, где мы стоим.

133 Ещё есть благо, полное обманных,

       Пустых отрад, в котором нет того,

       В чём плод и корень благ, для счастья данных.

136 Любовь, чресчур алкавшая его,

       В трёх верхних кругах предаётся плачу;

       Но в чём её тройное естество,

139 Я умолчу, чтоб ты решил задачу".[773]

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Круг четвёртый (продолжение)

1 Закончил речь наставник мой высокий

     И мне глядел в глаза, чтобы узнать,

     Вполне ли я постиг его уроки.

4 Я, новой жаждой мучимый опять,

     Вовне молчал, внутри твердил: "Не дело

     Ему, быть может, слишком докучать".

7 Он, как отец, поняв, какое тлело

     Во мне желанье, начал разговор,

     Чтоб я решился высказаться смело.

10 И я: "Твой свет так оживил мне взор,

      Учитель, что ему наглядным стало

      Всё то, что перед ним ты распростёр;

13 Но, мой отец, ещё я знаю мало,

      Что есть любовь, в которой всех благих

      И грешных дел ты полагал начало".

16 "Направь ко мне, — сказал он, — взгляд своих

      Духовных глаз, и вскроешь заблужденье

      Слепцов,[774] которые ведут других.

19 В душе к любви заложено стремленье,

      И всё, что нравится, её влечёт,

      Едва её поманит наслажденье.

22 У вас внутри воспринятым живёт

      Наружный образ, к вам запав — таится

      И душу на себя взглянуть зовёт;

25 И если им, взглянув, она пленится,

      То этот плен — любовь; природный он,

      И наслажденьем может лишь скрепиться.

28 И вот, как пламень кверху устремлён,

      И первое из свойств его — взлетанье

      К среде, где он прочнее сохранён,[775]

31 Так душу пленную стрёмит желанье,

      Духовный взлёт, стихая лишь тогда,

      Когда она вступает в обладанье.

34 Ты видишь сам, как истина чужда

      Приверженцам той мысли сумасбродной,

      Что, мол, любовь оправдана всегда.

37 Пусть даже чист состав её природный;

      Но если я и чистый воск возьму,

      То отпечаток может быть негодный".

40 "Твои слова послушному уму

      Раскрыли суть любви; но остаётся

      Недоуменье, — молвил я ему. —

43 Ведь если нам любовь извне даётся

      И для души другой дороги нет,

      Ей отвечать за выбор не придётся".

46 "Скажу, что видит разум, — он в ответ. —

      А дальше — дело веры; уповая,

      Жди Беатриче, и обрящешь свет.

49 Творящее начало, пребывая

      Врозь с веществом в пределах вещества,

      Полно особой силы, каковая

52 В бездействии незрима, хоть жива,

      А зрима лишь посредством проявленья;[776]

      Так жизнь растенья выдаёт листва.

55 Откуда в вас зачатки постиженья,

      Сокрыто от людей завесой мглы,

      Как и откуда первые влеченья,

58 Подобные потребности пчелы

      Брать мёд; и нет хвалы, коль взвесить строго,

      Для этой первой воли, ни хулы.

61 Но вслед за ней других теснится много,

      И вам дана способность править суд

      И делать выбор, стоя у порога.

64 Вот почему у вас ответ несут,

      Когда любви благой или презренной

      Дадут или отпор, или приют.

67 И те, чья мысль была проникновенной,

      Познав, что вам свобода врождена.

      Нравоученье вынесли вселенной.

70 Итак, пусть даже вам извне дана

      Любовь, которая внутри пылает, —

      Душа всегда изгнать её вольна.

73 Вот то, что Беатриче называет

      Свободной волей;[777] если б речь зашла

      О том у вас, пойми, как подобает".

76 Луна в полночный поздний час плыла

      И, понуждая звезды разредиться,

      Скользила, в виде яркого котла,

79 Навстречу небу,[778] там, где солнце мчится,

      Когда оно за Римом для очей

      Меж сардами и корсами садится.[779]

82 И тень, чьей славой Пьетола[780] славней

      Всей мантуанской области пространной,

      Сложила бремя тяготы моей.

85 А я, приняв столь ясный и желанный

      Ответ на каждый заданный вопрос,

      Стоял, как бы дремотой обуянный.

88 Но эту дрёму тотчас же унёс

      Внезапный крик, и показались тени,

      За нами обегавшие утёс.

91 Как некогда Асоп или Исмений[781]

      Видали по ночам толпу и гон

      Фивян во время Вакховых радений,

94 Так здесь несутся, огибая склон, —

      Я смутно видел, — в вечном непокое

      Те, кто благой любовью уязвлён.

97 Мгновенно это скопище большое,

      Спеша бегом, настигло нас, и так,

      Всех впереди, в слезах кричали двое:

100 "Мария в горы устремила шаг,[782]

       И Цезарь поспешил, кольнув Марсилью,

       В Испанию, где ждал в Илерде враг".[783]

103 "Скорей, скорей, нельзя любвеобилью

       Быть вялым! — сзади общий крик летел. —

       Нисходит милость к доброму усилью".

106 "О вы, в которых острый пыл вскипел

       Взамен того, как хладно и лениво

       Вы медлили в свершенье добрых дел!

109 Вот он, живой, — я говорю нелживо, —

       Идёт наверх и только солнца ждёт;

       Скажите нам, где щель в стене обрыва".

112 Так встретил вождь стремившийся народ;

       Одна душа сказала, пробегая:

       "Иди за нами и увидишь вход.

115 Потребность двигаться у нас такая,

       Что ноги нас неудержимо мчат;

       Прости, наш долг за грубость не считая.

118 Я жил в стенах Сан-Дзено[784] как аббат,

       И нами добрый Барбаросса правил,

       О ком в Милане скорбно говорят.[785]

121 Одну стопу уже во гроб поставил

       Тот, кто оплачет этот божий дом,

       Который он, имея власть, ославил,

124 Назначив сына, зачатого злом,

       С душой ещё уродливей, чем тело,

       Не по уставу пастырствовать в нём".[786]

127 Толпа настолько пробежать успела,

       Что я не знаю, смолк он или нет;

       Но эту речь душа запечатлела.

130 И тот, кто был мне помощь и совет,

       Сказал: "Смотри, как двое там, зубами

       Вцепясь в унынье, мчатся им вослед".[787]

133 "Не раньше, — крик их слышался за нами, —

       Чем истребились те, что по дну шли,

       Открылся Иордан пред их сынами.[788]

136 И те, кто утомленья не снесли,

       Когда Эней на подвиг ополчился,

       Себя бесславной жизни обрекли".[789]

139 Когда их сонм настолько удалился,

       Что видеть я его уже не мог,

       Во мне какой-то помысел родился,

142 Который много всяких новых влёк,

       И я, клонясь от одного к другому,

       Закрыв глаза, вливался в их поток,

145 И размышленье претворилось в дрёму.

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Круг четвёртый (окончание). — Круг пятый. — Скупцы и расточители

1 Когда разлитый в воздухе безбурном

     Зной дня слабей, чем хладная луна,

     Осиленный землёй или Сатурном,[790]

4 А геомантам, пред зарёй, видна

     Fortuna major там, где торопливо

     Восточная светлеет сторона,[791]

7 В мой сон вступила женщина: гугнива,

     С культями вместо рук, лицом желта,

     Она хромала и глядела криво.[792]

10 Я на неё смотрел; как теплота

      Живит издрогнувшее за ночь тело,

      Так и мой взгляд ей развязал уста,

13 Помог ей тотчас выпрямиться смело

      И гиблое лицо своё облечь

      В такие краски, как любовь велела.[793]

16 Как только у неё явилась речь,

      Она запела так, что я от плена

      С трудом бы мог вниманье уберечь.

19 "Я, — призрак пел, — я нежная сирена,

      Мутящая рассудок моряков,

      И голос мой для них всему замена.

22 Улисса совратил мой сладкий зов

      С его пути;[794] и тот, кто мной пленится,

      Уходит редко из моих оков".

25 Скорей, чем рот её успел закрыться,

      Святая и усердная жена[795]

      Возникла возле, чтобы той смутиться.

28 «Вергилий, о Вергилий, кто она?» —

      Её был возглас; он же, стоя рядом,

      Взирал, как эта чистая гневна.

31 Она её схватила с грозным взглядом

      И, ткань порвав, открыла ей живот;

      Меня он разбудил несносным смрадом.

34 "Я трижды звал, потом оставил счёт, —

      Сказал мой вождь, чуть я повёл очами. —

      Вставай, пора идти! Отыщем вход".

37 Я встал; уже наполнились лучами

      По всей горе священные круги;

      Мы шли с недавним солнцем за плечами.

40 Я следом направлял мои шаги,

      Изогнутый под грузом размышлений,

      Как половина мостовой дуги.

43 Вдруг раздалось: «Придите, здесь ступени», —

      И ласка в этом голосе была,

      Какой не слышно в нашей смертной сени.

46 Раскрыв, подобно лебедю, крыла,

      Так говоривший нас наверх направил,

      Туда, где в камне лестница вела.

49 Он, обмахнув нас перьями, прибавил,

      Что те, «qui lugent»,[796] счастье обрели,

      И утешенье, ждущее их, славил.

52 «Ты что склонился чуть не до земли?» —

      Так начал говорить мне мой вожатый,

      Когда мы выше ангела взошли.

55 И я: "Иду, сомненьями объятый;

      Я видел сон и жаждал бы ясней

      Понять язык его замысловатый".

58 И он: "Ты видел ведьму древних дней,

      Ту самую, о ком скорбят над нами;

      Ты видел, как разделываться с ней.[797]

61 С тебя довольно; землю бей стопами!

      Взор обрати к вабилу[798], что кружит

      Предвечный царь огромными кругами!"

64 Как сокол долго под ноги глядит,

      Потом, услышав оклик, встрепенётся

      И тянется туда, где будет сыт,

67 Так сделал я; и так, пока сечётся

      Ведущей вверх тропой громада скал,

      Всходил к уступу, где дорога вьётся.

70 Вступая в пятый круг, я увидал

      Народ, который, двинуться не смея,

      Лицом к земле поверженный, рыдал.

73 «Adhaesit pavimento anima mea!»[799]

      Услышал я повсюду скорбный звук,

      Едва слова сквозь вздохи разумея.

76 "Избранники, чьё облегченье мук —

      И в правде, и в надежде, укажите,

      Как нам подняться в следующий круг!"

79 "Когда вы здесь меж нами не лежите,

      То, чтобы путь туда найти верней,

      Кнаруже правое плечо держите".

82 Так молвил вождь, и так среди теней

      Ему ответили; а кто ответил,

      Мой слух мне указал всего точней.

85 Я взор наставника глазами встретил;

      И он позволил, сделав бодрый знак,

      То, что в просящем облике заметил.

88 Тогда, во всём свободный, я мой шаг

      Направил ближе к месту, где скорбело

      Созданье это, и промолвил так:

91 "Дух, льющий слезы, чтобы в них созрело

      То, без чего возврата к богу нет,

      Скажи, прервав твоё святое дело:

94 Кем был ты;[800] почему у вас хребет

      Вверх обращён; и чем могу хоть мало

      Тебе помочь, живым покинув свет?"

97 "Зачем нас небо так ничком прижало,

      Ты будешь знать; но раньше scias quod

      Fui successor Petri,[801] — тень сказала. —

100 Меж Кьявери и Сьестри воды льёт

       Большой поток, и с ним одноимённый

       Высокий титул отличил мой род.[802]

103 Я свыше месяца влачил, согбенный,

       Блюдя от грязи, мантию Петра;

       Пред ней — как пух все тяжести вселенной.

106 Увы, я поздно стал на путь добра!

       Но я познал, уже как пастырь Рима,

       Что жизнь земная — лживая мара.

109 Душа, я видел, как и встарь томима,

       А выше стать в той жизни я не мог, —

       И этой восхотел неудержимо.

112 До той поры я жалок и далёк

       От бога был, неизмеримо жадный,

       И казнь, как видишь, на себя навлёк.

115 Здесь явлен образ жадности наглядный

       Вот в этих душах, что окрест лежат;

       На всей горе нет муки столь нещадной.

118 Как там подняться не хотел наш взгляд

       К высотам, устремляемый к земному,

       Так здесь возмездьем он к земле прижат.

121 Как жадность там порыв любви к благому

       Гасила в нас и не влекла к делам,[803]

       Так здесь возмездье, хоть и по-иному,

124 Стопы и руки связывает нам,

       И мы простёрты будем без движенья,

       Пока угодно правым небесам".

127 Став на колени из благоговенья,

       Я начал речь, но и по слуху он

       Заметил этот признак уваженья

130 И молвил: «Почему ты так склонён?»

       И я в ответ: "Таков ваш сан великий,

       Что совестью я, стоя, уязвлён".

133 "Брат, встань! — ответил этот дух безликий. —

       Ошибся ты: со всеми и с тобой

       Я сослужитель одного владыки.

136 Тому, кто звук Евангелья святой,

       Гласящий «Neque nubent»,[804] разумеет,

       Понятно будет сказанное мной.

139 Теперь иди; мне скорбь моя довлеет;

       Ты мне мешаешь слезы лить, стеня,

       В которых то, что говорил ты, зреет.[805]

142 Есть добрая Аладжа[806] у меня,

       Племянница, — и только бы дурного

       В ней не посеяла моя родня!

145 Там у меня нет никого другого".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ

Круг пятый (продолжение)

1 Пред лучшей волей[807] силы воли хрупки;

     Ему в угоду, в неугоду мне,

     Я погруженной не насытил губки.[808]

4 Я двинулся; и вождь мой, в тишине,

     Свободными местами шёл под кручей,

     Как вдоль бойниц проходят по стене;

7 Те, у кого из глаз слезой горючей

     Сочится зло, заполнившее свет,[809]

     Лежат кнаруже слишком плотной кучей.

10 Будь проклята, волчица древних лет,

      В чьём ненасытном голоде всё тонет

      И яростней которой зверя нет![810]

13 О небеса, чей ход иными понят,

      Как полновластный над судьбой земли,

      Идёт ли тот, кто эту тварь изгонит?

16 Мы скудным шагом медленно брели,

      Внимая теням, скорбно и устало

      Рыдавшим и томившимся в пыли;

19 Как вдруг вблизи «Мария!» прозвучало,

      И так тоска казалась тяжела,

      Как если бы то женщина рожала;

22 И далее: "Как ты бедна была,

      Являет тот приют, где пеленицей

      Ты свой священный отпрыск повила".

25 Потом я слышал: "Праведный Фабриций[811],

      Ты бедностью безгрешной посрамил

      Порок, обогащаемый сторицей".

28 Смысл этой речи так был сердцу мил,

      Что я пошёл вперёд, узнать желая,

      Кто из лежавших это говорил.

31 Ещё он славил щедрость Николая,[812]

      Который спас невест от нищеты,

      Младые годы к чести направляя.

34 "Дух, вспомянувший столько доброты! —

      Сказал я. — Кем ты был? И неужели

      Хваленья здесь возносишь только ты?

37 Я буду помнить о твоём уделе,

      Когда вернусь короткий путь кончать,

      Которым жизнь летит к последней цели".

40 И он: "Скажу про всё, хотя мне ждать

      Оттуда нечего; но без сравненья

      В тебе, живом, сияет благодать.

43 Я корнем был зловредного растенья,[813]

      Наведшего на божью землю мрак,

      Такой, что в ней неплодье запустенья.

46 Когда бы Гвант, Лиль, Бруджа и Дуак

      Могли, то месть была б уже свершённой; 

       И я молюсь, чтобы случилось так.[814]

49 Я был Гугон, Капетом наречённый,[815]

      И не один Филипп и Людовик

      Над Францией владычил, мной рождённый.

52 Родитель мой в Париже был мясник;[816]

      Когда старинных королей не стало,

      Последний же из племени владык

55 Облёкся в серое,[817] уже сжимала

      Моя рука бразды державных сил,

      И мне земель, да и друзей достало,

58 Чтоб диадемой вдовой[818] осенил

      Мой сын свою главу и длинной смене

      Помазанных начало положил.

61 Пока мой род в прованском пышном вене[819]

      Не схоронил стыда, он мог сойти

      Ничтожным, но безвредным тем не мене.

64 А тут он начал хитрости плести

      И грабить; и забрал, во искупленье,

      Нормандию, Гасконью и Понти[820].

67 Карл сел в Италии;[821] во искупленье,

      Зарезал Куррадина;[822] а Фому

      Вернул на небеса,[823] во искупленье.

70 Я вижу время, близок срок ему, —

      И новый Карл его поход повторит,

      Для вящей славы роду своему.

73 Один, без войска, многих он поборет

      Копьём Иуды; им он так разит,

      Что брюхо у Флоренции распорет.

76 Не землю он, а только грех и стыд

Приобретёт, тем горший в час расплаты,

Что этот груз его не тяготит.[824]

79 Другой, я вижу, пленник, в море взятый,

      Дочь продаёт, гонясь за барышом,[825]

      Как делают с рабынями пираты.

82 О жадность, до чего же мы дойдём,

      Раз кровь мою[826] так привлекло стяжанье,

      Что собственная плоть ей нипочём?

85 Но я страшнее вижу злодеянье:

      Христос в своём наместнике пленён,

      И торжествуют лилии в Аланье.

88 Я вижу — вновь людьми поруган он,

      И желчь и уксус пьёт, как древле было,

      И средь живых разбойников казнён.[827]

91 Я вижу — это всё не утолило

      Новейшего Пилата;[828] осмелев,

      Он в храм вторгает хищные ветрила.[829]

94 Когда ж, господь, возвеселюсь, узрев

      Твой суд, которым, в глубине безвестной,

      Ты умягчаешь твой сокрытый гнев?

97 А возглас мой[830] к невесте неневестной

      Святого духа, вызвавший в тебе

      Твои вопросы, это наш совместный

100 Припев к любой творимой здесь мольбе,

       Покамест длится день; поздней заката

       Мы об обратной говорим судьбе.[831]

103 Тогда мы повторяем, как когда-то

       Братоубийцей стал Пигмалион,

       Предателем и вором, в жажде злата;[832]

106 И как Мидас в беду был вовлечён,

       В своём желанье жадном утоляем,

       Которым сделался для всех смешон.[833]

109 Безумного Ахана вспоминаем,

       Добычу скрывшего, и словно зрим,

       Как гневом Иисуса он терзаем.[834]

112 Потом Сапфиру с мужем[835] мы виним,

       Мы рады синякам Гелиодора,[836]

       И вся гора позором круговым

115 Напутствует убийцу Полидора;[837]

       Последний клич: "Как ты находишь, Красс,

       Вкус золота? Что ты знаток, нет спора!"[838]

118 Кто громко говорит, а кто, подчас,

       Чуть внятно, по тому, насколь сурово

       Потребность речи уязвляет нас.

121 Не я один о добрых молвил слово,

       Как здесь бывает днём; но невдали

       Не слышно было никого другого".

124 Мы от него немало отошли

       И, напрягая силы до предела,

       Спешили по дороге, как могли.

127 И вдруг гора, как будто пасть хотела,

       Затрепетала; стужа обдала

       Мне, словно перед казнию, всё тело,

130 Не так тряслась Делосская скала,

       Пока гнезда там не свила Латона

       И небу двух очей не родила.[839]

133 Раздался крик по всем уступам склона,

       Такой, что, обратясь, мой проводник

       Сказал: «Тебе твой спутник оборона».

136 «Gloria in excelsis»[840] — был тот крик,

       Один у всех, как я его значенье

       По возгласам ближайших к нам постиг.

139 Мы замерли, внимая восхваленье,

       Как слушали те пастухи в былом;

       Но прекратился трус, и смолкло пенье.

142 Мы вновь пошли своим святым путём,

       Среди теней, по-прежнему безгласно

       Поверженных в рыдании своём.

145 Ещё вовек неведенье[841] так страстно

       Рассудок мой к познанью не влекло,

       Насколько я способен вспомнить ясно,

148 Как здесь я им терзался тяжело;

       Я, торопясь, не смел задать вопроса,

       Раздумье же помочь мне не могло;

151 Так, в робких мыслях, шёл я вдоль утёса.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Круг пятый (окончание)

1 Терзаемый огнём природной жажды,

     Который утоляет лишь вода,

     Самаритянке данная однажды,[842]

4 Я, следуя вождю, не без труда

     Загромождённым кругом торопился,

     Скорбя при виде правого суда.

7 И вдруг, как, по словам Луки, явился

     Христос в дороге двум ученикам,

     Когда его могильный склеп раскрылся, —

10 Так здесь явился дух,[843] вдогонку нам,

      Шагавшим над простёртыми толпами;

      Его мы не заметили; он сам

13 Воззвал к нам: «Братья, мир господень с вами!»

      Мы тотчас обернулись, и поэт

      Ему ответил знаком и словами:

16 "Да примет с миром в праведный совет

      Тебя неложный суд, от горней сени

      Меня отторгший до скончанья лет!"

19 "Как! Если вы не призванные тени, —

      Сказал он, с нами торопясь вперёд, —

      Кто вас возвёл на божии ступени?"

22 И мой наставник: "Кто, как этот вот,

      Отмечен ангелом, несущим стражу,

      Тот воцаренья с праведными ждёт.

25 Но так как та, что вечно тянет пряжу,[844]

      Его кудель ссучила не вполне,

      Рукой Клото намотанную клажу,

28 Его душа, сестра тебе и мне,

      Не обладая нашей мощью взгляда,

      Идти одна не может к вышине.

31 И вот я призван был из бездны Ада

      Его вести, и буду близ него,

      Пока могу руководить, как надо.

34 Но, может быть, ты знаешь: отчего

      Встряслась гора и возглас ликованья

      Объял весь склон до влажных стоп его?"

37 Спросив, он мне попал в ушко желанья

      Так метко, что и жажда смягчена

      Была одной отрадой ожиданья.

40 Тот начал так: "Гора отрешена

      Ото всего, в чём нарушенье чина

      И в чём бы оказалась новизна.

43 Здесь перемен нет даже и помина:

      Небесного в небесное возврат

      И только — их возможная причина.

46 Ни дождь, ни иней, ни роса, ни град,

      Ни снег не выпадают выше грани

      Трёх ступеней у заграждённых врат.[845]

49 Нет туч, густых иль редких, нет блистаний,

      И дочь Фавманта в небе не пестра,

      Та, что внизу живёт среди скитаний.[846]

52 Сухих паров[847] не ведает гора

      Над сказанными мною ступенями,

      Подножием наместника Петра.

55 Внизу трясёт, быть может, временами,

      Но здесь ни разу эта вышина

      Не сотряслась подземными ветрами.[848]

58 Дрожит она, когда из душ одна

      Себя познает чистой, так что встанет

      Иль вверх пойдёт; тогда и песнь слышна.

61 Знак очищенья — если воля взманит

      Переменить обитель,[849] и счастлив,

      Кто, этой волей схваченный, воспрянет.

64 Душа и раньше хочет; но строптив

      Внушённый божьей правдой, против воли,

      Позыв страдать, как был грешить позыв.

67 И я, простёртый в этой скорбной боли

      Пятьсот и больше лет, изведал вдруг

      Свободное желанье лучшей доли.

70 Вот отчего всё дрогнуло вокруг,

      И духи песнью славили гремящей

      Того, кто да избавит их от мук".

73 Так он сказал; и так как пить тем слаще,

      Чем жгучей жажду нам пришлось терпеть,

      Скажу ль, как мне был в помощь говорящий?

76 И мудрый вождь: "Теперь я вижу сеть,

      Вас взявшую, и как разъять тенёта,

      Что зыблет гору и велит вам петь.

79 Но кем ты был — узнать моя забота,

      И почему века, за годом год,

      Ты здесь лежал — не дашь ли мне отчёта?"

82 "В те дни, когда всесильный царь высот

      Помог, чтоб добрый Тит отмстил за раны,

      Кровь из которых продал Искарьот,[850]

85 Ответил дух, — я оглашал те страны

      Прочнейшим и славнейшим из имён,[851]

      К спасению тогда ещё не званный.

88 Моих дыханий был так сладок звон,

      Что мною, толосатом[852], Рим пленился,

      И в Риме я был миртом осенён.

91 В земных народах Стаций не забылся.

      Воспеты мной и Фивы и Ахилл,

      Но под второю ношей я свалился.[853]

94 В меня, как семя, искру заронил

      Божественный огонь, меня жививший,

      Который тысячи воспламенил;

97 Я говорю об Энеиде, бывшей

      И матерью, и мамкою моей,

      И всё, что труд мой весит, мне внушившей.

100 За то, чтоб жить, когда среди людей

      Был жив Вергилий, я бы рад в изгнанье[854]

      Провесть хоть солнце[855] свыше должных дней".

103 Вергилий на меня взглянул в молчанье,

       И вид его сказал: «Будь молчалив!»

       Но ведь не всё возможно при желанье.

106 Улыбку и слезу родит порыв

       Душевной страсти, трудно одолимый

       Усильем воли, если кто правдив.

109 Я не сдержал улыбки еле зримой;

       Дух замолчал, чтоб мне в глаза взглянуть,

       Где ярче виден помысел таимый.

112 "Да завершишь добром свой тяжкий путь! —

       Сказал он мне. — Но что в себе хоронит

       Твой смех, успевший только что мелькнуть?"

115 И вот меня две силы розно клонят:

       Здесь я к молчанью, там я понуждён

       К ответу; я вздыхаю, и я понят

118 Учителем. "Я вижу — ты смущён.

       Ответь ему, а то его тревожит

       Неведенье", — так мне промолвил он.

121 И я: "Моей улыбке ты, быть может,

       Дивишься, древний дух. Так будь готов,

       Что удивленье речь моя умножит.

124 Тот, кто ведёт мой взор чредой кругов,

       И есть Вергилий, мощи той основа,

       С какой ты пел про смертных и богов.

127 К моей улыбке не было иного,

       Поверь мне, повода, чем миг назад

       О нём тобою сказанное слово".

130 Уже упав к его ногам, он рад

       Их был обнять; но вождь мой, отстраняя:

       «Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат».

133 "Смотри, как знойно, — молвил тот, вставая, —

       Моя любовь меня к тебе влекла,

       Когда, ничтожность нашу забывая,

136 Я тени принимаю за тела".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Восхождение в круг шестой. — Круг шестой. — Чревоугодники

1 Уже был ангел далеко за нами,

     Тот ангел, что послал нас в круг шестой,

     Ещё рубец смахнув с меня крылами;

4 И тех, кто правды восхотел святой,

     Назвал блаженными, и прозвучало

     Лишь «sitiunt»[856] — и только — в речи той;

7 И я, чьё тело снова легче стало,

     Спешил наверх без всякого труда

     Вослед теням, не медлившим нимало, —

10 Когда Вергилий начал так: "Всегда

      Огонь благой любви зажжёт другую,

      Блеснув хоть в виде робкого следа.

13 С тех пор, как в адский Лимб, где я тоскую,

      К нам некогда спустился Ювенал[857],

      Открывший мне твою любовь живую,

16 К тебе я сердцем благосклонней стал,

      Чем можно быть, кого-либо не зная,

      И короток мне путь средь этих скал.

19 Но объясни, как другу мне прощая,

      Что смелость послабляет удила,

      И впредь со мной, как с другом, рассуждая:

22 Как это у тебя в груди могла

      Жить скупость[858] рядом с мудростью, чья сила

      Усердием умножена была?"

25 Такая речь улыбку пробудила

      У Стация; потом он начал так:

      "В твоих словах мне всё их лаской мило.

28 Поистине, нередко внешний знак

      Приводит ложным видом в заблужденье,

      Тогда как суть погружена во мрак.

31 В твоём вопросе выразилось мненье,

      Что я был скуп; подумать так ты мог,

      Узнав о том, где я терпел мученье.

34 Так знай, что я от скупости далёк

      Был даже слишком — и недаром бремя

      Нёс много тысяч лун за мой порок.

37 И не исторгни я дурное семя,

      Внимая восклицанью твоему,

      Как бы клеймящему земное племя:

40 "Заветный голод к золоту, к чему

      Не направляешь ты сердца людские?"[859]

      Я с дракой грузы двигал бы во тьму.[860]

43 Поняв, что крылья чересчур большие

      У слишком щедрых рук, и этот грех

      В себе я осудил, и остальные.

46 Как много стриженых воскреснет,[861] тех,

      Кто, и живя и в смертный миг, не чает,

      Что их вина не легче прочих всех!

49 И знай, что грех, который отражает

      Наоборот какой-либо иной,

      Свою с ним зелень вместе иссушает.

52 И если здесь я заодно с толпой,

      Клянущей скупость, жаждал очищенья,

      То как виновный встречною виной".

55 "Но ведь когда ты грозные сраженья

      Двойной печали Иокасты пел,[862]

      Сказал воспевший мирные селенья,[863]

58 То, как я там Клио[864] уразумел,

      Тобой как будто вера не водила,

      Та, без которой мало добрых дел.

61 Раз так, огонь какого же светила

      Иль светоча тебя разомрачил,

      Чтоб устремить за рыбарем[865] ветрила?"

64 И тот: "Меня ты первый устремил

      К Парнасу,[866] пить пещерных струй прохладу,

      И первый, после бога, озарил,

67 Ты был, как тот, кто за собой лампаду

      Несёт в ночи и не себе даёт,

      Но вслед идущим помощь и отраду,

70 Когда сказал: "Век обновленья ждёт:

      Мир первых дней и правда — у порога,

      И новый отрок близится с высот".[867]

73 Ты дал мне петь, ты дал мне верить в бога!

      Но, чтоб все части сделались ясны,

      Я свой набросок расцвечу немного.

76 Уже был мир до самой глубины

      Проникнут правой верой, насаждённой

      Посланниками неземной страны;

79 И так твой возглас, выше приведённый,

      Созвучен был словам учителей,

      Что к ним я стал ходить, как друг исконный.

82 Я видел в них таких святых людей,

      Что в дни Домициановых гонений[868]

      Их слезы не бывали без моей.

85 Пока я жил под кровом смертной сени,

      Я помогал им, и их строгий чин

      Меня отторг от всех других учений.

88 И, не доведши греческих дружин,

      В стихах, к фиванским рекам,[869] я крестился,

      Но утаил, что я христианин,

91 И показным язычеством прикрылся.

      За этот грех там, где четвёртый круг,

      Четыре с лишним века я кружился.

94 Но ты, моим глазам раскрывший вдруг

      Всё доброе, о чём мы говорили,

      Скажи, пока нам вверх идти досуг,

97 Где старый наш Теренций, где Цецилий,

      Где Варий, Плавт?[870] Что знаешь ты про них:

      Где обитают и осуждены ли?"

100 "Они, как Персий[871], я и ряд других, —

       Ответил вождь мой, — там, где грек[872], вспоённый

       Каменами щедрее остальных:

103 То — первый круг тюрьмы неозаренной,

       Где речь нередко о горе звучит,

       Семьёй кормилиц наших населённой.[873]

106 Там с нами Антифонт и Еврипид,

       Там встретишь Симонида, Агафона[874]

       И многих, кто меж греков знаменит.

109 Там из тобой воспетых — Антигона,

       Аргейя, Деифила, и скорбям

       Верна Йемена, как во время оно;

112 Там дочь Тиресия, Фетида там,

       И Дейдамия с сёстрами своими,

       И Лангию открывшая царям".[875]

115 Уже беседа смолкла между ними,

       И кругозор их был опять широк,

       Не сжатый больше стенами крутыми,

118 И четверо служанок дня свой срок

       Исполнило, и пятая вздымала,

       Над дышлом стоя, кверху жгучий рог,[876]

121 Когда мой вождь: "По мне бы, надлежало

       Кнаруже правым двигаться плечом,

       Как мы сходили с самого начала".

124 Здесь нам обычай стал поводырём;

       И так как был согласен дух высокий,

       Мы этим и направились путём.

127 Они пошли вперёд; я, одинокий,

       Вослед; и слушал разговор певцов,

       Дававший мне поэзии уроки.

130 Но вскоре сладостные звуки слов

       Прервало древо, заградив дорогу,

       Пленительное запахом плодов.

133 Как ель всё уже кверху понемногу,

       Так это — книзу, так что взлезть нельзя

       Хотя бы даже к нижнему отрогу.

136 С той стороны, где замкнута стезя,

       Со скал спадала блещущая влага

       И растекалась, по листам скользя.

139 Поэты стали в расстоянье шага;

       И некий голос, средь листвы незрим,

       Воскликнул: «Вам запретно это благо!»[877]

142 И вновь: "Мария не устам своим,

       За вас просящим, послужить желала,

       А лишь тому, чтоб вышел пир честным.[878]

145 У римлянок напитка не бывало

       Иного, чем вода; и Даниил

       Презрел еду, и мудрость в нём мужала.

148 Начальный век, как золото, светил,

       И голод желудями услаждался,

       И нектар жажде каждый ключ струил.

151 Акридами и мёдом насыщался

       Среди пустынь креститель Иоанн;

       А как велик и славен он остался,

154 Тому залог в Евангелии дан".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Круг шестой (продолжение)

1 Я устремлял глаза в густые чащи

     Зелёных листьев, как иной ловец,

     Из-за пичужек жизнь свою губящий,

4 Но тот, кто был мне больше, чем отец,

     Промолвил: "Сын, пора идти; нам надо

     Полезней тратить время под конец".

7 Мой взгляд — и шаг ничуть не позже взгляда —

     Вслед мудрецам я обратил тотчас,

     И мне в пути их речь была отрада.

10 Вдруг плач и пенье донеслись до нас, —

      «Labia mea, Domine»,[879] — рождая

      И наслажденье, и печаль зараз.

13 «Отец, что это?» — молвил я, внимая.

      И он: "Быть может, тени там идут,

      Земного долга узел разрешая".

16 Как странники задумчиво бредут

      И, на пути настигнув проходящих,

      Оглянут незнакомцев и не ждут,

19 Так, обгоняя нас, не столь спешащих,

      Оглядывала нас со стороны

      Толпа теней, смиренных и молчащих.

22 Глаза их были впалы и темны,

      Бескровны лица, и так скудно тело,

      Что кости были с кожей сращены.

25 Не думаю, чтоб ссохся так всецело

      Сам Эрисихтон, даже досягнув,

      Голодный, до страшнейшего предела.[880]

28 "Вот те, — подумал я, на них взглянув, —

      Которые в Ерусалиме жили

      В дни Мариам, вонзившей в сына клюв".[881]

31 Как перстни без камней, глазницы были;

      Кто ищет «omo» на лице людском,

      Здесь букву М прочёл бы без усилий.[882]

34 Кто, если он с причиной незнаком,

      Поверил бы, что тени чахнут тоже,

      Прельщаемые влагой и плодом?

37 Я удивлялся, как, ни с чем не схоже,

      Их страждущая плоть изморена,

      Их худобе и шелудивой коже;

40 И вот из глуби черепа одна

      В меня впилась глазами и вскричала:

      «Откуда эта милость мне дана?»

43 Её лица я не узнал сначала,

      Но в голосе я сразу угадал

      То, что в обличье навсегда пропало.

46 От этой искры ярко засиял

      Знакомый образ, встав из тьмы бесследной,

      И я черты Форезе[883] увидал.

49 "О, не гнушайся этой кожей бледной, —

      Так он просил, — и струпною корой,

      И этой плотью, мясом слишком бедной!

52 Скажи мне правду о себе, открой,

      Кто эти души, два твоих собрата;

      Не откажись поговорить со мной!"

55 "Твой мёртвый лик оплакал я когда-то, —

      Сказал я, — но сейчас он так изрыт,

      Что сердце вновь не меньшей болью сжато.

58 Молю, скажи мне, что вас так мертвит;

      Я так дивлюсь, что мне не до ответа;

      Кто полн другим, тот плохо говорит".

61 И он: "По воле вечного совета

      То древо, позади нас, в брызгах вод,

      Томительною силою одето.

64 Поющий здесь и плачущий народ,

      За то, что угождал чрезмерно чреву,

      В алчбе и в жажде к святости идёт.

67 Охоту есть и пить внушают зеву

      Пахучие плоды и водопад,

      Который растекается по древу.

70 И так не раз, пока они кружат,

      Своё терзанье обновляют тени,

      Или верней — отраду из отрад:

73 Ведь та же воля[884] шлёт их к древней сени,

      Что слала и Христа воззвать «Или!»[885],

      Когда спасла нас кровь его мучений".

76 И я ему: "С тех пор, как плен земли

      Твоя душа на лучший мир сменила,

      Ещё пять лет, Форезе, не прошли.

79 И если раньше исчерпалась сила

      В тебе грешить, чем тяжкий твой порок

      Благая боль пред богом облегчила,

82 То как же ты сюда подняться мог?

      Я ждал тебя застать на нижней грани,

      Там, где выплачивают срок за срок".[886]

85 И он мне: "Сладкую полынь страданий

      Испить так рано был я приведён

      Моею Неллой.[887] Скорбь её рыданий,

88 Её мольбы и сокрушённый стон

      Меня оттуда извлекли до срока,

      Минуя все круги, на этот склон.

91 Тем драгоценней для господня ока

      Моя вдовица, милая жена,

      Что в доблести всё больше одинока;

94 Сардинская Барбаджа[888] — та скромна

      И женской честью может похваляться

      Пред той Барбаджей,[889] где живёт она.

97 О милый брат, к чему распространяться?

      Уже я вижу тот грядущий час,

      Которого недолго дожидаться,

100 Когда с амвона огласят указ,

       Чтоб воспретить бесстыжим флорентийкам

       Разгуливать с сосцами напоказ.

103 Каким дикаркам или сарацинкам

       Духовный или светский нужен бич,

       Чтоб с голой грудью не ходить по рынкам?

106 Когда б могли беспутницы постичь,

       Что быстрый бег небес припас их краю,

       Уже им рты раскрыл бы скорбный клич;

109 Беда, — когда я верно предрекаю, —

       Их ждёт скорей, чем станет бородат

       Иной, кто спит сейчас под «баю-баю».

112 Но не таись передо мною, брат!

       Не — только я, но все, кто с нами рядом,

       Глядят туда, где свет тобой разъят".

115 Я молвил: "Если ты окинешь взглядом,

       Как ты со мной и я с тобой живал,

       Воспоминанье будет горьким ядом.

118 От жизни той меня мой вождь воззвал,

       На днях, когда над нами округлённой

       Была (и я на солнце указал)

121 Сестра того.[890] Меня он в тьме бездонной

       Провёл средь истых мёртвых, и за ним

       Я движусь, истой плотью облечённый.

124 Так я поднялся, им руководим,

       Всю эту гору огибая кружно,

       Где правят тех, кто в мире был кривым.

127 Он говорит, что мы дойдём содружно

       До высоты, где Беатриче ждёт;

       А там ему меня покинуть нужно.

130 Так говорит Вергилий, этот вот

       (Я указал); другой — та тень святая,

       Которой ради дрогнул ваш оплот,

133 Из этих царств её освобождая".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Круг шестой (окончание)

1 Ход не мешал речам, и речи — ходу;

     И мы вперёд спешили, как спешит

     Корабль под ветром в добрую погоду.

4 А тени, дважды мёртвые на вид,

     Провалы глаз уставив на живого,

     Являли ясно, как он их дивит.

7 Я, продолжая начатое слово,

     Сказал: "Она, быть может, к вышине

     Идёт медлительней из-за другого.

10 Но где Пиккарда,[891] — скажешь ли ты мне?

      А здесь — кого бы вспомнить полагалось

      Из тех, кто мне дивится в тишине?"

13 "Моя сестра, чьей красоте равнялась

      Её лишь благость, радостным венцом

      На высотах Олимпа[892] увенчалась".

16 Так он сказал сначала; и потом:

      "Ничье прозванье здесь не под запретом;

      Ведь каждый облик выдоен постом.

19 Вот Бонаджунта Луккский,[893] — и при этом

      Он пальцем указал, — а тот, щедрей,

      Чем прочие, расшитый тёмным цветом,[894]

22 Святую церковь звал женой своей;

      Он был из Тура; искупает гладом

      Больсенских, сваренных в вине, угрей".[895]

25 Ещё он назвал многих, шедших рядом;

      И не был недоволен ни один:

      Я никого не видел с мрачным взглядом.

28 Там грыз впустую пильский Убальдин[896]

      И Бонифаций, посохом Равенны

      Премногих пасший длинный ряд годин.[897]

31 Там был мессер Маркезе;[898] в век свой бренный

      Он мог в Форли, не иссыхая, пить,

      Но жаждой мучился ежемгновенной.

34 Как тот, кто смотрит, чтобы оценить,

      Я, посмотрев, избрал поэта Лукки,

      Который явно жаждал говорить.

37 Сквозь шёпот, имя словно бы Джентукки

      Я чуял там,[899] где сам он чуял зной

      Ниспосланной ему язвящей муки.

40 "Дух, если хочешь говорить со мной, —

      Сказал я, — сделай так, чтоб речь звучала

      И нам обоим принесла покой".

43 "Есть женщина, ещё без покрывала,[900]

      Сказал он. — С ней отрадным ты найдёшь

      Мой город, хоть его бранят немало.

46 Ты это предсказанье унесёшь

      И, если понял шёпот мой превратно,

      Потом увидишь, что оно не ложь.[901]

49 Но ты ли тот, кто миру спел так внятно

      Песнь, чьё начало я произношу:

      «Вы, жены, те, кому любовь понятна?»

52 И я: "Когда любовью я дышу,

      То я внимателен; ей только надо

      Мне подсказать слова, и я пишу".[902]

55 И он: "Я вижу, в чём для нас преграда,

      Чем я, Гвиттон, Нотарий[903] далеки

      От нового пленительного лада.

58 Я вижу, как послушно на листки

      Наносят ваши перья[904] смысл внушённый,

      Что нам, конечно, было не с руки.

61 Вот всё, на взгляд хоть самый изощрённый,

      Чем разнятся и тот и этот лад".

      И он умолк, казалось — утолённый.

64 Как в воздухе сгрудившийся отряд

      Проворных птиц, зимующих вдоль Нила,[905]

      Порой спешит, вытягиваясь в ряд,

67 Так вся толпа вдруг лица отвратила

      И быстрым шагом дальше понеслась,

      От худобы и воли легкокрыла.

70 И словно тот, кто, бегом утомясь,

      Из спутников рад пропустить любого,

      Чтоб отдышаться, медленно пройдясь,

73 Так здесь, отстав от сонмища святого,

      Форезе шёл со мной, нетороплив,

      И молвил: «Скоро ль встретимся мы снова?»

76 И я: "Не знаю, сколько буду жив;

      Пусть даже близок берег, но желанье

      К нему летит, меня опередив;

79 Затем что край, мне данный в обитанье,[906]

      Что день — скуднее доблестью одет

      И скорбное предвидит увяданье".

82 И он: "Иди. Зачинщика всех бед

      Звериный хвост, — мне это въяве зримо, —

      Влачит к ущелью, где пощады нет.

85 Зверь мчится всё быстрей, неудержимо,

      И тот уже растерзан, и на срам

      Оставлен труп, простёртый недвижимо.

88 Не много раз вращаться тем кругам

      (Он вверх взглянул), чтобы ты понял ясно

      То, что ясней не вымолвлю я сам.[907]

91 Теперь простимся; время здесь всевластно,

      А, идя равной поступью с тобой,

      Я принуждён терять его напрасно".

94 Как, отделясь от едущих гурьбой,

      Наездник мчит коня насколько можно,

      Чтоб, ради славы, первым встретить бой,

97 Так, торопясь, он зашагал тревожно;

      И вновь со мной остались эти два,

      Чьё имя в мире было столь вельможно.

100 Уже его я различал едва,

       И он не больше был доступен взгляду,

       Чем были разуму его слова,

103 Когда живую, всю в плодах, громаду

       Другого древа я увидел вдруг,

       Крутого склона обогнув преграду.

106 Я видел — люди, вскинув кисти рук,

       Взывали к листьям, веющим широко,

       Как просит детвора, теснясь вокруг,

109 А окружённый не даёт до срока,

       Но, чтобы зуд желания возрос,

       Приманку держит на виду высоко.

112 Потом ушли, как пробудясь от грёз.

       Мы подступили, приближаясь слева,

       К стволу, не внемлющему просьб и слез.

115 "Идите мимо! Это отпрыск древа,

       Которое растёт на высотах

       И от которого вкусила Ева".[908]

118 Так чей-то голос говорил в листах;

       И мы, теснясь, запретные пределы

       Вдоль кручи обогнули второпях.

121 "Припомните, — он говорил, — Нефелы

       Проклятый род, когда он, сыт и пьян,

       На бой с Тезеем ринулся, двутелый;[909]

124 И как вольготно лил еврейский стан,

       За что и был отвергнут Гедеоном,

       Когда с холмов он шёл на Мадиан".[910]

127 Так, стороною, под нависшим склоном,

       Мы шли и слушали про грех обжор,

       Сопровождённый горестным уроном.

130 Потом, все трое, вышли на простор

       И так прошли в раздумье, молчаливы,

       За тысячу шагов, потупя взор.

133 «О чём бы так задуматься могли вы?» —

       Нежданный голос громко прозвучал,

       Так что я вздрогнул, словно зверь пугливый.

136 Я поднял взгляд; вовеки не блистал

       Настолько ослепительно и ало

       В горниле сплав стекла или металл,

139 Как тот блистал, чьё слово нас встречало:

       "Чтобы подняться на гору, здесь вход;

       Идущим к миру — здесь идти пристало".

142 Мой взор затмился, встретив облик тот;

       И я пошёл вослед за мудрецами,

       Как человек, когда на слух идёт.

145 И как перед рассветными лучами

       Благоухает майский ветерок,

       Травою напоенный и цветами,

148 Так лёгкий ветер мне чело облёк,

       И я почуял перьев мановенье,

       Распространявших амврозийный ток,

151 И услыхал: "Блажен, чьё озаренье

       Столь благодатно, что ему чужда

       Услада уст и вкуса вожделенье,

154 Чтоб не алкать сверх меры никогда".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Восхождение в круг седьмой. — Круг седьмой. — Сладострастники

1 Час понуждал быстрей идти по всклону,

     Затем что солнцем полуденный круг

     Был сдан Тельцу, а ночью — Скорпиону;[911]

4 И словно тот, кто не глядит вокруг,

     Но направляет к цели шаг упорный,

     Когда ему помедлить недосуг,

7 Мы, друг за другом, шли тесниной горной,

     Где ступеней стеснённая гряда

     Была как раз для одного просторной.

10 Как юный аист крылья иногда

      Поднимет к взлёту и опустит снова,

      Не смея оторваться от гнезда,

13 Так и во мне, уже вспылать готова,

      Тотчас же угасала речь моя,

      И мой вопрос не претворялся в слово.

16 Отец мой, видя, как колеблюсь я,

      Сказал мне на ходу: "Стреляй же смело,

      Раз ты свой лук напряг до острия!"

19 Раскрыв уста уже не оробело:

      "Как можно изнуряться, — я сказал, —

      Там, где питать не требуется тело?"

22 "Припомни то, как Мелеагр сгорал,[912]

      Когда подверглась головня сожженью,

      И минет горечь, — он мне отвечал. —

25 И, рассудив, как всякому движенью

      Движеньем вторят ваши зеркала,[913]

      Ты жёсткое принудишь к размягченью.

28 Но, чтобы мысль твоя покой нашла,

      Вот Стаций здесь; и я к нему взываю,

      Чтобы твоя болячка зажила".

31 "Прости, что вечный строй я излагаю

      В твоём присутствии, — сказал поэт. —

      Но отказать тебе я не дерзаю".

34 Потом он начал: "Если мой ответ

      Ты примешь в разуменье, сын мой милый,

      То сказанному «как» прольётся свет.

37 Беспримесная кровь, которой жилы

      Вобрать не могут в жаждущую пасть,

      Как лишнее, чего доесть нет силы,

40 Приемлет в сердце творческую власть

      Образовать собой всё тело ваше,

      Как в жилах кровь творит любую часть.

43 Очистясь вновь и в то сойдя, что краше

      Не называть, впоследствии она

      Сливается с чужой в природной чаше.

46 Здесь та и эта соединена,

      Та — покоряясь, эта — созидая,

      Затем что в высшем месте[914] рождена.

49 Смешавшись с той и к делу приступая,

      Она её сгущает, сгусток свой,

      Раз созданный, помалу оживляя.

52 Зиждительная сила, став душой,

      Лишь тем отличной от души растенья,

      Что та дошла, а этой — путь большой,

55 Усваивает чувства и движенья,

      Как гриб морской, и нужные даёт

      Зачатым свойствам средства выраженья.

58 Так ширится, мой сын, и так растёт

      То, что в родящем сердце пребывало,

      Где естество всю плоть предсоздаёт.

61 Но уловить, как тварь младенцем стала,

      Не так легко, и здесь ты видишь тьму;

      Мудрейшего, чем ты, она сбивала,

64 И он учил, что, судя по всему,

      Душа с возможным разумом не слита,

      Затем что нет вместилища ему.[915]

67 Но если правде грудь твоя открыта,

      Знай, что, едва зародыш завершён

      И мозговая ткань вполне развита,

70 Прадвижитель, в веселии склонен,

      Прекрасный труд природы созерцает,

      И новый дух в него вдыхает он,

73 Который всё, что там росло, вбирает;

      И вот душа, слиянная в одно,

      Живёт, и чувствует, и постигает.

76 И если то, что я сказал, темно,

      Взгляни, как в соке, что из лоз сочится,

      Жар солнца превращается в вино.

79 Когда ж у Лахезис[916] весь лён ссучится,

      Душа спешит из тела прочь, но в ней

      И бренное, и вечное таится.

82 Безмолвствуют все свойства прежних дней;

      Но память, разум, воля — те намного

      В деянии становятся острей.

85 Она летит, не медля у порога,

      Чудесно к одному из берегов;[917]

      Ей только здесь ясна её дорога.

88 Чуть дух очерчен местом, вновь готов

      Поток творящей силы излучаться,

      Как прежде он питал плотской покров.

91 Как воздух, если в нём пары клубятся

      И чуждый луч их мгла в себе дробит,

      Различно начинает расцвечаться,

94 Так ближний воздух принимает вид,

      В какой его, воздействуя, приводит

      Душа, которая внутри стоит.[918]

97 И как сиянье повсеместно ходит

      За пламенем и неразрывно с ним,

      Так новый облик вслед за духом бродит

100 И, так как тот через него стал зрим,

       Зовётся тенью; ею создаются

       Орудья чувствам — зренью и другим.

103 У нас владеют речью и смеются,

       Нам свойственны и плач, и вздох, и стон,

       Как здесь они, ты слышал, раздаются.

106 И всё, чей дух взволнован и смущён,

       Сквозит в обличье тени; оттого-то

       И был ты нашим видом удивлён".[919]

109 Последнего достигнув поворота,

       Мы обратились к правой стороне,

       И нас другая заняла забота.

112 Здесь горный склон — в бушующем огне,

       А из обрыва ветер бьёт, взлетая,

       И пригибает пламя вновь к стене;

115 Нам приходилось двигаться вдоль края,

       По одному; так шёл я, здесь — огня,

       А там — паденья робко избегая.

118 "Тут надо, — вождь остерегал меня, —

       Глаза держать в поводьях неустанно,

       Себя всё время от беды храня".

121 «Summae Deus clementiae»,[920] — нежданно

       Из пламени напев донёсся к нам;

       Мне было всё же и взглянуть желанно,

124 И я увидел духов, шедших там;

       И то их путь, то вновь каймы полоска

       Мой взор распределяли пополам.

127 Чуть гимн умолк, как «Virum non cognosco!»[921]

       Раздался крик. И снова песнь текла,

       Подобием глухого отголоска.

130 И снова крик: "Диана не могла

       В своём лесу терпеть позор Гелики,[922]

       Вкусившей яд Венеры". И была

133 Вновь песнь; и вновь превозносили клики

       Жён и мужей, чей брак для многих впредь

       Явил пример, безгрешностью великий.

136 Так, вероятно, восклицать и петь

       Им в том огне всё время полагалось;

       Таков бальзам их, такова их снедь,

139 Чтоб язва наконец зарубцевалась.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Круг седьмой (продолжение)

1 Пока мы шли, друг другу вслед, по краю

     И добрый вождь твердил не раз ещё:

     «Будь осторожен, я предупреждаю!» —

4 Мне солнце било в правое плечо

     И целый запад в белый превращало

     Из синего, сияя горячо;

7 И где ложилась тень моя, там ало

     Казалось пламя; и толпа была,

     В нём проходя, удивлена немало.

10 Речь между ними обо мне зашла,

      И тень, я слышал, тени говорила:

      «Не таковы бесплотные тела».

13 Иные подались, сколь можно было,

      Ко мне, стараясь, как являл их вид,

      Ступать не там, где их бы не палило.

16 "О ты, кому почтительность[923] велит,

      Должно быть, сдерживать поспешность шага,

      Ответь тому, кто жаждет и горит![924]

19 Не только мне ответ твой будет благо:

      Он этим всем нужнее, чем нужна

      Индийцу или эфиопу влага.

22 Скажи нам, почему ты — как стена

      Для солнца, словно ты ещё не встретил

      Сетей кончины". Так из душ одна[925]

25 Мне говорила; я бы ей ответил

      Без промедленья, но как раз тогда

      Мой взгляд иное зрелище приметил.

28 Навстречу этой новая чреда

      Шла по пути, объятому пыланьем,

      И я помедлил, чтоб взглянуть туда.

31 Вдруг вижу — тени, здесь и там, лобзаньем

      Спешат друг к другу на ходу прильнуть

      И кратким утешаются свиданьем.

34 Так муравьи, столкнувшись где-нибудь,

      Потрутся рыльцами, чтобы дознаться,

      Быть может, про добычу и про путь.

37 Но только миг объятья дружбы длятся,

      И с первым шагом на пути своём

      Одни других перекричать стремятся, —

40 Те, новые: «Гоморра и Содом!»,[926]

      А эти: "В телку лезет Пасифая[927],

      Желая похоть утолить с бычком!"

43 Как если б журавлей летела стая —

      Одна к пескам, другая на Рифей,[928]

      Та — стужи, эта — солнца избегая,

46 Так расстаются две чреды теней,

      Чтоб снова петь в слезах обычным ладом

      И восклицать про то, что им сродней.

49 И двинулись опять со мною рядом

      Те, что меня просили дать ответ,

      Готовность слушать выражая взглядом.

52 Я, видя вновь, что им покоя нет,

      Сказал: "О души, к свету мирной славы

      Обретшие ведущий верно след,

55 Мой прах, незрелый или величавый,

      Не там остался: здесь я во плоти,

      Со мной и кровь её, и все суставы.

58 Я вверх иду, чтоб зренье обрести:

      Там есть жена,[929] чья милость мне дарует

      Сквозь ваши страны смертное нести.

61 Но, — и скорее да восторжествует

      Желанье ваше, чтоб вас принял храм

      Той высшей тверди, где любовь ликует, —

64 Скажите мне, а я письму предам,

      Кто вы и эти люди кто такие,

      Которые от вас уходят там".

67 Так смотрит, губы растворив, немые

      От изумленья, дикий житель гор,

      Когда он в город попадёт впервые,

70 Как эти на меня стрёмили взор.

      Едва с них спало бремя удивленья, —

      Высокий дух даёт ему отпор, —

73 "Блажен, кто, наши посетив селенья, —

      Вновь начал тот, кто прежде говорил, —

      Для лучшей смерти черплет наставленья!

76 Народ, идущий с нами врозь, грешил

      Тем самым, чем когда-то Цезарь клики

      «Царица» в день триумфа заслужил.[930]

79 Поэтому «Содом» гласят их крики,

      Как ты слыхал, и совесть их язвит,

      И в помощь пламени их стыд великий.

82 Наш грех, напротив, был гермафродит;

      Но мы забыли о людском законе,

      Спеша насытить страсть, как скот спешит,

85 И потому, сходясь на этом склоне,

      Себе в позор, мы поминаем ту,

      Что скотенела, лёжа в скотском лоне.[931]

88 Ты нашей казни видишь правоту;

      Назвать всех порознь мы бы не успели,

      Да я на память и не перечту.

91 Что до меня, я — Гвидо Гвиницелли;[932]

      Уже свой грех я начал искупать,

      Как те, что рано сердцем восскорбели".

94 Как сыновья, увидевшие мать

      Во времена Ликурговой печали,

      Таков был я, — не смея показать, —

97 При имени того, кого считали

      Отцом и я, и лучшие меня,

      Когда любовь так сладко воспевали.[933]

100 И глух, и нем, и мысль в тиши храня,

       Я долго шёл, в лицо его взирая,

       Но подступить не мог из-за огня.

103 Насытя взгляд, я молвил, что любая

       Пред ним заслуга мне милей всего,

       Словами клятвы в этом заверяя.

106 И он мне: "От признанья твоего[934]

       Я сохранил столь светлый след, что Лета

       Бессильна смыть иль омрачить его.

109 Но если прямодушна клятва эта,[935]

       Скажи мне: чем я для тебя так мил,

       Что речь твоя и взор полны привета?"

112 "Стихами вашими, — ответ мой был. —

       Пока продлится то, что ныне ново,[936]

       Нетленна будет прелесть их чернил".

115 "Брат, — молвил он, — вот тот[937] (и на другого

       Он пальцем указал среди огней)

       Получше был ковач родного слова.

118 В стихах любви и в сказах[938] он сильней

       Всех прочих; для одних глупцов погудка,

       Что Лимузинец[939] перед ним славней.

121 У них к молве, не к правде ухо чутко,

       И мненьем прочих каждый убеждён,

       Не слушая искусства и рассудка.

124 "Таков для многих старых был Гвиттон[940],

       Из уст в уста единственно прославлен,

       Покуда не был многими сражён.

127 Но раз тебе простор столь дивный явлен,

       Что ты волён к обители взойти,

       К той, где Христос игуменом поставлен,

130 Там за меня из «Отче наш» прочти

       Всё то, что нужно здешнему народу,

       Который в грех уже нельзя ввести".

133 Затем, — быть может, чтобы дать свободу

       Другим идущим, — он исчез в огне,

       Подобно рыбе, уходящей в воду.

136 Я подошёл к указанному мне,

       Сказав, что вряд ли я чьё имя в мире

       Так приютил бы в тайной глубине.

139 Он начал так, шагая в знойном вире:

       "Tan m'abellis vostre cortes deman,

       Qu'ieu no me puesc ni voill a vos cobrire.

142 Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;

       Consiros vei la passada folor,

       E vei jausen lo joi qu'esper, denan.

145 Ara vos prec, per aquella valor

       Que vos guida al som de l'escalina,

       Sovenha vos a temps de ma dolor!"[941]

148 И скрылся там, где скверну жжёт пучина.

                Перевод стихов 140 — 147

       "Столь дорог мне учтивый ваш привет,        Что сердце вам я рад открыть всех шире. 142 Здесь плачет и поёт, огнём одет,        Арнольд, который видит в прошлом тьму,        Но впереди, ликуя, видит свет. 145 Он просит вас, затем что одному        Вам невозбранна горная вершина,        Не забывать, как тягостно ему!"

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Круг седьмой (окончание). — Восхождение к Земному Раю

1 Так, чтоб ударить первыми лучами

     В те страны, где его творец угас,

     Меж тем как Эбро льётся под Весами,

4 А волны в Ганге жжёт полдневный час,

     Стояло солнце; меркнул день, сгорая,[942]

     Когда господень ангел встретил нас.

7 «Beati mundo corde!»[943] воспевая

     Звучней, чем песни на земле звучны,

     Он высился вне пламени, у края.

10 "Святые души, вы пройти должны

      Укус огня; идите в жгучем зное

      И слушайте напев с той стороны!"

13 Он подал нам напутствие такое,

      И, слыша эту речь, я стал как тот,

      Кто будет в недро погружён земное.

16 Я, руки сжав и наклонясь вперёд,

      Смотрел в огонь, и в памяти ожили

      Тела людей, которых пламя жжёт.

19 Тогда ко мне поэты обратили

      Свой взгляд. "Мой сын, переступи порог:

      Здесь мука, но не смерть, — сказал Вергилий. —

22 Ты — вспомни, вспомни!.. Если я помог

      Тебе спуститься вглубь на Герионе,

      Мне ль не помочь, когда к нам ближе бог?

25 И знай, что если б в этом жгучем лоне

      Ты хоть тысячелетие провёл,

      Ты не был бы и на волос в уроне.

28 И если б ты проверить предпочёл,

      Что я не обманул тебя нимало,

      Стань у огня и поднеси подол.

31 Отбрось, отбрось всё, что твой дух сковало!

      Взгляни — и шествуй смелою стопой!"

      А я не шёл, как совесть ни взывала.

34 При виде чёрствой косности такой

      Он, чуть смущённый, молвил: "Сын, ведь это

      Стена меж Беатриче и тобой".

37 Как очи, угасавшие для света,

      На имя Фисбы приоткрыл Пирам

      Под тутом, ставшим кровяного цвета,[944]

40 Так, умягчён и больше не упрям,

      Я взор к нему направил молчаливый,

      Услышав имя, милое мечтам.

43 А он, кивнув, сказал: "Ну как, ленивый?

      Чего мы ждём?" И улыбнулся мне,

      Как мальчику, прельстившемуся сливой.

46 И он передо мной исчез в огне,

      Прося, чтоб Стаций третьим шёл, доныне

      Деливший нас в пути по крутизне.

49 Вступив, я был бы рад остыть в пучине

      Кипящего стекла, настолько злей

      Был непомерный зной посередине.

52 Мой добрый вождь, чтобы я шёл смелей,

      Вёл речь о Беатриче, повторяя:

      «Я словно вижу взор её очей».

55 Нас голос вёл, сквозь пламя призывая;

      И, двигаясь туда, где он звенел,

      Мы вышли там, где есть тропа крутая.

58 Он посреди такого света пел

      «Venite, benedicti Patris mei!»,[945]

      Что яркости мой взгляд не одолел.

61 "Уходит солнце, скоро ночь. Быстрее

      Идите в гору, — он потом сказал, —

      Пока закатный край не стал чернее".

64 Тропа шла прямо вверх среди двух скал

      И так, что свет последних излучений

      Я пред собой у солнца отнимал;

67 Преодолев немногие ступени,

      Мы ощутили солнечный заход

      Там, сзади нас, по угасанью тени.

70 И прежде чем огромный небосвод

      Так потемнел, что всё в нём стало схоже

      И щедрой ночи наступил черёд,

73 Для нас ступени превратились в ложе,

      Затем что горный мрак от нас унёс

      И мощь к подъёму, и желанье тоже.

76 Как, мямля жвачку, тихнет стадо коз,

      Которое, пока не стало сыто,

      Спешило вскачь с утёса на утёс,

79 И ждёт в тени, пока жара разлита,

      А пастырь, опершись на посошок,

      Стоит вблизи, чтоб им была защита,

82 И как овчар, от хижины далёк,

      С гуртом своим проводит ночь в покое,

      Следя, чтоб зверь добычу не увлёк;

85 Так в эту пору были мы все трое,

      Я — за козу, они — за сторожей,

      Замкнутые в ущелие крутое.

88 Простор был скрыт громадами камней,

      Но над тесниной звезды мне сияли,

      Светлее, чем обычно, и крупней.

91 Так, полон дум и, глядя в эти дали,

      Я был охвачен сном; а часто сон

      Вещает то, о чём и не гадали.

94 Должно быть, в час, когда на горный склон

      С востока Цитерея[946] засияла,

      Чей свет как бы любовью напоен,

97 Мне снилось — на лугу цветы сбирала

      Прекрасная и юная жена,

      И так она, сбирая, напевала:

100 "Чтоб всякий ведал, как я названа,

       Я — Лия, и, прекрасными руками

       Плетя венок, я здесь брожу одна.

103 Для зеркала я уберусь цветами;

       Сестра моя Рахиль с его стекла

       Не сводит глаз и недвижима днями.

106 Ей красота её очей мила,

       Как мне — сплетённый мной убор цветочный;

       Ей любо созерцанье, мне — дела".[947]

109 Но вот уже перед зарёй восточной,

       Которая скитальцам тем милей,

       Чем ближе к дому их привал полночный,

112 Везде бежала тьма, и сон мой с ней;

       Тогда я встал с одра отдохновенья,

       Увидя вставшими учителей.

115 "Тот сладкий плод,[948] который поколенья

       Тревожно ищут по стольким ветвям,

       Сегодня утолит твои томленья".

118 Со мною говоря, к таким словам

       Прибег Вергилий; вряд ли чья щедрота

       Была безмерней по своим дарам.

121 За мигом миг во мне росла охота

       Быть наверху, и словно перья крыл

       Я с каждым шагом ширил для полёта.

124 Когда под нами весь уклон проплыл

       И мы достигли высоты конечной,

       Ко мне глаза Вергилий устремил,

127 Сказав: "И временный огонь, и вечный

       Ты видел, сын, и ты достиг земли,

       Где смутен взгляд мой, прежде безупречный.

130 Тебя мой ум и знания вели;

       Теперь своим руководись советом:

       Все кручи, все теснины мы прошли.

133 Вот солнце лоб твой озаряет светом;

       Вот лес, цветы и травяной ковёр,

       Самовозросшие в пространстве этом.

136 Пока не снизошёл счастливый взор

       Той, что в слезах тогда пришла за мною,

       Сиди, броди — тебе во всём простор.

139 Отныне уст я больше не открою;

       Свободен, прям и здрав твой дух; во всём

       Судья ты сам; я над самим тобою

142 Тебя венчаю митрой и венцом".[949]

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Земной Рай. — Мательда

1 В великой жажде обойти дозором

     Господень лес,[950] тенистый и живой,

     Где новый день смягчался перед взором,

4 Я медленно от кручи круговой

     Пошёл нагорьем, и земля дышала

     Со всех сторон цветами и травой.

7 Ласкающее веянье, нимало

     Не изменяясь, мне моё чело

     Как будто нежным ветром обдавало

10 И трепетную сень вершин гнело

      В ту сторону, куда гора святая

      Бросает тень, как только рассвело, —

13 Но всё же не настолько их сгибая,

      Чтобы умолкли птички, оробев

      И все свои искусства прерывая:

16 Они, ликуя посреди дерев,

      Встречали песнью веянье востока

      В листве, гудевшей их стихам припев,

19 Тот самый, что в ветвях растёт широко,

      Над взморьем Кьясси наполняя бор,[951]

      Когда Эол[952] освободит Сирокко.

22 Я между тем так далеко простёр

      Мой путь сквозь древний лес, что понемногу

      Со всех сторон замкнулся кругозор.

25 И вдруг поток[953] мне преградил дорогу,

      Который мелким трепетом волны

      Клонил налево травы по отлогу.

28 Чистейшие из вод земной страны

      Наполнены как будто мутью сорной

      Пред этою, сквозной до глубины,

31 Хотя она струится чёрной-чёрной

      Под вековечной тенью, для лучей

      И солнечных, и лунных необорной.

34 Остановясь, я перешёл ручей

      Глазами, чтобы видеть, как растенья

      Разнообразны в свежести своей.

37 И вот передо мной, как те явленья,

      Когда нежданно в нас устранена

      Любая дума силой удивленья,

40 Явилась женщина,[954] и шла одна,

      И пела, отбирая цвет от цвета,

      Которых там пестрела пелена.

43 "О женщина, чья красота согрета

      Лучом любви, коль внешний вид не ложь,

      Но сердца достоверная примета, —

46 Быть может, ты поближе подойдёшь, —

      Сказал я ей, — и станешь над стремниной,

      Чтоб я расслышать мог, что ты поешь?

49 Ты кажешься мне юной Прозерпиной,

      Когда расстаться близился черёд

      Церере — с ней, ей — с вешнею долиной".[955]

52 Как чтобы в пляске сделать поворот,

      Она, скользя сомкнутыми стопами

      И мелким шагом двигаясь вперёд,

55 Меж алыми и жёлтыми цветами

      К моей оборотилась стороне

      С девически склонёнными глазами;

58 И мой призыв был утолён вполне,

      Когда она так близко подступила,

      Что смысл напева долетал ко мне.

61 Придя туда, где побережье было

      Уже омыто дивною рекой,

      Открытый взор она мне подарила.

64 Едва ли мог струиться блеск такой

      Из-под ресниц Венеры, уязвлённой

      Негаданно сыновнею рукой.[956]

67 Среди травы, волнами орошённой,

      Она, смеясь, готовила венок,

      Без семени на высоте рождённый.

70 На три шага нас разделял поток;

      Но Геллеспонт, где Ксеркс познал невзгоду,

      Людской гордыне навсегда урок,[957]

73 Леандру был милее в непогоду,

      Когда он плыл из Абидоса в Сест,[958]

      Чем мне — вот этот, не разъявший воду.

76 "Вы внове здесь; мой смех средь этих мест,[959]

      Где людям был приют от всех несчастий, —

      Так начала она, взглянув окрест, —

79 Мог удивить вас и смутить отчасти;

      Но ум ваш озарится светом дня,

      Вникая в псалмопенье «Delectasti».[960]

82 Ты, впереди,[961] который звал меня,

      Спроси, что хочешь; я на всё готова

      Подать ответ, всё точно изъясня".

85 "Вода и шум лесной, — сказал я снова, —

      Колеблют то, что моему уму

      Внушило слышанное прежде слово".[962]

88 На что она: "Сомненью твоему

      Я их причину до конца раскрою

      И сжавшую тебя рассею тьму.

91 Творец всех благ, довольный лишь собою,

      Ввёл человека добрым, для добра,

      Сюда, в преддверье к вечному покою.

94 Виной людей пресеклась та пора,

      И превратились в боль и в плач по старом

      Безгрешный смех и сладкая игра.

97 Чтоб смуты, порождаемые паром,

      Который от воды и от земли

      Идёт, по мере силы, вслед за жаром,

100 Тревожить человека не могли,

       Гора вздыбилась так, что их не знает

       Над уровнем ворот, где вы вошли.

103 Но так как с первой твердью круг свершает

       Весь воздух, если воздуху вразрез

       Какой-либо заслон не возникает,

106 То здесь, в чистейшей высоте небес,

       Его круговорот деревья клонит

       И наполняет шумом частый лес.[963]

109 Растение, которое он тронет,

       Ему вверяет долю сил своих,

       И он, кружа, её вдали уронит;

112 Так в дальних землях, если свойства их

       Иль их небес пригодны, возникая,

       Восходит много отпрысков живых.

115 И там бы не дивились, это зная,

       Тому, что иногда ростки растут,

       Без видимого семени вставая.

118 И знай про этот дивный лес, что тут

       Земля богата всяческою силой

       И есть плоды, которых там не рвут.

121 И этот вот поток рождён не жилой,

       В которой охладелый пар скоплён

       И вдаль течёт, то буйный, то унылый;

124 Его источник прочен и силён

       И черплет от господних изволений

       Всё, что он льёт, открытый с двух сторон.

127 Струясь сюда — он память согрешений

       Снимает у людей; струясь туда —

       Дарует память всех благих свершений.

130 Здесь — Лета; там — Эвноя; но всегда

       И здесь, и там сперва отведать надо,

       Чтоб оказалась действенной вода.

133 В её вкушенье — высшая услада.[964]

       Хоть, может быть, ты жажду утолил

       Услышанным, но я была бы рада,

136 Чтоб ты в подарок вывод получил;

       Тебе он не обещан, но едва ли

       От этого он станет меньше мил.

139 Те, что в стихах когда-то воспевали

       Былых людей и золотой их век,

       Быть может, здесь в парнасских снах[965] витали:

142 Здесь был невинен первый человек,

       Здесь вечный май, в плодах, как поздним летом,

       И нектар — это воды здешних рек".

145 Я обратил лицо к моим поэтам

       И здесь улыбку их упомяну,

       Мелькнувшую при утвержденье этом;

148 Потом взглянул на дивную жену.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Земной Рай. — Мистическая процессия

1 Как бы любовной негою объята,

     Окончив речь, она запела так:

     «Beati, quorum tecta sunt peccata!»[966]

4 Как нимфы направляли лёгкий шаг,

     Совсем одни, сквозь тень лесов, желая:

     Та — видеть солнце, та — уйти во мрак, —

7 Она пошла вверх по реке, ступая

     Вдоль берега; я — также, к ней плечом

     И поступь с мелкой поступью ровняя.

10 Мы, ста шагов не насчитав вдвоём,

      Дошли туда, где русло загибало,

      И я к востоку повернул лицом.

13 Здесь мы пройти успели столь же мало,

      Когда она, всем телом обратясь:

      «Мой брат, смотри и слушай!» — мне сказала.

16 И вдруг лесная глубина зажглась

      Блистаньем неожиданного света,

      Как молнией внезапно озарясь;

19 Но молния, сверкнув, исчезнет где-то,

      А этот свет, возникнув, возрастал,

      Так что я в мыслях говорил: «Что это?»

22 Каким-то нежным звуком зазвучал

      Лучистый воздух; скорбно и сурово

      Я дерзновенье Евы осуждал:

25 Земля и твердь блюли господне слово,

      А женщина, одна, чуть создана,

      Не захотела потерпеть покрова;[967]

28 Пребудь под ним покорною она,

      Была бы радость несказанных сеней

      И раньше мной, и дольше вкушена.[968]

31 Пока я шёл средь стольких предварений

      Всевечной неги, мыслью оробев

      И жаждая всё бóльших упоений,

34 Пред нами воздух под листвой дерев

      Стал словно пламень, осияв дубраву,

      И сладкий звук переходил в напев.

37 Сонм дев священных,[969] если вам во славу

      Я ведал голод, стужу, скудный сон,

      Себе награды я прошу по праву.

40 Пусть для меня прольётся Геликон[970],

      И да внушат мне Урания с хором[971]

      Стихи о том, чем самый ум смущён.

43 Вдали, за искажающим простором,[972]

      Который от меня их отделял,

      Семь золотых дерев являлись взорам;

46 Когда ж я к ним настолько близок стал,

      Что мнящийся предмет, для чувств обманный,

      Отдельных свойств за далью не терял,

49 То дар, уму для различенья данный,

      Светильники[973] признал в седмице той,

      А пенье голосов признал «Осанной».

52 Светлей пылал верхами чудный строй,

      Чем полночью в просторах тверди ясной

      Пылает полный месяц над землёй.

55 Я в изумленье бросил взгляд напрасный

      Вергилию, и мне ответил он

      Таким же взглядом, как и я — безгласный.

58 Мой взор был снова к дивам обращён,

      Всё надвигавшимся в строю широком

      Медлительнее новобрачных жён.

61 "Ты что ж, — сказала женщина с упрёком, —

      Горящий взгляд стрёмишь к живым огням,

      А что за ними — не окинешь оком?"

64 И я увидел: вслед, как вслед вождям,

      Чреда людей, вся в белом, выступала,

      И белизны такой не ведать нам.

67 Вода налево от меня сверкала

      И возвращала мне мой левый бок,

      Едва я озирался, — как зерцало.

70 Когда я был настолько недалёк,

      Что мы всего лишь речкой разделялись,

      Я шаг прервал и лучше видеть мог.

73 А огоньки всё ближе надвигались,

      И, словно кистью проведены,

      За ними волны, крася воздух, стлались;

76 Все семь полос, отчётливо видны,

      Напоминали яркими цветами

      Лук солнца или перевязь луны.[974]

79 Длину всех этих стягов я глазами

      Не озирал; меж крайними просвет

      Измерился бы десятью шагами.

82 Под чудной сенью шло двенадцать чет

      Маститых старцев,[975] двигаясь степенно,

      И каждого венчал лилейный цвет.

85 Все воспевали песнь: "Благословенна

      Ты в дочерях Адама, и светла

      Краса твоя и навсегда нетленна!"

88 Когда чреда избранная прошла

      И свежую траву освободила,

      Которою та сторона цвела, —

91 Как вслед светилам вставшие светила,

      Четыре зверя[976] взор мой различил.

      Их лбы листва зелёная обвила;

94 У каждого — шесть оперённых крыл;

      Крыла — полны очей; я лишь означу,

      Что так смотрел бы Аргус[977], если б жил.

97 Чтоб начертать их облик, я не трачу

      Стихов, читатель; непосильно мне

      При щедрости исполнить всю задачу.

100 Прочти Езекииля; он вполне

       Их описал, от северного края

       Идущих в ветре, в туче и в огне.

103 Как на его листах, совсем такая

       Наружность их; в одной лишь из статей

       Я с Иоанном — крылья исчисляя.[978]

106 Двуколая, меж четырёх зверей

       Победная повозка[979] возвышалась,

       И впряжённый Грифон[980] шёл перед ней.

109 Он крылья так держал, что отделялась

       Срединная от трёх и трёх полос,

       И ни одна разъятьем не ломалась.

112 К вершинам крыл я тщетно взгляд вознёс;

       Он был золототел, где он был птицей,

       А в остальном — как смесь лилей и роз.

115 Не то, чтоб Август равной колесницей

       Не тешил Рима, или Сципион,[981]

       Сам выезд Солнца был бедней сторицей,

118 Тот выезд Солнца, что упал, спален,

       Когда Земля взмолилася в печали

       И Дий творил свой праведный закон.[982]

121 У правой ступицы, кружа, плясали

       Три женщины; одна — совсем ала;

       Её в огне с трудом бы распознали;

124 Другая словно создана была

       Из плоти, даже кости, изумрудной;

       И третья — как недавний снег бела.

127 То белая вела их в пляске чудной,

       То алая, чья песнь у всех зараз

       То лёгкой поступь делала, то трудной.[983]

130 А слева — четверо вели свой пляс,

       Одеты в пурпур, повинуясь ладу

       Одной из них, имевшей третий глаз.[984]

133 За этим сонмищем предстали взгляду

       Два старца, сходных обликом благим

       И твёрдым, но несходных по наряду;

136 Так, одного питомцем бы своим

       Счёл Гиппократ, природой сотворённый

       На благо самым милым ей живым;

139 Обратною заботой поглощённый,

       Второй сверкал столь режущим мечом,

       Что я глядел чрез реку, устрашённый.[985]

142 Прошли смиренных четверо[986] потом;

       И одинокий старец, вслед за ними,

       Ступал во сне, с провидящим челом.[987]

145 Все семь от первых ризами своими

       Не отличались; но взамен лилей

       Венчали розы наравне с другими

148 Багряными цветами снег кудрей;

       Далёкий взор клялся бы, что их лица

       Огнём пылают кверху от бровей.

151 Когда со мной равнялась колесница,

       Раздался гром; и, словно возбранён

       Был дальше ход, святая вереница

154 Остановилась позади знамён.[988]

ПЕСНЬ ТРИДЦАТАЯ

Земной Рай. — Появление Беатриче

1 Когда небес верховных семизвездье,

     Чьей славе чужд закат или восход

     И мгла иная, чем вины возмездье,

4 Всем указуя должных дел черёд,

     Как указует нижнее деснице

     Того, кто судно к пристани ведёт,

7 Остановилось,[989] — шедший в веренице,

     Перед Грифоном, праведный собор

     С отрадой обратился к колеснице;

10 Один, подъемля вдохновенный взор,

      Спел: «Veni, sponsa, de Libano, veni!»[990]

      Воззвав трикраты, и за ним весь хор.

13 Как сонм блаженных из могильной сени,

      Спеша, восстанет на призывный звук,

      В земной плоти, воскресшей для хвалений,

16 Так над небесной колесницей вдруг.

      Возникло сто, ad vocem tanti senis,[991]

      Всевечной жизни вестников и слуг.[992]

19 И каждый пел: «Benedictus qui venis!»[993]

      И, рассыпая вверх и вкруг цветы,

      Звал: «Manibus о date lilia plenis!»[994]

22 Как иногда багрянцем залиты

      В начале утра области востока,

      А небеса прекрасны и чисты,

25 И солнца лик, поднявшись невысоко,

      Настолько застлан мягкостью паров,

      Что на него спокойно смотрит око, —

28 Так в лёгкой туче ангельских цветов,

      Взлетавших и свергавшихся обвалом

      На дивный воз и вне его краёв,

31 В венке олив, под белым покрывалом,

      Предстала женщина,[995] облачена

      В зелёный плащ и в платье огне-алом.

34 И дух мой, — хоть умчались времена,

      Когда его ввергала в содроганье

      Одним своим присутствием она,

37 А здесь неполным было созерцанье, —

      Пред тайной силой, шедшей от неё,

      Былой любви изведал обаянье.

40 Едва в лицо ударила моё

      Та сила, чьё, став отроком, я вскоре

      Разящее почуял остриё,

43 Я глянул влево, — с той мольбой во взоре,

      С какой ребёнок ищет мать свою

      И к ней бежит в испуге или в горе, —

46 Сказать Вергилию: "Всю кровь мою

      Пронизывает трепет несказанный:

      Следы огня былого узнаю!"

49 Но мой Вергилий в этот миг нежданный

      Исчез, Вергилий, мой отец и вождь,

      Вергилий, мне для избавленья данный.

52 Все чудеса запретных Еве рощ

      Омытого росой[996] не оградили

      От слез, пролившихся, как чёрный дождь.

55 "Дант, оттого что отошёл Вергилий,

      Не плачь, не плачь ещё; не этот меч

      Тебе для плача жребии судили".

58 Как адмирал, чтобы людей увлечь

      На кораблях воинственной станицы,

      То с носа, то с кормы к ним держит речь,

61 Такой, над левым краем колесницы,

      Чуть я взглянул при имени своём,

      Здесь поневоле вписанном в страницы,

64 Возникшая с завешенным челом

      Средь ангельского празднества — стояла,

      Ко мне чрез реку обратясь лицом.

67 Хотя опущенное покрывало,

      Окружено Минервиной листвой,[997]

      Её открыто видеть не давало,

70 Но, с царственно взнесённой головой,

      Она промолвила, храня обличье

      Того, кто гнев удерживает свой:

73 "Взгляни смелей! Да, да, я — Беатриче.

      Как соизволил ты взойти сюда,[998]

      Где обитают счастье и величье?"

76 Глаза к ручью склонил я, но когда

      Себя увидел, то, не молвив слова,

      К траве отвёл их, не стерпев стыда.

79 Так мать грозна для сына молодого,

      Как мне она казалась в гневе том:

      Горька любовь, когда она сурова.

82 Она умолкла; ангелы кругом

      Запели: «In te, Domine, speravi»,[999]

      На «pedes meos» завершив псалом.

85 Как леденеет снег в живой дубраве,

      Когда, славонским ветром остужен,

      Хребет Италии сжат в мёрзлом сплаве,

88 И как он сам собою поглощён,

      Едва дохнет земля, где гибнут тени,[1000]

      И кажется-то воск огнём спален, —

91 Таков был я, без слез и сокрушений,

      До песни тех, которые поют

      Вослед созвучьям вековечных сеней;[1001]

94 Но чуть я понял, что они зовут

      Простить меня, усердней, чем словами:

      «О госпожа, зачем так строг твой суд!», —

97 Лёд, сердце мне сжимавший как тисками,

      Стал влагой и дыханьем и, томясь,

      Покинул грудь глазами и устами.

100 Она, всё той же стороны держась

       На колеснице, вняв моленья эти,

       Так, речь начав, на них отозвалась:

103 "Вы бодрствуете в вековечном свете;

       Ни ночь, ни сон не затмевают вам

       Неутомимой поступи столетий;

106 И мой ответ скорей тому, кто там

       Сейчас стоит и слезы льёт безгласно,

       И скорбь да соразмерится делам.

109 Не только силой горних кругов, властно

       Велящих семени дать должный плод,

       Чему расположенье звёзд причастно,

112 Но милостью божественных щедрот,

       Чья дождевая туча так подъята,

       Что до неё наш взор не досягнёт,

115 Он в новой жизни[1002] был таков когда-то,

       Что мог свои дары, с теченьем дней,

       Осуществить невиданно богато.

118 Но тем дичей земля и тем вредней,

       Когда в ней плевел сеять понемногу,

       Чем больше силы почвенной у ней.

121 Была пора, он находил подмогу

       В моём лице; я взором молодым

       Вела его на верную дорогу.

124 Но чуть я, между первым и вторым

       Из возрастов,[1003] от жизни отлетела, —

       Меня покинув, он ушёл к другим.[1004]

127 Когда я к духу вознеслась от тела

       И силой возросла и красотой,

       Его душа к любимой охладела.

130 Он устремил шаги дурной стезёй,

       К обманным благам, ложным изначала,

       Чьи обещанья — лишь посул пустой.

133 Напрасно я во снах к нему взывала

       И наяву,[1005] чтоб с ложного следа

       Вернуть его: он не скорбел нимало.

136 Так глубока была его беда,

       Что дать ему спасенье можно было

       Лишь зрелищем погибших навсегда.

139 И я ворота мёртвых посетила,

       Прося, в тоске, чтобы ему помог

       Тот, чья рука его сюда взводила.

142 То было бы нарушить божий рок —

       Пройти сквозь Лету и вкусить губами

       Такую снедь, не заплатив оброк

145 Раскаянья, обильного слезами".

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Земной Рай — Лета

1 "Ты, ставший, у священного потока, —

     Так, речь ко мне направив остриём,

     Хоть было уж и лезвие[1006] жестоко,

4 Она тотчас же начала потом, —

     Скажи, скажи, права ли я! Признаний

     Мои улики требуют во всём".

7 Я был так слаб от внутренних терзаний,

     Что голос мой, поднявшийся со дна,

     Угас, ещё не выйдя из гортани.

10 Пождав: "Ты что же? — молвила она. —

      Ответь мне! Память о годах печали[1007]

      В тебе волной[1008] ещё не сметена".

13 Страх и смущенье, горше, чем вначале,

      Исторгли из меня такое «да»,

      Что лишь глаза его бы распознали.

16 Как самострел ломается, когда

      Натянут слишком, и полет пологий

      Его стрелы не причинит вреда,

19 Так я не вынес бремени тревоги,

      И ослабевший голос мой затих,

      В слезах и вздохах, посреди дороги.

22 Она сказала: "На путях моих,

      Руководимый помыслом о благе,

      Взыскуемом превыше всех других,[1009]

25 Скажи, какие цепи иль овраги

      Ты повстречал, что мужеством иссяк

      И к одоленью не нашёл отваги?

28 Какие на челе у прочих благ

      Увидел чары и слова обета,

      Что им навстречу устремил свой шаг?"

31 Я горьким вздохом встретил слово это

      И, голос мой усильем подчиня,

      С трудом раздвинул губы для ответа.

34 Потом, в слезах: "Обманчиво маня,

      Мои шаги влекла тщета земная,

      Когда ваш облик скрылся от меня".

37 И мне она: "Таясь иль отрицая,

      Ты обмануть не мог бы Судию,

      Который судит, все деянья зная.

40 Но если кто признал вину свою

      Своим же ртом, то на суде точило

      Вращается навстречу лезвию.[1010]

43 И всё же, чтоб тебе стыднее было,

      Заблудшему, и чтоб тебя опять,

      Как прежде, песнь сирен не обольстила,

46 Не сея слез, внимай мне, чтоб узнать,

      Куда мой образ, ставший горстью пыли,

      Твои шаги был должен направлять.

49 Природа и искусство не дарили

      Тебе вовек прекраснее услад,

      Чем облик мой, распавшийся в могиле.

52 Раз ты лишился высшей из отрад

      С моею смертью, что же в смертной доле

      Ещё могло к себе привлечь твой взгляд?

55 Ты должен был при первом же уколе

      Того, что бренно, устремить полет

      Вослед за мной, не бренной, — как дотоле.

58 Не надо было брать на крылья гнёт,

      Чтоб снова пострадать, — будь то девичка

      Иль прочий вздор, который миг живёт.

61 Раз, два страдает молодая птичка;

      А оперившихся и зорких птиц

      От стрел и сети бережёт привычка".

64 Как малыши, глаза потупив ниц,

      Стоят и слушают и, сознавая

      Свою вину, не подымают лиц,

67 Так я стоял. "Хоть ты скорбишь, внимая,

      Вскинь бороду, — она сказала мне. —

      Ты больше скорби вынесешь, взирая".

70 Крушится легче дуб на крутизне

      Под ветром, налетевшим с полуночи

      Или рождённым в Ярбиной стране,[1011]

73 Чем поднял я на зов чело и очи;

      И, бороду взамен лица назвав,

      Она отраву сделала жесточе.

76 Когда я каждый распрямил сустав,

      Глаз различил, что первенцы творенья[1012]

      Дождём цветов не окропляют трав;

79 И я увидел, полн ещё смятенья,

      Что Беатриче взоры навела

      На Зверя, слившего два воплощенья.[1013]

82 Хоть за рекой и не открыв чела, —

      Она себя былую побеждала[1014]

      Мощнее, чем других, когда жила.

85 Крапива скорби так меня сжигала,

      Что, чем сильней я что-либо любил,

      Тем ненавистней это мне предстало.

88 Такой укор мне сердце укусил,

      Что я упал; что делалось со мною,

      То знает та, кем я повержен был.

91 Обретши силы в сердце, над собою

      Я увидал сплетавшую венок[1015]

      И услыхал: «Держись, держись, рукою!»

94 Меня, по горло погрузя в поток,

      Она влекла и лёгкими стопами

      Поверх воды скользила, как челнок.

97 Когда блаженный берег был над нами,

      «Asperges me»,[1016] — так нежно раздалось,

      Что мне не вспомнить, не сказать словами.

100 Меж тем она, взметнув ладони врозь,

       Склонилась надо мной и погрузила

       Мне голову, так что глотнуть пришлось.[1017]

103 Потом, омытым влагой, поместила

       Меж четверых красавиц[1018] в хоровод,

       И каждая меня рукой укрыла.

106 "Мы нимфы — здесь, мы — звезды в тьме высот;[1019]

       Лик Беатриче не был миру явлен,

       Когда служить ей мы пришли вперёд.[1020]

109 Ты будешь нами перед ней поставлен;

       Но вникнешь в свет её отрадных глаз

       Среди тех трёх, чей взор острей направлен".[1021]

112 Так мне они пропели; и тотчас

       Мы перед грудью у Грифона стали,

       Имея Беатриче против нас.

115 "Не береги очей, — они сказали. —

       Вот изумруды, те, что с давних пор

       Оружием любви тебя сражали".

118 Сто сот желаний, жарче, чем костёр,

       Вонзили взгляд мой в очи Беатриче,

       Все на Грифона устремлявшей взор.

121 Как солнце в зеркале, в таком величье

       Двусущный Зверь в их глубине сиял,

       То вдруг в одном, то вдруг в другом обличье.[1022]

124 Суди, читатель, как мой ум блуждал,

       Когда предмет стоял неизмененный,

       А в отраженье облик изменял.

127 Пока, ликующий и изумлённый,

       Мой дух не мог насытиться едой,

       Которой алчет голод утолённый, —

130 Отмеченные высшей красотой,

       Три остальные, распевая хором,

       Ко мне свой пляс приблизили святой.

133 "Взгляни, о Беатриче, дивным взором

       На верного, — звучала песня та, —

       Пришедшего по кручам и просторам!

136 Даруй нам милость и твои уста

       Разоблачи, чтобы твоя вторая

       Ему была открыта красота!"[1023]

139 О света вечного краса живая,

       Кто так исчах и побледнел без сна

       В тени Парнаса, струй его вкушая,

142 Чтоб мысль его и речь была властна

       Изобразить, какою ты явилась,

       Гармонией небес осенена,

145 Когда в свободном воздухе открылась?

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Земной Рай. — Древо познания

1 Мои глаза так алчно утоляли

     Десятилетней жажды[1024] жгучий зной,

     Что все другие чувства мертвы стали;

4 Взор здесь и там был ограждён стеной

     Невнятия, влекомый неуклонно

     В былую сеть улыбкой неземной;

7 Но влево отклонился принуждённо,

     Когда из уст богинь,[1025] стоявших там,

     Раздалось слово: «Слишком напряжённо!»

10 Упадок зренья, свойственный глазам,

      В которых солнце свеже отразилось,

      Меня на время приобщил к слепцам;

13 Когда же с малым зренье вновь сроднилось

      (Я молвлю «с малым», мысля о большом,

      С которым ощущенье разлучилось),

16 Я видел — вправо повернув плечом,

      Святое войско шло стезёй возвратной,[1026]

      С седмицей свеч и с солнцем пред челом.

19 Как, оградив себя щитами, ратный

      Заходит строй, за стягом идя вспять,

      Пока порядок не создаст обратный, —

22 Так стран небесных головная рать

      Вся перед нами прежде растянулась,

      Чем колесница стала загибать.

25 Из женщин каждая к оси вернулась,

      И благодатный груз повлёк Грифон,

      Но ни перо на нём не шелохнулось.

28 Та, кем я был сквозь воду проведён,

      И я, и Стаций шли с руки, где круче

      Колёсный след в загибе закруглён.

31 Так, через лес, пустынный и дремучий

      С тех пор, как змею женщина вняла,

      Мы шли под голос ангельских созвучий.

34 Насколько трижды пролетит стрела,

      Настолько удалясь, мы шаг прервали,

      И Беатриче на землю сошла.

37 Тогда «Адам!» все тихо пророптали

      И обступили древо, чьих ветвей

      Ни листья, ни цветы не украшали.[1027]

40 Его намёт, чем выше, тем мощней

      И вправо расширявшийся, и влево,

      Дивил бы индов высотой своей.

43 "Хвала тебе, Грифон, за то, что древа

      Не ранишь клювом;[1028] вкус отраден в нём,

      Но горькие терзанья терпит чрево", —

46 Вскричали прочие, обстав кругом

      Могучий ствол; и Зверь двоерожденный:

      «Так семя всякой правды соблюдём».

49 И, к дышлу колесницы обращённый,

      Он к сирой ветви сам его привлёк,

      Связав их вязью, из неё сплетённой.[1029]

52 Как наши поросли, когда поток

      Большого света смешан с тем, который

      Вслед за ельцом небесным ждёт свой срок,[1030]

55 Пёстро рядятся в свежие уборы,

      Пока ещё не под другой звездой

      Коней для Солнца запрягают Оры, —

58 Так в цвет, светлей фиалки полевой

      И гуще розы, облеклось растенье,

      Где прежде каждый сук был неживой.

61 Я не постиг нездешнее хваленье,

      Которое весь сонм их возгласил,

      И не дослушал до конца их пенье.

64 Умей я начертать, как усыпил

      Сказ о Сиринге очи стражу злому,[1031]

      Который бденье дорого купил,

67 Я, подражая образцу такому,

      Живописал бы, как ввергался в сон;

      Но пусть искуснейший опишет дрёму.

70 А я скажу, как я был пробуждён

      И полог сна раздрали блеск мгновенный

      И возглас: «Встань же! Чем ты усыплён?»[1032]

73 Как, цвет увидев яблони священной,

      Чьим брачным пиром небеса полны

      И чьи плоды бесплотным вожделенны,

76 Пётр, Иоанн и Яков, сражены

      Бесчувствием, очнулись от глагола,

      Который разрушал и глубже сны,

79 И видели, что лишена их школа

      Уже и Моисея, и Ильи,

      И на учителе другая стола,[1033]

82 Так я очнулся, в смутном забытьи

      Увидев над собой при этом кличе

      Ту, что вдоль струй вела шаги мои.

85 В смятенье, я сказал: «Где Беатриче?»

      И та: "Она воссела у корней

      Листвы, обретшей новое величье.

88 Взгляни на круг приблизившихся к ней;

      Другие ввысь восходят[1034] за Грифоном,

      И песня их и глубже, и звучней".

91 Звенела ль эта речь дальнейшим звоном,

      Не знаю, ибо мне была видна

      Та, что мой слух заставила заслоном.

94 Она сидела на земле, одна,

      Как если б воз, который Зверь двучастный

      Связал с растеньем, стерегла она.

97 Окрест неё смыкали круг прекрасный

      Семь нимф,[1035] держа огней священный строй,

      Над коим Австр и Аквилон[1036] не властны.

100 "Ты здесь на краткий срок в сени лесной,

       Дабы затем навек, средь граждан Рима,

       Где римлянин — Христос, пребыть со мной.

103 Для пользы мира, где добро гонимо,

       Смотри на колесницу и потом

       Всё опиши, что взору было зримо".[1037]

106 Так Беатриче; я же, весь во всём

       К стопам её велений преклонённый,

       Воззрел послушно взором и умом.

109 Не падает столь быстро устремлённый

       Огонь из тучи плотной, чьи пласты

       Скопились в сфере самой отдалённой,

112 Как птица Дия пала с высоты

       Вдоль дерева, кору его терзая,

       А не одну лишь зелень и цветы,

115 И, в колесницу мощно ударяя,

       Её качнула; так, с боков хлеща,

       Раскачивает судно зыбь морская.[1038]

118 Потом я видел, как, вскочить ища,

       Кралась лиса к повозке величавой,

       Без доброй снеди до костей тоща.

121 Но, услыхав, какой постыдной славой

       Её моя корила госпожа,

       Она умчала остов худощавый.[1039]

124 Потом, я видел, прежний путь держа,

       Орёл спустился к колеснице снова

       И оперил её, над ней кружа.[1040]

127 Как бы из сердца, горестью больного,

       С небес нисшедший голос произнёс:

       «О чёлн мой, полный бремени дурного!»

130 Потом земля разверзлась меж колёс,

       И видел я, как вышел из провала

       Дракон, хвостом пронзая снизу воз;

133 Он, как оса, вбирающая жало,

       Согнул зловредный хвост и за собой

       Увлёк часть днища, утолённый мало.

136 Остаток, словно тучный луг — травой,

       Оделся перьями, во имя цели,

       Быть может, даже здравой и благой,

139 Подаренными, и они одели

       И дышло, и колеса по бокам,

       Так, что уста вздохнуть бы не успели.[1041]

142 Преображённый так, священный храм

       Явил семь глав над опереньем птичьим:

       Вдоль дышла — три, четыре — по углам.

145 Три первые уподоблялись бычьим,

       У прочих был единый рог в челе;

       В мир не являлся зверь, странней обличьем.[1042]

148 Уверенно, как башня на скале,

       На нём блудница наглая сидела,

       Кругом глазами рыща по земле;

151 С ней рядом стал гигант, чтобы не смела

Ничья рука похитить этот клад;

И оба целовались то и дело.[1043]

154 Едва она живой и жадный взгляд

       Ко мне метнула, друг её сердитый

       Её стегнул от головы до пят.

157 Потом, исполнен злобы ядовитой,

       Он отвязал чудовище и в лес

       Его повлёк, где, как щитом укрытый,

160 С блудницей зверь невиданный исчез.[1044]

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Земной Рай — Эвноя

1 «Deus, venerunt gentes»,[1045] — то четыре,

     То три жены, та череда и та,

     Сквозь слезы стали петь стихи Псалтири.

4 И Беатриче, скорбью повита,

     Внимала им, подобная в печали,

     Быть может, лишь Марии у креста.

7 Когда же те простор для речи дали,

     Сказала, вспыхнув, как огонь во тьме,

     И встав, и так слова её звучали:

10 "Modicum, et non videbitis me;

      Et iterum, любимые сестрицы,

      Modicum, et vos videbitis me".[1046]

13 И, двинувшись в предшествии седмицы,[1047]

      Мне, женщине и мудрецу[1048] — за ней

      Идти велела манием десницы.

16 И ранее, чем на стезе своей

      Она десятый шаг свой опустила,

      Мне хлынул в очи свет её очей.

19 "Иди быстрей, — она проговорила,

      Спокойное обличие храня, —

      Чтобы тебе удобней слушать было".

22 Я подошёл, по ней мой шаг равня;

      Она сказала: "Брат мой, почему бы

      Тебе сейчас не расспросить меня?"

25 Как те, кому мешает страх сугубый

      Со старшими свободно речь вести,

      И голос их едва идёт сквозь зубы,

28 Так, полный звук не в силах обрести:

      "О госпожа, — ответил я, смущённый, —

      То, что мне нужно, легче вам найти".

31 Она на это: "Пусть твой дух стеснённый

      Боязнь и стыд освободят от пут,

      Так, чтобы ты не говорил, как сонный.

34 Знай, что порушенный змеёй сосуд[1049]

      Был и не стал;[1050] но от судьи вселенной

      Вино и хлеб злодея не спасут.[1051]

37 Ещё придёт преемник предречённый

      Орла, чьи перья, в колесницу пав,

      Её уродом сделали и пленной.

40 Я говорю, провиденьем познав,

      Что вот уже и звезды у порога,

      Не знающие никаких застав,

43 Когда Пятьсот Пятнадцать,[1052] вестник бога,

      Воровку и гиганта истребит

      За то, что оба согрешали много.

46 И если эта речь моя гласит,

      Как Сфинга и Фемида, тёмным складом,

      И смысл её от разума сокрыт, —

49 Событья уподобятся Наядам

      И трудную загадку разрешат,

      Но будет мир над нивой и над стадом.[1053]

52 Следи; и точно, как они звучат,

      Мои слова запомни для наказа

      Живым, чья жизнь — лишь путь до смертных врат

55 И при писанье своего рассказа

      Не скрой, каким растенье ты нашёл,

      Ограбленное здесь уже два раза.[1054]

58 Кто грабит ветви иль терзает ствол,

      Повинен в богохульственной крамоле:

      Бог для себя святыню их возвёл.

61 Грызнув его, пять тысяч лет и доле

      Ждала в мученьях первая душа,[1055]

      Чтоб грех избыл другой, по доброй воле.

64 Спит разум твой, размыслить не спеша,

      Что неспроста оно взнеслось так круто,

      Таким намётом стебель заверша.

67 Не будь твоё сознание замкнуто,

      Как в струи Эльсы,[1056] в помыслы сует,

      Не будь их прелесть — как Пирам для тута,[1057]

70 Ты, по наличью этих лишь примет,

      Постиг бы нравственно, сколь правосудно

      Господь на древо наложил запрет.

73 Но так как ты, — мне угадать нетрудно, —

      Окаменел и потускнел умом

      И свет моих речей приемлешь скудно,

76 Хочу, чтоб ты в себе их нёс потом,

      Подобно хоть не книге, а картине,

      Как жезл приносят с пальмовым листом".[1058]

79 И я: "Как оттиск в воске или глине,

      Который принял неизменный вид,

      Мой разум вашу речь хранит отныне.

82 Но для чего в такой дали парит

      Ваш долгожданный голос, и чем боле

      К нему я рвусь, тем дальше он звучит?"

85 "Чтоб ты постиг, — сказала, — что за школе[1059]

      Ты следовал, и видел, можно ль ей

      Познать сокрытое в моём глаголе;

88 И видел, что до божеских путей

      Вам так далеко, как земному краю

      До неба, мчащегося всех быстрей".[1060]

91 На что я молвил: "Я не вспоминаю,

      Чтоб я когда-либо чуждался вас,

      И в этом я себя не упрекаю".

94 Она же: "Если ты на этот раз

      Забыл, — и улыбнулась еле зримо, —

      То вспомни, как ты Лету пил сейчас;

97 Как судят об огне по клубам дыма,

      Само твоё забвенье — приговор

      Виновной воле, устремлённой мимо.[1061]

100 Но говорить с тобою с этих пор

       Я буду обнажёнными словами,

       Чтобы их видеть мог твой грубый взор".

103 Всё ярче, замедленными шагами,

       Вступало солнце в полудённый круг,

       Который создан нашими глазами,

106 Когда в пути остановились вдруг, —

       Как проводник, который полн сомнений,

       Увидев незнакомое вокруг, —

109 Семь жён у выхода из бледной тени,

       Какую в Альпах стелет вдоль ручья

       Вязь чёрных веток и зелёной сени.

112 Там растекались, — мог бы думать я, —

       Тигр и Евфрат из одного истока,

       Лениво разлучаясь, как друзья.[1062]

115 "О светоч смертных, блещущий высоко,

       Что это за раздвоенный поток,

       Сам от себя стремящийся далеко?"

118 На что сказали так[1063]: "Тебе урок

       Подаст Мательда".[1064] И, путём ответа

       Как бы желая отвести упрёк,

121 Прекрасная сказала: "И про это,[1065]

       И про иное с ним я речь вела,

       И не могла её похитить Лета".

124 И Беатриче: "Бóльших мыслей мгла,

       Ложащихся на память пеленою,

       Ему, быть может, ум заволокла.

127 Но видишь льющуюся там Эвною:

       Сведи его и сделай, как всегда,

       Угаснувшую силу[1066] вновь живою".

130 Как избранные души без труда

       Желанное другим желают сами,

       Лишь только есть малейшая нужда,

133 Так, до меня дотронувшись перстами,

       Она пошла и на учтивый лад

       Сказала Стацию: «Ты следуй с нами».

136 Не будь, читатель, у меня преград

       Писать ещё, я бы воспел хоть мало

       Питье, чью сладость вечно пить бы рад;

139 Но так как счёт положен изначала[1067]

       Страницам этой ка′нтики второй,

       Узда искусства здесь меня сдержала.

142 Я шёл назад,[1068] священною волной

       Воссоздан так, как жизненная сила

       Живит растенья зеленью живой,

145 Чист и достоин посетить светила.[1069]

РАЙ

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Вознесение сквозь сферу огня

1 Лучи того, кто движет мирозданье,

     Всё проницают славой и струят

     Где — большее, где — меньшее сиянье.

4 Я в тверди был,[1070] где свет их восприят

     Всего полней; но вёл бы речь напрасно

     О виденном вернувшийся назад;

7 Затем что, близясь к чаемому страстно,

     Наш ум к такой нисходит глубине,

     Что память вслед за ним идти не властна.

10 Однако то, что о святой стране

      Я мог скопить, в душе оберегая,

      Предметом песни воспослужит мне.

13 О Аполлон, последний труд свершая,

      Да буду я твоих исполнен сил,

      Как ты велишь, любимый лавр[1071] вверяя.

16 Мне из зубцов Парнаса нужен был

      Пока один;[1072] но есть обоим дело,

      Раз я к концу ристанья приступил.

19 Войди мне в грудь и вей, чтоб песнь звенела,

      Как в день, когда ты Марсия[1073] извлёк

      И выбросил из оболочки тела.

22 О вышний дух, когда б ты мне помог

      Так, чтобы тень державы осиянной

      Явить, в мозгу я впечатлённой мог,

25 Я стал бы в сень листвы, тебе желанной,

      Чтоб на меня возложен был венец,

      Моим предметом и тобой мне данный.

28 Её настолько редко рвут, отец,

      Чтоб кесаря почтить или поэта,

      К стыду и по вине людских сердец,

31 Что богу Дельф[1074] должно быть в радость это,

      Когда к пенейским листьям[1075] взор воздет

      И чьё-то сердце жаждой их согрето.

34 За искрой пламя ширится вослед:

      За мной, быть может, лучшими устами

      Взнесут мольбу, чтоб с Кирры был ответ.

37 Встаёт для смертных разными вратами

      Лампада мира; но из тех, где слит

      Бег четырёх кругов с тремя крестами,

40 По лучшему пути она спешит

      И с лучшею звездой, и чище сила

      Мирскому воску оттиск свой дарит.[1076]

43 Почти из этих врат там утро всплыло,

      Здесь вечер пал, и в полушарьи том

      Всё стало белым, здесь всё черным было,

46 Когда, налево обратясь лицом,

      Вонзилась в солнце Беатриче взором;[1077]

      Так не почиет орлий взгляд на нём.

49 Как луч выходит из луча, в котором

      Берет начало, чтоб отпрянуть ввысь, —

      Скиталец в думах о возврате скором,[1078]

52 Так из её движений родились,

      Глазами в дух войдя, мои; к светилу

      Не по-людски глаза мои взнеслись.

55 Там можно многое, что не под силу

      Нам здесь, затем что создан тот приют

      Для человека по его мерилу.[1079]

58 Я выдержал недолго, но и тут

      Успел заметить, что оно искрилось,

      Как взятый из огня железный прут.

61 И вдруг сиянье дня усугубилось,

      Как если бы второе солнце нам

      Велением Могущего явилось.

64 А Беатриче к вечным высотам

      Стрёмила взор; мой взгляд низведши вскоре,

      Я устремил глаза к её глазам.

67 Я стал таким, в её теряясь взоре,

      Как Главк[1080], когда вкушённая трава

      Его к бессмертным приобщила в море.

70 Пречеловеченье[1081] вместить в слова

      Нельзя; пример мой[1082] близок по приметам,

      Но самый опыт — милость божества.

73 Был ли я только тем, что в теле этом

      Всего новей,[1083] Любовь, господь высот,

      То знаешь ты, чьим я вознёсся светом.

76 Когда круги, которых вечный ход

      Стрёмишь, желанный, ты,[1084] мой дух призвали

      Гармонией, чей строй тобой живёт,[1085]

79 Я видел — солнцем загорелись дали[1086]

      Так мощно, что ни ливень, ни поток

      Таких озёр вовек не расстилали.

82 Звук был так нов, и свет был так широк,

      Что я горел постигнуть их начало;

      Столь острый пыл вовек меня не жёг.

85 Та, что во мне, как я в себе, читала, —

      Чтоб мне в моём смятении — помочь,

      Скорей, чем я спросил, уста разъяла

88 И начала: "Ты должен превозмочь

      Неверный домысл; то, что непонятно,

      Ты понял бы, его отбросив прочь.

91 Не на земле ты, как считал превратно,

      Но молния, покинув свой предел,

      Не мчится так, как ты к нему обратно".[1087]

94 Покров сомненья с дум моих слетел,

      Снят сквозь улыбку речью небольшою,

      Но тут другой на них отяготел,

97 И я сказал: "Я вновь пришёл к покою

      От удивленья; но дивлюсь опять,

      Как я всхожу столь лёгкою средою".

100 Она, умея вздохом сострадать,

       Ко мне склонила взор неизречённый,

       Как на дитя в бреду — взирает мать,

103 И начала: "Всё в мире неизменный

       Связует строй; своим обличьем он

       Подобье бога придаёт вселенной.

106 Для высших тварей в нём отображён

       След вечной Силы, крайней той вершины,

       Которой служит сказанный закон.

109 И этот строй объемлет, всеединый,

       Все естества, что по своим судьбам! —

       Вблизи или вдали от их причины.

112 Они плывут к различным берегам

       Великим морем бытия, стремимы

       Своим позывом, что ведёт их сам.

115 Он пламя мчит к луне, неудержимый;

       Он в смертном сердце[1088] возбуждает кровь;

       Он землю вяжет в ком неразделимый.

118 Лук этот[1089] вечно мечет, вновь и вновь,

       Не только неразумные творенья,

       Но те, в ком есть и разум и любовь.

121 Свет устроительного провиденья

       Покоит твердь, объемлющую ту,

       Что всех поспешней быстротой вращенья.

124 Туда, в завещанную высоту,

       Нас эта сила тетивы помчала,

       Лишь радостную ведая мету.

127 И всё ж, как образ отвечает мало

       Подчас тому, что мастер ждал найти,

       Затем что вещество на отклик вяло, —

130 Так точно тварь от этого пути

       Порой отходит, властью обладая,

       Хоть дан толчок, стремленье отвести;

133 И как огонь, из тучи упадая,

       Стремится вниз,[1090] так может первый взлёт

       Пригнуть обратно суета земная.

136 Дивись не больше, — это взяв в расчёт, —

       Тому, что всходишь, чем стремнине водной,

       Когда она с вершины вниз течёт.

139 То было б диво, если бы, свободный

       От всех помех, ты оставался там,

       Как сникший к почве пламень благородный".

142 И вновь лицо подъяла к небесам.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Первое небо — Луна

1 О вы, которые в челне зыбучем,

     Желая слушать, плыли по волнам

     Вослед за кораблём моим певучим,

4 Поворотите к вашим берегам!

     Не доверяйтесь водному простору!

     Как бы, отстав, не потеряться вам!

7 Здесь не бывал никто по эту пору:

     Минерва веет, правит Аполлон,

     Медведиц — Музы указуют взору,

10 А вы, немногие, что испокон

      Мысль к ангельскому хлебу обращали,

      Хоть кто им здесь живёт — не утолён,

13 Вам можно смело сквозь морские дали

      Свой струг вести там, где мой след вскипел,

      Доколе воды ровными не стали.

16 Тех, кто в Колхиду путь преодолел,

      Не столь большое ждало удивленье,

      Когда Ясон предстал как земледел.[1091]

19 Врождённое и вечное томленье

      По божьем царстве мчало наш полет,

      Почти столь быстрый, как небес вращенье.

22 Взор Беатриче не сходил с высот,

      Мой взор — с неё. Скорей, чем с самострела

      Вонзится, мчится и сорвётся дрот,

25 Я долетел до чудного предела,

      Привлёкшего глаза и разум мой;

      И та, что прямо в мысль мою глядела, —

28 Сияя радостью и красотой:

      "Прославь душой того, — проговорила, —

      Кто дал нам слиться с первою звездой".[1092]

31 Казалось мне — нас облаком накрыло,

      Прозрачным, гладким, крепким и густым,

      Как адамант, что солнце поразило.

34 И этот жемчуг, вечно нерушим,

      Нас внутрь воспринял, как вода — луч света,

      Не поступаясь веществом своим.

37 Коль я был телом, и тогда, — хоть это

      Постичь нельзя, — объем вошёл в объем,

      Что должно быть, раз тело в тело вдето,

40 То жажда в нас должна вспылать огнём

      Увидеть Сущность, где непостижимо

      Природа наша слита с божеством.

43 Там то, во что мы верим, станет зримо,

      Самопонятно без иных мерил;

      Так — первоистина неоспорима.

46 Я молвил: "Госпожа, всей мерой сил

      Благодарю того, кто благодатно

      Меня от смертных стран отъединил.

49 Но что, скажите, означают пятна

      На этом теле, вид которых нам

      О Каине[1093] даёт твердить превратно?"

52 Тогда она с улыбкой: "Если там

      Сужденья смертных ложны, — мне сказала, —

      Где не прибегнуть к чувственным ключам,

55 Взирай на это, отстраняя жало

      Стрел удивленья, раз и чувствам вслед,

      Как видишь, разум воспаряет вяло.

58 А сам ты мыслишь как?" И я в ответ:

      "Я вижу этой разности причину

      В том, скважен ли, иль плотен сам предмет".[1094]

61 Она же мне: "Как мысль твоя в пучину

      Неистинного канет, сам взгляни,

      Когда мой довод я навстречу двину.

64 Восьмая твердь[1095] являет вам огни,

      И многолики, при числе несчётном,

      Количеством и качеством они.[1096]

67 Будь здесь причина в скважном или плотном,

      То свойство[1097] было бы у всех одно,

      Делясь неравно в сонме быстролётном.

70 Различье свойств различьем рождено

      Существенных начал,[1098] а по ответу,

      Что ты даёшь, начало всех равно.

73 И сверх того, будь сумрачному цвету

      Причиной скважность, то или насквозь

      Неплотное пронзало бы планету,

76 Или, как в теле рядом ужилось

      Худое с толстым, так и тут примерно

      Листы бы ей перемежать пришлось.[1099]

79 О первом[1100] бы гласили достоверно

      Затменья солнца: свет сквозил бы здесь,

      Как через всё, что скважно и пещерно.

82 Так не бывает. Вслед за этим взвесь

      Со мной второе;[1101] и его сметая,

      Я домысл твой опровергаю весь.

85 Коль скоро эта скважность — не сквозная,

      То есть предел, откуда вглубь лежит

      Её противность, дальше не пуская.

88 Отсюда чуждый луч назад бежит,

      Как цвет, отосланный обратно в око

      Стеклом, когда за ним свинец укрыт.

91 Ты скажешь мне, что луч, войдя глубоко,

      Здесь кажется темнее, чем вокруг,

      Затем что отразился издалека.

94 Чтоб этот довод рухнул так же вдруг,

      Тебе бы опыт сделать не мешало;

      Ведь он для вас — источник всех наук.

97 Возьми три зеркала, и два сначала

      Равно отставь, а третье вдаль попять,

      Чтобы твой взгляд оно меж них встречало.

100 К ним обратясь, свет за спиной приладь,

       Чтоб он все три зажёг, как строй светилен,

       И ото всех шёл на тебя опять.

103 Хоть по количеству не столь обилен

       Далёкий блеск, он яркостью своей

       Другим, как ты увидишь, равносилен.

106 Теперь, как под ударами лучей

       Основа снега зрится обнажённой

       От холода и цвета прежних дней,

109 Таков и ты, и мысли обновлённой

       Я свет хочу пролить такой живой,

       Что он в глазах дрожит, воспламенённый.

112 Под небом, где божественный покой,

       Кружится тело некое, чья сила

       Всё то, что в нём, наполнила собой.[1102]

115 Твердь вслед за ним,[1103] где столькие светила,

       Её распределяет естествам,[1104]

       Которые, не слив с собой, вместила.

118 Так поступает к остальным кругам

       Премного свойств, которые они же

       Приспособляют к целям и корням.[1105]

121 Строй членов мира, как, всмотревшись ближе,

       Увидел ты, уступами идёт

       И, сверху взяв, потом вручает ниже.

124 Следи за тем, как здесь мой шаг ведёт

       К познанью истин, для тебя бесценных,

       Чтоб знать потом, где пролегает брод.

127 Исходят бег и мощь кругов священных,

       Как ковка от умеющих ковать,

       От движителей некоих блаженных.[1106]

130 И небо, где светил не сосчитать,

       Глубокой мудрости, его кружащей,

       Есть повторенный образ и печать.

133 И как душа, под перстью преходящей,

       В разнообразных членах растворясь,

       Их направляет к цели надлежащей,

136 Так этот разум,[1107] дробно расточась

       По многим звёздам, благость изливает,

       Вокруг единства своего кружась.

139 И каждая из разных сил[1108] вступает

       В связь с драгоценным телом,[1109] где она,

       Как в людях жизнь, по-разному мерцает.

142 Ликующей природой рождена,

       Влитая сила светится сквозь тело,

       Как радость сквозь зрачок излучена.

145 В ней — ключ к тому, чтоб разное блестело

       По-разному, не в плотности отнюдь:

       В ней — то начало, что творит всецело,

148 По мере благости, и блеск и муть".

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Первое небо — Луна (продолжение). — Нарушители обета

1 То солнце, что зажгло мне грудь любовью,

     Открыло мне прекрасной правды лик,

     Прибегнув к доводам и прекословью;

4 И, торопясь признать, что я постиг

     И убеждён, я, сколько подобало,

     Лицо для речи поднял в тот же миг.

7 Но предо мной видение предстало

     И к созерцанью так меня влекло,

     Что речь забылась и не прозвучала.

10 Как чистое, прозрачное стекло

      Иль ясных вод спокойное теченье,

      Где дно от глаз неглубоко ушло,

13 Нам возвращают наше отраженье

      Столь бледным, что жемчужину скорей

      На белизне чела отыщет зренье, —

16 Такой увидел я чреду теней,

      Беседы ждавших; тут я обманулся

      Иначе, чем влюбившийся в ручей.[1110]

19 Как только взором я до них коснулся,

      Я счёл их отраженьем лиц людских

      И, чтоб взглянуть, кто это, обернулся;

22 Вперив глаза в ничто, я вверил их

      Вновь свету милой спутницы; с улыбкой,

      Она пылала глубью глаз святых.

25 "Что я смеюсь над детскою ошибкой, —

      Она сказала, — странного в том нет:

      Не доверяясь правде мыслью зыбкой,

28 Ты вновь пустому обращён вослед.

      Твой взор живые сущности встречает:

      Здесь место тех, кто преступил обет.

31 Спроси их, слушай, верь; их утоляет

      Свет вечной правды, и ни шагу он

      Им от себя ступить не позволяет".

34 И я, к одной из теней обращён,

      Чья жажда говорить была мне зрима,

      Сказал, как тот, кто хочет и смущён:

37 "Блаженная душа, ты, что, хранима

      Всевечным светом, знаешь благодать,

      Чья сладость лишь вкусившим постижима,

40 Я был бы счастлив от тебя узнать,

      Как ты зовёшься и о вашей доле".

      Та, с ясным взором, рада отвечать:

43 "У нас любовь ничьей правдивой воле

      Дверь не замкнёт, уподобляясь той,

      Что ждёт подобных при своём престоле.[1111]

46 Была я в мире девственной сестрой;

      И, в память заглянув проникновенно,

      Под большею моею красотой

49 Пиккарду[1112] ты узнаешь, несомненно.

      Среди блаженных этих вкруг меня

      Я в самой медленной из сфер блаженна.

52 Желанья наши, нас воспламеня

      Служеньем воле духа пресвятого,

      Ликуют здесь, его завет храня.

55 И наш удел, столь низменней иного,

      Нам дан за то, что нами был забыт

      Земной обет и не блюлся сурово".

58 И я на то: "Ваш небывалый вид

      Блистает так божественно и чудно,

      Что он с начальным обликом не слит.

61 Здесь память мне могла служить лишь скудно;

      Но помощь мне твои слова несут,

      И мне узнать тебя теперь нетрудно.

64 Но расскажи: вы все, кто счастлив тут,

      Взыскуете ли высшего предела,

      Где больший кругозор и дружба ждут?"

67 С другими улыбаясь, тень глядела

      И, радостно откликнувшись потом,

      Как бы любовью первой пламенела:[1113]

70 "Брат, нашу волю утолил во всём

      Закон любви, лишь то желать велящей,

      Что есть у нас, не мысля об ином.

73 Когда б мы славы восхотели вящей,

      Пришлось бы нашу волю разлучить

      С верховной волей, нас внизу держащей, —

76 Чего не может в этих сферах быть,

      Раз пребывать в любви для нас necesse[1114]

      И если смысл её установить.

79 Ведь тем-то и блаженно наше esse,[1115]

      Что божья воля руководит им

      И наша с нею не в противовесе.

82 И так как в этом царстве мы стоим

      По ступеням, то счастливы народы

      И царь, чью волю вольно мы вершим;

85 Она — наш мир; она — морские воды,

      Куда течёт всё, что творит она,

      И всё, что создано трудом природы".

88 Тут я постиг, что всякая страна

      На небе — Рай, хоть в разной мере, ибо

      Неравно милостью орошена.

91 Но как, из блюд вкусив какого-либо,

      Мы следующих просим иногда,

      За съеденное говоря спасибо,

94 Так поступил и молвил я тогда,

      Дабы услышать, на какой же ткани

      Её челнок не довершил труда.

97 "Жену высокой жизни и деяний,[1116]

      Она в ответ, — покоит вышний град.

      Те, кто её не бросил одеяний,

100 До самой смерти бодрствуют и спят

       Близ жениха, который всем обетам,

       Ему с любовью принесённым, рад.

103 Я, вслед за ней, наскучив рано светом,

       В её одежды тело облекла,

       Быть верной обещав её заветам.

106 Но люди, в жажде не добра, а зла,

       Меня лишили тихой сени веры,

       И знает бог, чем жизнь моя была.

109 А этот блеск, как бы превыше меры,

       Что вправо от меня тебе предстал,

       Пылая всем сияньем нашей сферы,

112 Внимая мне, и о себе внимал:

       С её чела, как и со мной то было,

       Сорвали тень священных покрывал.

115 Когда её вернула миру сила,

       В обиду ей и оскорбив алтарь, —

       Она покровов сердца не сложила.

118 То свет Костанцы, столь великой встарь,

       Кем от второго вихря, к свевской славе,

       Рождён был третий вихрь, последний царь".[1117]

121 Так молвила, потом запела "Ave,

       Maria",[1118] исчезая под напев,

       Как тонет груз и словно тает въяве.

124 Мой взор, вослед ей пристально смотрев,

       Насколько можно было, с ней простился,

       И, к цели больших дум его воздев,

127 Я к Беатриче снова обратился;

       Но мне она в глаза сверкнула так,

       Что взгляд сперва, не выдержав, смутился;

130 И новый мой вопрос замедлил шаг.

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Первое небо — Луна (продолжение)

1 Меж двух равно манящих явств, свободный

     В их выборе к зубам бы не поднёс

     Ни одного и умер бы голодный;

4 Так агнец медлил бы меж двух угроз

     Прожорливых волков, равно страшимый;

     Так медлил бы меж двух оленей пёс.

7 И то, что я молчал, равно томимый

     Сомненьями, счесть ни добром, ни злом

     Нельзя, раз это путь необходимый.

10 Так я молчал; но на лице моем

      Желанье, как и сам вопрос, сквозило

      Жарчей, чем сказанное языком.

13 Но Беатриче, вроде Даниила,

      Кем был смирен Навуходоносор,

      Когда его свирепость ослепила,[1119]

16 Сказала: "Вижу, что возник раздор

      В твоих желаньях, и, теснясь в неволе,

      Раздумья тщетно рвутся на простор.

19 Ты мыслишь: "Раз я стоек в доброй воле,

      То как насилье нанесёт урон

      Моей заслуге хоть в малейшей доле?"

22 Ещё и тем сомненьем ты смущён,

      Не взносятся ли души в самом деле

      Обратно к звёздам, как учил Платон.[1120]

25 По-равному твоё стесняют velle[1121]

      Вопросы эти; обращаясь к ним,

      Сперва коснусь того, чей яд тяжеле.

28 Всех глубже вбожествленный[1122] серафим

      И Моисей и Самуил пророки

      Иль Иоанн, — он может быть любым,[1123]

31 Мария — твердью все равновысоки

      Тем духам,[1124] что тебе являлись тут,

      И бытия их не иные сроки;[1125]

34 Все красят первый круг[1126] и там живут

      В неравной неге, ибо в разной мере

      Предвечных уст они дыханье пьют.

37 И здесь они предстали не как в сфере,

      Для них назначенной, а чтоб явить

      Разностепенность высшей на примере.

40 Так с вашей мыслью должно говорить,

      Лишь в ощутимом черплющей познанье,

      Чтоб разуму затем его вручить.

43 К природе вашей снисходя, Писанье

      О божией деснице говорит

      И о стопах, вводя иносказанье;

46 И Гавриила в человечий вид,

      И Михаила церковь облекает,

      Как и того, кем исцелён Товит.[1127]

49 То, что Тимей[1128] о душах утверждает,

      Несходно с тем, что здесь дано узнать,

      Затем что он как будто впрямь считает,

52 Что всякая душа взойдёт опять

      К своей звезде, с которой связь порвала,

      Ниспосланная тело оживлять.

55 Но может быть — здесь мысль походит мало

      На то, что выразил словесный звук;

      Тогда над ней смеяться не пристало.

58 Так, возвращая светам этих дуг

      Честь и позор влияний, может статься,

      Он в долю правды направлял бы лук.[1129]

61 Поняв его превратно, заблуждаться

      Пошёл почти весь мир, и так тогда

      Юпитер, Марс, Меркурий стали зваться.[1130]

64 В другом твоём сомнении[1131] вреда

      Гораздо меньше; с ним пребудешь здравым

      И не собьёшься с моего следа.

67 Что наше правосудие неправым

      Казаться может взору смертных, в том

      Путь к вере, а не к ересям лукавым.

70 Но так как человеческим умом

      Глубины этой правды постижимы,

      Твоё желанье утолю во всём.

73 Раз только там насилье, где теснимый

      Насильнику не помогал ничуть,

      То эти души им не извинимы;

76 Затем что волю силой не задуть;

      Она, как пламя, борется упорно,

      Хотя б его сто раз насильно гнуть.

79 А если в чём-либо она покорна,

      То вторит силе; так и эти вот,

      Хоть в божий дом могли уйти повторно.

82 Будь воля их тот целостный оплот,

      Когда Лаврентий[1132] не встаёт с решётки

      Или суровый Муций руку жжёт,[1133]

85 Освободясь, они тот путь короткий,

      Где их влекли, прошли бы сами вспять;

      Но те примеры — редкие находки.

88 Так, если точно речь мою понять,

      Исчез вопрос, который, возникая,

      Тебе и дальше мог бы докучать.

91 Но вот теснина предстаёт другая,

      И здесь тебе вовеки одному

      Не выбраться; падёшь, изнемогая.

94 Как я внушала, твоему уму,

      Слова святого никогда не лживы:

      От Первой Правды не уйти ему.

97 Слова Пиккарды, стало быть, правдивы,

      Что дух Костанцы жаждал покрывал,

      Моим же как бы противоречивы.

100 Ты знаешь, брат, сколь часто мир видал,

       Что человек, пред чем-нибудь робея,

       Свершает то, чего бы не желал;

103 Так Алкмеон[1134], ослушаться не смея

       Родителя, родную мать убил

       И превратился, зла страшась, в злодея.

106 Здесь, как ты сам, надеюсь, рассудил,

       Насилье слито с волей,[1135] и такого

       Не извинить, кто этим прегрешил.

109 По сути, воля не желает злого,

       Но с ним мирится, ибо ей страшней

       Стать жертвою чего-либо иного.

112 Пиккapдa мыслит в повести своей

       О чистой воле, той, что вне упрёка;

       Я — о другой;[1136] мы обе правы с ней".

115 Таков был плеск священного потока,

       Который от верховий правды шёл;

       Он обе жажды утолил глубоко.

118 "Небесная, — тогда я речь повёл, —

       Любимая Вселюбящего, светит,

       Живит теплом и влагой ваш глагол.

121 Таких глубин мой дух в себе не встретит,

       Чтоб дар за дар воздать решился он;

       Пусть тот, кто зрящ и властен, вам ответит.

124 Я вижу, что вовек не утолён

       Наш разум, если Правдой непреложной,

       Вне коей правды нет, не озарён.

127 В ней он покоится, как зверь берложный,

       Едва дойдя; и он всегда дойдёт, —

       Иначе все стремления ничтожны.

130 От них у корня истины встаёт

       Росток сомненья; так природа властно

       С холма на холм ведёт нас до высот.

133 Вот что даёт мне смелость, манит страстно

       Вас, госпожа, почтительно спросить

       О том, что для меня ещё неясно.

136 Я знать хочу, возможно ль возместить

       Разрыв обета новыми делами

       И груз их на весы к вам положить".

139 Она такими дивными глазами

       Огонь любви метнула на меня,

       Что веки у меня поникли сами,

142 И я себя утратил, взор склоня.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Первое небо — Луна (окончание). — Второе небо — Меркурий. — Честолюбивые деятели

1 "Когда мой облик пред тобою блещет

     И свет любви не по-земному льёт,

     Так, что твой взор, не выдержав, трепещет,

4 Не удивляйся; это лишь растёт

     Могущественность зренья и, вскрывая,

     Во вскрытом благе движется вперёд.

7 Уже я вижу ясно, как, сияя,

     В уме твоём зажёгся вечный свет,

     Который любят, на него взирая.

10 И если вас влечёт другой предмет,

      То он всего лишь — восприятый ложно

      Того же света отражённый след.

13 Ты хочешь знать, чем равноценным можно

      Обещанные заменить дела,

      Чтобы душа почила бестревожно".

16 Так Беатриче в эту песнь вошла

      И продолжала слова ход священный,

      Чтоб речь её непрерванной текла:

19 "Превысший дар создателя вселенной,

      Его щедроте больше всех сродни

      И для него же самый драгоценный, —

22 Свобода воли, коей искони

      Разумные создания причастны,

      Без исключенья все и лишь они.

25 Отсюда ты получишь вывод ясный,

      Что значит дать обет, — конечно, там,

      Где бог согласен, если мы согласны.

28 Бог обязаться дозволяет нам,

      И этот клад,[1137] такой, как я сказала,

      Себя ему приносит в жертву сам.

31 Где ценность, что его бы заменяла?

      А в отданном ты больше не волен,

      И жертвовать чужое — не пристало.

34 Ты в основном отныне утверждён;

      Но так как церковь знает разрешенья,[1138]

      С чем как бы спорит сказанный закон,

37 Не покидай стола без замедленья:

      Кусок, который съел ты, был тугим

      И требует подмоги для сваренья.

40 Открой же разум свой словам моим

      И в нём замкни их; исчезает вскоре

      То, что, услышав, мы не затвердим.

43 Две стороны мы видим при разборе

      Подобных жертв: одну мы видим в том,

      Чем жертвуют; другую — в договоре.

46 Последний обязателен во всём,

      Пока не выполнен, как изъяснялось

      Уже и выше точным языком.

49 Вот почему евреям полагалось, —

      Ты помнишь, — жертвовать из своего,

      Хоть жертва иногда и заменялась.

52 Зато второе, то есть существо,

      Бывает и таким, что есть пределы,

      В которых можно изменить его.

55 Но бремя плеч своих и самый смелый

      Менять не смеет и обязан несть,

      Пока недвижны жёлтый ключ и белый.[1139]

58 Да и обмен нелепым надо счесть,

      Когда предмет, имевшийся доселе,

      Не входит в новый, как четыре в шесть.[1140]

61 А если ценность — всех других тяжеле

      И всякой чаши книзу тянет край,

      Её ничем не возместить на деле.

64 Своим обетом, смертный, не играй!

      Будь стоек, но не обещайся слепо,

      Как первый дар принёсший Иеффай[1141];

67 Он не сказал: «Я поступил нелепо!»,

      А согрешил, свершая. В тот же ряд

      Вождь греков стал, безумный столь свирепо,

70 Что вместе с Ифигенией скорбят

      Глупец и мудрый, все, кому случится

      Услышать про чудовищный обряд.[1142]

73 О христиане, полно торопиться,

      Лететь, как перья, всем ветрам вослед!

      Не думайте любой водой омыться!

76 У вас есть Ветхий, Новый есть завет,

      И пастырь церкви вас всегда наставит;

      Вот путь спасенья, и другого нет.

79 А если вами злая алчность правит,[1143]

      Так вы же люди, а не скот тупой,

      И вас меж вас еврей да не бесславит!

82 Не будьте, как ягнёнок молодой,

      Который, бросив мать, беды не чуя,

      По простоте играет сам с собой!"

85 Так Беатриче мне, как здесь пишу я;

      Потом туда, где мир всего живей,[1144]

      Вновь обратила взоры, вся взыскуя.

88 Её безмолвье, чудный блеск очей

      Лишили слов мой жадный ум, где зрели

      Опять вопросы к госпоже моей.

91 И как стрела спешит коснуться цели

      Скорее, чем затихнет тетива,

      Так ко второму царству[1145] мы летели.

94 Такая радость в ней зажглась, едва

      Тот светоч[1146] нас объял, что озарилась

      Сама планета светом торжества.

97 И раз звезда, смеясь, преобразилась,

      То как же — я, чьё естество[1147] всегда

      Легко переменяющимся мнилось?

100 Как из глубин прозрачного пруда

       К тому, что тонет, стая рыб стремится,

       Когда им в этом чудится еда,

103 Так видел я — несчётность блесков мчится

       Навстречу нам, и в каждом клич звучал:

       «Вот кем любовь для нас обогатится!»

106 И чуть один к нам ближе подступал,

       То виделось, как все в нём ликовало,

       По зареву, которым он сиял.

109 Суди, читатель: оборвись начало

       На этом, как бы тягостно тебе

       Дальнейшей повести недоставало;

112 И ты поймёшь, как мне об их судьбе

       Хотелось внять правдивые глаголы,

       Едва мой взгляд воспринял их в себе.

115 "Благорожденный, ты, кому престолы

       Всевечной славы видеть предстоит,

       Пока не кончен труд войны[1148] тяжёлый, —

118 Тот свет, который в небесах разлит,

       Пылает в нас; поэтому, желая

       Про нас узнать, ты будешь вволю сыт".

121 Так молвила одна мне тень благая,

       А Беатриче: "Смело говори

       И слушай с верой, как богам внимая!"

124 "Я вижу, как гнездишься ты внутри

       Своих лучей и как их льёшь глазами,

       Ликующими пламенней зари.

127 Но кто ты, дух достойный, и пред нами

       Зачем предстал в той сфере, чьё чело

       От смертных скрыто чуждыми лучами?"[1149]

130 Так я сказал сиявшему светло,

       Тому, кто речь держал мне; и сиянье

       Его ещё лучистей облекло.

133 Как солнце, чьё чрезмерное сверканье

       Его же застит, если жар пробил

       Смягчающих паров напластованье,

136 Так он, ликуя, от меня укрыл

       Священный лик среди его же света

       И, замкнут в нём, со мной заговорил,

139 Как будет в следующей песни спето.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

Второе небо — Меркурий (продолжение)

1 "С пор как взмыл, послушный Константину,

     Орёл противу звёзд, которым вслед

     И Он встарь парил за тем, кто взял Лавину,

4 Господня птица двести с лишним лет

     На рубеже Европы пребывала,

     Близ гор, с которых облетела свет;

7 И тень священных крыл распростирала

     На мир, который был во власть ей дан,

     И там, из длани в длань, к моей ниспала.[1150]

10 Был кесарь я, теперь — Юстиниан[1151];

      Я, Первою Любовью[1152] вдохновлённый,

      В законах всякий устранил изъян.

13 Я верил, в труд ещё не погруженный,

      Что естество в Христе одно, не два,

      Такою верой удовлетворённый.

16 Но Агапит[1153], всех пастырей глава,

      Мне свой урок преподал благодатный

      В той вере, что единственно права.

19 Я внял ему; теперь мне так понятны

      Его слова, как твоему уму

      В противоречье ложь и правда внятны.

22 Я стал ступать, как церковь; потому

      И бог меня отметил, мне внушая

      Высокий труд;[1154] я предался ему,

25 Оружье Велисарию[1155] вверяя,

      Которого господь в боях вознёс,

      От ратных дел меня освобождая.

28 Таков ответ на первый твой вопрос;

      Но надо, чтоб, об этом повествуя,

      Ещё немного слов я произнёс,

31 Всю правоту[1156] тебе живописуя

      Тех, кто подвигся на священный стяг,[1157]

      Его присвоив или с ним враждуя.[1158]

34 Взгляни, каким величьем всякий шаг

      Его сиял; чтоб он владел державой,

      Паллант[1159] всех прежде кровию иссяк.

37 Ты знаешь, как он в Альбе[1160] величавой

      Три века ждал, чтоб на её полях

      Три против трёх вступили в бой кровавый;[1161]

40 И что он сделал при семи царях,

      От скорби жён сабинских до печали

      Лукреции, в соседях сея страх;[1162]

43 Что сделал он, когда его вздымали

      На Бренна и на Пирра[1163] и подряд

      Властителей и веча покоряли, —

46 За что косматый Квинций, и Торкват,[1164]

      И Деции, и Фабии[1165] доныне

      Прославлены, и я почтить их рад.

49 Он ниспроверг арабов в их гордыне,

      Вслед Ганнибалу миновавших склон,

      Откуда, По, ты держишь путь к равнине.[1166]

52 Он видел, как Помпей и Сципион[1167]

      Повиты юной славой[1168] и крушима

      Вершина, под которой ты рождён.[1169]

55 Пока то время близилось незримо,

      Когда свой облик твердь земле дала,[1170]

      Им Цезарь овладел, по воле Рима.

58 От Вара к Рейну[1171] про его дела

      Спроси волну Изары, Эры, Сенны[1172]

      И всех долин, что Рона приняла.

61 А что он сделал, выйдя из Равенны

      И минув Рубикон[1173], — то был полет,

      Ни словом, ни пером не изреченный.

64 Он двинул на Испанию поход;

      Затем к Дураццо; и в Фарсал вонзился,

      Исторгнув стон у жарких Нильских вод;[1174]

67 Антандр и Симоэнт, где встарь гнездился,

      Увидел вновь, и Гекторов курган,[1175]

      И вновь, на горе Птолемею,[1176] взвился.

70 На Юбу[1177] пал, как грозовой таран,

      И вновь пошёл на запад ваш, где к брани

      Опять взывали трубы помпеян.[1178]

73 О том, чем был он в следующей длани,[1179]

      Брут лает с Кассием в Аду,[1180]скорбят

      Перузий с Мутиной, полны стенаний.[1181]

76 И до сих пор отчаяньем объят

      Дух Клеопатры, спасшейся напрасно,

      Чтоб смерть ей дал змеиный чёрный яд.[1182]

79 Он долетел туда, где море красно;[1183]

      Он подарил земле такой покой,

      Что Янов храм был заперт повсечасно.[1184]

82 Но всё, что стяг, превозносимый мной,

      Свершил дотоле и свершил в грядущем

      Для подданной ему страны земной, —

85 Мрак и ничто, когда умом нелгущим

      И ясным оком взглянем на него

      При третьем кесаре,[1185] его несущем.

88 Живая Правда, в длани у того,

      Ему внушила славный долг — сурово

      Исполнить мщенье гнева своего.

91 Теперь дивись, моё услышав слово:

      Он с Титом вновь пошёл и отомстил

      За отомщение греха былого.[1186]

94 Когда же лангобардский зуб язвил

      Святую церковь, под его крылами

      Великий Карл, разя, её укрыл.[1187]

97 Суди же сам о тех, кто с их грехами

      Помянут мной,[1188] суди об их делах,

      Первопричине всех несчастий с вами.

100 Тот — всенародный стяг втоптал во прах

       Для жёлтых лилий,[1189] тот — себе присвоил;

       Чей хуже грех — не взвесишь на весах.

103 Уж пусть бы гибеллин себе устроил

       Особый стяг! А этот — не для тех,

       Кто справедливость и его — раздвоил!

106 И гвельфам нет надежды на успех

       С их новым Карлом;[1190] львы крупней ходили,

       А эти когти с них сдирали мех!

109 Уже нередко дети слезы лили

       За грех отца; и люди пусть не ждут,

       Что бог покинет герб свой ради лилий!

112 А эта малая звезда — приют

       Тех душ, которые, стяжать желая

       Хвалу и честь, несли усердный труд.

115 И если цель желаний — лишь такая

       И верная дорога им чужда,

       То к небу луч любви восходит, тая.

118 Но в том — часть нашей радости, что мзда

       Нам по заслугам нашим воздаётся,

       Не меньше и не больше никогда.

121 И в этом так отрадно познаётся

       Живая Правда, что вовеки взор

       К какому-либо злу не обернётся.

124 Различьем звуков гармоничен хор;

       Различье высей в нашей жизни ясной —

       Гармонией наполнило простор.

127 И здесь внутри жемчужины[1191] прекрасной

       Сияет свет Ромео, чьи труды

       Награждены неправдой столь ужасной.

130 Но провансальцам горестны плоды

       Их происков; и тот вкусит мытарства,

       Кому чужая доблесть злей беды.

133 Рамондо Берингьер четыре царства

       Дал дочерям; а ведал этим всем

       Ромео, скромный странник, враг коварства.

136 И все же, наущённый кое-кем,

       О нём, безвинном, он повёл дознанье;

       Тот на десять представил пять и семь.[1192]

139 И, нищ и древен, сам ушёл в изгнанье;

       Знай только мир, что в сердце он таил,

       За кусом кус прося на пропитанье, —

142 Его хваля, он громче бы хвалил!"[1193]

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

Второе небо — Меркурий (окончание)

1 Osanna, sanctus Deus sabaoth,

     Superillustrans claritate tua

     Felices ignes horum malacoth!"[1194]

4 Так видел я поющей сущность[1195] ту

     И как она под свой напев поплыла,

     Двойного света движа красоту.

7 Она себя с другими в пляске слила,

     И, словно стаю мчащихся огней,

     Внезапное пространство их укрыло.

10 Колеблясь, я: "Скажи, скажи же ей, —

      Твердил себе. — Ты, жаждой опалённый,

      Скажи об этом госпоже твоей!"

13 Но даже в БЕ и в ИЧЕ[1196] приученный

      Святыню чтить, я, голову клоня,

      Поник, как человек в истоме сонной.

16 Она, таким не потерпев меня,

      Сказала, улыбнувшись мне так чудно,

      Что счастлив будешь посреди огня:

19 "Как я сужу, — а мне понять нетрудно, —

      Ты тем смущён, что праведная месть

      Быть может отомщённой правосудно.[1197]

22 Твои сомненья мне легко расплесть;

      А ты внимай, и то, чего не ведал,

      В моих словах ты будешь рад обресть.

25 За то, что тот, кто не рождался,[1198] не дал

      Связать свой произвол, себе на зло, —

      Прокляв себя, он всех проклятью предал;

28 И человечество больным слегло

      На долгие века во тьме растленной,

      Пока господне Слово[1199] не сошло

31 В мир, где природу, от творца вселенной

      Отпавшую, оно слило с собой

      Могуществом Любви неизреченной.

34 На то, что я скажу, глаза открой!

      Была природа эта, с ним слитая,

      Как в миг созданья, чистой и благой;

37 Но все же — тою, что обитель Рая

      Утратила, в преступной слепоте

      Путь истины и жизни презирая.

40 Поэтому и кара на кресте,

      Свершаясь над природой восприятой,

      Была превыше всех по правоте;

43 Но также и неправеднейшей платой,

      Когда мы взглянем, с чьим лицом слилась

      Природа эта и кто был распятый.

46 Так эта смерть, в последствиях делясь,

      И бога, и евреев утолила:

      Раскрылось небо, и земля встряслась.

49 И я тебе отныне разъяснила,

      Как справедливость праведным судом

      За праведное мщенье отомстила.[1200]

52 Но только вновь твой ум таким узлом,

      За мыслью мысль, обвился многократно,

      Что ждёт свободы и томится в нём.

55 Ты говоришь: "Мне это все понятно;

      Но почему господь для нас избрал

      Лишь этот путь спасенья, мне невнятно".

58 Никто из тех, мой брат, не проникал

      Очами в тайну этого решенья,

      Чей дух в огне любви не возмужал.

61 Здесь многие пытают силу зренья,

      Но различают мало; потому

      Скажу, чем вызван этот путь спасенья.

64 Господня благость, отметая тьму,

      Горит в самой себе и так искрится,

      Что вечные красоты льёт всему.

67 Всё то, что прямо от неё струится,[1201]

      Пребудет вечно, ибо не прейдёт

      Её печать, когда она ложится.

70 Всё то, что прямо от неё течёт,

      Всецело вольно, ибо то свободно,

      Что новых сил[1202] не ощущает гнёт.

73 Что ей сродней, то больше ей угодно;

      Священный жар, повсюду излучён,

      Живее в том, что более с ним сходно.

76 И человек всем этим наделён;[1203]

      Но при утрате хоть единой доли

      Он благородства своего лишён.

79 Один лишь грех его лишает воли,

      Лишая сходства с Истинным Добром,

      Которым он не озаряем боле.

82 Низверженный в достоинстве своём,

      Он встать не может, не восполнив счета

      Возмездием за наслажденье злом.

85 Природа ваша, согрешая tota[1204]

      В своём зерне,[1205] утратила, упав,

      Свои дары и райские ворота;

88 И не могла вернуть старинных прав,

      Как строгое покажет рассужденье,

      Тот или этот брод не миновав:

91 Иль чтоб господь ей даровал прощенье

      Из милости; иль чтобы смертный сам

      Мог искупить своё грехопаденье.

94 Теперь направь глаза ко глубинам

      Предвечного совета и вниманьем

      Усиленно прильни к мои словам!

97 Сам человек достойным воздаяньем

      Спасти себя не мог, лишённый сил

      Принизиться настолько послушаньем,

100 Насколько вознестись, ослушный, мнил;

       Вот почему своими он делами

       Себя бы никогда не искупил.

103 Был должен бог, раз не могли вы сами,

       К всецелой жизни возвратить людей,

       Будь то одним, будь то двумя путями.[1206]

106 Но делателю дело тем милей,

       Чем более, из сердца источая,

       В него вложил он благости своей;

109 И благость божья, в мире разлитая,

       Тем и другим направилась путём,

       Вас к прежним высям вознести желая.

112 Между последней тьмой и первым днём

       Величественней не было деянья

       И не свершится впредь ни на одном.[1207]

115 Бог, снизошедший до самоотданья,

       Щедрее вам помог себя спасти,

       Чем милостью простого оправданья;

118 И были бы закрыты все пути

       Для правосудья, если б сын господень

       Не принял униженья во плоти.

121 Чтоб ты от всех сомнений был свободен,

       Добавлю поясненье,[1208] и тогда

       Ты зоркостью со мною станешь сходен.

124 Ты говоришь: "И пламя, и вода,

       И воздух, и земля, и их смешенья,

       Придя в истленье, гибнут без следа.

127 А это ведь, однако же, творенья!

       И если речь твоя была верна,

       Им надо быть избавленным от тленья".

130 Брат! Ангелы и чистая страна,

       Где ты сейчас, — я так бы изложила, —

       В их совершенстве созданы сполна.[1209]

133 И те стихии, что ты назвал было,

       И сложенное ими естество

       Образовала созданная сила.

136 Сотворены[1210] само их вещество

       И сила тех творящих излучений,

       Что льют светила, движась вкруг него.

139 Душа животных и душа растений

       Из свойственной среды извлечены

       Лучами и движеньем звёздной сени.

142 А ваши жизни в вас вдохновлены

       Всевышней благостью и к ней всецело,

       В неё влюблённые, устремлены.

145 На этом основать ты можешь смело

       И ваше воскресенье, если ты

       Припомнишь, как творилось ваше тело

148 И творенье прародительской четы".

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

Третье небо — Венера. — Любвеобильные

1 В погибшем мире[1211] веровать привыкли,

     Что излученья буйной страсти льёт —

     Киприда, движась в третьем эпицикле;[1212]

4 И воздавал не только ей почёт

     Обетов, жертв и песенного звона

     В былом неведенье былой народ,

7 Но чтились вместе с ней, как мать — Диона,

     И Купидон — как сын; и басня шла,

     Что на руки его брала Дидона.[1213]

10 Той, кем я начал, названа была

      Звезда, которая взирает страстно

      На солнце то вдогонку, то с чела.[1214]

13 Как мы туда взлетели, мне неясно;

      Но что мы — в ней, уверило меня

      Лицо вожатой, став вдвойне прекрасно.

16 Как различимы искры средь огня

      Иль голос в голосе, когда в движенье

      Придёт второй, а первый ждёт, звеня,

19 Так в этом свете видел я круженье

      Других светил, и разный бег их мчал,

      Как, верно, разно вечное их зренье.[1215]

22 От мёрзлой тучи ветер не слетал

      Настолько быстрый, зримый иль незримый,

      Чтоб он не показался тих и вял

25 В сравненье с тем, как были к нам стремимы

      Святые светы, покидая пляс,

      Возникший там, где реют серафимы.[1216]

28 Из глуби тех, кто был вблизи от нас,

      «Осанна» так звучала, что томился

      По этим звукам я с тех пор не раз.

31 Потом один от прочих отделился

      И начал так: "Мы все служить тебе

      Спешим, чтоб ты о нас возвеселился.

34 В одном кругу, круженье и алчбе

      Наш сонм с чредой Начал[1217] небесных мчится,

      Которым ты сказал, в земной судьбе:

37 «Вы, чьей заботой третья твердь кружится»;[1218]

      Мы так полны любви, что для тебя

      Нам будет сладко и остановиться".

40 Мои глаза доверили себя

      Глазам владычицы и, их ответом

      Сомнение и робость истребя,

43 Вновь утолились этим щедрым светом,

      И я: «Скажи мне, кто вы», — произнёс,

      Замкнув большое чувство в слове этом.

46 Как в мощи и в объёме он возрос

      От радости, — чья сила умножала

      Былую радость, — слыша мой вопрос!

49 И, став таким, он мне сказал: "Я мало

      Жил в дольном мире;[1219] будь мой век продлён,

      То многих бы грядущих зол не стало.

52 Я от тебя весельем утаён,

      В лучах его сиянья незаметный,

      Как червячок средь шёлковых пелён.

55 Меня любил ты, с нежностью не тщетной:

      Будь я в том мире, ты бы увидал

      Не только лишь листву любви ответной.

58 Тот левый берег, где свой быстрый вал

      Проносит, смешанная с Соргой, Рона,

      Господства моего в грядущем ждал;[1220]

61 Ждал рог авзонский, где стоят Катона,

      Гаэта, Бари, замкнуты в предел

      От Верде к Тронто до морского лона.[1221]

64 И на челе моем уже блестел

      Венец земли, где льётся ток Дуная,[1222]

      Когда в немецких долах отшумел;

67 Прекрасная Тринакрия, — вдоль края,

      Где от Пахина упёрся в Пелор

      Залив, под Эвром стонущий, мгляная

70 Не от Тифея, а от серных гор,[1223]

      Ждала бы государей, мной рождённых

      От Карла и Рудольфа, до сих пор,

73 Когда бы произвол, для угнетённых

      Мучительный, Палермо не увлёк

      Вскричать: «Бей, бей!» — восстав на беззаконных.[1224]

76 И если бы мой брат предвидеть мог,

      Он с каталонской жадной нищетою

      Расстался бы, чтоб избежать тревог;[1225]

79 Ему пора бы, к своему покою,

      Иль хоть другим, его гружёный струг

      Не загружать поклажею двойною:

82 Раз он, сын щедрого, на щедрость туг,

      Ему хоть слуг иметь бы надлежало,

      Которые не жадны класть в сундук".

85 "То ликованье, что во мне взыграло

      От слов твоих, о господин мой, там,

      Где всяких благ скончанье и начало,

88 Ты видишь, верю, как я вижу сам;

      Оно мне тем милей; и тем дороже,

      Что зримо вникшим в божество глазам.

91 Ты дал мне радость, дай мне ясность тоже;

      Я тем смущён, услышав отзыв твой,

      Что сладкое зерно столь горьким всхоже".[1226]

94 Так я; и он: "Вняв истине одной,

      К тому, чем вызвано твоё сомненье,

      Ты станешь грудью, как стоишь спиной.

97 Тот, кто приводит в счастье и вращенье

      Мир, где ты всходишь, в недрах этих тел

      Преображает в силу провиденье.

100 Не только бытие предусмотрел

       Для всех природ всесовершенный Разум,

       Но вместе с ним и лучший их удел.

103 И этот лук,[1227] стреляя раз за разом,

       Бьёт точно, как предвидено стрельцом,

       И как бы направляем метким глазом.

106 Будь иначе, твердь на пути твоём

       Такие действия произвела бы,

       Что был бы вместо творчества — разгром;

109 А это означало бы, что слабы

       Умы, вращающие сонм светил,

       И тот, чья мудрость их питать должна бы.

112 Ты хочешь, чтоб я ближе разъяснил?"

       И я: "Не надо. Мыслить безрассудно,

       Что б нужный труд природу утомил".

115 И он опять: "Скажи, мир жил бы скудно,

       Не будь согражданином человек?"

       «Да, — молвил я, — что доказать нетрудно».

118 "А им он был бы, если б не прибег

       Для разных дел к многоразличью званий?

       Нет, если правду ваш мудрец[1228] изрёк".

121 И, в выводах дойдя до этой грани,

       Он заключил: "Отсюда — испокон

       Различны корни ваших содеяний:[1229]

124 В одном родится Ксеркс, в другом — Солон,

       В ином — Мельхиседек, в ином — родитель

       Того, кто пал, на крыльях вознесён.[1230]

127 Круговорот природы, впечатлитель

       Мирского воска, свой блюдёт устав,

       Но он не поглядит, где чья обитель.[1231]

130 Вот почему ещё в зерне Исав

       Несходен с Яковом,[1232] отец Квирина

       Так низок, что у Марса больше прав.[1233]

133 Рождённая природа заедино

       С рождающими шла бы их путём,

       Когда б не сила божьего почина.[1234]

136 Теперь ты к истине стоишь лицом.

       Но чтоб ты знал, как мне с тобой отрадно,

       Хочу, чтоб вывод был тебе плащом.[1235]

139 Природа, если к ней судьба нещадна,

       Всегда, как и любой другой посев

       На чуждой почве, смотрит неприглядно;

142 И если б мир, основы обозрев,

       Внедрённые природой, шёл за нею,

       Он стал бы лучше, в людях преуспев.

145 Вы тащите к церковному елею

       Такого, кто родился меч нести,[1236]

       А царство отдаёте казнодею[1237];

148 И так ваш след сбивается с пути".

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

Третье небо — Венера (окончание)

1 Когда твой Карл, прекрасная Клеменца[1238],

     Мне пролил свет, он, вскрыв мне, как вражда

     Обманет некогда его младенца,[1239]

4 Сказал: «Молчи, и пусть кружат года!»

     И я могу сказать лишь, что рыданья

     Ждут тех, кто пожелает вам вреда.

7 И жизнь святого этого сиянья

     Опять вернулась к Солнцу,[1240] им полна,

     Как, в мере, им доступной, все созданья.

10 Вы, чья душа греховна и темна,

      Как от него вас сердце отвратило,

      И голова к тщете обращена?

13 И вот ко мне ещё одно светило[1241]

      Приблизилось и, озарясь вовне,

      Являло волю сделать, что мне мило.

16 Взор Беатриче, устремлён ко мне,

      В том, что она с просимым согласилась,

      Меня, как прежде, убедил вполне.

19 "Дай, чтобы то, чего хочу, свершилось,

      Блаженный дух, — сказал я, — мне явив,

      Что мысль моя в тебе отобразилась".

22 Свет, новый для меня, на мой призыв,

      Из недр своих, пред тем звучавших славой,

      Сказал, как тот, кто щедрым быть счастлив:

25 "В Италии, растленной и лукавой,

      Есть область от Риальто до вершин,

      Нистекших Брентой и нистекших Пьявой;[1242]

28 И там есть невысокий холм[1243] один,

      Откуда факел снизошёл, грозою

      Кругом бушуя по лицу равнин.[1244]

31 Единого он корня был со мною;

      Куниццой я звалась и здесь горю

      Как этой побеждённая звездою.

34 Но, в радости, себя я не корю

      Такой моей судьбой, хоть речи эти

      Я не для вашей черни говорю.

37 Об этом драгоценном самоцвете,[1245]

      Всех ближе к нам, везде молва идёт;

      И прежде чем умолкнуть ей на свете,

40 Упятерится этот сотый год:[1246]

      Тех, чьи дела величьем пресловуты,

      Вторая жизнь[1247] вослед за первой ждёт.

43 В наш век о ней не думает замкнутый

      Меж Адиче и Тальяменто[1248] люд

      И, хоть избит, не тужит ни минуты.

46 Но падуанцы вскорости нальют

      Другой воды в Виченцское болото,

      Затем что долг народы не блюдут.[1249]

49 А там, где в Силе впал Каньян, есть кто-то,

      Владычащий с подъятой головой,

      Кому уже готовятся тенёта.[1250]

52 И Фельтро оросит ещё слезой

      Грех мерзостного пастыря, столь чёрный,

      Что в Мальту[1251] не вступали за такой.

55 Под кровь феррарцев нужен чан просторный,

      И взвешивая, сколько унций в ней,

      Устал бы, верно, весовщик упорный,

58 Когда свой дар любезный иерей

      Преподнесёт как честный враг крамолы;

      Но этим там не удивишь людей.[1252]

61 Вверху есть зеркала (для вас — Престолы),

      Откуда блещет нам судящий бог;

      И эти наши истины глаголы".[1253]

64 Она умолкла; и я видеть мог,

      Что мысль она к другому обратила,

      Затем что прежний круг её увлёк.

67 Другая радость,[1254] чьё величье было

      Мне ведомо, всплыла, озарена,

      Как лал, в который солнце луч вонзило.

70 Вверху весельем яркость рождена,

      Как здесь — улыбка; а внизу мрачнеет

      Тем больше тень, чем больше мысль грустна. [1255]

73 "Бог видит все, твоё в нём зренье реет, —

      Я молвил, — дух блаженный, и ничья

      Мысль у тебя себя украсть не смеет.

76 Так что ж твой голос, небо напоя

      Среди святых огней,[1256] чей хор кружится,

      В шести крылах обличия тая,

79 Не даст моим желаньям утолиться?

      Я упредить вопрос твой был бы рад,

      Когда б, как ты в меня, в тебя мог влиться".

82 "Крупнейший дол, где волны бег свой мчат, —

      Так отвечал он, — устремясь широко

      Из моря, землю взявшего в обхват,

85 Меж розных берегов настоль глубоко

      Уходит к солнцу, что, где прежде был

      Край неба, там круг полдня видит око.[1257]

88 Я на прибрежье между Эбро жил

      И Магрою, чей ток, уже у ската,

      От Генуи Тоскану отделил.[1258]

91 Близки часы восхода и заката

      В Буджее и в отечестве моем,[1259]

      Согревшем кровью свой залив когда-то.[1260]

94 Среди людей, кому я был знаком,

      Я звался Фолько; и как мной владело

      Вот это небо, так я властен в нём;

97 Затем что не страстней была дочь Бела,

      Сихея и Креусу оскорбив,[1261]

      Чем я, пока пора не отлетела,

100 Ни родопеянка, с которой лжив

       Был Демофонт,[1262] ни сам неодолимый

       Алкид[1263], Иолу в сердце заключив.

103 Но здесь не скорбь, а радость обрели мы

       Не о грехе, который позабыт,

       А об Уме, чьей мыслью мы хранимы.

106 Здесь видят то искусство, что творит

       С такой любовью, и глядят в Начало,

       Чья благость к высям дольный мир стрёмит.

109 Но чтоб на всё, что мысль твоя желала

       Знать в этой сфере, ты унёс ответ,

       Последовать и дальше мне пристало.

112 Ты хочешь знать, кто в этот блеск одет,

       Которого близ нас сверкает слава,

       Как солнечный в прозрачных водах свет.

115 Так знай, что в нём покоится Раава[1264]

       И, с нашим сонмом соединена,

       Его увенчивает величаво.

118 И в это небо, где заострена

       Тень мира вашего,[1265] из душ всех ране

       В Христовой славе принята она.

121 Достойно, чтоб она среди сияний

       Одной из твердей знаменьем была

       Победы, добытой поднятьем дланей,[1266]

124 Затем что Иисусу[1267] помогла

       Прославиться в Земле Обетованной,

       Мысль о которой папе не мила.[1268]

127 Твоя отчизна, стебель окаянный

       Того, кто первый богом пренебрёг[1269]

       И завистью наполнил мир пространный,

130 Растит и множит проклятый цветок,[1270]

       Чьей прелестью с дороги овцы сбиты,

       А пастырь волком стал в короткий срок.

133 С ним слово божье и отцы забыты,

       И отдан Декреталиям весь пыл,[1271]

       Заметный в том, чем их поля покрыты.[1272]

136 Он папе мил и кардиналам мил;

       Их ум не озабочен Назаретом,

       Куда раскинул крылья Гавриил.[1273]

139 Но Ватикан и чтимые всем светом

       Святыни Рима, где кладбище тех,

       Кто пал, Петровым следуя заветам,

142 Избудут вскоре любодейный грех".[1274]

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

Четвёртое небо — Солнце. — Мудрецы. — Первый хоровод

1 Взирая на божественного Сына,

     Дыша Любовью вечной, как и тот,

     Невыразимая Первопричина

4 Всё, что в пространстве и в уме течёт,

     Так стройно создала, что наслажденье

     Невольно каждый, созерцая, пьёт.

7 Так устреми со мной, читатель, зренье

     К высоким дугам до узла того,

     Где то и это встретилось движенье;[1275]

10 И полюбуйся там на мастерство

      Художника, который, им пленённый,

      Очей не отрывает от него.

13 Взгляни, как там отходит круг наклонный,[1276]

      Где движутся планеты и струят

      Свой дар земле на зов её исконный:

16 Когда бы не был этот путь покат,

      Погибло бы небесных сил немало

      И чуть не всё, чем дельный мир богат;[1277]

19 А если б их стезя положе стала

      Иль круче, то премногого опять

      Внизу бы и вверху недоставало.

22 Итак, читатель, не спеши вставать,

      Продумай то, чего я здесь касался,

      И восхитишься, не успев устать.

25 Тебе я подал, чтоб ты сам питался,

      Затем что полностью владеет мной

      Предмет, который описать я взялся.

28 Первослуга природы,[1278] мир земной

      Запечатлевший силою небесной

      И мерящий лучами час дневной, —

31 С узлом вышепомянутым совместный,

      По тем извоям совершал свой ход,

      Где он все раньше льёт нам свет чудесный.[1279]

34 И я был с ним,[1280] но самый этот взлёт

      Заметил лишь, как всякий замечает,

      Что мысль пришла, когда она придёт.

37 Так быстро Беатриче восхищает

      От блага к лучшему, что ей вослед

      Стремленье времени не поспевает.

40 Каким сияньем каждый был одет

      Там, в недрах солнца, посещённых нами,

      Раз отличает их не цвет, а свет!

43 Умом, искусством, нужными словами

      Я беден, чтоб наглядный дать рассказ.

      Пусть верят мне и жаждут видеть сами.

46 А что воображенье низко в нас

      Для тех высот, дивиться вряд ли надо,

      Затем что солнце есть предел для глаз.[1281]

49 Таков был блеск четвёртого отряда

      Семьи Отца, являющего ей

      То, как он дышит и рождает чадо.[1282]

52 И Беатриче мне: "Благоговей

      Пред Солнцем ангелов,[1283] до недр плотского

      Тебя вознёсшим милостью своей!"

55 Ничья душа не ведала такого

      Святого рвенья и отдать свой пыл

      Создателю так не была готова,

58 Как я, внимая, это ощутил;

      И так моя любовь им поглощалась,

      Что я о Беатриче позабыл.

61 Она, без гнева, только, улыбалась,

      Но так сверкала радость глаз святых,

      Что целостная мысль моя распалась.[1284]

64 Я был средь блесков мощных и живых,[1285]

      Обвивших нас венцом, и песнь их слаще

      Ещё была, чем светел облик их;

67 Так дочь Латоны[1286] иногда блестящий

      Наденет пояс, и, огнём сквозя,

      Он светится во мгле, его держащей.

70 В дворце небес, где шла моя стезя,

      Есть много столь прекрасных самоцветов,

      Что их из царства унести нельзя;

73 Таким вот было пенье этих светов;

      И кто туда подняться не крылат,

      Тот от немого должен ждать ответов.

76 Когда певучих солнц горящий ряд,

      Нас, неподвижных, обогнув трикраты,

      Как звезды, к остьям близкие, кружат,

79 Остановился, как среди баллаты[1287],

      Умолкнув, станет женщин череда

      И ждёт, чтоб отзвучал запев начатый,

82 В одном из них послышалось[1288]: "Когда

      Луч милости, который возжигает

      Неложную любовь, чтоб ей всегда

85 Расти с ним вместе, так в тебе сверкает,

      Что вверх тебя ведёт по ступеням,

      С которых сшедший — вновь на них — ступает,

88 Тот, кто твоим бы отказал устам

      В своём вине, не больше бы свободен

      Был, чем поток, не льющийся к морям.

91 Ты хочешь знать, какими благороден

      Цветами наш венок, сплетённый тут

      Вкруг той, кем ты введён в чертог господень.

94 Я был одним из агнцев, что идут

      За Домиником на пути богатом,[1289]

      Где все, кто не собьётся, тук найдут.[1290]

97 Тот, справа, был мне пестуном и братом;

      Альбертом из Колоньи[1291] он звался,

      А я звался Фомою Аквинатом.

100 Чтоб наша вязь тебе предстала вся,

       Внимай, венец блаженный озирая

       И взор вослед моим словам неся.

103 Вот этот пламень льёт, не угасая,

       Улыбка Грациана, кем стоят

       И тот, и этот суд, к отраде Рая.[1292]

106 Другой, чьи рядом с ним лучи горят,

       Был тем Петром, который, как однажды

       Вдовица, храму подарил свой клад.[1293]

109 Тот, пятый блеск, прекраснее, чем каждый

       Из нас, любовью вдохновлён такой,

       Что мир о нём услышать полон жажды.

112 В нём — мощный ум, столь дивный глубиной,

       Что, если истина — не заблужденье,

       Такой мудрец не восставал второй.[1294]

115 За ним ты видишь светоча горенье,

       Который, во плоти, провидеть мог

       Природу ангелов и их служенье.[1295]

118 Соседний с ним счастливый огонёк —

       Заступник христианских лет, который

       И Августину некогда помог.[1296]

121 Теперь, вращая мысленные взоры

       От света к свету вслед моим хвалам,

       Ты, чтоб узнать восьмого, ждёшь опоры.

124 Узрев все благо, радуется там

       Безгрешный дух, который лживость мира

       Являет внявшему его словам.

127 Плоть, из которой он был изгнан, сиро

       Лежит в Чельдоро[1297]; сам же он из мук

       И заточенья принят в царство мира.[1298]

130 За ним пылают, продолжая круг,

       Исидор, Беда и Рикард с ним рядом,

       Нечеловек в превысшей из наук.[1299]

133 Тот, вслед за кем ко мне вернёшься взглядом,

       Был ясный дух, который смерти ждал,

       Отравленный раздумий горьким ядом:

136 То вечный свет Сигера, что читал

       В Соломенном проулке в оны лета

       И неугодным правдам поучал".[1300]

139 И как часы[1301] зовут нас в час рассвета,

       Когда невеста божья,[1302] встав, поёт

       Песнь утра жениху и ждёт привета,

142 И зубчик гонит зубчик и ведёт,

       И нежный звон «тинь-тинь» — такой блаженный,

       Что дух наш полн любви, как спелый плод, —

145 Так предо мною хоровод священный

       Вновь двинулся, и каждый голос в лад

       Звучал другим, такой неизречённый,

148 Как может быть лишь в вечности услад.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Четвёртое небо — Солнце (продолжение) — Первый хоровод

1 О смертных безрассудные усилья!

     Как скудоумен всякий силлогизм,

     Который пригнетает ваши крылья.[1303]

4 Кто разбирал закон, кто — афоризм,[1304]

     Кто к степеням священства шёл ревниво,

     Кто к власти чрез насилье иль софизм,

7 Кого манил разбой, кого — нажива,

     Кто, в наслажденья тела погружён,

     Изнемогал, а кто дремал лениво,

10 В то время как, от смуты отрешён,

      Я с Беатриче в небесах далече

      Такой великой славой был почтён.

13 Как только каждый прокружил до встречи

      С той точкой круга, где он прежде был,

      Все утвердились, как в светильнях свечи.

16 И светоч, что со мною говорил,[1305]

      Вновь подал голос из своей средины

      И, улыбаясь, ярче засветил:

19 "Как мне сияет луч его единый,

      Так, вечным Светом очи напоя,

      Твоих раздумий вижу я причины.

22 Ты ждёшь, недоуменный, чтобы я

      Тебе раскрыл пространней, чем вначале,

      Дабы могла постичь их мысль твоя,

25 Мои слова, что «Тук найдут»,[1306] и дале,

      Где я сказал: «Не восставал второй»:[1307]

      Здесь надо, чтоб мы строго различали.

28 Небесный промысл, правящий землёй

      С премудростью, в которой всякий бренный

      Мутится взор, сражённый глубиной,

31 Дабы на зов любимого священный

      Невеста жениха, который с ней

      В стенаньях кровью обручён блаженной,

34 Уверенней спешила и верней,

      Как в этом, так и в том руководима,

      Определил ей в помощь двух вождей.[1308]

37 Один пылал пыланьем серафима;

      В другом казалась мудрость так светла,

      Что он блистал сияньем херувима.[1309]

40 Лишь одного прославлю я дела,[1310]

      Но чтит двоих речь об одном ведущий,

      Затем что цель их общею была.

43 Промеж Тупино и водой, текущей

      С Убальдом облюбованных высот,

      Горы высокой сходит склон цветущий

46 И на Перуджу зной и холод шлёт

      В Ворота Солнца; а за ним, стеная,

      Ночера с Гвальдо терпят тяжкий гнёт.[1311]

49 На этом склоне, там, где он, ломая,

      Смягчает кручу, солнце в мир взошло,[1312]

      Как всходит это, в Ганге возникая;

52 Чтоб это место имя обрело,

      «Ашези»[1313] — слишком мало бы сказало;

      Скажи «Восток», чтоб точно подошло.

55 Оно, хотя ещё недавно встало,

      Своей великой силой кое в чём

      Уже земле заметно помогало.

58 Он юношей вступил в войну с отцом

      За женщину,[1314] не призванную к счастью:

      Её, как смерть, впускать не любят в дом;

61 И, перед должною духовной властью

      Et coram patre с нею обручась,[1315]

      Любил её, что день, то с большей страстью.

64 Она, супруга первого[1316] лишась,

      Тысячелетье с лишним, в доле тёмной,

      Вплоть до него любви не дождалась;

67 Хоть ведали, что в хижине укромной,

      Где жил Амикл, не дрогнула она

      Пред тем, кого страшился мир огромный,[1317]

70 И так была отважна и верна,

      Что, где Мария ждать внизу осталась,

      К Христу на крест взошла[1318] рыдать одна.

73 Но, чтоб не скрытной речь моя казалась,

      Знай, что Франциском этот был жених

      И Нищетой невеста называлась.

76 При виде счастья и согласья их,

      Любовь, умильный взгляд и удивленье

      Рождали много помыслов святых.

79 Бернарда[1319] первым обуяло рвенье,

      И он, разутый, вслед спеша, был рад

      Столь дивное настичь упокоенье.

82 О, дар обильный, о, безвестный клад!

      Эгидий бос, и бос Сильвестр,[1320] ступая

      Вслед жениху; так дева манит взгляд!

85 Отец и пестун из родного края

      Уходит с нею, теми окружён,

      Чей стан уже стянула вервь простая;

88 Вежд не потупив оттого, что он —

      Сын Пьетро Бернардоне и по платью

      И по лицу к презреннейшим причтён,

91 Он царственно всё то, что движет братью,

      Раскрыл пред Иннокентием, и тот

      Устав скрепил им первою печатью.[1321]

94 Когда разросся бедненький народ

      Вокруг того, чья жизнь столь знаменита.

      Что славу ей лишь небо воспоёт,

97 Дух повелел, чтоб вновь была повита

      Короной, из Гонориевых рук,

      Святая воля их архимандрита.[1322]

100 Когда же он, томимый жаждой мук,

       Перед лицом надменного султана[1323]

       Христа восславил и Христовых слуг,

103 Но увидал, что учит слишком рано

       Незрелых, и вернулся, чтоб во зле

       Не чахла италийская поляна, —

106 На Тибр и Арно рознящей скале[1324]

       Приняв Христа последние печати,

       Он их носил два года на земле.[1325]

109 Когда даритель столькой благодати

       Вознёс того, кто захотел таким

       Смиренным быть, к им заслуженной плате,

112 Он братьям, как наследникам своим,

       Возлюбленную поручил всецело,

       Хранить ей верность завещая им;

115 Единственно из рук её хотела

       Его душа в чертог свой отойти,

       Иного гроба не избрав для тела.[1326]

118 Суди ж, каков был тот,[1327] кто с ним вести

       Достоин был вдвоём ладью Петрову[1328]

       Средь волн морских по верному пути!

121 Он нашей братьи положил основу;[1329]

       И тот, как видишь, грузит добрый груз,

       Кто с ним идёт, его послушный слову.

124 Но у овец его явился вкус

       К другому корму, и для них надёжней

       Отыскивать вразброд запретный кус.

127 И чем ослушней и неосторожней

       Их стадо разбредётся, кто куда,

       Тем у вернувшихся сосцы порожней.

130 Есть и такие, что, боясь вреда,

       Теснятся к пастуху; но их так мало,

       Что холст для ряс в запасе есть всегда.

133 И если внятно речь моя звучала

       И ты вослед ей со вниманьем шёл

       И помнишь то, что я сказал сначала,

136 Ты часть искомого теперь обрёл;[1330]

       Ты видишь, как на щепки ствол сечётся

       И почему я оговорку ввёл:

139 "Где тук найдут[1331] все те, кто не собьётся".

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Четвёртое небо — Солнце (продолжение). — Второй хоровод

1 Едва последнее промолвил слово

     Благословенный пламенник, как вдруг

     Священный жёрнов[1332] закружился снова;

4 И, прежде чем он сделал полный круг,

     Другой его замкнул, вовне сплетённый,

     Сливая с шагом шаг, со звуком звук,

7 Звук столь певучих труб,[1333] что, с ним сравнённый,

     Земных сирен и муз[1334] не ярче звон,

     Чем рядом с первым блеском — отражённый.

10 Как средь прозрачных облачных пелён

      Над луком лук соцветный и сокружный[1335]

      Посланницей Юноны[1336] вознесён,

13 И образован внутренним наружный,

      Похож на голос той, чьё тело страсть,

      Как солнце — мглу, сожгла тоской недужной,[1337]

16 И предрекать даётся людям власть, —

      Согласно с божьим обещаньем Ною,[1338]

      Что вновь на мир потопу не ниспасть,

19 Так вечных роз гирляндою двойною

      Я окружён был с госпожой моей,

      И внешняя скликалась с основною.

22 Когда же пляску и, совместно с ней,

      Торжественное пенье и пыланье

      Приветливых и радостных огней

25 Остановило слитное желанье,

      Как у очей совместное всегда

      Бывает размыканье и смыканье, —

28 В одном из новых пламеней тогда

      Раздался голос,[1339] взор мой понуждая

      Оборотиться, как иглу звезда,[1340]

31 И начал так: "Любовь, во мне сияя,

      Мне речь внушает о другом вожде,[1341]

      Как о моём была здесь речь благая.

34 Им подобает вместе быть везде,

      Чтоб нераздельно слава озаряла

      Обьединенных в боевом труде.

37 Христова рать, хотя мечи достала

      Такой ценой, медлива и робка

      За стягом шла, и ратных было мало,

40 Когда царящий вечные века,

      По милости, не в воздаянье чести,

      Смутившиеся выручил войска,

43 Послав, как сказано, своей невесте

      Двух воинов, чьё дело, чьи слова

      Рассеянный народ собрали вместе.

46 В той стороне, откуда дерева

      Живит Зефир, отрадный для природы,[1342]

      Чтоб вновь Европу облекла листва,

49 Близ берега, в который бьются воды,

      Где солнце, долго идя на закат,

      Порою покидает все народы,

52 Есть Каларога[1343], благодатный град,

      Хранительным щитом оборонённый,

      В котором лев принижен и подъят.[1344]

55 И в нём родился этот друг влюблённый

      Христовой веры, поборатель зла,

      Благой к своим, с врагами непреклонный.

58 Чуть создана, душа его была

      Полна столь мощных сил, что, им чревата,

      Пророчествовать мать его могла.

61 Когда у струй, чьё омовенье свято,[1345]

      Брак[1346] между ним и верой был свершён,

      Взаимным благом их даря богато,

64 То восприемнице приснился сон,

      Какое чудное исполнить дело

      Он с верными своими вдохновлён.

67 И, чтобы имя суть запечатлело,

      Отсюда[1347] мысль сошла его наречь

      Тому подвластным, чьим он был всецело.

70 Он назван был Господним;[1348] строя речь,

      Сравню его с садовником Христовым,

      Который призван сад его беречь.

73 Он был посланцем и слугой Христовым,

      И первый взор любви, что он возвёл,

      Был к первым наставлениям Христовым.

76 В младенчестве своём на жёсткий пол

      Он, бодрствуя, ложился, молчаливый,

      Как бы твердя: «Я для того пришёл».

79 Вот чей отец воистину Счастливый![1349]

      Вот чья воистину Иоанна мать,

      Когда истолкования правдивы![1350]

82 Не ради благ, манящих продолжать

      Нелёгкий путь Остийца и Фаддея,[1351]

      Успел он много в малый срок познать,

85 Но лишь о манне истинной радея;

      И обходил дозором вертоград,[1352]

      Чтоб он, в забросе, не зачах, седея;

88 И у престола,[1353] что во много крат

      Когда-то к истым бедным был добрее,

      В чём выродок[1354] воссевший виноват,

91 Не назначенья в должность поскорее,

      Не льготу — два иль три считать за шесть,

      Не decimas, quae sunt pauperum Dei,[1355]

94 Он испросил; но право бой повесть

      С заблудшими за то зерно, чьих кринов

      Двенадцать чёт пришли тебя оплесть.[1356]

97 Потом, познанья вместе с волей двинув,

      Он выступил апостольским послом,

      Себя как мощный водопад низринув

100 И потрясая на пути своём

       Дебрь лжеученья,[1357] там сильней бурливый,

       Где был сильней отпор, чинимый злом.

103 И от него пошли ручьёв разливы,

       Чьей влагою вселенский сад возрос,

       Где деревца поэтому так живы.

106 Раз таково одно из двух колёс[1358]

       Той колесницы, на которой билась

       Святая церковь средь усобных гроз, —

109 Тебе, наверно, полностью открылась

       Вся мощь второго,[1359] чья святая цель

       Здесь до меня Фомой превозносилась.

112 Но след, который резала досель

       Его окружность, брошен в дни упадка,

       И винный камень заменила цвель.

115 Державшиеся прежде отпечатка

       Его шагов свернули до того,

       Что ставится на место пальцев пятка.

118 И явит в скором времени жнитво,

       Как плох был труд, когда сорняк взрыдает,

       Что житница закрыта для него.[1360]

121 Конечно, кто подряд перелистает

       Всю нашу книгу, встретит и листок,

       Гласящий: «Я таков, как подобает».

124 Не в Акваспарте он возникнуть мог

       И не в Касале, где твердят открыто,

       Что слишком слаб устав иль слишком строг.[1361]

127 Я жизнь Бонавентуры, минорита

       Из Баньореджо;[1362] мне мой труд был свят,

       И всё, что слева,[1363] было мной забыто.

130 Здесь Августин, и здесь Иллюминат,[1364]

       Из первых меж босыми бедняками,

       Которым бог, с их вервием, был рад.

133 Гугон[1365] святого Виктора меж нами,

       И Пётр Едок, и Пётр Испанский тут,

       Что сквозь двенадцать книг горит лучами;[1366]

136 Нафан — пророк, и тот, кого зовут

       Золотоустым,[1367] и Ансельм с Донатом,

       К начатку знаний приложившим труд;[1369]

139 А там — Рабан[1370]; а здесь, в двунадесятом

       Огне сияет вещий Иоахим,

       Который был в Калабрии аббатом.[1371]

142 То брат Фома, любовию палим,

       Завидовать такому паладину

       Подвиг меня хвалением своим;[1372]

145 И эту вслед за мной подвиг дружину".

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Четвёртое небо — Солнце (продолжение)

1 Пусть тот, кто хочет знать, что мне предстало,

     Вообразит (и образ, внемля мне,

     Пусть держит так, как бы скала держала)

4 Пятнадцать звёзд,[1373] горящих в вышине

     Таким огнём, что он нам блещет в очи,

     Любую мглу преодолев извне;

7 Вообразит тот Воз, что дни и ночи

     На нашем небе вольно колесит

     И от круженья дышла — не короче;[1374]

10 И устье рога пусть вообразит,

      Направленного от иглы устоя,

      Вокруг которой первый круг скользит;[1375]

13 И что они, два знака в небе строя,

      Как тот, который, чуя смертный хлад,

      Сплела в былые годы дочь Миноя,

16 Свои лучи друг в друге единят,

      И эти знаки, преданы вращенью,

      Идут — один вперёд, другой назад,[1376]

19 И перед ним возникнет смутной тенью

      Созвездие, чей светлый хоровод

      Меня обвил своей двойною сенью,

22 С которой всё, что опыт нам несёт,

      Так несравнимо, как теченье Кьяны[1377]

      С той сферою, что всех быстрей течёт.

25 Не Вакх там воспевался, не пеаны[1378],

      Но в божеской природе три лица

      И как она и смертная слияны.

28 Умолкнув, оба замерли венца

      И устремили к нам своё сиянье,

      И вновь их счастью не было конца.

31 В содружестве божеств прервал молчанье

      Тот свет,[1379] из чьих я слышал тайников

      О божьем нищем чудное сказанье,

34 И молвил: "Раз один из двух снопов

      Смолочен, и зерно лежать осталось,

      Я и второй обмолотить готов.[1380]

37 Ты думаешь, что в грудь,[1381] откуда бралось

      Ребро, чтоб вышла нежная щека,

      Чьё нёбо миру дорого досталось,[1382]

40 И в ту,[1383] которая на все века,

      Пронзённая, так много искупила,

      Что стала всякая вина легка,

43 Весь свет, вместить который можно было

      Природе человеческой, влила

      Создавшая и ту и эту сила;

46 И странной речь моя тебе была,

      Что равного не ведала второго

      Душа,[1384] чья благость в пятый блеск вошла.

49 Вняв мой ответ, поймёшь, что это слово

      С тем, что ты думал, точно совпадёт,

      И средоточья в круге нет другого.[1385]

52 Всё, что умрёт, и всё, что не умрёт,[1386]

      Лишь отблеск Мысли, коей Всемогущий

      Своей Любовью бытие даёт;[1387]

55 Затем что животворный Свет, идущий

      От Светодавца и единый с ним,

      Как и с Любовью, третьей с ними сущей,

58 Струит лучи, волением своим,

      На девять сущностей,[1388] как на зерцала,

      И вечно остаётся неделим;

61 Оттуда сходит в низшие начала,

      Из круга в круг, и под конец творит

      Случайное и длящееся мало;

64 Я под случайным мыслю всякий вид

      Созданий, всё, что небосвод кружащий

      Чрез семя и без семени плодит.

67 Их воск изменчив, наравне с творящей

      Его средой,[1389] и потому чекан

      Даёт то смутный оттиск, то блестящий.

70 Вот почему, при схожести семян,

      Бывает качество плодов неравно,

      И разный ум вам от рожденья дан.

73 Когда бы воск был вытоплен исправно

      И натиск силы неба был прямой,

      То блеск печати выступал бы явно.

76 Но естество его туманит мглой,

      Как если б мастер проявлял уменье,

      Но действовал дрожащею рукой.

79 Когда ж Любовь, расположив Прозренье,

      Его печатью Силы нагнела,

      То возникает высшее свершенье.

82 Так некогда земная персть могла

      Стать совершеннее, чем все живое;

      Так приснодева в чреве понесла.

85 И в том ты прав, что естество земное

      Не ведало носителей таких

      И не изведает, как эти двое.

88 И если бы на этом я затих:

      "Так чем его премудрость[1390] несравненна?" —

      Гласило бы начало слов твоих.

91 Но чтоб открылось то, что сокровенно,

      Помысли, кем он был и чем влеком,

      Он, услыхав: «Проси!»[1391] — молил смиренно.

94 Я выразил не тёмным языком,

      Что он был царь, о разуме неложном

      Просивший, чтобы истым быть царём;

97 Не чтобы знать, в числе их непреложном,

      Всех движителей;[1392] можно ль заключить

      К necesse при necesse и возможном;[1393]

100 И можно ль primum motum допустить;[1394]

       Иль треугольник в поле полукружья,

       Но не прямоугольный, начертить.

103 Так вот и прежде речь клонил к тому ж я:

       Я в царственную мудрость направлял,

       Сказав про мудрость, острие оружья.

106 И ты взглянув ясней на «восставал»[1395],

       Поймёшь, что это значит — меж царями;

       Их — множество, а круг хороших мал.

109 Вот, что моими сказано словами;

       Их смысл с твоим сужденьем совместим

       О праотце и о любимом нами.[1396]

112 Да будет то свинцом к стопам твоим,

       Чтобы ты шёл неспешно, как усталый,

       И к «да», и к «нет», когда к ним путь незрим;

115 Затем что между шалых — самый шалый,

       Кто утверждать берётся наобум

       Иль отрицать с оглядкой слишком малой.

118 Ведь очень часто торопливость дум

       На ложный путь заводит безрассудно;

       А там пристрастья связывают ум.

121 И хуже, чем напрасно, ладит судно

       И не таким, как был, свершит возврат

       Тот рыбарь правды, чьё уменье скудно.

124 Примерами перед людьми стоят

       Брис, Парменид, Мелисс и остальные,[1397]

       Которые блуждали наугад,

127 Савелий, Арий и глупцы иные,[1398]

       Что были как мечи для божьих книг

       И искривляли лица их прямые.

130 Никто не думай, что он столь велик,

       Чтобы судить; никто не числи жита,

       Покуда колос в поле не поник.

133 Я видел, как угрюмо и сердито

       Смотрел терновник, за зиму застыв,

       Но миг — и роза на ветвях раскрыта;

136 Я видел, как, лёгок и горделив,

       Бежал корабль далёкою путиной

       И погибал, уже входя в залив.

139 Пусть донна Берта или сэр Мартино,[1399]

       Раз кто-то щедр, а кто-то любит красть,

       О них не судят с богом заедино;

142 Тот может встать, а этот может пасть".

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Четвёртое небо — Солнце (окончание) — Пятое небо — Марс. — Воители за веру

1 В округлой чаше от каймы к средине

     Спешит вода иль изнутри к кайме,

     Смущённая извне иль в сердцевине.

4 Мне этот образ вдруг мелькнул в уме,

     Когда умолкло славное светило

     И Беатриче тотчас вслед Фоме

7 В таких словах начать благоволила, —

     Настолько совершенно к их речам

     Уподобленье это подходило:[1400]

10 "Он хочет, хоть и не открылся вам

      Ни голосом, ни даже помышленьем,

      В одной из истин снизойти к корням.

13 Скажите: свет, который стал цветеньем

      Природы вашей, будет ли всегда

      Вас окружать таким же излученьем?

16 И если вечно будет, то, когда

      Вы станете опять очами зримы,[1401]

      Как зренью он не причинит вреда?"

19 Как, налетевшей радостью стремимы,

      Те, кто крутится в пляске круговой,

      Поют звончей и вновь неутомимы,

22 Так, при словах усердной просьбы той,

      Живей сказалась душ святых отрада

      Кружением и звуков красотой.

25 Кто сетует, что смерть изведать надо,

      Чтоб в горних жить, — не знает, не вкусив,

      Как вечного дождя[1402] сладка прохлада.

28 Единый, двое, трое, тот, кто жив

      И правит вечно, в трёх и в двух единый,

      Всё, беспредельный, в свой предел вместив,

31 Трикраты был воспет святой дружиной

      Тех духов, и напев так нежен был,

      Что всем наградам мог бы стать вершиной.

34 И вскоре, в самом дивном из светил

      Меньшого круга,[1403] голос благочестный,

      Как, верно, ангел деве говорил,

37 Ответил так: "Доколе Рай небесный

      Длит праздник свой, любовь, что в нас живёт,

      Лучится этой ризою чудесной.

40 Её свеченье пылу вслед идёт,

      Пыл — зренью вслед, а зренье — до предела,

      Который милость сверх заслуг даёт.

43 Когда святое в новой славе тело

      Нас облечёт, то наше существо

      Прекрасней станет, завершась всецело:

46 Окрепнет свет, которым божество

      По благости своей нас одарило,

      Свет, нам дающий созерцать его;

49 И зрения тогда окрепнет сила,

      Окрепнет пыл, берущий мощность в нём,

      Окрепнет луч, рождаемый от пыла.

52 Но словно уголь, пышущий огнём,

      Господствует над ним своим накалом,

      Неодолим в сиянии своём,

55 Так пламень, нас обвивший покрывалом,

      Слабее будет в зримости, чем плоть,

      Укрытая сейчас могильным валом.

58 И этот свет не будет глаз колоть:

      Орудья тела будут в меру сильны

      Для всех услад, что нам пошлёт господь".

61 Казались оба хора так умильны,

      Стремясь «Аминь!»[1404] проговорить скорей,

      Что им был явно дорог прах могильный, —

64 Быть может, и не свой, а матерей,

      Отцов и всех, любимых в мире этом

      И ставших вечной чередой огней.

67 И вот кругом, сияя ровным светом,

      Забрезжил блеск над окаймлявшим нас,

      Подобный горизонту пред рассветом.

70 И как на небе в предвечерний час

      Рождаются мерцанья, чуть блистая,

      Которым верит и не верит глаз,

73 Я видел — новых бестелесных стая

      Окрест меня сквозит со всех сторон,

      Два прежних круга третьим окружая.

76 О Духа пламень истинный! Как он

      Разросся вдруг, столь огнезарно ясно,

      Что взгляд мой не стерпел и был сражён!

79 Но Беатриче так была прекрасна

      И радостна, что это воссоздать

      Моё воспоминание не властно.

82 В ней силу я нашёл глаза поднять

      И увидал, что вместе с ней мгновенно

      Я в высшую вознёсся благодать.

85 Что я поднялся, было несомненно,

      Затем что глубь звезды,[1405] раскалена,

      Смеялась рдяней, чем обыкновенно.

88 Всем сердцем, речью, что во всех одна,

      Создателю свершил я всесожженье[1406]

      За то, что эта милость мне дана;

91 Ещё в груди не кончилось горенье

      Творимой жертвы, как уже я знал,

      Что господу угодно приношенье;

94 Затем что сонм огней так ярко ал

      Предстал мне в двух лучах, что, созерцая:

      "О Гелиос,[1407] как дивно!" — я сказал.

97 Как, меньшими и большими мерцая

      Огнями, Млечный Путь светло горит

      Меж остий мира, мудрецов смущая,

100 Так в недрах Марса, звёздами увит,

       Из двух лучей, слагался знак священный,

       Который в рубежах квадрантов скрыт.[1408]

103 Здесь память победила разум бренный;

       Затем что этот крест сверкал Христом

       В красе, ни с чем на свете несравненной.

106 Но взявший крест свой, чтоб идти с Христом,

       Легко простит мне упущенья речи,

       Узрев тот блеск, пылающий Христом.

109 Сияньем озарив и ствол, и плечи,

       Стремились пламена,[1409] искрясь сильней

       При прохожденье мимо и при встрече.

112 Так, впрямь и вкривь, то тише, то быстрей,

       Подобные изменчивому рою,

       Крупинки тел, короче и длинней,

115 Плывут в луче, секущем полосою

       Иной раз мрак, который, хоронясь,

       Мы создаём искусною рукою.

118 Как струны арф и скрипок, единясь,

       Звенят отрадным гудом неразымно

       Для тех, кому невнятна в звуках связь,

121 Так в этих светах, блещущих взаимно,

       Песнь вдоль креста столь дивная текла,

       Что я пленился, хоть не понял гимна.

124 Что в нём звучит высокая хвала,

       Я понял, слыша: «Для побед воскресни»,

       Но речь невнятной разуму была.

127 Я так влюбился в голос этой песни,

       И так он мной всецело овладел,

       Что я вовек не ведал уз чудесней.

130 Мне скажут, что язык мой слишком смел

       И я принизил очи заревые,[1410]

       В которых всем мечтам моим предел;

133 Но взвесивший, что в высоте живые

       Печати всех красот[1411] мощней царят,

       А там я к ним поздней воззрел впервые,[1412]

136 Простит мне то, в чём я виниться рад,

       Чтоб быть прощённым, и воздаст мне верой;

       Святой восторг отсюда не изъят,[1413]

139 Затем что он все чище с каждой сферой.

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Пятое небо — Марс (продолжение)

1 Сочувственная воля, истекая

     Из праведной любви, как из дурной

     И ненасытной истекает злая,

4 Прервала пенье лиры неземной,

     Святые струны замиряя властно,

     Настроенные вышнею рукой.

7 Возможно ль о благом просить напрасно

     Те сущности, которые, чтоб дать

     Мне попросить, умолкли так согласно?

10 По праву должен без конца страдать

      Тот, кто, прельщён любовью недостойной,

      Такой любви отринул благодать.

13 Как в воздухе прозрачном ночи знойной

      Скользнёт внезапный пламень иногда

      И заставляет дрогнуть взор спокойный,

16 Как будто передвинулась звезда,

      Хоть там, где вспыхнул он, светил держава

      Цела, а сам он гаснет без следа, —

19 Так от плеча, простёршегося вправо,

      Скользнула вниз, вдоль по кресту нисшед,

      Одна из звёзд,[1414] чья там блистает слава.

22 И с ленты не сорвался самоцвет,

      А в полосе луча промчался, светел,

      Как блещущий за алебастром свет;

25 Так дух Анхиза страстно сына встретил,

      В чём высшая нас уверяет муза,

      Когда его в Элисии заметил.[1415]

28 "О sanguis meus, о superinfusa

      Gratia Dei, sicut tibi cui

      Bis unquam coeli ianua reclusa?"[1416]

31 Так этот свет; внимательно к нему я

      Возвёл глаза; потом возвёл к моей

      Владычице, и здесь, и там ликуя:

34 Столь радостен был блеск её очей,

      Что мне казалось — благодати Рая

      Моим очам нельзя познать полней.

37 А дух, мой слух и зренье услаждая,

      Продолжил речь, но смысл был так глубок,

      Что я ему внимал, не понимая.

40 Он не нарочно мглой себя облёк,

      А поневоле: взлёт его суждений

      Для цели смертных слишком был высок.

43 Когда же лук столь жарких изъявлений

      Был вновь ослаблен, так что речь во всём

      Сошла до нашей умственной мишени,

46 То сразу же я различил потом:

      "Благословен в трёх лицах совершенный,

      Столь милостивый в семени моем!"

49 И дальше: "Голод[1417] давний и блаженный,

      Той книгою великой[1418] данный мне,

      Где белое и чёрное нетленны,

52 Ты в этом, сын мой, утолил огне,

      Где говорю я, и да восхвалится

      Та, что тебя возносит к вышине!

55 Ты веруешь, что мысль твоя стремится

      Ко мне из Первой[1419] так, как пять иль шесть

      Из единицы ведомой лучится;[1420]

58 И ты вопрос не хочешь произнесть,

      Кто я, который больше, чем вся стая

      Счастливых духов, рад тебя обресть.

61 Ты в этой вере прав: здесь обитая,

      Большой и малый в Зеркало[1421] глядят,

      Где видима заране мысль любая.

64 Но чтоб любви, которой я объят,

      Бессонно зрящий, и всегда взволнован,

      Как сладкой жаждой, не было преград,

67 Пусть голос твой, уверен, смел, нескован,

      Мне явит волю, явит мне вопрос,

      Которому ответ предуготован!"

70 Тогда я к Беатриче взор вознёс;

      Та, слыша мысль, улыбкой отвечала,

      И, окрылённый, мой порыв возрос.

73 Я начал так: "Вы — те, кому предстало

      Всеравенство[1422]; меж чувством и умом

      Для вас неравновесия не стало;

76 Затем что в Солнце, светом и теплом

      Вас озарившем и согревшем, оба[1423]

      Вне всех подобий в равенстве своём.

79 Но мысль и воля[1424] в смертных жертвах гроба,

      Чему ясна причина вам одним,

      В своих крылах оперены особо;

82 И я, как смертный, свыкшийся с таким

      Неравенством, творю благодаренье

      За отчий праздник сердцем лишь своим.[1425]

85 Тебя молю я, в это украшенье

      Столь дивно вправленный топаз живой,

      По имени твоём уйми томленье".

88 "Листва моя, возлюбленная мной

      Сквозь ожиданье, — так он, мне в угоду,

      Ответ свой начал, — я был корень твой".

91 Потом сказал мне: "Тот, кто имя роду

      Дал твоему[1426] и кто сто с лишним лет

      Идёт горой по первому обводу,[1427]

94 Мне сыном был, а им рождён твой дед;[1428]

      И надо, чтоб делами довременно

      Ты снял с него томительный запрет.[1429]

97 Флоренция, меж древних стен,[1430] бессменно

      Ей подающих время терц и нон,[1431]

      Жила спокойно, скромно и смиренно.

100 Не знала ни цепочек, ни корон,

       Ни юбок с вышивкой, и поясочки

       Не затмевали тех, кто обряжен.

103 Отцов, рождаясь, не страшили дочки,

       Затем что и приданое, и срок

       Не расходились дальше должной точки.

106 Пустых домов назвать никто не мог;

       И не было ещё Сарданапала,

       Дабы явить, чем может стать чертог.

109 Ещё не взнёсся выше Монтемало

       Ваш Птичий Холм, который победил

       В подъёме и обгонит в час развала.[1432]

112 На Беллинчоне Берти[1433] пояс был

       Ремённый с костью; с зеркалом прощалась

       Его жена, не наведя белил.

115 На Нерли и на Веккьо[1434] красовалась

       Простая кожа, без затей гола;

       Рука их жён кудели не гнушалась.

118 Счастливицы! Всех верная ждала

       Гробница,[1435] ни единая на ложе

       Для Франции[1436] забыта не была.

121 Одна над люлькой вторила всё то же

       На языке, который молодым

       Отцам и матерям всего дороже.

124 Другая, пряжу прядучи, родным

        И домочадцам речь вела часами

        Про славу Трои, Фьезоле и Рим.

127 Казались бы Чангелла[1437] между нами

       Иль Сальтерелло[1438] чудом дивных стран,

       Как Квинций иль Корнелия — меж вами.[1439]

130 Такой прекрасный, мирный быт граждан,

       В гражданственном живущих единенье,

       Такой приют отрадный был мне дан

133 Марией,[1440] громко призванной в мученье;

       И, в древнем вашем храме восприят,

       Я Каччагвидой стал в святом крещенье.

136 Моронто — брат мне, Элизео — брат;

       Супругу взял я из долины Падо;[1441]

       Отсюда прозвище её внучат.[1442]

139 Я следовал за кесарем Куррадо,[1443]

       И мне он пояс рыцарский надел,

       Затем что я служил ему, как надо.

142 С ним вышел я, как мститель злобных дел,

       На тех, кто вашей вотчиной законной,

       В чём пастыри[1444] повинны, завладел.

145 Там, племенем нечистым отрешённый,[1445]

       Покинул я навеки лживый мир,

       Где дух столь многих гибнет, загрязнённый,

148 И после мук вкушаю этот мир".

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Пятое небо — Марс (продолжение)

1 О скудная вельможность нашей крови!

     Тому, что гордость ты внушаешь нам

     Здесь, где упадок истинной любови,

4 Вовек не удивлюсь; затем что там,

     Где суетою дух не озабочен,

     Я мыслю — в небе, горд был этим сам.

7 Однако плащ твой быстро укорочен;

     И если, день за днём, не добавлять,

     Он ножницами времени подточен.

10 На «вы», как в Риме стали величать,[1446]

      Хоть их привычка остаётся зыбкой,

      Повёл я речь, заговорив опять;

13 Что Беатриче, в стороне, улыбкой

      Отметила, как кашель у другой[1447]

      Был порождён Джиневриной ошибкой.

16 Я начал так: "Вы — прародитель мой;

      Вы мне даёте говорить вам смело;

      Вы дали мне стать больше, чем собой.

19 Чрез столько устий радость овладела

      Моим умом, что он едва несёт

      Её в себе, счастливый до предела.

22 Скажите мне, мой корень и оплот,

      Кто были ваши предки и который

      В рожденье ваше помечался год;

25 Скажите, велика ль была в те поры

      Овчарня Иоаннова,[1448] и в ней

      Какие семьи привлекали взоры".

28 Как уголь на ветру горит сильней,

      Так этот светоч вспыхнул блеском ясным,

      Внимая речи ласковой моей;

31 И как для глаз он стал вдвойне прекрасным",

      Так он ещё нежней заговорил,

      Но не наречьем нашим повсечасным:

34 "С тех пор, как «Ave» ангел возвестил

      По день, как матерью, теперь святою,

      Я, плод её, подарен свету был,

37 Вот этот пламень, должной чередою,

      Пятьсот и пятьдесят и тридцать крат

      Зажёгся вновь под Львиною пятою.[1449]

40 Дома, где род наш жил спокон, стоят

      В том месте, где у вас из лета в лето

      В последний округ всадники спешат.[1450]

43 О прадедах моих скажу лишь это;

      Откуда вышли и как звали их,

      Не подобает мне давать ответа.

46 От Марса к Иоанну,[1451] счёт таких,

      Которые могли служить в дружине,

      Был пятой долей нынешних живых.

49 Но кровь, чей цвет от примеси Феггине,

      И Кампи, и Чертальдо помутнел,[1452]

      Была чиста в любом простолюдине.

52 О, лучше бы ваш город их имел

      Соседями и приходился рядом

      С Галлуццо и Треспьяно ваш предел,[1453]

55 Чем чтобы с вами жил пропахший смрадом

      Мужик из Агульоне[1454] иль иной

      Синьезец,[1455] взятку стерегущий взглядом!

58 Будь кесарю не мачехой дурной

      Народ, забывший все, — что в мире свято,

      А доброй к сыну матерью родной,

61 Из флорентийцев, что живут богато,

      Иной бы в Симифонти поспешил,[1456]

      Где дед его ходил с сумой когда-то.

64 Досель бы графским Монтемурло[1457] слыл,

      Дом Черки оставался бы в Аконе,[1458]

      Род Буондельмонти бы на Греве[1459] жил.

67 Смешение людей в едином лоне

      Бывало городам всего вредней,[1460]

      Как от излишней пищи плоть в уроне.

70 Ослепший бык повалится скорей

      Слепого агнца; режет острой сталью

      Единый меч верней, чем пять мечей.

73 Взглянув на Луни и на Урбисалью,[1461]

      Судьба которых также в свой черёд

      И Кьюзи поразит, и Синигалью,[1462]

76 Ты, слыша, как иной пресёкся род,

      Мудрёной в этом не найдёшь загадки,

      Раз города, и те кончина ждёт.

79 Всё ваше носит смертные зачатки,

      Как вы, — хотя они и не видны

      В ином, что длится, ибо жизни кратки.

82 Как берега, вращаясь, твердь луны

      Скрывает и вскрывает неустанно,

      Так судьбы над Флоренцией властны.

85 Поэтому звучать не может странно

      О знатных флорентийцах речь моя,

      Хоть память их во времени туманна.

88 Филиппи, Уги, Гречи видел я,

      Орманни, Кателлини, Альберики —

      В их славе у порога забытья.

91 И видел я, как древни и велики

      Дель Арка и Саннелла рядом с ним,

      Ардинги, Сольданьери и Бостики.[1463]

94 Вблизи ворот, которые таким

      Нагружены предательством, что дале

      Корабль не может плавать невредим,[1464]

97 В то время Равиньяни обитали,

      Чтоб жизнь потом и графу Гвидо дать,

      И тем, что имя Беллинчоне взяли.[1465]

100 Умели Делла Пресса управлять;

       И уж не раз из Галигаев лучший

       Украсил позолотой рукоять.[1466]

103 Уже высок был белий столб,[1467] могучи

       Фифанти, те, кто кадкой устыжён,[1468]

       Саккетти, Галли, Джуоки и Баруччи.

106 Ствол, давший ветвь Кальфуччи,[1469] был силён;

       Род Арригуччи был средь привлечённых

       К правлению, род Сиции почтён.

109 В каком величье видел я сражённых

       Своей гордыней![1470] Как сиял для всех

       Блеск золотых шаров непосрамленных![1471]

112 Такими были праотцы и тех,

       Что всякий раз, как церковь опустеет,

       В капитуле жиреют всем на смех.[1472]

115 Нахальный род,[1473] который свирепеет

       Вслед беглецу, а чуть ему поднесть

       Кулак или кошель, — ягнёнком блеет,

118 Уже тогда все выше начал лезть;

       И огорчался Убертин Донато,[1474]

       Что с ними вздумал породниться тесть.

121 Уже и Капонсакко на Меркато

       Сошёл из Фьезоле;[1475] и процвели

       И Джуда меж граждан, и Инфангато.

124 Невероятной истине внемли:

       Ворота в малый круг во время оно

       От Делла Пера имя повели.[1476]

127 Кто носит герб великого барона,

       Чью честь и память, празднуя Фому,

       Народ оберегает от урона,

130 Те рыцарством обязаны ему;

       Хоть ищет плотью от народной плоти

       Стать тот, кто этот щит замкнул в кайму.[1477]

133 Я Импортуни знал и Гвальтеротти;

       И не прибавься к ним иной сосед,

       То Борго жил бы не в такой заботе.[1478]

136 Дом, ставший корнем ваших горьких бед,

       Принёсший вам погибель, в злобе правой,

       И разрушенье бестревожных лет,

139 Со всеми сродными почтён был славой.

       О Буондельмонте, ты в недобрый час

       Брак с ним отверг, приняв совет лукавый![1479]

142 Тот был бы весел, кто скорбит сейчас,

       Низринь тебя в глубь Эмы[1480] всемогущий,

       Когда ты в город ехал в первый раз.

145 Но ущерблённый камень, мост блюдущий,[1481]

       Кровавой жертвы от Фьоренцы ждал,

       Когда кончался мир её цветущий.

148 При них и им подобных я видал

       Фьоренцу жившей столь благоуставно,

       Что всякий повод к плачу отпадал;

151 При них народ господствовал так славно

       И мудро, что ни разу не была

       Лилея опрокинута стремглавно[1482]

154 И от вражды не делалась ала".[1483]

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Пятое небо — Марс (продолжение)

1 Как вопросить Климену[1484], слыша новость,

     Его встревожившую, поспешил

     Тот, кто в отцах родил к сынам суровость,[1485]

4 Таков был я, и так я понят был

     И госпожой, и светочем священным,

     Который место для меня сменил.

7 И Беатриче: "Пусть не будет пленным

     Огонь желанья; дай ему пылать,

     Отбив его чеканом сокровенным;

10 Не потому, чтобы ты мог сказать

      Нам новое, а чтобы приучиться,

      Томясь по влаге, жажды не скрывать".

13 "Мой ствол, чей взлёт в такие выси мчится,

      Что, как для смертных истина ясна,

      Что в треугольник двум тупым не влиться,

16 Так ты провидишь все, чему дана

      Возможность быть, взирая к Средоточью,

      В котором все совместны времена, —

19 Когда Вергилий мне являл воочью

      Утёс, где дух становится здоров,

      И мёртвый мир, объятый вечной ночью,

22 Немало я услышал тяжких слов

      О том, что в жизни для меня настанет,

      Хотя к ударам рока я готов;

25 Поэтому мои желанья манит

      Узнать судьбу моих грядущих лет;

      Стрела, которой ждёшь, ленивей ранит".

28 Так я промолвил, вопрошая свет,

      Вещавший мне; так, повинуясь строго,

      Я Беатриче выполнил завет.

31 Не притчами, в которых вязло много

      Глупцов, когда ещё не пал, заклан,

      Грехи людей принявший агнец бога,[1486]

34 Но ясной речью был ответ мне дан,

      Когда отец, пекущийся о чаде,

      Сказал, улыбкой скрыт и осиян:

37 "Возможное, вмещаясь в той тетради,

      Где ваше начерталось вещество,

      Отражено сполна в предвечном взгляде,

40 Не став необходимым оттого,

      Как и ладьи вниз по реке движенье —

      От взгляда, отразившего его.

43 Оттуда[1487] так, как в уши входит пенье

      Органных труб, всё то, что предстоит

      Тебе во времени, мне входит в зренье.

46 Как покидал Афины Ипполит,

      Злой мачехой гонимый в гневе яром,[1488]

      Так и тебе Флоренция велит.[1489]

49 Того хотят, о том хлопочут с жаром

      И нужного достигнут без труда

      Там, где Христос вседневным стал товаром.[1490]

52 Вину молва возложит, как всегда,

      На тех, кто пострадал; но злодеянья

      Изобличатся правдой в час суда.

55 Ты бросишь все, к чему твои желанья

      Стремились нежно; эту язву нам

      Всего быстрей наносит лук изгнанья.

58 Ты будешь знать, как горестен устам

      Чужой ломоть, как трудно на чужбине

      Сходить и восходить по ступеня́м.

61 Но худшим гнётом для тебя отныне

      Общенье будет глупых и дурных,

      Поверженных с тобою в той долине.

64 Безумство, злость, неблагодарность их

      Ты сам познаешь;[1491] но виски при этом

      Не у тебя зардеют,[1492] а у них.

67 Об их скотстве объявят перед светом

      Поступки их; и будет честь тебе,

      Что ты остался сам себе клевретом.

70 Твой первый дом в скитальческой судьбе

      Тебе создаст Ломбардец знаменитый,[1493]

      С орлом святым над лестницей в гербе.

73 Тебя укроет сень такой защиты,

      Что будут просьба и ответ у вас

      В порядке необычном перевиты.

76 С ним будет тот,[1494] кто принял в первый час

      Такую мощь от этого светила,[1495]

      Что блеском дел прославится не раз.

79 Его толпа ещё не отличила

      По юности, и небо вечный свод

      Вокруг него лишь девять лет кружило;

82 Но раньше, чем Гасконец проведёт

      Высокого Арриго,[1496] безразличье

      К богатствам и к невзгодам в нём сверкнёт.

85 Так громко щедрое его величье

      Прославится, что даже у врагов

      Оно развяжет их косноязычье.

88 Отдайся смело под его покров;

      Через него судьба преобразится

      Для многих богачей и бедняков.

91 В твоём уме о нём да впечатлится,

      Но ты молчи…" — и тут он мне открыл

      Невероятное для очевидца.

94 Затем добавил: "Сын, я пояснил

      То, что тебе сказали; козни эти

      Круговорот недальний затаил.

97 Но не завидуй тем, кто ставил сети:

      Давно отмщённой будет их вина,

      А ты, как прежде, будешь жить на свете".

100 Когда я понял, что завершена

       Речь праведной души и что основа,

       Которую я подал, заткана,

103 Я произнёс, как тот, кто от другого

       Совета ждёт, наставника ценя,

       В желаньях, в мыслях и в любви прямого:

106 "Я вижу, мой отец, как на меня

       Несётся время, чтоб я в прах свалился,

       Раз я пойду, себя не охраня.

109 Пора, чтоб я вперёд вооружился,

       Дабы, расставшись с краем, всех милей,

       Я и других чрез песни не лишился.

112 В безмерно горьком мире, и, поздней,

       Вдоль круч, с которых я, из рощ услады,

       Взнесён очами госпожи моей,

115 И в небе, от лампады до лампады,

       Я многое узнал, чего вкусить.

       Не все, меня услышав, будут рады;

118 А если с правдой побоюсь дружить,

       То средь людей, которые бы звали

       Наш век старинным, вряд ли буду жить".

121 Свет, чьи лучи улыбку облекали

       Мной найденного клада, засверкал,

       Как отблеск солнца в золотом зерцале,

124 И молвил так: "Кто совесть запятнал

       Своей или чужой постыдной славой,

       Тот слов твоих почувствует ужал.

127 И всё-таки, без всякой лжи лукавой,

       Всё, что ты видел, объяви сполна,

       И пусть скребётся, если кто лишавый!

130 Пусть речь твоя покажется дурна

       На первый вкус и ляжет горьким гнётом, —

       Усвоясь, жизнь оздоровит она.

133 Твой крик пройдёт, как ветер по высотам,

       Клоня сильней большие дерева;

       И это будет для тебя почётом.

136 Тебе явили в царстве торжества,

       И на горе, и в пропасти томленья

       Лишь души тех, о ком живёт молва, —

139 Затем что ум не чует утоленья

       И плохо верит, если перед ним

       Пример, чей корень скрыт во тьме забвенья,

142 Иль если довод не воочью зрим".

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Пятое небо — Марс (окончание). — Шестое небо — Юпитер. — Справедливые

1 Замкнулось вновь блаженное зерцало

     В безмолвной думе, а моя жила

     Во мне и горечь сладостью смягчала;

4 И женщина, что ввысь меня вела,

     Сказала: "Думай о другом; не я ли

     Вблизи того, кто оградит от зла?"

7 Я взгляд возвёл к той, чьи уста звучали

     Так ласково; как нежен был в тот миг

     Священный взор, — молчат мои скрижали.

10 Бессилен здесь не только мой язык:

      Чтоб память совершила возвращенье

      В тот мир, ей высший нужен проводник.

13 Одно могу сказать про то мгновенье, —

      Что я, взирая на неё, вкушал

      От всех иных страстей освобожденье,

16 Пока на Беатриче упадал

      Луч Вечной Радости и, в ней сияя,

      Меня вторичным светом утолял.

19 "Оборотись и слушай, — побеждая

      Меня улыбкой, молвила она. —

      В моих глазах — не вся отрада Рая".

22 Как здесь в обличьях иногда видна

      Бывает сила чувства, столь большого,

      Что вся душа ему подчинена,

25 Так я в пыланье светоча святого

      Познал, к нему глазами обращён,

      Что он ещё сказать мне хочет слово.

28 "На пятом из порогов,[1497] — начал он, —

      Ствола, который, черпля жизнь в вершине,

      Всегда — в плодах и листьем осенён,

31 Ликуют духи, чьи в земной долине

      Столь громкой славой прогремели дни,

      Что муз обогащали бы доныне.

34 И ты на плечи крестные взгляни:

      Кого я назову — в их мгле чудесной

      Мелькнут, как в туче быстрые огни".

37 И видел я: зарница глубью крестной,

      Едва был назван Иисус[1498], прошла;

      И с действием казалась речь совместной.

40 На имя Маккавея[1499] проплыла

      Другая, как бы коло огневое, —

      Бичом восторга взвитая юла.

43 Великий Карл с Орландом, эти двое

      Мой взгляд умчали за собой вослед,

      Как сокола паренье боевое.

46 Потом Гульельм и Реноард[1500] свой свет

      Перед моими пронесли глазами,

      Руберт Гвискар и герцог Готофред.[1501]

49 Затем, смешавшись с прочими огнями,

      Дух, мне вещавший, дал постигнуть мне,

      Как в небе он искусен меж певцами.

52 Я обернулся к правой стороне,

      Чтобы мой долг увидеть в Беатриче,

      В словах иль знаках явленный вовне;

55 Столь чисто было глаз её величье,

      Столь радостно, что блеском превзошло

      И прежние, и новое обличье.

58 Как в том, что дух всё более светло

      Ликует, совершив благое дело,

      Мы видим знак, что рвенье возросло,

61 Так я постиг, что большего предела

      Совместно с небом огибаю круг, —

      Столь дивно Беатриче просветлела.

64 И как меняют цвет почти что вдруг

      У белолицей женщины ланиты,

      Когда стыдливый с них сбежит испуг,

67 Так хлынула во взор мой, к ней раскрытый,

      Шестой звезды благая белизна,

      Куда я погрузился, с нею слитый.

70 Была планета Диева[1502] полна

      Искрящейся любовью,[1503] чьи частицы

      Являли взору наши письмена.

73 И как, поднявшись над прибрежьем, птицы,

      Обрадованы корму, создают

      И круглые, и всякие станицы,

76 Так стаи душ, что в тех огнях живут,

      Летая, пели и в своём движенье

      То D, то I, то L сплетали тут.

79 Сперва они кружили в песнопенье;

      Затем, явив одну из букв очам,

      Молчали миг-другой в оцепененье.

82 Ты, Пегасея[1504], что даришь умам

      Величие во времени далёком,

      А те — тобой — краям и городам,

85 Пролей мне свет, чтоб, виденные оком,

      Я мог их начертанья воссоздать!

      Дай мощь твою коротким этим строкам!

88 И гласных, и согласных семью пять

      Предстало мне; и зренье отмечало

      За частью часть, чтоб в целом сочетать.

91 «DILIGITE JUSTTIAM», — сначала

      Глагол и имя шли в скрижали той;

      «QUI JUDICATIS TERRAM»,[1505] — речь кончало.

94 И в М последнего из слов их строй

      Пребыл недвижным, и Юпитер мнился

      Серебряным с насечкой золотой.

97 И видел я, как новый сонм спустился

      К вершине М, на ней почить готов,

      И пел того, к чьей истине стремился.

100 Вдруг, как удар промеж горящих дров

       Рождает вихрь искрящегося пыла, —

       Предмет гаданья для иных глупцов, —

103 Так и оттуда стая светов взмыла

       И вверх к различным высотам всплыла,

       Как Солнце, их возжёгшее, судило.

106 Когда она недвижно замерла, —

       В той огненной насечке, ясно зримы,

       Возникли шея и глава орла.

109 Так чертит мастер неруководимый;

       Он руководит, он даёт простор

       Той силе, коей гнезда сотворимы.

112 Блаженный сонм, который до сих пор

       В лилее М[1506] не ведал превращений,

       Слегка содвигшись, завершил узор.[1507]

115 О чистый светоч![1508] Свет каких камений,

       И скольких, мне явил, что правый суд

       Нисходит с неба, в чьей ты блещешь сени!

118 Молю тот Разум, где исток берут

       Твой бег и мощь, взглянуть на клубы дыма,

       Которые твой ясный луч крадут,[1509]

121 И вновь разгневаться неукротимо

       На то, что местом торга сделан храм,

       Из крови мук возникший нерушимо.

124 О рать небес, представшая мне там,

       Молись за тех, кто бродит, обаянный

       Дурным примером, по кривым путям!

127 В былом сражались, меч подъемля бранный;

       Теперь — отнять стараясь где-нибудь

       Хлеб, любящим Отцом всем людям данный.[1510]

130 Но ты, строчащий, чтобы зачеркнуть,[1511]

       Знай: Пётр и Павел, вертоград спасая,

       Тобой губимый, умерли, но суть.

133 Ты, впрочем, скажешь: "У меня такая

       Любовь к тому, кто одиноко жил

       И пострадал, от плясок умирая,

136 Что и Ловца и Павла я забыл".[1512]

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Шестое небо — Юпитер (продолжение)

1 Парил на крыльях, широко раскрытых,

     Прекрасный образ и в себе вмещал

     Веселье душ, в отрадном frui[1513] слитых.

4 И каждая была как мелкий лал,

     В котором словно солнце отражалось,

     И жгучий луч в глаза мне ударял.

7 И то, что мне изобразить осталось,

     Ни в звуках речи, ни в чертах чернил,

     Ни в снах мечты вовек не воплощалось.

10 Я видел и внимал, как говорил

      Орлиный клюв, и "я" и «мой» звучало,

      Где смысл реченья «мы» и «наш» сулил.

13 "За правосудье, — молвил он сначала, —

      И праведность я к славе вознесён,

      Для коей одного желанья мало.

16 Я памятен среди земных племён,

      Но мой пример в народах извращённых,

      Хоть и хвалим, не ставится в закон".

19 Так пышет в груде углей раскалённых

      Единый жар, как были здесь слиты

      В единый голос сонмы просветлённых.

22 И я тогда: "О вечные цветы

      Нетленной неги, чьи благоуханья

      Слились в одно, отрадны и чисты,

25 Повейте мне, чтоб я не знал алканья,

      Которым я терзаюсь так давно,

      Не обретая на земле питанья!

28 Хоть в небесах другой стране[1514] дано

      Служить зерцалом правосудью бога,

      Оно от вашей не заслонено.

31 Вы знаете, как я вам внемлю строго,

      И знаете сомненье[1515], тайных мук

      Моей душе принёсшее столь много".

34 Как сокол, если снять с него клобук,

      Вращает голову, и бьёт крылами,

      И горд собой, готовый взвиться вдруг,

37 Так этот образ, сотканный хвалами

      Щедротам божьим, мне себя явил

      И песни пел, неведомые нами.

40 Потом он начал: "Тот, кто очертил

      Окружность мира, где и сокровенный,

      И явный строй вещей распределил,

43 Не мог запечатлеть во всей вселенной

      Свой разум так, чтобы её предел

      Он не превысил в мере несравненной.

46 Тот первый горделивец, кто владел

      Всем, что доступно созданному было,

      Не выждав озаренья, пал, незрел.[1516]

49 И всякому, чья маломощней сила,

      То Благо охватить возбранено,

      Что, без границ, само себе — мерило.

52 Зато и наше зренье, — а оно

      Лишь как единый из лучей причастно

      Уму, которым все озарено, —

55 Не может быть само настолько властно,

      Чтобы его Исток во много раз

      Не видел дальше, чем рассудку ясно.

58 И разум, данный каждому из вас,

      В смысл вечной справедливости вникая,

      Есть как бы в море устремлённый глаз:

61 Он видит дно, с прибрежия взирая,

      А над пучиной тщетно мечет взгляд;

      Меж тем дно есть, но застит глубь морская.

64 Свет — только тот, который восприят

      От вечной Ясности; а все иное —

      Мрак, мгла телесная, телесный яд.

67 Отныне правосудие живое

      Тебе раскрыл я и вопрос пресёк,

      Не оставлявший мысль твою в покое.

70 Ты говорил: "Родится человек

      Над брегом Инда; о Христе ни слова

      Он не слыхал и не читал вовек;

73 Он был всегда, как ни судить сурово,

      В делах и в мыслях к правде обращён,

      Ни в жизни, ни в речах не делал злого.

76 И умер он без веры, не крещён.

      И вот, он проклят; но чего же ради?

      Чем он виновен, что не верил он?"

79 Кто ты, чтобы, в судейском сев наряде,

      За много сотен миль решать дела,

      Когда твой глаз не видит дальше пяди?

82 Все те, чья мысль со мной бы вглубь пошла,

      Когда бы вас Писанье не смиряло,

      Сомненьям бы не ведали числа.

85 О стадо смертных, мыслящее вяло!

      Благая воля изначала дней

      От благости своей не отступала.

88 То — справедливо, что созвучно с ней;

      Не привлекаясь бренными благами,

      Она творит их из своих лучей".

91 Как аист, накормив птенцов, кругами,

      Витая над гнездом, чертит простор,

      А выкормок следит за ним глазами,

94 Так воспарял, — и так вздымал я взор, —

      Передо мною образ благодатный,

      Чьи крылья подвигал такой собор.

97 Он пел, кружа, и молвил: "Как невнятны

      Тебе мои слова, так искони

      Пути господни смертным непонятны".

100 Когда недвижны сделались огни

       Святого духа, все как знак чудесный,

       Принёсший Риму честь в былые дни,[1517]

103 Он начал вновь: "Сюда, в чертог небесный,

       Не восходил не веривший в Христа

       Ни ранее, ни позже казни крестной.

106 Но много и таких зовёт Христа,

       Кто в день возмездья будет меньше prope[1518]

       К нему, чем те, кто не знавал Христа.

109 Они родят презренье в эфиопе,

       Когда кто здесь окажется, кто — там,

       Навек в богатом или в нищем скопе.[1519]

112 Что скажут персы вашим королям,

       Когда листы раскроются для взора,

       Где полностью записан весь их срам?

115 Там узрят, средь Альбертова позора,

       Как пражская земля разорена,

       О чём перо уже помянет скоро;[1520]

118 Там узрят, как над Сеной жизнь скудна,

       С тех пор как стал поддельщиком металла

       Тот, кто умрёт от шкуры кабана;[1521]

121 Там узрят, как гордыня обуяла

       Шотландца с англичанином,[1522] как им

       В своих границах слишком тесно стало.

124 Увидят, как верны грехам земным

       Испанец и богемец,[1523] без печали

       Мирящийся с бесславием своим;

127 Увидят, что заслуги засчитали

       Хромцу ерусалимскому чрез I,

       А через М — обратное вписали;[1524]

130 Увидят, как живёт в скупой грязи

       Тот, кто над жгучим островом вельможен,[1525]

       Где для Анхиза был конец стези;[1526]

133 И чтобы показать, как он ничтожен,

       О нём напишут с сокращеньем слов,

       Где многий смысл в немного строчек вложен.

136 И обличатся в мерзости грехов

       И брат, и дядя,[1527] топчущие рьяно

       Честь прадедов и славу двух венцов.

139 И не украсят царственного сана

       Норвежец, португалец или серб,

       Завистник веницейского чекана.[1528]

142 Блаженна Венгрия, когда ущерб

       Свой возместит![1529] И счастлива Наварра,

       Когда горами оградит свой герб![1530]

145 Её остерегают от удара

       Стон Никосии, Фамагосты крик,

       Которых лютый зверь терзает яро,

148 С другими неразлучный ни на миг".[1531]

ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ

Шестое небо — Юпитер (окончание)

1 Как только тот, чьим блеском мир сияет,

     Покинет нами зримый небосклон,

     И ясный день повсюду угасает,

4 Твердь, чьи высоты озарял лишь он,

     Вновь проступает в яркости мгновенной

     Несчётных светов, где один зажжён.[1532]

7 Я вспомнил этот стройный чин вселенной,

     Чуть символ мира и его вождей

     Сомкнул, смолкая, клюв благословенный;

10 Затем что весь собор живых огней,

      Лучистей вспыхнув, начал песнопенья,

      Утраченные памятью моей.

13 О жар любви в улыбке озаренья,

      Как ты пылал в свирельном звоне их,

      Где лишь святые дышат помышленья!

16 Когда в лучах камений дорогих,

      В шестое пламя[1533] вправленных глубоко,

      Звук ангельского пения затих,

19 Я вдруг услышал словно шум потока,

      Который, светлый, падает с высот,

      Являя мощность своего истока.

22 Как звук своё обличие берёт

      У шейки цитры или как дыханью

      Отверстье дудки звонкость придаёт,

25 Так, срока не давая ожиданью,

      Тот шум, вздымаясь вверх, пророкотал,

      Как полостью, орлиною гортанью.

28 Там в голос превратясь, он зазвучал

      Из клюва, как слова, которых знойно

      Желало сердце, где я их вписал.

31 "Та часть моя, что видит[1534] и спокойно

      Выносит солнце у орлов земли, —

      Сказал он, — взоров пристальных достойна.

34 Среди огней, что образ мой сплели,

      Те, чьим сверканьем глаз мой благороден,

      Всех остальных во славе превзошли.

37 Тот, посредине, что с зеницей сходен,

      Святого духа некогда воспел

      И нёс, из веси в весь, ковчег господень.[1535]

40 Теперь он знает, сколь благой удел

      Он выбрал, дух обрекши славословью,

      Затем что награждён по мере дел.

43 Из тех пяти, что изогнулись бровью,

      Тот, что над клювом ближе помещён,

      По мёртвом сыне скорбь утешил вдовью.

46 Теперь он знает, сколь велик урон —

      Нейти с Христом, и негой несказанной,

      И участью обратной искушён.[1536]

49 А тот, кто в этой дужке, мной названной,

      Вверх по изгибу продолжает ряд,

      Отсрочил смерть[1537] молитвой покаянной.

52 Теперь он знает, что навеки свят

      Предвечный суд, хотя мольбы порою

      Сегодняшнее завтрашним творят.

55 А тот, за ним, с законами и мною,

      Стремясь к добру, хоть это к злу вело,

      Стал греком, пастыря даря землёю.[1538]

58 Теперь он знает, как родивший зло

      Похвальным делом — принят в сонм счастливый,

      Хоть дело это гибель в мир внесло.

61 Тот, дальше книзу, свет благочестивый

      Гульельмом был,[1539] чей край по нем скорбит,

      Скорбя, что Карл и Федериго живы.[1540]

64 Теперь он знает то, как небо чтит

      Благих царей, и блеск его богатый

      Об этом ярко взору говорит.

67 Кто бы поверил, дольной тьмой объятый,

      Что здесь священных светов торжество

      Рифей-троянец[1541] разделил как пятый?

70 Теперь он знает многое, чего

      Вам не постигнуть в милости бездонной,

      Неисследимой даже для него".

73 Как жаворонок, в воздух вознесённый,

      Песнь пропоёт и замолчит опять,

      Последнею отрадой утолённый,[1542]

76 Такою мне представилась печать

      Той изначальной воли, чьи веленья

      Всему, что стало, повелели стать.

79 И хоть я был для моего сомненья

      Лишь как стекло, прикрывшее цвета,

      Оно не потерпело промедленья,

82 Но: «Как же это?» — сквозь мои уста

      Толкнуло грузно всем своим напором;

      И вспыхнула сверканий красота.

85 Тогда, ещё светлей пылая взором,

      Ответил мне благословенный стяг,

      Чтоб разум мой не мучился раздором:

88 "Хоть ты уверовал, что это так,

      Как я сказал, — твой ум не постигает;

      И ты, поверив, не рассеял мрак.

91 Ты — словно тот, кто имя вещи знает,

      Но сущности её не разберёт,

      Пока другой помочь не пожелает.

94 Regnum coelorum[1543] принужденья ждёт

      Живой надежды и любви возжжённой,

      Чтобы господней воли пал оплот.

97 Она, — не как боец, бойцом сражённый, —

      Сама желает быть побеждена,

      И побеждает благость побеждённой.

100 Тебе в брови и первая странна,

       И пятая душа, и то, что в стане

       Бесплотных сил горят их пламена.

103 Из тел они взошли как христиане,

       Не как язычники, в пронзенье ног[1544]

       Тот как в былое веря, тот — заране.

106 Одна из Ада, где замкнут порог

       Раскаянью, в свой прах опять вступила;

       И тем воздал живой надежде бог,

109 Живой надежде, где черпалась сила

       Мольбы к творцу — воззвать её в свой час,

       Чтоб волю в ней подвигнуть можно было.

112 Тот славный дух, о ком идёт рассказ,

       На краткий срок в своё вернувшись тело,

       Уверовал в того, кто многих спас;

115 И, веруя, зажёгся столь всецело

       Огнём любви, что в новый смертный миг

       Был удостоен этого предела.[1545]

118 Другой, по благодати, чей родник

       Бьёт из таких глубин, что взор творенья

       До первых струй ни разу не проник,

121 Направил к правде все свои стремленья;

       И бог, за светом свет, ему открыл

       Грядущую годину искупленья;

124 И с той поры он в этой вере жил,

       И не терпел языческого смрада,

       И племя развращённое корил.[1546]

127 Он крестник был трёх жён господня сада,

       Идущих рядом с правым колесом, —

       Сверх десяти столетий до обряда.[1547]

130 О предопределение, в каком

       Скрыт недре корень твой от глаз туманных,

       Не видящих причину целиком!

133 Ваш суд есть слово судей самозванных,

       О смертные! И мы, хоть бога зрим,

       Ещё не знаем сами всех избранных.

136 Мы счастливы неведеньем своим;

       Всех наших благ превыше это благо — 

       Что то, что хочет бог, и мы хотим".

139 Так милостью божественного стяга,

       Чтоб озарить мой близорукий взгляд,

       Мне подалась целительная влага.

142 И как певцу искусный лирник в лад

       Бряцает на струнах и то, что спето,

       Звучит приятнее во много крат,

145 Так, речи вторя, — ясно помню это, —

       Подобно двум мигающим очам, —

       Я видел, — оба благодатных света

148 Мерцали огоньками в лад словам.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Седьмое небо — Сатурн. — Созерцатели

1 Уже моя властительница снова

     Мои глаза и дух мой призвала,

     И я отторгся от всего иного.

4 Она, не улыбаясь, начала:

     "Ты от моей улыбки, как Семела[1548],

     Распался бы, распавшись, как зола.

7 Моя краса, которая светлела

     На ступенях чертогов божества,

     Как видел ты, к пределу от предела,

10 Когда б не умерялась, такова,

      Что, смертный, испытав её сверканье,

      Ты рухнул бы, как под грозой листва.

13 Мы на седьмое вознеслись сиянье,[1549]

      Которое сейчас под жгучим Львом[1550]

      С ним излучает слитное влиянье.

16 Вослед глазам последовав умом,

      Преобрази их в зеркала видений,

      Встающих в этом зеркале большом".[1551]

19 Кто ведал бы, как много упоений

      В лице блаженном почерпал мой взгляд,

      Когда был призван к смене впечатлений,

22 Тот понял бы, как я свершить был рад

      Всё то, что госпожа повелевала,

      Когда б он взвесил чаши двух услад.[1552]

25 В глубинах мирокружного кристалла,[1553]

      Который как властитель[1554] наречён,

      Под чьей державой мёртвым зло лежало,

28 Всю словно золото, где луч зажжён,

      Я лестницу увидел восходящей

      Так высоко, что взор мой был сражён.

31 И рать огней увидел нисходящей

      По ступеням, и мнилось — так светла

      Вся яркость славы, в небесах горящей.

34 И как грачи, едва заря взошла,

      Обычай свой блюдя, гурьбой толкутся,

      Чтоб отогреть застывшие крыла,

37 Потом летят, одни — чтоб не вернуться,

      Другие — чтоб вернуться поскорей,

      А третьи все над тем же местом вьются,

40 Так поступал и этот блеск огней,

      К нам с высоты стремившийся согласно, —

      Столкнувшись на одной из ступеней.

43 И к нам ближайший просиял так ясно,

      Что в мыслях я промолвил: "Этот знак

      Твоей любви понятен мне безгласно".

46 Но мне внушавшая, когда и как

      Сказать и промолчать, тиха; желанье

      Я подавляю, и мой выбор благ.

49 Она увидела моё молчанье,

      Его провидя в видящем с высот,

      И мне сказала: «Утоли алканье!»

52 Я начал: "По заслугам я не тот,

      Чья речь достойна твоего ответа.

      Но, ради той, кто мне просить даёт,

55 О жизнь блаженная, ты, что одета

      Своею радостью, скажи, зачем

      Ты стала близ меня в сиянье света;

58 И почему здесь в этой тверди нем

      Напев, который в нижних кругах Рая

      Звучит так сладко, несравним ни с чем".

61 "Твой слух, как зренье, смертен, — отвечая,

      Он молвил. — Потому здесь не поют,

      Не улыбнулась путница святая.[1555]

64 Я, снизошед, остановился тут,

      Чтоб радостным почтить тебя приветом

      Слов и лучей, в которых я замкнут.

67 Не бо′льшая любовь сказалась в этом:

      Такой и большей пламенеют там,

      Вверху,[1556] как зримо по горящим светам;

70 Но высшая любовь, внушая нам

      Служить тому, кто правит всей вселенной,

      Здесь назначает, как ты видишь сам".

73 "Мне ясно, — я сказал, — о свет священный,

      Что вольною любовью побуждён

      Ваш сонм идти за Волей сокровенной;

76 Но есть одно, чем разум мой смущён:

      Зачем лишь ты средь стольких оказался

      К беседе этой предопределён".

79 Ещё последний слог мой не сказался,

      Когда, средину претворяя в ось,

      Огонь, как быстрый жёрнов, завращался,

82 И из любви, в нём скрытой, раздалось:

      "Свет благодати на меня стремится,

      Меня облёкший пронизав насквозь,

85 И, с ним соединясь, мой взор острится,

      И сам я так взнесён, что мне видна

      Прасущность, из которой он струится.

88 Так пламенная радость мне дана,

      И этой зоркости моей чудесной

      Воспламененность риз моих равна.

91 Но ни светлейший дух в стране небесной,

      Ни самый вникший в бога серафим

      Не скажут тайны, и для них безвестной.

94 Так глубоко ответ словам твоим

      Скрыт в пропасти предвечного решенья,

      Что взору сотворённому незрим.

97 И ты, вернувшись в смертные селенья,

      Скажи об этом, ибо там спешат

      К её краям тропою дерзновенья.

100 Ум, здесь светящий, там укутан в чад;

       Суди, как на земле в нём сила бренна,

       Раз он бессилен, даже небом взят".

103 Свои вопросы я пресёк мгновенно,

       Стесняемый преградой этих слов,

       И лишь — кто он,[1557] спросил его смиренно.

106 "Есть кряж меж италийских берегов,

       К твоей отчизне близкий и намного

       Взнесённый выше грохота громов;

109 Он Катрию отводит в виде рога,

       Сходящего к стенам монастыря,

       Который служит почитанью бога".[1558]

112 Так в третий раз он начал, говоря.

       "Там, — продолжал он мне, благоречивый, —

       Я так окреп, господень труд творя,

115 Кто, добавляя к пище сок оливы,

       Легко сносил жары и холода,

       Духовным созерцанием счастливый.

118 Скит этот небу приносил всегда

       Обильный плод; но истощился рано,

       И ныне близок день его стыда.

121 В той киновии был я Пьер Дамьяно,

       И грешный Пётр был у Адрийских вод,

       Где инокам — Мариин дом охрана.[1559]

124 Когда был близок дней моих исход,

       Мне дали шляпу[1560] противу желанья,

       Ту, что от худа к худшему идёт.

127 Ходили Кифа и Сосуд Избранья[1561]

       Святого духа, каждый бос и худ,

       Питаясь здесь и там от подаянья.

130 А нынешних святителей ведут

       Под локотки, да спереди вожатый, —

       Так тяжелы! — да сзади хвост несут.

133 И конь и всадник мантией объяты, —

       Под той же шкурой целых два скота.

       Терпенье божье, скоро ль час расплаты!"

136 При этом слове блески, больше ста,

       По ступеням, кружась, спускаться стали,

       И, что ни круг, росла их красота.

139 Потом они умолкшего обстали

       И столь могучий испустили крик,

       Что здесь[1562] подобье сыщется едва ли.

142 Слов я не понял; так был гром велик.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Седьмое небо — Сатурн (окончание). — Вознесение в восьмое, звёздное небо

1 Объят смятеньем, я направил взоры

     К моей вожатой, как малыш спешит

     Всегда туда, где верной ждёт опоры;

4 Она, как мать, чей голос так звучит,

     Что мальчик, побледневший от волненья,

     Опять весёлый обретает вид,

7 Сказала мне: "Здесь горние селенья.

     Иль ты забыл, что свят в них каждый миг

     И все исходит от благого рвенья?

10 Суди, как был бы искажён твой лик

      Моей улыбкой и поющим хором,

      Когда тебя так потрясает крик,

13 Непонятый тобою, но в котором

      Предвозвещалось мщенье, чей приход

      Ты сам ещё увидишь смертным взором.

16 Небесный меч ни медленно сечёт,

      Ни быстро, разве лишь в глазах иного,

      Кто с нетерпеньем иль со страхом ждёт.

19 Теперь ты должен обернуться снова;

      Немало душ, одну другой славней

      Увидишь ты, моё исполнив слово".

22 Я оглянулся, повинуясь ей;

      И мне станица мелких сфер предстала,

      Украшенных взаимностью лучей.

25 Я был как тот, кто притупляет жало

      Желания и заявить о нём

      Не смеет, чтоб оно не раздражало.

28 Но подплыла всех налитей огнём

      И самая большая из жемчужин

      Унять меня в томлении моём.

31 В ней я услышал[1563]: "Будь твой взор так дружен,

      Как мой, с любовью, жгущей нашу грудь,

      Вопрос твой был бы в слове обнаружен.

34 Но я, чтоб не замедлен был твой путь

      К высокой цели, не таю ответа,

      Хоть ты уста боишься разомкнуть.

37 Вершину над Касино[1564] в оны лета

      Толпами посещал в урочный час

      Обманутый народ,[1565] противник света.

40 Я — тот, кто там поведал в первый раз,

      Как назывался миру ниспославший

      Ту истину, что так возносит нас;

43 По милости, мне свыше воссиявшей,

      Я всю округу вырвал из тенёт

      Нечистой веры, землю соблазнявшей.

46 Все эти светы были, в свой черёд,

      Мужи, чьи взоры созерцали бога,

      А дух рождал священный цвет и плод.

49 Макарий здесь, здесь Ромоальд,[1566] здесь много

      Моих собратий, чей в монастырях

      Был замкнут шаг и сердце было строго".

52 И я ему: "Приязнь, в твоих словах

      Мне явленная, и благоволенье,

      Мной видимое в ваших пламенах,

55 Моей души раскрыли дерзновенье,

      Как розу раскрывает солнца зной,

      Когда всего сильней её цветенье.

58 И я прошу; и ты, отец, открой,

      Могу ли я пребыть в отрадной вере,

      Что я узрю воочью образ твой".

61 И он мне: "Брат, свершится в высшей сфере[1567]

      Всё то, чего душа твоя ждала;

      Там все, и я, блаженны в полной мере.

64 Там свершена, всецела и зрела

      Надежда всех; там вечно пребывает

      Любая часть недвижной, как была.

67 То — шар вне места, остий он не знает;

      И наша лестница, устремлена

      В его предел, от взора улетает.

70 Пред патриархом Яковом она

      Дотуда от земли взнеслась когда-то,

      Когда предстала, ангелов полна.[1568]

73 Теперь к её ступеням не подъята

      Ничья стопа, и для сынов земли

      Писать устав мой — лишь бумаги трата.

76 Те стены, где монастыри цвели, —

      Теперь вертепы; превратились рясы

      В дурной мукой набитые кули.

79 Не так враждебна лихва без прикрасы

      Всевышнему, как в нынешние дни

      Столь милые монашеству запасы.

82 Всё, чем владеет церковь, — искони

      Наследье нищих, страждущих сугубо,

      А не родни[1569] иль якобы родни.

85 Столь многое земному телу любо,

      Что раньше минет чистых дум пора,

      Чем первый жёлудь вырастет у дуба.

88 Пётр[1570] начинал без злата и сребра,

      А я — молитвой и постом упорным;

      Франциск смиреньем звал на путь добра.

91 И ты, сравнив с почином благотворным

      Тот путь, каким преемники идут,

      Увидишь сам, что белый цвет стал черным.

94 Хоть в том, как Иордан был разомкнут

      И вскрылось море, промысл объявился

      Чудесней, чем была бы помощь тут".

97 Так он сказал и вновь соединился

      С собором, и собор слился тесней;

      Затем, как вихорь, разом кверху взвился.

100 Моя владычица вдоль ступеней

       Меня взметнула лёгким мановеньем,

       Всесильным над природою моей;

103 Ни вверх, ни вниз естественным движеньем

       Так быстро не спешат в земном краю,

       Чтобы с моим сравниться окрыленьем.

106 Читатель, верь, — как то, что я таю

       Надежду вновь обресть усладу Рая,

       Которой ради, каясь, перси бью, —

109 Ты не быстрей обжёг бы, вынимая,

       Свой перст в огне, чем предо мной возник

       Знак, первый вслед Тельцу,[1571] меня вбирая.

112 О пламенные звезды, о родник

       Высоких сил, который возлелеял

       Мой гений, будь он мал или велик![1572]

115 Всходил меж вас, меж вас к закату реял

       Отец всего, в чём смертна жизнь, когда

       Тосканский воздух на меня повеял;[1573]

118 И мне, чудесно взятому туда,

       Где ходит свод небесный, вас кружащий,[1574]

       Быть в вашем царстве выпала чреда.

121 К вам устремляю ныне вздох молящий,

       Дабы мой дух окреп во много крат

       И трудный шаг[1575] свершил, его манящий.

124 "Так близок ты к последней из отрад, —

       Сказала Беатриче мне, — что строгий

       Быть должен у тебя и чистый взгляд.

127 Пока ты не вступил в её чертоги,

       Вниз посмотри, — какой обширный мир

       Я под твои уже повергла ноги;

130 Чтоб уготовать в сердце светлый пир

       Победным толпам,[1576] что сюда несутся

       С веселием сквозь круговой эфир".

133 Тогда я дал моим глазам вернуться

       Сквозь семь небес — и видел этот шар[1577]

       Столь жалким, что не мог не усмехнуться;

136 И чем в душе он меньший будит жар,

       Тем лучше; и к другому обращённый

       Бесспорнейшую мудрость принял в дар.

139 Я дочь Латоны[1578] видел озарённой

       Без тех теней,[1579] чьё прежде естество

       Искал в среде густой и разреженной.

142 Я вынес облик сына твоего,

       О Гиперион[1580]; и постиг круженье,

       О Майя и Диона,[1581] близ него.

145 Я созерцал смягчённое горенье

       Юпитера меж сыном и отцом;[1582]

       Мне уяснилось их перемещенье.

148 И быстроту свою, и свой объем

       Все семеро представили мне сами,

       И как у всех — уединённый дом.

151 С нетленными вращаясь Близнецами,

       Клочок, родящий в нас такой раздор,

       Я видел весь, с горами и реками.[1583]

154 Потом опять взглянул в прекрасный взор.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Восьмое, звёздное небо. — Торжествующие

1 Как птица, посреди листвы любимой,

     Ночь проведя в гнезде птенцов родных,

     Когда весь мир от нас укрыт, незримый,

4 Чтобы увидеть милый облик их

     И корм найти, которым сыты детки, —

     А ей отраден тяжкий труд для них, —

7 Час упреждая на открытой ветке,

     Ждёт, чтобы солнцем озарилась мгла,

     И смотрит вдаль, чуть свет забрезжит редкий, —

10 Так Беатриче, выпрямясь, ждала

      И к выси, под которой утомлённый

      Шаг солнца медлит,[1584] очи возвела.

13 Её увидя страстно поглощённой,

      Я уподобился тому, кто ждёт,

      До времени надеждой утолённый.

16 Но только был недолог переход

      От ожиданья до того мгновенья,

      Как просветляться начал небосвод.

19 И Беатриче мне: "Вот ополченья

      Христовой славы, вот где собран он,

      Весь плод небесного круговращенья!"

22 Казался лик её воспламенён,

      И так сиял восторг очей прекрасных,

      Что я пройти в безмолвье принуждён.

25 Как Тривия в час полнолуний ясных

      Красуется улыбкою своей

      Средь вечных нимф, на небе неугасных,[1585]

28 Так, видел я, над тысячей огней

      Одно царило Солнце,[1586] в них сияя,

      Как наше — в горних светочах ночей.[1587]

31 В живом свеченье Сущность световая,

      Сквозя, струила огнезарный дождь

      Таких лучей, что я не снёс, взирая.

34 О Беатриче, милый, нежный вождь!

      Она сказала мне: "Тебя сразила

      Ничем неотражаемая мощь;

37 Затем что здесь — та Мудрость, здесь — та Сила,

      Которая, вослед векам тоски,

      Пути меж небом и землёй открыла".

40 Как пламень, ширясь, тучу рвёт в куски,

      Когда ему в её пределах тесно,

      И падает, природе вопреки,

43 Так, этим пиршеством взращён чудесно,

      Мой дух прорвался из своей брони,

      И что с ним было, памяти безвестно.

46 "Открой глаза и на меня взгляни!

      Им было столько явлено, что властны

      Мою улыбку выдержать они".

49 Я был как тот, кто, пробудясь, неясный

      Припоминает образ, но, забыв,

      На память возлагает труд напрасный, —

52 Когда я услыхал её призыв,

      Такой пленительный, что на скрижали

      Минувшего он будет вечно жив.

55 Хотя б мне в помощь все уста звучали,

      Которым млека сладкого родник

      Полимния и сестры[1588] изливали,

58 Я тысячной бы доли не достиг,

      Священную улыбку воспевая,

      Которой воссиял священный лик;

61 И потому в изображенье Рая

      Святая повесть скачет иногда,

      Как бы разрывы на пути встречая.

64 Но столь велики тягости труда,

      И так для смертных плеч тяжка натуга,

      Что им подчас и дрогнуть — нет стыда.

67 Морской простор не для худого струга —

      Тот, что отважным кораблём вспенен,

      Не для пловца, чья мысль полна испуга.[1589]

70 "Зачем ты так в моё лицо влюблён,

      Что красотою сада неземного,

      В лучах Христа расцветшей, не прельщён?

73 Там — роза[1590], где божественное Слово

      Прияло плоть; там веянье лилей,[1591]

      Чей запах звал искать пути благого".

76 Так Беатриче; повинуясь ей,

      Я обратился сызнова к сраженью,

      Нелёгкому для немощных очей.

79 Как под лучом, который явлен зренью

      В разрыве туч, порой цветочный луг

      Сиял моим глазам, укрытым тенью,

82 Так толпы светов я увидел вдруг,

      Залитые лучами огневыми,

      Не видя, чем так озарён их круг.

85 О благостная мощь, светя над ними,

      Ты вознеслась, свой облик затеня,

      Чтоб я очами мог владеть моими.

88 Весть о цветке, чьё имя у меня

      И днём и ночью на устах, стрёмила

      Мой дух к лучам крупнейшего огня.

91 Когда моё мне зренье отразило

      И яркость и объем звезды живой,

      Вверху царящей, как внизу царила,

94 Спустился в небо светоч огневой[1592]

      И, обвиваясь как венок текучий,

      Замкнул её в свой вихорь круговой.

97 Сладчайшие из всех земных созвучий,

      Чья прелесть больше всех душе мила,

      Казались бы как треск раздранной тучи,

100 В сравненье с этой лирой, чья хвала

       Венчала блеск прекрасного сапфира,

       Которым твердь светлейшая светла.

103 "Я вьюсь, любовью чистых сил эфира,

       Вкруг радости, которую нам шлёт

       Утроба, нёсшая надежду мира;

106 И буду виться, госпожа высот,

       Пока не взыдешь к сыну и святые

       Не освятит просторы твой приход".

109 Такой печатью звоны кольцевые

       Запечатлелись; и согласный зов

       Взлетел от всех огней, воззвав к Марии.

112 Всех свитков мира царственный покров,[1593]

       Дыханьем божьим жарче оживляем

       И к богу ближе остальных кругов,

115 Нас осенял своим исподним краем

       Так высоко, что был ещё незрим

       И там, где я стоял, неразличаем;

118 Я был бессилен зрением моим

       Последовать за пламенем венчанным,

       Вознёсшимся за семенем своим.[1594]

121 Как, утолённый молоком желанным,

       Младенец руки к матери стрёмит,

       С горячим чувством, внешне излиянным,

124 Так каждый из огней был кверху взвит

       Вершиной, изъявляя ту отраду,

       Которую Мария им дарит.

127 Они недвижно представали взгляду,

       «Regina coeli»[1595] воспевая так,

       Что я доныне чувствую усладу.

130 О, до чего прекрасный собран злак

       Ларями этими,[1596] и как богато,

       И как посев их на земле был благ!

133 Здесь радует сокровище, когда-то

       Стяжанное у Вавилонских вод

       В изгнанье слёзном, где отверглось злато.[1597]

136 Здесь древний сонм и новый сонм[1598] цветёт,

       И празднует свой подвиг величавый,

       Под сыном бога и Марии, тот,

139 Кто наделён ключами этой славы.[1599]

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Восьмое, звёздное небо (продолжение)

1 "О сонм избранных к вечере великой

     Святого агнца, где утолено

     Алканье всех! Раз всеблагим владыкой

4 Вот этому вкусить уже дано

     То, что с трапезы вашей упадает,

     Хоть время жизни им не свершено, —

7 Помыслив, как безмерно он желает,

     Ему росы пролейте! Вас поит

     Родник, дарящий то, чего он чает".

10 Так Беатриче; радостный синклит

      Стал вьющимися на осях кругами[1600]

      И, как кометы, пламенем повит.

13 И как в часах колеса ходят сами,

      Но в первом — ход неразличим извне,

      А крайнее летит перед глазами,

16 Так эти хороводы, движась не — 

      Однообразно, медленно и скоро,

      Различность их богатств являли мне.

19 И вот из драгоценнейшего хора

      Такой блаженный пламень[1601] воспарил,

      Что не осталось ярче в нём для взора;

22 Вкруг Беатриче трижды он проплыл,

      И вспомнить о напеве, им пропетом,

      Воображенье не находит сил;

25 Скакнув пером, я не пишу об этом;

      Для этих складок[1602] самые мечты,

      Не только речь, чрезмерно резки цветом.

28 "Сестра моя святая, так чисты

      Твои мольбы, что с чередой блаженной

      Меня любовью разлучила ты".

31 Остановясь, огонь благословенный,

      Направя к госпоже моей полет

      Дыханья, дал ответ вышереченный.

34 И та: "О свет, в котором вечен тот,

      Кому господь от этого чертога

      Вручил ключи, принесши их с высот,

37 Из уст твоих, насколько хочешь строго,

      Да будет он о вере вопрошён,

      Тебя по морю ведшей, волей бога.

40 В любви, в надежде, в вере — прям ли он,

      Ты видишь сам, взирая величаво

      Туда, где всякий помысл отражён.

43 Но так как граждан горняя держава

      Снискала верой, пусть он говорит,

      Чтобы, как должно, воздалась ей слава".

46 Как бакалавр[1603], вооружась, молчит

      И ждёт вопроса по тому предмету,

      Где он изложит, но не заключит,[1604]

49 Так точно я, услыша просьбу эту,

      Вооружал всем знаньем разум мой

      Перед таким учителем к ответу.

52 "Скажи, христианин, свой лик открой:

      В чём сущность веры?" Я возвёл зеницы

      К огню, который веял предо мной;

55 Потом, взглянув, увидел проводницы

      Поспешный знак — словесному ручью

      Излиться дать из мысленной криницы.

58 "Раз мне дано, чтоб веру я мою

      Пред мощным первоборцем исповедал,

      Пусть мысль мою я внятно разовью! —

61 Сказал я. — Как о вере нам поведал

      Твой брат,[1605] который с помощью твоей

      Идти путём неверным Риму не дал,

64 Она — основа чаемых вещей

      И довод для того, что нам незримо;

      Такую сущность полагаю в ней".

67 И он: "Ты мыслишь неопровержимо,

      Коль верно понял смысл, в каком она

      Им как основа и как довод мнима".

70 И я на это молвил: "Глубина

      Вещей, мне явленных в небесной сфере,

      Для низменного мира столь темна,

73 Что там их бытие — в единой вере,

      Дающей упованью прочно стать;

      Чрез то она — основа в полной мере.

76 Нам подобает умозаключать

      Из веры там, где знание невластно;

      И доводом её нельзя не звать".

79 И я услышал: "Если б все так ясно

      Усваивали истину, познав, —

      Софисты ухищрялись бы напрасно".

82 Горящая любовь, так продышав,

      Добавила: "Неуличим в изъяне

      Испытанной монеты вес и сплав;

85 Но есть ли у тебя она в кармане?"

      И я: "Да, есть, блестяща и кругла.

      И я не усомнюсь в её чекане".

88 Опять, вещая, голос издала

      Глубь света: "Этот бисер,[1606] всех дороже,

      Рождающий все добрые дела,

91 Где ты обрёл?" Я молвил: "Дождь погожий

      Святого духа, щедро пролитой

      Равно по ветхой и по новой коже,[1607]

94 Есть силлогизм, с такою остротой

      Меня приведший к правильным основам,

      Что мнится мне тупым любой иной".

97 И я услышал: "В ветхом или в новом

      Сужденье — для рассудка твоего

      Что ты нашёл, чтоб счесть их божьим словом?"

100 Я молвил: "Доказательство того —

       Дела;[1608] для них железа не калило

       И молотом не било естество".

103 Ответ гласил: "А в том, что это было,

       Порука где? Что доказательств ждёт,

       То самое свидетельством служило".

106 "Вселенной к христианству переход, —

       Сказал я, — без чудес, один, бесспорно,

       Все чудеса стократно превзойдёт;

109 Ты, нищ и худ, принёс святые зерна,

       Чтобы взошли ростки благие там,

       Где вместо лоз теперь колючки тёрна".

112 Когда я смолк, по огненным кругам

       Песнь «Бога хвалим» раздалась святая,

       И горний тот напев неведом нам.

115 И этот князь, который, увлекая

       От ветви к ветви, чтобы испытать

       Меня в листве довёл уже до края,

118 Так речь свою продолжил: "Благодать,

       Любя твой ум, доныне отверзала

       Твои уста, как должно отверзать,

121 И я одобрил то, что вверх всплывало.

       Но самой этой веры в чём предмет,

       И в чём она берет своё начало?"

124 "Святой отец и дух, узревший свет,

       В который верил так, что в гроб спустился,

       Юнейших ног опережая след,[1609]

127 Я начал, — ты велишь, чтоб я открылся,

       В чём эта вера твёрдая моя

       И почему я в вере утвердился.

130 Я отвечаю: в бога верю я,

       Что движет небеса, единый, вечный,

       Любовь и волю[1610], недвижим, дая.

133 И в физике к той правде безупречной,

       И в метафизике приходим мы,

       И мне её же с выси бесконечной

136 Льют Моисей, пророки и псалмы,

       Евангелье и то, что вы[1611] сложили,

       Когда вам дух воспламенил умы.

139 И верю в три лица, что вечно были,

       Чья сущность столь едина и тройна,

       Что «суть» и «есть» они равно вместили.

142 Глубь тайны божьей, как она дана

       В моих словах, в мой разум пролитая,

       Евангельской печатью скреплена.

145 И здесь — начало, искра здесь живая,

       Чьё пламя разрослось, пыланьем став

       И, как звезда небес, во мне сверкая".

148 Как господин, отрадной вести вняв,

       Слугу, когда тот смолк, за извещенье

       Душой благодарит, его обняв,

151 Так, смолкшему воспев благословенье,

       Меня кругом до трёх обвеял крат

       Апостольский огонь, чьё вняв веленье

154 Я говорил; так был он речи рад.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Восьмое, звёздное небо (продолжение)

1 Коль в некий день поэмою священной,

     Отмеченной и небом и землёй,

     Так что я долго чах, в трудах согбенный,

4 Смирится гнев, пресекший доступ мой

     К родной овчарне,[1612] где я спал ягнёнком,

     Немил волкам, смутившим в ней покой, —

7 В ином руне, в ином величьи звонком

     Вернусь, поэт, и осенюсь венцом[1613]

     Там, где крещенье принимал ребёнком;[1614]

10 Затем что в веру, души пред Творцом

      Являющую, там я облачился

      И за неё благословлён Петром.[1615]

13 И вот огонь, к нам движась, отделился

      От тех огней, откуда старшина[1616]

      Наместников Христовых появился;

16 И Беатриче, радости полна:

      "Смотри! Смотри! Вот витязь, чьим заслугам

      Такая честь в Галисьи воздана!"[1617]

19 Как если голубь сядет рядом с другом,

      И, нежностью взаимною делясь,

      Они воркуют и порхают кругом,

22 Так, видел я, один высокий князь

      Встречал другого ласковым приветом

      И брашна горние хвалил, дивясь.

25 Приветствия закончились на этом,

      И каждый coram me,[1618] недвижен, нем,

      Так пламенел, что взгляд сражён был светом.

28 И Беатриче молвила затем

      С улыбкой: "Славный дух и возвеститель

      Того, как щедр небесный храм ко всем,[1619]

31 Надеждой эту огласи обитель.

      Ведь ею ты бывал в людских глазах,

      Когда троих из вас почтил спаситель".[1620]

34 "Вздыми чело, превозмоги свой страх;

      Из смертного предела вознесённый

      Здесь должен в наших созревать лучах".

37 Так говорил душе моей смущённой

      Второй огонь; и я возвёл к горам[1621]

      Взгляд, гнётом их чрезмерным преклонённый.

40 "Раз наш властитель изволяет сам,

      Чтоб ты среди чертога потайного,

      Ещё живой, предстал его князьям

43 И, видев правду царства неземного,

      Надежду, что к благой любви ведёт,

      В себе и в остальных упрочил снова,

46 Поведай, что — она, и как цветёт

      В твоей душе, и как в неё вступила".

      Так молвил снова тот огонь высот.

49 И та, что перья крыл моих стрёмила

      В их воспаренье до таких вершин,

      Меня в ответе так предупредила:

52 "В воинствующей церкви ни один

      Надеждой не богаче, — как то зримо

      В пресветлом Солнце неземных дружин;

55 За то увидеть свет Ерусалима[1622]

      Он из Египта[1623] этот путь свершил,

      Ещё воинствуя неутомимо.

58 Другие два вопроса (ты спросил

      Не чтоб узнать, а с тем, что он изложит,

      Как эту добродетель ты почтил)

61 Ему оставлю я; на оба может

      Легко и не хвалясь ответить он;

      И божья милость пусть ему поможет".

64 Как школьник, на уроке вопрошён,

      Своё желая обнаружить знанье,

      Рад отвечать про то, в чём искушён:

67 "Надежда, — я сказал, — есть ожиданье

      Грядущей славы; ценность прежних дел

      И благодать — его обоснованье.

70 От многих звёзд я этот свет узрел;

      Но первый мне его пролил волною

      Тот, кто всех выше вышнего воспел.[1624]

73 "Да уповают на тебя душою, —

      Он пел, — кто имя ведает твоё!"

      И как не ведать, веруя со мною?

76 Ты ею сердце оросил моё

      В твоём посланьи; полн росы блаженной,

      Я и других кроплю дождём её".

79 Пока я говорил, в груди нетленной

      Того пожара — колебался свет,

      Как вспышки молний, частый и мгновенный.

82 "Любовь, которой я досель согрет, —

      Дохнул он, — к добродетели,[1625] до края

      Борьбы за пальму шедшей мне вослед,[1626]>

85 Велит мне вновь дохнуть тебе, взирая,

      Как ты ей рад, дабы ты мне сказал,

      Чего ты ожидаешь, уповая".

88 "Я это понял, — так я отвечал, —

      Из Нового и Ветхого завета,

      Цель душ познав, тех, что господь избрал.

91 В две ризы[1627] будет каждая одета

      В земле своей, — Исайя возвестил.

      А их земля — жизнь сладостная эта.

94 Ещё ясней, по мере наших сил,

      Твой брат,[1628] сказав про белые уборы,

      Нам откровенье это изложил",

97 Когда я кончил, — огласив просторы,

      «Sperent in te»[1629] раздалось в вышине;

      На что, кружа, откликнулись все хоры.

100 И так разросся свет в одном огне,[1630]

       Что, будь у Рака сходный перл, зимою

       Бывал бы месяц о едином дне.[1631]

103 Как девушка встаёт, идёт и, к рою

       Плясуний примыкая, воздаёт

       Честь новобрачной, не кичась собою,

106 Так, видел я, вспылавший пламень тот

       Примкнул к двоим, которых, с нами рядом,

       Любви горящей мчал круговорот.

109 Он слился с песнопением и ладом;

       Недвижна и безмолвна, госпожа

       Их, как невеста, озирала взглядом.

112 "Он, с Пеликаном нашим возлежа,

       К его груди приник;[1632] и с выси крестной

       Приял великий долг, ему служа".

115 Так Беатриче; взор её чудесный

       Её словами не был отвлечён

       От созерцанья красоты небесной.

118 Как тот, чей взгляд с усильем устремлён,

       Чтоб видеть солнце затемнённым частно,

       И он, взирая, зрения лишён,

121 Таков был я пред вспыхнувшим столь ясно

       И услыхал: "Зачем слепишь ты взор,

       Чтоб видеть то, чего искать напрасно?[1633]

124 Я телом — прах во прахе до тех пор,

       Пока число не завершится наше,

       Как требует предвечный приговор.

127 В двух ризах здесь,[1634] и всех блаженных краше,

       Лишь два сиянья, взнёсшиеся вдруг;

       И с этим ты вернёшься в царство ваше".

130 При этом слове огнезарный круг

       Затих, и с ним — рождавшийся в пречистом

       Смешенье трёх дыханий нежный звук;

133 Так, на шабаш иль в месте каменистом,

       Строй вёсел, только что взрезáвших вал,

       Враз замирает, остановлен свистом.

136 О, что за трепет душу мне объял,

       Когда я обернулся к Беатриче

       И ничего не видел, хоть стоял

139 Вблизи неё и в мире всех величий!

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Восьмое, звёздное небо (продолжение)

1 Пока я был смущён угасшим взором,

     Осиливший его костёр лучей[1635]

     Повеял дуновением, в котором

4 Послышалось: "Доколе свет очей,

     Затменный мной, к тебе не возвратится,

     Да возместит утрату звук речей.

7 Итак, начни; скажи, куда стремится

     Твоя душа,[1636] и отстрани испуг:

     Взор у тебя не умер, а мутится.

10 В очах у той, что ввысь из круга в круг

      Тебя стезёю дивной возносила,

      Таится мощь Ананииных рук".[1637]

13 "С терпеньем жду, — моим ответом было, —

      Целенья глаз, куда, как в недра врат,

      Она с огнём сжигающим вступила.

16 Святое Благо неземных палат

      Есть альфа и омега книг, чьи строки

      Уста любви мне шепчут и гласят".[1638]

19 И голос тот, которым я, безокий,

      Утешился в нежданной слепоте,

      Вновь налагая на меня уроки,

22 Сказал: "Тебя на частом решете

      Проверю я. Какие побужденья

      Твой лук направили к такой мете?"[1639]

25 И я: "Чрез философские ученья

      И через то, что свыше внушено,

      Я той любви приял напечатленья;

28 Затем что благо, чуть оценено,

      Даёт вспылать любви, тем боле властной,

      Чем больше в нём добра заключено.

31 Поэтому к Прасути, столь прекрасной,

      Что все блага, которые не в ней, —

      Её луча всего лишь свет неясный,

34 Должна с любовью льнуть всего сильней

      Душа того, кто правду постигает,

      Проникшую мой довод до корней.

37 Ту правду предо мною расстилает

      Мне показавший первую Любовь[1640]

      Всего, что вековечно пребывает;

40 Правдивый голос расстилает вновь,

      Сам о себе сказавший Моисею:

      «Узреть всю славу дух твой приготовь»;[1641]

43 И расстилаешь ты, когда твоею

      Высокой речью миру оглашен

      Смысл вышних тайн так громко, как ничьею".

46 "Земным рассудком, — вновь повеял он, —

      И подтверждающими голосами[1642]

      Жарчайший пыл твой к богу обращён.

49 Но и другими, может быть, ремнями

      К нему влеком ты. Сколькими, открой,

      Твоя любовь язвит тебя зубами?"

52 Не утаился умысел святой

      Орла Христова,[1643] так что я заметил,

      Куда ответ он направляет мой.

55 "Все те укусы, — я ему ответил, —

      Что нас стрёмят к владыке бытия,

      Крепят любовь, которой дух мой светел.

58 Жизнь мирозданья, как и жизнь моя,

      Смерть, что он принял, жить мне завещая,

      Всё, в чём надежда верящих, как я,

61 И сказанная истина живая[1644]

      Меня из волн дурной любви спасли,

      На берегу неложной утверждая.

64 И все те листья,[1645] что в саду взросли

      У вечного садовника, люблю я,

      Поскольку к ним его дары сошли".

67 Едва я смолк, раздался, торжествуя,

      Напев сладчайший в небе: «Свят, свят, свят!»

      И Беатриче вторила, ликуя.

70 Как при колючем свете сон разъят

      Тем, что стремится зрительная сила

      На луч, пронзающий за платом плат,[1646]

73 И зренье пробуждённому немило,

      Настолько смутен он, вернувшись в быль,

      Пока сознанье ум не укрепило, —

76 Так Беатриче с глаз моих всю пыль

      Прочь согнала очей своих лучами,

      Сиявшими на много тысяч миль; 

79 Я даже стал ещё острей глазами;

      И вопросил, смущённый, про того,

      Кто как четвёртый свет возник пред нами.

82 И Беатриче мне: "В лучах его

      Душа, всех прежде созданная,[1647] славит

      Создателя и бога своего".

85 Как сень ветвей, когда её придавит

      Идущий ветер, никнет, тяжела,

      Потом, вознесшись, вновь листву расправит, —

88 Таков был я, пока та речь текла,

      Дивясь; потом, отвагу вновь обретши

      В той жажде молвить, что мне душу жгла,

91 Я начал: "Плод, единый, что, не цветши,

      Был создан зрелым, праотец людей,

      Дочь и сноху в любой жене нашедший,[1648]

94 Внемли мольбе усерднейшей моей,

      Ответь! Вопрос ты ведаешь заране,

      И я молчу, чтоб внять тебе скорей".

97 Когда зверёк накрыт обрывком ткани,

      То, оболочку эту полоша,

      Он выдаёт всю явь своих желаний;

100 И точно так же первая душа

       Свою мне радость сквозь лучи покрова

       Изобличала, благостью дыша.

103 Потом дохнула: "В нём[1649] я и без слова

       Уверенней, чем ты уверен в том,

       Что несомненнее всего иного.

106 Его я вижу в Зеркале святом,

       Которое, все отражая строго,

       Само не отражается ни в чём.

109 Ты хочешь знать, давно ль я, волей бога,

       Вступил в высокий сад, где в должный миг

       Тебе открылась горняя дорога,[1650]

112 Надолго ль он в глазах моих возник,

       И настоящую причину гнева,

       И мною изобретённый язык.

115 Знай, сын мой: не вкушение от древа,

       А нарушенье воли божества

       Я искупал, и искупала Ева.

118 Четыре тысячи и триста два

       Возврата солнца твердь меня манила

       Там, где Вергилий свыше внял слова;[1651]

121 Оно же все попутные светила

       Повторно девятьсот и тридцать раз,

       Пока я жил на свете, посетило.[1652]

124 Язык, который создал я, угас

       Задолго до немыслимого дела

       Тех, кто Немвродов исполнял приказ;[1653]

127 Плоды ума зависимы всецело

       От склоннностей, а эти — от светил,

       И потому не длятся без предела.

130 Естественно, чтоб смертный говорил;

       Но — так иль по-другому, это надо,

       Чтоб не природа, а он сам решил.

133 Пока я не сошёл к томленью Ада,

       "И" в дольном мире звался Всеблагой,

       В котором вечная моя отрада;

136 Потом он звался «Эль»; и так любой

       Обычай смертных сам себя сменяет,

       Как и листва сменяется листвой.

139 На той горе, что выше всех всплывает,

       Я пробыл и святым, и несвятым

       От утра и до часа, что вступает,

142 Чуть солнце сменит четверть, за шестым".[1654]

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Восьмое, звёздное небо (окончание). — Вознесение в девятое небо

1 «Отцу, и сыну, и святому духу» —

     Повсюду — «слава!» — раздалось в Раю,

     И тот напев был упоеньем слуху.

4 Взирая, я, казалось, взором пью

     Улыбку мирозданья, так что зримый

     И звучный хмель вливался в грудь мою.

7 О, радость! О, восторг невыразимый!

     О, жизнь, где всё — любовь и всё — покой!

     О, верный клад, без алчности хранимый!

10 Четыре светоча[1655] передо мной

      Пылали, и, мгновенье за мгновеньем,

      Представший первым[1656] силил пламень свой;

13 И стал таким, каким пред нашим зреньем

      Юпитер был бы, если б Марс и он,

      Став птицами, сменились опереньем.[1657]

16 Та власть, которой там распределён

      Черёд и чин, благословенным светам

      Велела смолкнуть, и угас их звон,

19 Когда я внял: "Что я меняюсь цветом,

      Не удивляйся; внемля мой глагол,

      Все переменят цвет в соборе этом.

22 Тот, кто, как вор, воссел на мой престол,[1658]

      На мой престол, на мой престол, который

      Пуст перед сыном божиим, возвёл

25 На кладбище моем[1659] сплошные горы

      Кровавой грязи; сверженный с высот,[1660]

      Любуясь этим, утешает взоры".

28 Тот цвет, которым солнечный восход

      Иль час заката облака объемлет,

      Внезапно охватил весь небосвод.

31 И словно женщина, чья честь не дремлет

      И сердце стойко, чувствует испуг,

      Когда о чьём-либо проступке внемлет,

34 Так Беатриче изменилась вдруг;

      Я думаю, что небо так затмилось,

      Когда Всесильный[1661] поникал средь мук.

37 Меж тем все дальше речь его стремилась,

      И перемена в голосе была

      Не меньшая, чем в облике явилась.

40 "Невеста божья не затем взросла

      Моею кровью, кровью Лина, Клета,

      Чтоб золото стяжалось без числа;

43 И только чтоб стяжать блаженство это,

      Сикст, Пий, Каликст и праведный Урбан,[1662]

      Стеня, пролили кровь в былые лета.

46 Не мы хотели, чтобы христиан

      Преемник наш пристрастною рукою

      Делил на правый и на левый стан;[1663]

49 Ни чтоб ключи, полученные мною,

      Могли гербом на ратном стяге стать,

      Который на крещёных поднят к бою;

52 Ни чтобы образ мой скреплял печать

      Для льготных грамот, покупных и лживых,

      Меня краснеть неволя и пылать!

55 В одежде пастырей-волков грызливых

      На всех лугах мы видим средь ягнят.

      О божий суд, восстань на нечестивых!

58 Гасконцы с каорсинцами[1664] хотят

      Пить нашу кровь; о доброе начало,[1665]

      В какой конечный впало ты разврат!

61 Но промысел, чья помощь Рим спасала

      В великой Сципионовой борьбе,[1666]

      Спасёт, я знаю, — и пора настала.

64 И ты, мой сын, сойдя к земной судьбе

      Под смертным грузом, смелыми устами

      Скажи о том, что я сказал тебе!"

67 Как дельный воздух мёрзлыми парами

      Снежит к земле, едва лишь Козерог

      К светилу дня притронется рогами,[1667]

70 Так здесь эфир себя в красу облёк,

      Победные взвевая испаренья,

      Помедлившие с нами долгий срок.

73 Мой взгляд следил все выше их движенья,

      Пока среда чрезмерной высоты

      Ему не преградила восхожденья.

76 И госпожа, когда от той меты

      Я взор отвёл, сказала: "Опуская

      Глаза, взгляни, куда пронёсся ты!"

79 И я увидел, что с тех пор, когда я[1668]

      Вниз посмотрел, над первой полосой

      Я от средины сдвинулся до края.

82 Я видел там, за Гадесом[1669], шальной

      Улиссов путь;[1670] здесь — берег, на котором

      Европа стала ношей дорогой.[1671]

85 Я тот клочок[1672] обвёл бы шире взором,

      Но солнце в бездне упреждало нас

      На целый знак и больше,[1673] в беге скором.

88 Влюблённый дух, который всякий час

      Стремился пламенно к своей богине,

      Как никогда ждал взора милых глаз;

91 Всё, чем природа или кисть доныне

      Пленяли взор, чтоб уловлять сердца,

      Иль в смертном теле, или на картине,

94 Казалось бы ничтожным до конца

      Пред дивной радостью, что мне блеснула,

      Чуть я увидел свет её лица;

97 И мощь, которой мне в глаза пахнуло,

      Меня, рванув из Ледина гнезда,[1674]

      В быстрейшее из всех небес[1675] метнула.

100 Так однородна вся его среда,

       Что я не ведал, где я оказался,

       Моей вожатой вознесён туда.

103 И мне, чтоб я в догадках не терялся,

       Так радостно сказала госпожа,

       Как будто бог в её лице смеялся:

106 "Природа мира, всё, что есть, кружа

       Вокруг ядра, которое почило,[1676]

       Идёт отсюда, как от рубежа.

109 И небо это божья мысль вместила,

       Где и любовь, чья власть его влечёт,

       Берет свой пыл, и скрытая в нём сила.[1677]

112 Свет и любовь объемлют этот свод,

       Как всякий низший кружит, им объятый;

       И те высоты их творец блюдёт.[1678]

115 Движенье здесь[1679] не мерят мерой взятой,

       Но все движенья меру в нём берут,

       Как десять — в половине или в пятой.[1680]

118 Как время, в этот погрузясь сосуд

       Корнями, в остальных живёт вершиной,

       Теперь понять тебе уже не в труд.[1681]

121 О жадность! Не способен ни единый

       Из тех, кого ты держишь, поглотив,

       Поднять зеницы над твоей пучиной!

124 Цвет доброй воли в смертном сердце жив;

       Но ливней беспрестанные потоки

       Родят уродцев из хороших слив.

127 Одни младенцы слушают уроки

       Добра и веры, чтоб забыть вполне

       Их смысл скорей, чем опушатся щеки.

130 Кто, лепеча, о постном помнил дне,

       Вкушает языком, возросшим в силе,

       Любую пищу при любой луне.[1682]

133 Иной из тех, что, лепеча, любили

       И чтили мать, — владея речью, рад

       Её увидеть поскорей в могиле.

136 И так вот кожу белую чернят,

       Вняв обольщеньям дочери прекрасной

       Дарующего утро и закат.[1683]

139 Размысли, и причина станет ясной:

       Ведь над землёю власть упразднена,[1684]

       И род людской идёт стезёй опасной.

142 Но раньше, чем январь возьмёт весна

       Посредством сотой,[1685] вами небреженной,

       Так хлынет светом горняя страна,

145 Что вихрь[1686], уже давно предвозвещённый,

       Носы туда, где кормы, повернёт,

       Помчав суда дорогой неуклонной;

148 И за цветком поспеет добрый плод".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Девятое, кристальное небо, или Перводвигатель — Ангелы

1 Когда, скорбя о жизни современной

     Несчастных смертных, правду вскрыла мне

     Та, что мой дух возносит в рай блаженный, —

4 То как, узрев в зеркальной глубине

     Огонь свечи, зажжённой где-то рядом,

     Для глаз и дум негаданный вполне,

7 И обратясь, чтобы проверить взглядом

     Согласованье правды и стекла,

     Мы видим слитность их, как песни с ладом, —

10 Так и моя мне память сберегла,

      Что я так сделал, взоры погружая

      В глаза, где путы мне любовь сплела.

13 И я, — невольно зренье обращая

      К тому, что можно видеть в сфере той,

      Её от края оглянув до края, —

16 Увидел Точку[1687], лившую такой

      Острейший свет, что вынести нет мочи

      Глазам, ожжённым этой остротой.

19 Звезда, чью малость еле видят очи,

      Казалась бы луной, соседя с ней,

      Как со звездой звезда в просторах ночи.

22 Как невдали обвит кольцом лучей[1688]

      Небесный свет, его изобразивший,

      Когда несущий пар всего плотней,

25 Так Точку обнял круг огня[1689] круживший

      Столь быстро, что одолевался им

      Быстрейший бег,[1690] вселенную обвивший.

28 А этот опоясан был другим,

      Тот — третьим, третий в свой черёд — четвёртым,

      Четвёртый — пятым, пятый, вновь, — шестым.

31 Седьмой был вширь уже настоль простёртым,

      Что никогда б его не охватил

      Гонец Юноны[1691] круговым развертом.

34 Восьмой кружил в девятом; каждый плыл

      Тем более замедленно, чем дале

      По счету он от единицы был.

37 Чем ближе к чистой Искре, тем пылали

      Они ясней, должно быть оттого,

      Что истину её полней вбирали.

40 При виде колебанья моего:

      "От этой Точки, — молвил мой вожатый, —

      Зависят небеса и естество.

43 Всмотрись в тот круг, всех ближе к ней прижатый:

      Он потому так быстро устремлён,

      Что кружит, страстью пламенной объятый".

46 И я в ответ: "Будь мир расположён,

      Как эти круговратные обводы,

      Предложенным я был бы утолён.

49 Но в мире ощущаемой природы

      Чем выше над срединой[1692] взор воздет,

      Тем всё божественнее небосводы.

52 Поэтому мне надобен ответ

      Об этом дивном ангельском чертоге,

      Которому предел — любовь и свет:[1693]

55 Зачем идут не по одной дороге

      Подобье и прообраз?[1694]Мысль вокруг

      Витает и нуждается в подмоге".

58 "Что этот узел напряженью рук

      Не поддаётся, — ты не удивляйся:

      Он стал, никем не тронут, слишком туг".

61 Так госпожа; и дальше: "Насыщайся

      Тем, что воспримешь из моих речей,

      И мыслию над этим изощряйся.

64 Плотские своды[1695] — шире иль тесней,

      Смотря по большей или меньшей силе,

      Разлитой на пространстве их частей.

67 По мере силы — мера изобилий;

      Обилье больше, где большой объем

      И нет частей, что б целому вредили.

70 Наш свод, влекущий в вихре круговом

      Всё мирозданье, согласован дружно

      С превысшим в знанье и в любви кольцом.[1696]

73 И ты увидишь, — ибо мерить нужно

      Лишь силу, а не видимость того,

      Что здесь перед тобой стремится кружно, —

76 Как в каждом небе дивное сродство

      Большого — с многим, с малым — небольшого

      Его связует с Разумом его".[1697]

79 Как полушарье воздуха земного

      Яснеет вдруг, когда Борей дохнет

      Щекой, которая не так сурова,[1698]

82 И, тая, растворяется налёт

      Окрестной мглы, чтоб небо озарилось

      Неисчислимостью своих красот, —

85 Таков был я, когда со мной делилась

      Своим ответом ясным госпожа

      И правда, как звезда в ночи, открылась.

88 Чуть речь её дошла до рубежа,

      То так железо, плавясь в мощном зное,

      Искрит, как кольца брызнули, кружа.

91 И все те искры мчались в общем рое,

      И множились несметней их огни,

      Чем шахматное поле, множась вдвое.[1699]

94 Я слышал, как хвалу поют они

      Недвижной Точке, вкруг неё стремимы

      Из века в век, как было искони.

97 И видевшая разум мой томимый

      Сказала: "В первых двух кругах кружат,

      Объемля Серафимов, Херувимы.

100 Покорны узам,[1700] бег они стрёмят,

       Уподобляясь Точке, сколько властны;

       А властны — сколько вознесён их взгляд.

103 Ближайший к ним любви венец прекрасный

       Сплели Престолы[1701] божьего лица;

       На них закончен первый сонм трёхчастный.

106 Знай, что отрада каждого кольца —

       В том, сколько зренье в Истину вникает,

       Где разум утоляем до конца.

109 Мы видим, что блаженство возникает

       От зрения, не от любви; она

       Лишь спутницей его сопровождает;

112 А зренью мощь заслугами дана,

       Чьи корни — в милости и в доброй воле;

       Так лестница помалу пройдена.[1702]

115 Три смежных сонма, зеленея в доле

       Вовеки нескончаемой весны,

       Где и ночной Овен[1703] не властен боле,

118 «Осанною» всегда оглашены

       На три напева, что в тройной святыне

       Поют троеобразные чины.

121 В иерархии этой — три богини:[1704]

       Сперва — Господства, дальше — Сил венец,

       А вслед за ними — Власти, в третьем чине.

124 В восторгах предпоследних двух колец

       Начала и Архангелы витают;

       И Ангельская радость наконец.

127 Все эти сонмы к высоте[1705] взирают

       И, книзу[1706] власть победную лия,

       Влекомы к богу, сами увлекают.

130 И Дионисий[1707] в тайну бытия

       Их степеней так страстно погружался,

       Что назвал их и различил, как я.

133 Григорий[1708] с ним потом не соглашался;

       Зато, чуть в небе он глаза раскрыл,

       Он сам же над собою посмеялся.

136 И если столько тайных правд явил

       Пред миром смертный, чуда в том не много:

       Здесь их узревший[1709] — их ему внушил

139 Средь прочих истин этого чертога".

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Девятое, кристальное небо, или Перводвигатель (окончание)

1 Когда чету, рождённую Латоной,

     Здесь — знак Овна, там — знак Весов хранит,

     А горизонт связует общей зоной,

4 То миг, когда их выровнял зенит,

     И миг, в который связь меж ними пала

     И каждый в новый небосвод спешит,

7 Разлучены не дольше, чем молчала

     С улыбкой Беатриче,[1710] всё туда

     Смотря, где Точка взор мой побеждала.[1711]

10 Она промолвила: "Мне нет труда

      Тебе ответить, твой вопрос читая[1712]

      Там,[1713] где слились все «где» и все «когда».

13 Не чтобы стать блаженней, — цель такая

      Немыслима, — но чтобы блеск лучей,

      Струимых ею, молвил «Есмь», блистая, —

16 Вне времени, в предвечности своей,

      Предвечная любовь сама раскрылась,

      Безгранная, несчётностью любвей.

19 Она и перед этим находилась

      Не в косном сне, затем что божество

      Ни «до», ни «после» над водой носилось.

22 Врозь и совместно, суть и вещество

      В мир совершенства[1714] свой полет помчали, —

      С тройного лука три стрелы его.[1715]

25 Как в янтаре, стекле или кристалле

      Сияет луч, причём его приход

      И заполненье целого совпали,

28 Так и Творца троеобразный плод

      Излился, как внезапное сиянье,

      Где никакой неразличим черёд.

31 Одновременны были и созданье,

      И строй существ; над миром быть дано

      Вершиной тем, в ком — чистое деянье,

34 А чистую возможность держит дно;

      В средине — связью навсегда нетленной

      С возможностью деянье сплетено.[1716]

37 Хоть вам писал Иероним[1717] блаженный,

      Что ангелы за долгий ряд веков

      Сотворены до остальной вселенной,

40 Но истину на множестве листов

      Писцы святого духа[1718] возвестили,

      Как ты поймёшь, вникая в смысл их слов,

43 И разум видит сам, поскольку в силе,

      Что движители вряд ли долго так

      Без подлинного совершенства были.[1719]

46 Теперь ты знаешь, где, когда и как

      Сотворены любови их собора,[1720]

      И трёх желаний жар в тебе иссяк.

49 До двадцати не сосчитать так скоро,

      Как часть бесплотных духов привела

      В смятенье то, в чём для стихий опора.[1721]

52 Другая часть, оставшись, начала

      Так страстно здесь кружиться, что начатый

      Круговорот прервать бы не могла.

55 Причиною паденья был в проклятой

      Гордыне тот, кто пред тобой предстал,

      Всем гнётом мира отовсюду сжатый.[1722]

58 Сонм, зримый здесь, смиренно признавал

      Себя возникшим в Благости бездонной,

      Чей свет ему познанье даровал.

61 За это, по заслугам вознесённый

      Чрез озаряющую благодать,

      Он преисполнен воли непреклонной.

64 И ты, не сомневаясь, должен знать,

      Что благодать нисходит по заслуге

      К любви, раскрытой, чтоб её принять.

67 Теперь ты сам об этом мудром круге,

      Раз мой урок тобою восприят,

      Немалое домыслишь на досуге.

70 Но так как вам учёные твердят,

      Природу ангелов изображая,

      Что те, мол, мыслят, помнят и хотят,

73 Скажу ещё, чтобы тебе прямая

      Открылась правда, на земле у вас

      Двусмысленным ученьем повитая.

76 Бесплотные, возрадовавшись раз

      Лицу Творца, пред кем без утаенья

      Раскрыто всё, с него не сводят глаз;

79 И так как им не пресекает зренья

      Ничто извне, они и не должны

      Припоминать отъятые виденья.[1723]

82 У вас же и не спят, а видят сны,

      Кто веря, а кто нет — своим рассказам;

      В одном — и срама больше, и вины.[1724]

85 Там, на земле, не направляют разум

      Одной тропой: настолько вас влекут

      Страсть к внешности и жажда жить показом.

88 Всё ж, это с меньшим гневом терпят тут,

      Чем если слово божье суесловью

      Приносят в жертву или вкривь берут.

91 Не думают, какою куплен кровью

      Его посев и как тому, кто чтит

      Его смиренно, воздают любовью.[1725]

94 Для славы, каждый что-то норовит

      Измыслить, чтобы выдумка блеснула

      С амвона, а Евангелье молчит.

97 Иной гласит, что вспять луна шагнула

      В час мук Христовых и сплошную сень

      Меж солнцем и землёю протянула, —

100 И лжёт, затем что сам затмился день:

       Как лёг на иудеев сумрак чудный,

       Так индов и испанцев скрыла тень.

103 Нет стольких Лапо во Фьоренце людной

       И стольких Биндо,[1726] сколько басен в год

       Иной наскажет пастырь безрассудный;

106 И стадо глупых с пастбища бредёт,

       Насытясь ветром; ни один не ведал,

       Какой тут вред, но это не спасёт.

109 Христос наказа первым верным не дал:

       «Идите, суесловьте!», но своё

       Ученье правды им он заповедал,

112 И те, провозглашая лишь её,

       Во имя веры подымали в схватке

       Евангелье, как щит и как копье.

115 Теперь в церквах лишь на остроты падки

       Да на ужимки; если громок смех,

       То куколь пыжится,[1727] и всё в порядке.

118 А в нём сидит птенец, тайком от всех,

       Такой, что чернь, увидев, поняла бы,

       Какая власть ей отпускает грех;[1728]

121 Все до того рассудком стали слабы,

       Что люди верят всякому вранью,

       И на любой посул толпа пришла бы.

124 Так кормит плут Антоньеву свинью

       И разных прочих, кто грязней намного,

       Платя деньгу поддельную свою.[1729]

127 Но это всё — окольная дорога,

       И нам пора на прежний путь опять,

       Со временем сообразуясь строго.

130 Так далеко восходит эта рать

       Своим числом, что смертной речи сила

       И смертный ум не могут не отстать.

133 И в самом откровенье Даниила

       Число не обозначено точней:

       В его тьмах тем оно себя укрыло.[1730]

136 Первоначальный Свет, разлитый в ней,

       Воспринят ею столь же разнородно,

       Сколь много сочетанных с ним огней.

139 А так как от познанья производно

       Влечение, то искони времён

       Любовь горит и тлеет в ней несходно.

142 Суди же, сколь пространно вознесён

       Предвечный, если столькие зерцала

       Себе он создал, где дробится он,

145 Единый сам в себе, как изначала".

ПЕСНЬ ТРИДЦАТАЯ

Эмпирей. — Лучезарная река. — Райская роза

1 Примерно за шесть тысяч миль пылает

     От нас далёкий час шестой, и тень

     Почти что к плоскости земля склоняет,

4 Когда небес, для нас глубинных, сень

     Становится такой, что луч напрасный

     Часть горних звёзд на эту льёт ступень;[1731]

7 По мере приближ