sci_popular periodic Знание-сила, 2001 №05 (887)

Ежемесячный научно-популярный и научно-художественный журнал

ru
Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator, FictionBook Editor Release 2.6.6 24.06.2015 FBD-A060FB-BD7C-7E41-C184-201B-0136-9FBD23 1.0 Знание – сила, 2001 №05 (887) 2001

Знание-сила, 2001 №05 (887)

Ежемесячный научно-популярный и научно-художественный журнал

Издается с 1926 года

«ЗНАНИЕ – СИЛА» ЖУРНАЛ. КОТОРЫЙ УМНЫЕ ЛЮДИ ЧИТАЮТ УЖЕ 75 ЛЕТ!

Нам 75!

На этой странице коллектив редакции соседствует с карликовым шимпанзе. Словесники и… бессловесные твари? Вчерашний день! Приматы давно освоили «высокие технологии» общения. В их распоряжении не только язык глухонемых, но и разговорный английский, а также клавиатура, с помощью которой они могут выражать свои мысли. Они заказывают подарки по телефону и публикуют свои работы в Интернете. То ли еще будет? Об этом – статья супругов Ефремовых.

Нам 75, мы далеко не молоды, если измерять возраст журнала, как возраст человека; мы можем гордиться накопленным опытом, с грустью взирать на молодых и при случае напоминать, что старый друг лучше новых двух.

Нам 75, а возраст журнала совсем не измеряют годами человеческой биографии – это биография общества, страны, это история и нынешний день общественного сознания. И тогда мы молоды, мы устремлены вперед, и только что родившиеся могут нам позавидовать.

Мы сами готовы себе завидовать; и огромное спасибо Международному фонду «Поколение», благодаря которому мы смогли, отложив все дела на завтра, с удовольствием целый вечер предаваться этому чувству в окружении родных и близких журналу людей.

Фото М Ольхина

ЗАМЕТКИ ОБОЗРЕВАТЕЛЯ

Александр Волков

В электронных дебрях вашего alter ego

У каждого из нас есть странный двойник, хотя мы об этом часто не задумываемся. Всю жизнь, как заколдованные, мы кружим возле него, возвращаясь к нему почти ежедневно. Ведь мы живем рядом с ним – точнее, внутри него. Мы смотрим на него в упор, но не догадываемся, как же он похож на нас. Даже лишь эпизодически что-то меняя в нем, мы бессознательно подчеркиваем наше сходство. Этот «двойник», это существо, едва ли не больше напоминающее нас, чем дети, – наш Дом.

Дом – это раковина, к которой за тысячи лет человек прирос так, что теперь она даже повторяет анатомию его тела. В нем есть свое чрево – кухня; есть глаза, которыми дом глядит на мир из-за оконных стекол; есть крохотные лапы – балкон и лестничная площадка (или крыльцо), которые дом осторожно вытягивает, будто стремясь дотронуться до тех, кто к нему подошел.

Дом очень восприимчив к своим обитателям. Он стремится копировать их суть. В нем может быть идеальный, безжизненный лоск, и он так точно отражает пустоту в душе его обитателя, что ее не могут скрыть ни блестящая отделка, ни дорогие украшения. Тогда дом становится уликой. Он неумолимо выдает происхождение хозяина, его неспособность рефлексировать, его неумение воспитывать себя. На новом этапе русской истории интерьер домов, в которых стали селиться ее теперешние герои, часто бывает так же обличителен, как прямая речь персонажей Зощенко, уверенно искавших свой «счастливый путь».

В памяти всплывает фотография другого дома. Стена комнаты занята книжными полками. Они тянутся до потолка. Все их население – от огромных энциклопедий до брошюр – будто взвихрено и не знает покоя. В дверном проеме видна еще одна комната, отданная под книги. По беспорядку среди них видно, что они живут той же напряженной жизнью, что и их хозяин. Дальняя комната кончается зеркалом. В нем отражен новый ряд полок, на которых застыли книги. В зеркале белеет огромное окно. Оно кажется дверью в бескрайний мир, а то и светом, который искал Данте. Перед окном – огромный стол, покрытый стопками черновиков. Перед столом – грузный старик, затерянный среди внутренних «комнат» и «полок», старик, на которого так похож его Дом: Виктор Шкловский.

На протяжении последних тысячелетий Дом пережил несколько важных трансформаций. Когда-то он был общим достоянием. В доисторических жилищах люди селились целыми общинами. Потом из «мы» все отчетливее стало выделяться «я».

Огромный дом сперва превратился в множество мелких домиков, приставленных друг к другу, как то было в древнейшем анатолийском городе Чатал-Гуюке. Археолог Д. Мелларт, раскопавший этот город, был изумлен его планировкой. Сотни прямоугольных домов (размеры их 6 х 4,5 метров; высота 3 метра) стояли вплотную друг к другу – стена к стене. Не было и намека на улицы или хоть какие-то проходы между ними. Передвигались все, очевидно, по плоским крышам зданий, В крышах были предусмотрены люки. Через них горожане спускались в жилища, напоминая сусликов, прячущихся в норки. Так они защищались от хищных зверей или враждебных племен. «Наружная часть поселения. – писал Мелларт, – представляла собой массивную стену, а другие оборонительные сооружения были не нужны».

Расслоение общества привело к градации жилищ: от робких хижин до надменных дворцов. В последних излишек богатства, дарованного его владельцу, подчеркивала избыточность комнат. На рубеже средних веков, когда Римская империя последовательно распалась на провинции, варварские королевства, города и поселения, появляется дом-крепость, напоминающий государство в миниатюре. Его решительный, заносчивый хозяин, чьему характеру так вторит дом, глядит на мир из-за огромных стен, долгое время деревянных и лишь примерно с XI века каменных.

В эпоху Возрождения популярны дома из камня. Они, кажется, готовы вынести любое испытание. Они выдержат пожар – худшее бедствие, что уготовано жилищу, – пусть и покроются мощным слоем копоти. Именно такими «закопченными» выглядели и их обитатели после испытания палящим зноем Азии или Африки. Они тоже выдерживали его, пусть и возвращались «слабыми, истомленными, больными», как спутники Магеллана.

В последующие века при всем разнообразии архитектурных стилей можно выделить, пожалуй, лишь две новые ипостаси дома. Первая, известная, впрочем, еще римлянам, – многоквартирный доходный дом. В советское время он превратился в «дом крохотных винтиков». Здесь каждой семье полагалась небольшая, часто совсем неприличная площадь. Обитатели подобных домов порой не могли даже сменить одну клетку на другую! Нелюбимая квартира, умноженная на нелюбимую работу и прибавленная к нелюбимой семье, превращала целые города в СССР в огромные пространства Нелюбви, что одним из первых отметил Ю. Трифонов. Обитатель восьмиметровой комнатки-пенала напоминал рака-отшельника, чья раковина застряла среди камней так, что он не может выбраться из нее. Он обречен погибнуть в ней.

На Западе с появлением развитого гражданского общества обретает новую жизнь особняк. Прежний castle превратился в небольшой, но просторный cottage. Планировщики стандартных коттеджей стремились сгладить сходство с виллами и дворцами прежней аристократии. Главным считалось удобство, а не роскошь. Комфортный коттедж стал идеальным «биотопом» горожанина, соединяя внутри себя отрешенность сельской жизни и все блага городской цивилизации.

К сожалению, в нашей стране коттеджи еще долго будут ассоциироваться с «виллами ихних богачей» и вызывать неприязнь у большей части населения. Уж сколько говорилось о нужде в нормальном кредитовании тех, кто хотел бы построить свой дом, а кредитуют по-прежнему, как заметил мой знакомый, «тех, кто больше дает». Рак-отшельник все чахнет в расселине, «с чем ему и сочувствуем».

Меняется не только форма Дома, но и его начинка. Всего за десяток лет многие из нас стали неразлучны с компьютером. Стиль жизни теперь иной, а значит, новую форму готов принять наш Дом. Электроника будет управлять важнейшими его частями – «светом, теплом и водой», а также окнами, дверьми и домашними приборами.

Еще в шестидесятые годы в прозе Рэя Брэдбери появился образ «интеллектуального жилища» – дома, всегда готового помочь человеку. За минувшие сорок лет мечты начали сбываться. На страницах прессы все яснее очерчиваются контуры будущего Дома.

Вот что пишет московский журналист и наш давний автор Александр Семенов: «Если на улице холодно, то в Доме – тепло, и наоборот. Компьютерная программа, управляющая кондиционерами и батареями, создаст для вас дома именно тот климат, который вы предпочитаете. Если вас что-то не устраивает, то Дому можно скомандовать: «Потеплее, пожалуйста», и сразу температура начнет повышаться… Теперь – свет. Умный Дом возьмет эту заботу на себя: в пустой комнате свет будет потушен, а в той, куда вы войдете, – своевременно зажжен. Ежели вы решите уехать куда-то на некоторое время, то Дом будет включать свет в той или иной комнате, имитируя ваше присутствие, чтобы не дать грабителям забраться в пустое помещение… Вообще же безопасность – прежде всего. Охранные устройства по всему периметру забора дадут сигнал, когда кто-то попробует через него перебраться».

Подобная картина выглядит вполне реалистично. На очереди – новые проекты. Согласно им, наш дом наполнится толпой «электронных слуг». Так, сейчас почти все товары помечают штрих-кодом. Почему бы рядом не расположить чип? Тогда ваш холодильник, например, тут же заметит, что молоко кончилось. Заметит, подскажет, и вам не придется уже поздно вечером, чертыхаясь, мчаться куда-то за пакетиком, который вы позабыли купить пару часов назад. «Лет через двадцать исчезнет множество бытовых неудобств, – считает известный американский программист Марк Уайзер. – Люди XXI века не поймут, как мы обходились без помощи электронных слуг».

Для критиков такая уверенность, что красная тряпка для быка. Только представьте себе, говорят они, интегральные схемы проникнут во все уголки нашей жизни, ничто не скроется от их всевидящих сенсорных очей. Весь быт обернется засильем микрочипов. Раньше электронные приборы занимались тем же, чем их механические предшественники. Кофеварка варила кофе, согласно вложенной в нее схеме, и о большем не помышляла. Главное – справиться со своим делом, и все тут. «Третья компьютерная революция» – так еще называют начавшиеся перемены – ворвется вихрем, сметая все преграды между предметами. Они начнут советоваться друге другом, пустятся в пересуды, примутся следить за всем вокруг и прежде всего за нами. Изолированные приборы сольются в единый цифровой организм. Вокруг нас раскинется настоящая, в подлинном смысле этого слова, электронная сеть. У сети этой, возможно, возникнет свой собственный разум. Выпутаться из таких тенет людям будет нелегко.

Коттедж XXI века – из-за избытка автоматики – вполне рискует превратиться в «прозрачное жилище». Пресловутый «Старший брат» – еще один литературный персонаж, мечтающий о воплощении, – может держать под контролем все уголки «интеллектуального жилища». Увы, излишний прогресс вместо новой свободы может принести неслыханное прежде рабство. Человек разделит судьбу своего alter ego и станет доступен для любых манипуляций над ним.

Есть и другой аспект, не такой «политологический». Чем сложнее техника, окружающая нас, тем труднее с ней справиться. На пультах, которыми мы управляем приборами, есть много «второстепенных» кнопок, лишь мешающих нам.

Читая недавно эссе американского юмориста Дейва Барри, я с удивлением обнаруживал тот же знакомый мне мотив: «У моего телефона 43 кнопки, но по крайней мере к 20 из них я боюсь даже прикоснуться. Этот телефон, вероятно, может связать меня с теми, кто ушел в мир иной, но я не знаю, как управлять им, так же как управлять телевизором, который имеет на выбор целых 120 кнопок, помеченных надписями». Мы усложняем быт до абсурда; мы запутываем жизнь, стремясь облегчить ее.

Резонно возникает вопрос: не превратится ли в XXI веке наш Дом и впрямь в электронную сеть – в дебри, из которых не выбраться? Избыток сущностей лишь увеличит число поломок и случайных ошибок. В Доме то и дело будет возникать путаница, когда работа одних электронных слуг помешает работе других, а вам останется лишь растерянным взором обводить этот «электронный дом», у которого «голова кругом идет»… Как у вас!

P.S. Интересно, писали ли фантасты о том, что произойдет в «интеллектуальном доме», когда в нем поселится вирус? Он наверняка превратит жилище в ад. Холодильник заверещит, что в нем не хватает авокадо, хотя вы и не заказывали его. Дверь будет без перебоя трезвонить, призывая открыть ее человеку, которого нет. Музыкальный центр примется передавать назойливое жужжание бритвы, а телевизор покажет по всем каналам «Молчание ягнят», окончательно выживая вас из дома и впридачу из ума.

Новости науки

Когда возраст Вселенной не превышал одного- двух миллиардов лет, ее в изобилии заполняли черные дыры. Многие из этих дыр были не тяжелее нашего Солнца, но среди них также насчитывалось не менее двухсот миллионов гигантов и сверхгигантов, массы которых варьировали от миллиона до ста миллиардов солнечных масс. К такому заключению пришли американские астрофизики, которые выполнили анализ данных, полученных с борта рентгеновской орбитальной обсерватории «Чандра».

Бетховен посвятил свое знаменитое произведение не Элизе, а Терезе. Рукопись этой фортепьянной элегии, написанной композитором в 1808 году, бесследно исчезла. Однако австрийским исследователям-музыковедам удалось точно установить, что в это время Бетховен ухаживал за дочерью венского врача Терезой Малфатти и именно ей посвятил свое гениальное произведение. Ошибка в название произведения закралась в типографии. При наборе партитуры там, вероятно, не смогли разобрать отвратительный почерк композитора, и на свет появилась элегия «К Элизе».

Ученые из Гарварда попытались в очередной раз разрешить загадку улыбки Моны Лизы. Человек обладает двумя типами зрения: центральным, схватывающим детали, и периферическим, дающим менее отчетливое изображение видимого. Если смотреть Моне Лизе в глаза, то нижнюю часть лица будет охватывать лишь смутный периферический взгляд, и только четко выступающие скулы будут хранить намек на улыбку. Если же, напротив, сконцентрировать все внимание на улыбке, то окажется, что ее там – нет. Таким образом и создается эффект «мерцающей улыбки», когда при взгляде на шедевр Леонардо да Винчи возникает ощущение, что улыбка Джоконды то пропадает, то вновь появляется.

Впервые в дикой природе обнаружено, что растения сигнализируют о нападении на них вредителей – смесь химических веществ выделяет в воздух растущий на юго- западе США вид табака, поврежденный личинками бражника. Предполагается, что химическая сигнализация у растений – это не просто способ реагирования на вредителя, своеобразный крик боли, но средство защиты. Растение привлекает таким образом хишных насекомых, которые готовы полакомиться травоядным вредителем, то есть оно зовет на помощь своих врагов, его личинки и яйца.

Иракские археологи сообщили о найденных ими в 75 километрах от легендарного Ура Халдейского остатках шумерского города, чей возраст превышает 4500 лет. Были обнаружены дома, дворцы и зиккураты, но наибольший интерес представляет кладбище площадью в 2500 квадратных метров с тысячами могил, обнесенное 2,5- метровой стеной. Его захоронения относятся к периоду 2600-2100 годов до н. э., и это древнейшее из известных в мире кладбищ. На его территории обнаружено множество скелетов, а также гончарные изделия, ювелирные украшения и поделки из стекла.

Астрономы НАСА заставили работать в связке два гигантских оптических телескопа обсерватории имени Кека, расположенной на погасшем вулкане Мауна-Кеа на Гавайях. Каждый из этих инструментов оснашен десятиметровым зеркалом, однако в тандеме, в режиме интерферометра, они приобрели разрешающую способность телескопа с зеркалом диаметром в 85 метров. Ученые полагают, что система спаренных телескопов впервые позволит непосредственно наблюдать планеты, обращающиеся вокруг близлежащих звезд.

По информации агентства «ИнформНаука», журнала «Nature», радиостанции «Свобода». ВВС, Ассошийтед Пресс, Рейтер, Ленты.Ру, Делфи.Ру, Настик Грызуновой, Михаила Висенса

Лев Гудков

Преодоление прошлого – главная тема этого номера. Известный социолог Л. Гудков развивает эту тему, размышляя о феномене «памяти войны».

Большая победа и мифы о большой победе

Об одном национальном символе

Самым значительным событием в истории России ее жители считают победу в Великой Отечественной войне. Таковы результаты массовых опросов ВЦИОМа, проводившихся в 1989,1994,1996 годах, и систематических опросов, проводившихся позже.

Надо сказать, массовое сознание россиян не удерживает ничего исторически содержательного или определенного, что выходило бы за предреволюционные годы или (максимум) конец XIX века, несмотря на всю масштабность школьного курса истории. Все, что предшествовало революции в этом курсе, – всего лишь предыстория появления советского государства, сначала государства централизованного, потом великой империи, на базе которой и возник СССР. Прошлое оказалось лишенным собственной ценности и смысла.

В списке важнейших событий победа 1945 года лидирует для абсолютного большинства опрошенных; различия по возрасту, образованию, жизни в городе или деревне незначительны. Например, среди молодых до 25 лет победу в войне отметили 70 процентов, а среди людей , старше 50 лет – 82 процента?

Значит, опыт, оценки, представления, ценности, социальные нормы одного поколения трансформировались и приобрели символическую значимость для последующих генераций. Между прочим, доля «военных поколений» в населении России (людей старше 60 лет), то есть тех, кто был так или иначе лично затронут тяготами войны, составляет сегодня лишь 16 процентов. Среди них и те, кто был тогда ребенком, и участники боевых действий, и работавшие в тылу. Людей же старше 70 лет, бывших или ставших взрослыми в то время, чье понимание войны должно было стать определяющим для всех других генераций, сегодня насчитывается менее 7 процентов (10,2 миллиона человек; из них мужчин – 2,5 миллиона, или 1,7 процента всего населения РФ).

Итак, речь идет о символе, который выступает для общества в целом важнейшим элементом позитивного образа себя, точкой отсчета, мерилом, задающим определенную оптику оценки прошедшего и отчасти – понимания настоящего и будущего.

Победа 1945 года – не просто центральный смысловой узел советской истории, начавшейся Октябрьской революцией и завершенной распадом СССР, фактически это единственная позитивная опорная точка национального самосознания постсоветского общества. Победа не просто венчает, но как бы очищает и оправдывает войну и одновременно «закрывает» от рационализации, то есть от объяснения, от анализа всю тему войны, а также скрывает двусмысленность самого символа. Ежегодно, когда в воевавших странах Европы отмечают (почти всюду без особой пышности) окончание мировой войны и наступление мирной эпохи, наша страна всенародно празднует военную победу. Этот день не стал и днем поминовения, печальной памяти о погибших, человеческих страданиях и материальных разрушениях. Главное – что мы победили, разгромили противника.

За минувшие полвека различные стороны официальной и полуофициальной (литературной) трактовки войны, ее трагического начала, победы, роли лидеров, размеров военных потерь и т.д. многократно пересматривались, но массовые установки по отношению к войне и победе остаются в основе своей без изменений.

Долгое время все, что связано с войной, подвергалось сильнейшей сакрализации, блокировавшей любые попытки осмыслить прошлое. Любая версия, расходящаяся с версией военно-государственного руководства, принятой обществом, воспринималась (многими и до сих пор) как покушение на святыни, как оскорбление памяти павших, как кощунство по отношению к самым высоким национальным ценностям. Память о войне обросла в массовом сознании плотным кольцом различных табу и психологических запретов. Под прикрытием формулы «никто не забыт, ничто не забыто» постоянно и с разных сторон происходила работа «забывания» – вытеснения и перетолкования нежелательных сторон военного прошлого. В результате вместо того, чтобы морально осмыслить и тем изжить негативный травматический опыт, его просто «зарубцевали».

По мотивам как идеологическим (антикапитализм), так и традиционным (антизападничество) желанную во время войны помощь западных союзников советские власти считали и изображали опасной. И сейчас большинство россиян полагают, что участие союзников в войне было маловажным.

Это соответствует мифологической доминанте русского массового самосознания: униженный обстоятельствами своей повседневной жизни, задавленный нуждой и произволом начальства, народ велик только во времена крайнего несчастья, предельной угрозы; поднимаясь на защиту отечества от никогда не переводящихся (внешних) врагов (татар, поляков, шведов, французов, немцев и других), он душевно распрямляется и прощает своим обидчикам (внутри страны).

Призывы к «горизонтальной» солидарности общества, сплочению общей бедой (только в июле 1941 года Сталин мог обращаться к своим подданным со словами «братья и сестры, друзья мои») дополняли жесточайшую иерархическую военизацию страны. И это сочетание принимаюсь обществом, массовым сознанием как необходимость. (Поэтому, видимо, особо безжалостная «к своим» сталинская практика ведения войны и сейчас не вызывает сколько-нибудь заметного массового сопротивления.)

Советский режим в огромной мере опирался на военизацию общества, которая постоянно подогревалась ожиданием войны, переживанием войны, подготовкой к новой войне. Военные победы и прежде служили оправданием строя деспотического сословно-патерналистского общества (в имперской России), военно-полицейской диктатуры в советский период. Военная напряженность поддерживала идеологему противостояния всему миру (традиционное антизападничество, синдром «осажденной крепости», изоляционизм). Редкие за последние два столетия победы закрепляли эти устои, тяжелые поражения – крымская, русско-японская, афганская войны – расшатывали их.

Милитаризованность общественного сознания тесно связана с самой природой российской «запаздывающей» модернизации. С самого своего («петровского») начала эта модернизация была военной -другие, «гражданские» стимулы всегда были вторичными и слабыми.

В таком контексте высшие общенациональные ценности могут принимать только экстраординарную форму подвига, самопожертвования, спасения, прорыва в новую реальность и отречения от обыденности, повседневности, от «нормальной жизни». Экстраординарность – модус и условие воспроизводства этих ценностей и, соответственно, данного сообщества. Напротив, повседневность не просто культурно не санкционирована и идеологически не обеспечена, но долгое время третировалась как низкое, разлагающее или даже враждебное начало («мещанство», «обывательщина»). От «чрезвычайщины», возведенной в социально-политический культ, было недалеко до оправдания нескончаемого массового террора.

Если в конце сороковых – начале пятидесятых годов еще был резкий разрыв между массовым, еще свежим личным опытом войны и официально-парадной версией, то спустя уже пятнадцать лет, с приходом в социальную жизнь невоевавшего поколения, массовые представления о войне все более следуют провозглашенным канонам. Вскоре все эти «обобщающие» клише соединились с государственными понятиями о державной истории, национальной культуре, моральными оценками и представлениями и т.п.

Победа 1945 года в ее державной интерпретации не просто стала оправданием советского режима в прошлом и на будущее, но и долгое время позволяла властям эксплуатировать свой антифашизм как своеобразную антитезу («советская демократия») западному капитализму и либерализму. Символика победы долгое время заслоняла и искупала «издержки» режима хронической мобилизации; она обосновывала необходимость и громадной армии, и «социалистического лагеря», и милитаризированной государственной экономики, неистовой гонки ракетно-ядерных вооружений.

Непобедная, негосударственная сторона войны, вся ее тяжесть, человеческий страх ушли в своего рода «подсознание» общества («слепое пятно» его официальной памяти). Напротив, символика победы включена в традиционные конструкции державного сознания, которые обеспечивают приоритет всех «государственных интересов» и массовую «готовность» пассивно перетерпеть любое лихолетье. Два этих общих плана войны связаны с двумя планами национального состояния: государственно-патриотического энтузиазма – мобилизации, и желания «покоя», ценности стабильности, а при ее отсутствии – хронической коллективной астении, усталости и страха потерять относительное благополучие частной жизни. Первому состоянию соответствует всеобщая убежденность в том, что «русские свой национальный характер и душевные качества полнее всего проявляют в периоды переломов, в годы испытаний и войн», в чрезвычайных обстоятельствах катастроф и бедствий, в ситуации «подвига», «массового героизма» на фронте и в труде, а не в «спокойные и благополучные времена» (это убеждение разделяют 77 процентов опрошенных, то есть практически столько же, сколько и называющих победу в Отечественной войне главным событием в истории России). Второму состоянию соответствует преобладающая сегодня идея «стабильности», «порядка» как средства консолидации общества.

Многие (почти половина опрошенных) прекрасно понимают, что война велась «числом, а не умением», что победа достигнута огромным количеством жертв и потерь среди военных и гражданского населения, что ее условием, среди прочего, была крайне низкая ценность простой человеческой жизни, но все это мало влияет на массовые оценки действий власти. Создается впечатление, что общество как бы миновало период критической переоценки военного прошлого, оставив в стороне дискуссии о «цене» победы, оценках предвоенной и послевоенной политики. Тем самым память о войне и победе стала составляющей механизма консервации социального целого, социального порядка.

«Базовая» ее версия – «парадная война», представленная в официальной истории, кинохрониках, в кино – от «Падения Берлина» до многосерийной батальной эпопеи «Освобождение» Ю. Озерова и Ю. Бондарева. Версия закрепляется в эстетике танков на пьедестале, артиллерийских салютов в городах-героях, праздничных парадов на Красной плошали, множестве монументов, музеев славы, батальных панорам. Исходной здесь можно считать точку зрения сталинского руководства, армии в целом или ее генштаба, продолженную почти без изменений в брежневское время.

Культура мобилизационного общества требовала акцента на образе врага, на перманентной военной готовности общества, окруженного врагами. Эта версия питается мифологией заговора, подполья, террора, интервенции, психологической войны – от революции к «холодной войне» и всем прочим; Вторая мировая война – лишь главное подтверждение этой идеологии.

В русле великодержавной идеологии имперская экспансия оправдывалась геополитическими соображениями, концепцией «миссии России» (и СССР), «добровольностью» присоединений, «исторической прогрессивностью» завоеваний. Сформировалась державно-героическая, помпезная история, государственный эпос, глубоко проникший в народное сознание.

Своего рода компенсирующим дополнением к базовой, официальногероической версии войны стали развлекательно-комедийные трактовки (например, в некоторых фильмах военных и первых послевоенных лет типа «Беспокойное хозяйство», «Небесный тихоход» они делались специально для успокоения зрителя, позже вся эта линия была официально осуждена). Тогдашние лубочные, карикатурно-комедийные формы вводили в военную тему «человеческую» тематику: локальную, лирическую, любовную, групповую.

С началом хрущевской оттепели возникает и социально-критическая, «интеллигентская» версия, описывающая конфликт внутри советской элиты (проблема эффективности системы, кадровых репрессий и прочее), в ней «внешняя» война связывалась с «внутренней», с характером режима.

Сквозной можно считать тему национальной солидарности (ценностей национального характера) в противопоставлении не только врагам, но и союзникам, и другим «чужим»; появляются своего рода шкалы или ступени, фиксирующие социальную дистанцию «мы – они». Национально-миссионерская роль страны-победительницы дополняется в последнее время национально-конфессиональными обертонами.

Возникает и авантюрно-приключенческая линия («Подвиг разведчика», «Свой среди чужих», то есть «наш человек в тылу врага», – как бы вывернутая наизнанку традиционная советская шпиономания) с самыми разнообразными проблемами и типами социальных границ и их переходов. Такие смысловые трансформации есть в любых культурах и социальных системах; они получают особую роль в структурах советского двоемыслия (парадигма героя-шельмы – оглушительный успех Штирлица-Тихонова здесь может быть лучшей иллюстрацией).

Наконец, интерпретация войны как этической проблемы: моральный выбор, человеческая «цена» военных успехов. Это проблематика «лейтенантской прозы» или поэзии (от В. Некрасова, Г. Бакланова и Б. Слуцкого до В. Быкова и К. Воробьева).

Эти смысловые и тематические комплексы оказались весьма определенным образом распределены в социальном пространстве: официозная версия осела и воспроизводится главным образом в кругах советской бюрократии и «периферийных» группах (у низкообразованных, у пожилых, у рабочих, у тех, кто составляет население провинции и окраин, и т.д., то есть в группах, обладающих минимальными ресурсами собственной интерпретации, рефлексии, информационного потенциала, средств поддержания и работы коллективной памяти). Напротив, рафинирование переживаний, связанных с войной, этическая, историческая и социальная, субъективная обработка материала войны принадлежит, конечно, интеллектуальным слоям. Здесь наряду с официально-державной версией военной победы создаются, интерпретируются, развертываются еще и метафизическая, психологическая и некоторые другие плоскости интерпретации (например, некоторые песни Окуджавы, Высоцкого).

Сам по себе героический пафос войны не удержался бы слишком долго, если бы обеспечивался лишь системой государственной пропаганды и контроля.

Как бы ни была жестка и ригидна, репрессивна система социально- идеологической организации, тем не менее и она оказалась способной на некоторую гибкость и адаптацию, включив помимо парадного тона лирически ностальгическую интонацию, заданную интеллигентскими усилиями (М. Хуциевым в начале шестидесятых годов и другими). Именно благодаря этому система «советского» двоемыслия могла сохраняться и работать, удерживая заданную им символическую картину мира до и после конца советской эпохи.

Советские ценности и символы оказались жестко связанными с уходящим поколением, для которого все происходящее, начиная с перестройки, стало причиной неслабеюшей фрустрации. Но именно среди пожилых людей сохраняется интерес к оценке прошлого, в том числе военного: среди них больше всего тех, кто полагает, что СССР в конечном счете оказался проигравшим (в 2 -2,5 раза больше, чем в группе самых молодых).

По данным ВЦИОМа, наиболее активны и эффективны следующие за 40-летним и поколенческие когорты – 25-35-летние, практически уже мало чем связанные с доперестроечной жизнью; у них другие ценностные ориентиры, структура исторической памяти, мотивы к труду. Но и для этих молодых единственным символом, сохраняющим значение, остается победа в войне.

Ключевые символы мировой войны и победы сохраняются в массовом сознании и удерживают в слегка измененном виде свои традиционные смыслы. Можно упомянуть культ «маршалов-победителей», особенно Г. Жукова, ставшего символическим заместителем Сталина. Почти пародийный пример – как использовали символику штурма рейхстага, когда федеральные войска взяли развалины обкома КПСС в Грозном в 1996 году; они водрузили над этими развалинами знамя победы.

Сложилась конфигурация значений войны, которая может почти формально, «синтаксически» упорядочивать и организовывать другие символы и ценности. Так, в послехрущевские годы война стала своего рода критерием испытания, проверки, средством определения качества «настоящего человека», мерой человеческого материала, испытания на прочность, лояльность, верность.

Исключительность подобной системы оценок коллективного опыта и частной жизни чрезвычайно затруднила осознание повседневной, «нормальной» жизни, о которой люди мечтали. Обеднение всего рутинного, частного, «субъективного» происходило в кругах образованной и культурной элиты за счет романтизации «чрезвычайного», «экстатического», «аффективного», будь то война или другие формы коллективного энтузиазма. Цена этого – абсолютно неизбежное ханжество, двоемыслие, а также тяжелые формы последующей коллективной депрессии, прежде всего в той же элите.

Но в среде молодых мобилизационный потенциал системы резко слабеет: почти половина из них не согласны с суждением: «Мы должны быть готовы воевать за Россию, не задумываясь, права она или нет».

В августе 1997 года на вопрос: «Как вы лично относитесь к службе в армии, какая из следующих точек зрения вам ближе всего?», каждый четвертый заявил, что «служба в армии – бессмысленное и опасное занятие, и нужно любыми средствами постараться избежать ее». Однако среди людей предпенсионного возраста и пенсионеров, давших подобный ответ, было лишь 13 процентов, а среди молодых (до 25 лет) – втрое больше.

Мысль о возможности (вероятности) войны предполагает двойной счет реальности: прагматически реальный план и план модальный, образующий своего рода горизонт предельных (пессимистических) оценок, хронического ожидания несчастья.

Реальной подобную опасность в августе 1990 года считали лишь 12 процентов опрошенных. Столько же опрошенных устойчиво называют реальных «врагов» СССР и позднее России: США, блок НАТО, Германия. Наибольшие опасения при этом традиционно испытывали две на первый взгляд полярные группы: низко- и высокообразованные пенсионеры или люди предпенсионного возраста (55 лет и старше), рабочие или, напротив, «интеллигентская элита» (занятые в гуманитарной сфере: наука, образование, идеология). Если страх и неприязнь к Германии сохраняются преимущественно у пенсионеров, то негативно относятся к США в основном люди обеспеченные, занимающие сравнительно высокое социальное положение и более идеологизированные. Очевидно, это представление воспроизводится жесткими коллективными механизмами.

О том, что сегодня сохраняется инерция конфронтационного мышления, говорят и результаты недавних исследований. Более половины опрошенных по-прежнему видят в ведущих странах Запада противников России, «стремящихся решать свои проблемы за ее счет и при удобном случае наносящих ущерб ее интересам». Но все-таки 37 процентов группы так считающих – пенсионеры и лишь 2 процента – учащиеся и студенты; молодых в этой группе в 3,6 раза меньше, чем пожилых людей, свыше 42 процентов из них имеют образование ниже среднего.

Часто так реагируют на подобные вопросы «руководители», военные и работники правоохранительных органов, рабочие и уже упоминавшиеся пенсионеры. В селе (и Москве!) эти установки распространены несколько шире, чем в крупных городах. Примерно так же распределяются ответы на вопрос о направленности НАТО.

Мысль о возможности ядерной войны как условия предельного счета захватывает гораздо более значительные массы, отвечая каким-то очень важным внутренним комплексам и массовым психологическим травмам.

Советская система рухнула в одночасье из-за своей ценностной «анемии», неспособности создавать новые социальные формы, то есть исполнять необходимые социальные функции. Это породило длительную нестабильность постсоветского общества, оказавшегося в кризисной ситуации с дезорганизованной и разлагающейся элитой, с образованным слоем, не способным порождать новые символы, интегрирующие общество и организующие его сознание. Поэтому трансформация общества затягивается, а в последние годы усиливаются консервативные и неотрадиционалистские тенденции.

РОССИЙСКИЙ КУРЬЕР

Остановить катаракту

Группа отечественных исследователей совместно с зарубежными коллегами разрабатывает препарат, предотвращающий развитие катаракты. О катаракте, причинах ее появления и новом препарате рассказывают сотрудники кафедры биофизики Российского государственного медицинского университета, Москва, – кандидаты наук А. ДЕЕВ и М. БАБИЖАЕВ и академик РАМН Ю. ВЛАДИМИРОВ.

Катаракта, как известно, – это помутнение хрусталика глаза.

А хрусталик – не только самый примитивный, но и весьма необычный орган нашего тела. Уникальные его особенности -прозрачность, отсутствие ядер и многих органоидов в основной массе его клеток, называемых хрустал и ковы ми волокнами, отсутствие кровоснабжения и иннервации. Еше одна особенность клеток хрусталикового эпителия – это их способность делиться и дифференцироваться в течение всей жизни. Хрусталик растет потому, что эпителиальные клетки из экваториальной области движутся к заднему полюсу по периферии хрусталика, превращаясь при этом в хрусталиковые волокна: тесно прижатые друг к другу клетки, заполненные специфическими для хрусталика белками – кристалл и нами. Эти белки не обновляются с момента их синтеза до самой смерти организма. Так, возраст белков в ядре хрусталика равен примерно возрасту человека. Удивительным представляется и то, что белки хрусталика сохраняются в этом уникальном органе, мало изменяясь на протяжении нескольких десятилетий нашей жизни.

Каковы же физиологические предпосылки столь удивительного долголетия хрусталика? Как известно, большинство клеток нашего тела имеет ограниченное число делений. В 1999 году было обнаружено, что эпителий хрусталика относится к тем счастливым 15 процентам клеток нашего тела, для которых не существует этого предела делений. Подобно стволовым клеткам крови и клеткам кишечного эпителия, в хрусталике не выключается, а остается активной на протяжении всей жизни теломераза – фермент, достраивающий концевые участки ДНК и не позволяющий тем самым стариться клеткам.

Второй механизм поддержания жизнеспособности клеток хрусталика – это удивительное «чувство коллективизма», которое обеспечивается в хрусталике огромной по сравнению с другими клетками площадью щелевых контактов, специальных каналов, связывающих между собой хрусталиковые волокна в единый синцитий, то есть в суперклетку с кооперированным обменом веществ. Подобное строение обычно характерно для зародышевых тканей (мезенхимы костной ткани) в тот период, пока не развита кровеносная система и где клеткам для выживания необходимо полагаться только на взаимопомощь. Наличие такой структуры во взрослом организме – это, безусловно, одна из уникальных черт хрусталика.

И вот этот-то удивительный орган служит важнейшим элементом в механизме нашего зрения.

Почти девять десятых информации современный человек получает благодаря зрению. Овладев стихией света, мы познаем окружающий мир во всем многообразии форм и цветов. Однако более сорока миллионов людей на планете лишены этой возможности вследствие слепоты. И более сорока процентов из них теряют зрение в результате развития катаракты. Катаракта – основная причина резкого снижения зрения у лиц пожилого возраста. Большинство (85 процентов) катаракт классифицируются как старческие, а непосредственная причина их возникновения остается до конца невыясненной. Хотя, по мнению большинства медиков, катаракта считается заболеванием, многие геронтологи, особенно в последнее время, рассматривают помутнение хрусталика как неизбежное проявление старения, подобно образованию морщин на коже или поседению волос.

Несмотря на неумолимый ход времени, косметологам удается задерживать старение кожи на несколько лет, уход за зубами позволяет отдалить время визитов к стоматологу, занятия физкультурой сохраняют силу и упругость мышц. А можно ли задержать возрастное снижение прозрачности хрусталика? В реальной жизни типична следующая ситуация. Обычно пожилой пациент обращается к офтальмологу с жалобами в тот момент, когда катаракта развивается уже полным ходом. Врач констатирует начало развития катаракты и, как правило, рекомендует больному подождать, пока катаракта созреет, а мутный хрусталик не жалко будет заменить искусственной прозрачной линзой. К применению препаратов против катаракты, таких как разработанный в Японии «Сэнкаталин», «Квинакс», разработанный в США, «Катахром», разработанный в Финляндии, или отечественный «Тауфон», или традиционные «Витайодурол» и «Цистеин», большинство офтальмологов относятся достаточно скептически. В ряде случаев эти средства могут замедлить созревание катаракты, но не обратить ее развитие вспять.

В отличие от отечественной медицины, за рубежом осознана необходимость развития биологического направления в офтальмологии. Ведущие офтальмологические учреждения Англии, США, Японии уже около половины своего научного потенциала выделяют на фундаментальные разработки. По подсчетам американских специалистов, задержка развития катаракты на десять лет уменьшит необходимость проведения операции по удалению помутневшего хрусталика почти вдвое. Разумеется, это не только значительная экономия средств, ибо только в США на операции по удалению катаракты и связанные с этим проблемы тратится ежегодно около 3.5 миллиардов долларов, но и значительное увеличение трудоспособного возраста и качества жизни пожилых людей. Исходя из этого становится ясно, почему Национальный институт глаза (США) в качестве одной из основных задач ставит фундаментальные исследования процессов развития катаракты и ее предупреждение. Еще в древности было сказано, что «хирургия должна заявлять о себе только тогда, когда замолкает терапия».

Да и всегда ли успешно хирургическое лечение катаракты? По данным медицинской статистики США, примерно у сорока двух процентов пациентов, перенесших операцию по удалению помутневшего содержимого хрусталика, в течение последующих двух лет возникают различного рода осложнения. Операция по поводу катаракты в США проводится у 1,3 миллиона человек ежегодно, и даже небольшой процент осложнений составляет около 26 тысяч человек за год.

Можно ли задержать развитие старческой катаракты?

«Сбои» каких биохимических реакций ведут к помутнению хрусталика?

Дискуссия о причинах появления катаракты велась на протяжении нескольких десятилетий, и в конце концов своеобразный кризис понимания того, как мутнеет хрусталик, побудил ученых в конце восьмидесятых годов обратить свой взор на мембраны хрусталиковых клеток.

Эти мембраны составляют незначительную часть от объема хрусталика, но на их долю приходится около половины количества света, рассеиваемого прозрачным хрусталиком. Последние пятнадцать лет в изучении происхождения катаракты ознаменованы пристальным вниманием исследователей к роли мембран в этом процессе. Достаточно отметить, что состоявшийся в 1991 году в Бельгии (Гент) симпозиум, проведенный в рамках программы по исследованию старения в Европе, назывался «Мембраны хрусталика и старение». Как отметил один из организаторов этого симпозиума Г. Вренсен, «причиной столь большого интереса к данной теме явилось осознание того факта, что именно мембраны хрусталиковых волокон играют решающую роль в развитии и поддержании высокой упорядоченности структур хрусталика. Появились веские основания считать, что нарушения мембранных процессов являются главными причинами развития катаракты».

Основу биомембран составляет двойной фосфолипидный слой. Он весьма чувствителен к действию активных форм кислорода, вызывающих цепные процессы свободнорадикального окисления. Их роль в ходе развития катаракты была доказана нами (М.А. Бабижаев, А.И. Деев, 1986) и является в настоящее время общепризнанной. Препятствует раз* витию такого окисления в хрусталике высокий уровень антиоксидантов, важнейшими из которых принято считать глутатион и зависимые от него ферменты. Содержание глутатиона в эпителии хрусталика более чем в десять раз превосходит его содержание в клетках других тканей млекопитающих. В жидкости, омывающей хрусталик – водянистой влаге, содержится иной антиоксидант – аскорбиновая кислота, причем в концентрациях, более чем в двадцать раз превосходящих ее содержание в крови. Антиоксиданты действуют в живой клетке комплексно, совместно, как бы помогая друг другу.

Несколько лет назад внимание ученых привлек в качестве перспективного антиоксиданта дипептид карнозин, содержащийся в нашем организме, в основном в мышцах. Примечательно, что карнозин был открыт в России B.C. Гулевичем в 1900 году, и биохимики недавно справляли столетний юбилей этого открытия, посвятив целый номер журнала «Биохимия» (т.65, №7, 2000) биологической роли карнозина в функционировании возбудимых тканей. Но помимо нервов и мышц карнозин, вероятно, играет немалую роль в поддержании нормального функционирования хрусталика [* О карнозине и истории его исследования рассказывалось в очерке С. Шноля «С.Е. Северин» («Знание – сила», 2000, №7).].

Высокое содержание производного карнозина – анзерина – обнаружено в глазах птиц, у которых катаракта встречается очень редко. А ведь глаза многих птиц подвергаются мощному воздействию ультрафиолетового света, роль которого в происхождении катаракты бесспорна. Представьте себе утку, плавающую целый день по озеру, поверхность которого постоянно отражает солнечные лучи в виде бликов. Идея защитить хрусталик от помутнения с помощью карнозина, как это делают птицы, возникла около пятнадцати лет тому назад. Однако ввести карнозин в хрусталик в виде глазных капель не так-то просто, ибо в водянистой влаге, то есть на пути от роговицы к хрусталику, находится фермент карнозиназа, разрушающий молекулу карнозина. Узнав от М.А. Бабижаева об этой проблеме, химики из фирмы «Эксимол» (Монако) решили «обмануть» карнозиназу, сохранив при этом активное начало препарата. Для этого они пошли на ухищрение, создав синтетические препараты, похожие на природный карнозин, но в них были замаскированы группы, используемые карнозиназой для узнавания карнозина. Неузнанным препарат проникает в клетки хрусталика, действует как антиоксидант, защищая линзу от помутнения. Целая серия таких псевдодипептидов получила международный и российский патенты (М.А. Бабюкаев, М.-К. Сегэн. Псевдодипептидный продукт, содержащий имидазольную группу и его применение. Мо 2159775, приоритет от 05.11.1993).

Испытания одного из таких препаратов на крысах с различными моделями диабетической катаракты, проведенные в Монако и Университете г. Ницца (Франция), показали его высокую эффективность при добавлении в воду, которую пили крысы. Важно, что препарат устойчив к разрушению в пищеварительном тракте и в крови, поэтому его можно принимать внутрь, не боясь потери активности.

Работа по оценке возможности применения псевдодипептидов для задержки развития старческой катаракты у человека проводилась совместно с фирмой «Эксимол» (Монако) с использованием глазных капель на основе ацетил карнозина. Следует отметить, что мы не питаем иллюзий по поводу возможности просветлить абсолютно мутный хрусталик, когда катаракта уже созрела и изменения клеток приобрели необратимый характер, но на ранних стадиях ее развития, когда острота зрения падает не ниже 0,3, прогрессирование катаракты можно замедлить и даже частично обратить. Как показали результаты совместной работы, опубликованные в американском журнале «Медицина против старения», применение таких глазных капель в течение шести месяцев улучшало показатели хрусталика, оцененные по остроте зрения и специальной методике глэр-тестирования (оценка слепимости) в 90 процентах случаев.

Тем не менее большинство клиницистов пока пессимистически смотрят на возможность задержки развития катаракты, поскольку ее диагностируют достаточно поздно, когда изменения в хрусталике приобретают уже необратимый характер.

В чем же состоят трудности выявления ранних симптомов начала катарактогенеза? Во-первых, хрусталик лишен иннервации, и поэтому такой симптом неполадок в работе органа, как боль, в данном случае отсутствует. Во-вторых, изменения прозрачности происходят достаточно медленно, чтобы их можно было «ощутить» субъективно. К потере прозрачности мы привыкаем, как привыкаем к слою пыли на оконных или автомобильных стеклах. В-третьих, диагностика катаракты на обычном для офтальмолога приборе – фотощелевой лампе – позволяет обнаружить лишь достаточно явно выраженные макроскопические помутнения.

Начало этого процесса, на наш взгляд, можно обнаружить при помощи глэр-эффекта (слепимости при ярком освещении). Глэр-тестирование населения позволило бы выявлять лиц с ускоренным возрастным снижением прозрачности хрусталика и именно им рекомендовать применение мер, задерживающих развитие катаракты.

Как-то на Всероссийской конференции по офгальмогеронтологии (Самара, 1994) возникла дискуссия о том, можно ли предотвратить развитие катаракты. Отвечая своим оппонентам, один из авторов данной статьи (А.И. Деев) бросил взгляд на подоконник, где стояли горшки с растениями, которые, как видно, забыли полить. У одних растений листья только начали поникать, у других уже засохли и начали желтеть. Он сравнил эту картину с развитием катаракты: те листья, что уже засохли, нельзя спасти, как бы обильно мы их ни поливали, засохшие листья можно только удалить. Однако те листочки, что лишь слегка подвяли, восстановят свой тургор после полива. Иными словами, только своевременное принятие мер позволяет избежать нежелательных и необратимых изменений.

В заключение можно сказать, что задержка развития катаракты на несколько лет для современной медицины является задачей, ждущей своего решения. Необходимо только начинать проявлять заботу о своей животворной линзе, пока она еще жива и требует защиты от атакующих белки и мембраны агрессивных радикалов, порождаемых как неблагоприятными факторами окружающей среды, так и процессами, сопровождающими старение самого организма.

ТЕМА НОМЕРА

Преодоление прошлого

Очередная годовщина Октябрьском революции или смерти Сталина, новый фильм (впрочем, их теперь мало, посвященных репрессиям, – тема вышла из моды) или новая книга, особенно такая, как «Рожденные виновными», – снова и снова возвращает нас к размышлениям о тоталитаризме, его жертвах и палачах, его сущности и последствиях/ его метастазах, живущих в каждом из нас.

Похоже, нам никак не расстаться с этой темой.

Журналист Петер Сихровски, австрийский еврей, в конце восьмидесятых пошел к детям и внукам нацистских преступников и спросил: как им жилось в таких семьях? Что думают они о своих близких и о себе? О том, что было, что есть и что будет? Так возникла книга, вышедшая теперь и на русском языке в издательстве «Комплекс-Прогресс» (издатель Галина Козлова) при финансовой поддержке немецкого фонда Фридриха Науманна, известного своей либеральной антифашистской деятельностью и в нашей стране.

Хочется создать такую книгу у нас. Нам ведь тоже есть у кого спросить, кому заглянуть в глаза» Может, получился бы разговор. Может, он положил бы начало той широкой общественной дискуссии о нас и нашей истории, дискуссии, без которой мы никогда не сможем преодолеть в себе прошлое, чтобы двинуться дальше.

Может, без такой дискуссии все разговоры о патриотизме, о любви и гордости за свое Отечество будут ощутимо отдавать демагогией и лицемерием.

Петер Сихровски

Рожденные виновными. Исповеди детей нацистских преступников

Для меня наиболее важным был, вероятно, тот факт, что послевоенное поколение не воспринимает своих родителей как нацистских героев. Великолепный молодой кумир в униформе СС, веряший в Гитлера и конечную победу, для них – только история. Они знают его по иллюстрациям и книгам. Рожденные незадолго до или вскоре после окончания войны, они помнят своих родителей несколько другими. Часто беглецами, попадавшими под бомбежки, без жилья и работы, разыскиваемыми союзнической полицией, арестованными и иногда осужденными. Дети помнят их жертвами войны. Проигранной войны.

Одна женщина описывала мне своего отца, бывшего офицера СС высокого ранга и ответственного функционера одного из концлагерей, как нервного, дрожащего человека, живущего в постоянном страхе, которому полиция угрожала арестом. «Мы жили вчетвером в одной комнате, отец не имел работы, только ночами выходил на улицу. Выглядят так жаждущие власти чудовища, у которых на совести миллионы других? Я не могу себе вообразить своего отца таким». Дети нацистов не представляют своих родителей убийцами. Во всяком случае, в пределах сшей собственной семьи. Родители сами ощущают себя жертвами и желают, чтобы дети, когда они были еще маленькими, воспринимали их таковыми.

Взрослея, дети нацистов приходят к пониманию подлинной роли своих родителей в войне и начинают воспринимать самих себя жертвами своих родителей. Многие из моих интервьюируемых представляли себя в подобной роли. Жертвами идей, которые, даже когда война была проиграна, по меньшей мере в собственном доме были основой фашизоидного образа мышления. Изменились внешние условия, Германия и Австрия стали демократическими странами, но национал-социалистическое сознание так глубоко укоренилось в головах убийц и их соучастников, что послевоенное поколение находилось в конфронтации, с одной стороны, с демократическим окружением, а с другой – с фашизоидными представлениями внутри семьи.

Очень часто наблюдается и такая реакция на прошлое своих родителей: примкнуть к жертвам национал-социализма, открыть для себя причины преследования, что помогло бы оказаться в положении преследуемых.

Это чувство усиливается, если потомки нацистов обсуждают друг с другом свои судьбы. На мой вопрос, есть ли различие между беседой со мной и беседой с кем-нибудь из сходной семьи, сорокалетняя женщина-психолог ответила, что я отказываю ей в роли жертвы. Когда же она говорит на эту тему с приятельницей, обе они – пострадавшие. Во время разговора со мной она думает о возможности своего соучастия в преступлениях.

Другая очень типичная реакция – защита отца. Даже когда доказательства бесспорны, одни партнеры по интервью реагируют решительным заявлением, что они не готовы судить собственного отца. Другие пытаются сузить рамки ответственности своих родителей: отец, мол, был мелкой рыбешкой или служил во фронтовом подразделении, не имевшем отношения к концлагерям. Иные описывают своих родителей как вполне нормальных отца и мать, поступающих, как все приличные люди: они не били своих детей, поэтому нет никаких оснований рвать с ними и осуждать их. Главное для них – какими они знают родителей теперь, а не то, чем они занимались раньше…

К сожалению, время уже ушло. Сегодня внуки преступников проходят курс наук в университетах, а их родители упустили шанс извлечь уроки из истории преступного прошлого. Замалчивание преступлений может стать своего рода бомбой замедленного действия. Отказ от осмысления прошлого не ведет поколение, живущее в постоянной смене реальности между новой демократией «извне» и внутренним старым фашистским идеалом, бытующим в семье, к новой идентичности, когда даже мысль о возможности повторения прошлого недопустима. Почти все интервьюируемые независимо от того, как они реагируют на преступления родителей, убеждены в том, что события фашистского времени могут повториться.

Что упустили родители, не могут наверстать дети. Необходимая позитивная идентификация значительно разрушена, из-за холодности и молчания поколения преступников страдают их дети, и обеспечение уверенности часто возможно только с помощью больших усилий.

Личная вина, озабоченность или стыд за родителей проявлялись во всех разговорах очень четко. В отличие от своих собственных детей поколение преступников было бесчестным, молчащим и лживым. Одна женщина поведала мне в интервью: «Если бы моя мать только один-единственный раз сказала мне, что была при все этом и это – ужасная ошибка, и она надеется, что ее дочь извлечет из этого уроки, я могла бы с ней примириться, даже если она была охранником в концлагере».

При общественно-политических противоречиях конфликты с государственными авторитетами или политическими противниками нередко достаточно быстро символически перемещаются в нацистское время. Некоторые сравнивают «зеленых» с нацистами, другие – полицию с гестапо; пытаются таким образом драматизировать ситуацию, соотнося противников с национал-социалистами, а самих себя – с жертвами…

«Старые» немцы не облегчили процесс формирования обновленного сознания «новым» немцам, которые не питают напрасных иллюзий по поводу того, до каких пор они должны натыкаться на кучи дерьма… Остается ждать, удастся ли через эти трудности выйти на верную дорогу.

Петр Сихровски

Рожденные виновными. Виновный Рудольф (36 лет)

Вы знаете, вина меня преследует. А кто виновен, того и накажут. Если не здесь и теперь, то в какое-нибудь другое время и в другом месте. Наказание меня еще догонит. Мне его не избежать. Но о том, что было, вы от меня ничего не узнаете. Ничего, ни единого слова. То, что они сделали, должно остаться тайной, никто не должен об этом знать. Их дела, вернее, злодеяния нигде не должны упоминаться. Ни одним словом.

Вина лежит сегодня только на мне. Мои родители уже в аду. Они давно мертвы, их жизнь уже позади. А меня оставили жить. Рожденный виновным, я и остаюсь виновным.

Самое страшное – это сны. Они приходят ко мне каждую ночь. Всегда один и тот же сон. Я знаю его, как фильм, который видел уже сотню раз. Они хватают меня из постели, силком тащат через комнату, по лестнице и вталкивают в авто.

Они – это мужчины в полосатой униформе. Авто мчится через город. Снаружи в него проникает шум. Люди кричат «ура» и пронзительно визжат. Порой мне кажется, что когда мы едем по улице, прохожие приветствуют нас. Мы подъезжаем к зданию, которого я не узнаю. Меня стаскивают по ступеням в подвал, срывают ночную пижаму и вталкивают в какое-то помещение. Дверь за мною запирают…

На стене – душ, и в душевые отверстия, тихонько посвистывая, как будто из плохо завинченного велосипедного клапана, медленно уходит воздух. Мне трудно дышать, сдавливает горло. Бросаюсь к двери, пытаюсь ее открыть… Трясу ее, кричу, горло перехвачено, глаза горят – и тут я просыпаюсь. Чаще всего встаю и уже больше не подхожу к кровати. Спать я больше не могу. Едва смыкаю глаза, все начинается снова – меня стаскивают с кровати и так далее…

Бывает так, что этот сон я вижу раза два в неделю. Часто месяцами он мне не снится, но однажды приходит снова.

Врачи? Я был уже не меньше чем у дюжины. Больше всего мне «нравятся» те, кто спрашивал меня, что означают эти сны. Каково мое мнение, почему они мне снятся? Кто из нас сошел с ума? Должен ли я им рассказывать, что я… Начхать!

Иногда я себе представляю, что убиваю кого-то. Выискиваю кого-нибудь мне неизвестного. Убиваю его и являюсь в полицию. Все кончено. Оставшуюся жизнь я сижу в тюрьме. Там, где и должен быть. Раз уж в ней не сидел мой отец. Меня мучают, бьют целыми днями. Я должен выполнять бессмысленную работу. Но все это лучше, чем теперь. Посмотрите на меня. Невиновный, я живу жизнью виноватого.

…Родители бежали в Южную Америку. Другая фамилия, новые паспорта. Новое начало в «свободном мире». Но не анонимно, как ты думаешь. В окружении истинных друзей и соратников по борьбе. Приезжают в новый город, их там уже ждут, отвозят на машине… Друзья обнимаются, их провожают в новый дом, где все уже есть, и начинается иная жизнь. Пока не приходится уезжать. И снова, в другом месте – встречают. Нас ждали повсюду.

…Я родился в 1950-м. К тому времени, когда мне исполнилось десять лет, мы переезжали уже четыре раза. Затем стало спокойней. Мы постоянно жили в какой-нибудь южноамериканской стране. Никто нас больше не искал. Или, по крайней мере, не находил. Вы не поверите, но позже мы снова получили немецкие паспорта.

Ныне я – немец. Немец и сын преступника. Осужден пожизненно; основание – сын убийцы. Осужден за родителей, которые жили, как мясники. Знаю ли я, что они в действительности делали?

Вероятно, мой дорогой папочка, который приводил домой женщин из лагеря, наутро отправлял их в газовую камеру. Или сохранял им жизнь, помогал как-то… А любимая мамочка возвращала своего шофера в зону, если машина недостаточно блестела, – и заводила себе нового.

«Ничего такого» он не делал. «Ничего такого» и она не делала. А что же было? Например, приезжают на грузовике в польскую деревню. Евреев высаживают на кладбище, женщин и мужчин порознь. Мужчины выкапывают длинный ров, женщинам и детям приказывают раздеться и аккуратно сложить свою одежду и драгоценности в различные кучки. Однажды, один-единственный раз. отец был настолько пьян, что говорил о том, как это было ужасно, когда приходилось поодиночке добивать детей из пистолета, – «эти идиоты-солдаты целились из пулеметов слишком высоко, по взрослым».

Господи, любимый папа! Каким хорошим человеком он был! Он плакал, рассказывая об этом. «Это были ужасные времена, – причитал он, – слава Богу, что они уже прошли». Он ошибался, мой любимый папа. Эти времена не кончились.

Знаете ли вы песню «Они пришли, чтобы меня увезти»? Я пою ее всегда про себя.

Они еще вернутся, говорю я вам. Мои родители свое уже получили. В 1968 году они погибли в автомобильной катастрофе – сгорели в машине. Треск, грохот. Их нельзя было опознать. Это было великолепно, как атомная вспышка! К сожалению, я этого не видел, но охотно бы на это поглядел. Их обоих похоронили в Аргентине, хотя в завещании моего отца было оговорено, что он хочет быть похороненным в Германии. Но я этого не сделал. Я помешал этому! После его смерти ничто не должно было иметь продолжения. Никаких приказов, никаких предписаний.

Ночью после похорон я вернулся на кладбище и помочился на их могиле. Топтал все вокруг, бушевал, плакал: это было ужасно. Мой прощальный привет. Больше я там не был.

И самому мне не хотелось бы быть там захороненным.

Почему моим родителям пришла эта безумная идея: после всего, что было, иметь еще одного ребенка? Создать семью. Как это понимать: жили как черти, а как умереть – так ангелами, что ли? Мы всегда жили хорошо, все имели. Денег было всегда достаточно. «Акции Райнхарда», вам это что-нибудь говорит? В тех краях многие были из Германии. С таким же прошлым, как и мои родители. Все жили хорошо. Большие дома, бассейны, прислуга. Средства поступали от «Райнхарда». Кое-что прихватили из Германии.

Когда мне было десять лет, отец купил дом и открыл бюро по продаже недвижимости. Он пригласил в гости всех своих товарищей из нашей округи. Многие жили здесь еще раньше. Вокруг все было немецким. Немецкие школы, немецкие магазины, по воскресеньям все посещали церковь, потом пили пиво в маленьком ресторанчике. Обычно только свои, немцы- победители». Да, поражения здесь не замечали. Разбомбленные города мы знали только по картинкам. Здесь, в Аргентине, все постоянно в цвету. Вечная весна, плодоносящая земля. Рай для «победителей».

«Зачем я появился на свет?» Знаете вы эти слова? Так сказал Йодль после того, как его в Нюрнберге приговорили к смертной казни. Блестяшая фраза. Хороший вопрос, не правда ли? Я читал все, что тогда говорилось на этом процессе. Франк был единственным, кто выразил сожаление по поводу того, что произошло. Я часто представлял себе, что сказал бы мой отец. Думаю, он ни одним словом не выказал бы сожаления, не упомянул бы о своей вине.

Когда он бывал трезв, то был героем. Победителем! Всегда голос немного громче, чем у других, всегда серьезен, решителен. Не посмеивался, а смеялся, громко смеялся, а затем снова – серьезен и собран. И прежде всего, справедлив и последователен. Приходит кухарка на работу на десять минут позже – ей отказывают от места. Он регулярно проверяет состояние газона после того, как его подровняют. Новой прислуге точно объясняется, как должны стоять стаканы в стенном шкафу. И наказывали меня согласно определенному ритуалу. Я, подняв руки вверх, должен был стоять у стены. Отец бил меня по заднице пять раз тонкой бамбуковой палкой, мать находилась рядом и наблюдала. После этого она обнимала меня и утешала, отец уходил. Потом я должен был зайти к нему в комнату и попросить прощения. Оказывается, я его, беднягу, огорчил.

Однажды из шкатулки, которая стояла на письменном столе моего отца, пропали деньги. (Он всегда держал там немного денег для чаевых.) Отец решил показать нам, как следует поступать в таких случаях. После обеда он созвал прислугу: кухарку, горничную, садовника. Им был дан час времени (при этом он расхаживал перед ними взад и вперед) на то, чтобы они указали виновного, иначе их всех уволят.

Мне было тогда двенадцать лет. Для меня это был важный момент. Я окликнул отца и сказал, чтобы он оставил прислугу в покое, – деньги взял я. Отец отослал прислугу из комнаты и орал, как помешанный. Но знаете, что его больше всего бесило? Он неистовствовал потому, что я сказал это по-испански! Он кричал, что я опозорил его перед прислугой. Это был мой первый маленький триумф. Я был горд тем, что вывел героя из равновесия.

В нашем районе жили евреи-эмигранты. Все тоже из Германии. В школе, в некоторых классах, одну половину учеников часто составляли евреи, другую – неевреи, большей частью дети старых нацистов. При этом – никаких личных контактов между ними. Более того, нередко дело доходило до драк и настоящего группового насилия. Я не был драчуном. Я был толстяк и сластена и в драках вечно бывал бит. Истинно офицерский сынок. Но другие ребята нашей банды вели себя, как на войне. То они нападали и избивали кого-нибудь из евреев, то те колотили одного из нас – это происходило регулярно, с переменным успехом. Я для этого не подходил, со мной не хотели играть, на меня не обращали внимания. У меня совсем не было друзей. Чаше всего я был один, ни с кем не дружил – ни с теми, ни с другими. Как будто мертворожденный, искусственно возвращенный к жизни: искусственная почка, железные легкие, пластиковое сердце, а руки и ноги привинчены к телу.

Кете Колъвиц, Живущие мертвому

В последние три года я превратил жизнь своих родителей в сущий ад- Когда они погибли, мне было восемнадцать. И уже с пятнадцати лет я стал жить с другими мужчинами и молодыми парнями. Когда родители узнали, что я педераст, они хотели меня убить (или сначала меня, потом себя). Пожалуй, и автомобильная катастрофа была не случайной.

«Для тебя здесь был райский уголок» – вечно скрежетала моя мать.

Она знала, о чем говорила. Но то, прежнее время прошло. Напротив. Блондин с голубыми глазами, я тогда был «хитом» в Аргентине.

Итак, возрождение не состоялось. Для моих любимых родителей новая жизнь в Южной Америке зашла в тупик. А все начиналось так многообещающе. Новая жизнь в стране, не знавшей войны. Успех, красивый дом, друзья. Рождественская елка, детский хор, день рождения Гитлера, 10 января, радостные и праздничные дни. Им нечего стало бояться после 1960 года. Они чувствовали себя, как в Германии до 1945-го. Пока мать не нашла у меня под кроватью порнографические книжонки. Пока она не получила подтверждения того, чего она и не могла себе представить. К такому они не были готовы. Это настолько застало их врасплох, что они сломались. Их несокрушимая «крепость» пала и разрушилась.

О немецкой чести не было и речи. Поняв, что я педераст, они полностью отстранились от меня. Они больше не заговаривали со мной об этом никогда. Вообще теперь очень мало стали говорить. Больше никаких визитов, никаких пивных, никаких почетных должностей в комитете по проведению карнавалов… Они прятались, как улитки. Бедняги, они стыдились меня. В первый раз в жизни им было стыдно.

Когда я понял, что за удар им нанес, для меня не осталось никаких преград. Я стал приводить друзей домой, носил вызывающе крикливую одежду; когда у родителей бывали знакомые, вел себя, как чопорная дама. Так я с ними разделывался. Видели бы вы тогда моих родителей! За несколько месяцев они совершенно изменились. Я вылетел из школы по причине «сексуальных домогательств к другим школьникам», как сказал директор. Отца пригласили в школу. Думаю, это был самый черный день в его жизни.

Уверен – ему было бы легче, если бы он предстал перед судом по обвинению в убийствах. Все было бы лучше, чем это. Но собственный сын – педераст?!

Я не имею права заводить детей. Наш род должен прекратиться вместе со мной. Что мог бы я рассказывать своим детям об их любимом дедушке? На мою долю выпало отомстить, и это справедливо. Слишком долго я жил со своими родителями, и кто знает, что еще во мне сидит. Это не должно передаваться дальше. С гордой аристократией уже покончено. «Фон» в моей фамилии может обозначать только место моего рождения. Если вы этим интересуетесь, то помните – скоро уже некого будет спросить.

Последний год перед смертью родителей я вел распутную жизнь. В школу я больше не ходил, работу не искал, родители больше не заботились обо мне. Я много читал тогда, прочитал все, что смог найти о Третьем рейхе. И постоянно наталкивался на имя моего отца. Не хочу здесь его называть, все должно остаться анонимным. Но уверяю вас, все, кто знал моих родителей, наверняка понимают, о ком идет речь. Они будут шокированы. Я уже сейчас заранее радуюсь выражению их лиц.

Постепенно я узнавал, кем был мой отец. Но это было так, будто бы все мне уже было известно раньше. Ничего нового я не прочел. Все оказалось подтверждением моих предчувствий и подозрений. Из прочитанного и рассказов отца складывалась одна и та же картина. Ее дополняли рассказы матери – часто случайные, как бы между прочим.

Вероятно, я их погубил. Возможно, они намеренно врезались в дерево, отпустив тормоза. Но почему меня не было с ними в машине? От чего это меня избавило бы? Для чего это ожидание теперь? После смерти родителей я все продал и вернулся в Германию. У меня ведь был немецкий паспорт. Денег было достаточно.

Последние годы я ничего не делаю. Работать мне не нужно, по крайней мере до тех пор, пока еще есть деньги. Учиться я не могу, потому что нет свидетельства о среднем образовании, а заканчивать школу у меня нет никакого желания. Пятнадцать лет я ничего не делал. Я – профессиональный неудачник. Долгие годы меня к этому готовили. Иногда я желаю себе, чтобы все кончилось быстрее. Надо надеяться, что меня скоро арестуют.

Почему у нас нет такой книги?

Редакция предложила обществу «Мемориал» совместно сделать книгу – подобную «Рожденным виновными». Председатель правления «Мемориала» Арсений Рогинский объясняет нашему корреспонденту Ирине Пруссг почему это невозможно.

– Книга «Рожденные виновными» производит очень сильное впечатление. Захотелось сделать такую же книгу о советском тоталитаризме – ну, хотя бы прямую аналогию этой книге.

Мы предлагаем вам совместную акцию: общество «Мемориал» и редакция журнала «Знание – сила» проводят и публикуют серию таких же интервью детей и внуков тех, кто в тридцатые и сороковые годы допрашивал, пытал, расстреливал, посылал на верную гибель миллионы ни в чем не повинных людей. Как они себя чувствуют, дети и внуки этих преступников? Что думают о своих предках?

– Кстати, на русский язык «Рожденные виновными» перевела Р.С. Горелик, замечательный человек и жена теперь знаменитого историка и философа М.Я. Гефтера. Для них обоих, для всей атмосферы их дома эта тема памяти личной ответственности за прошлое была, наверное, самой важной. Не случайно и книга вышла стараниями их близкого друга Галины Козловой.

Но насчет интервью – боюсь, что сделать что-то подобное у нас невозможно. Дети у нас не считают себя хоть в какой-то мере ответственными за деяния отцов. Тем более внуки.

У кого вы, собственно, собираетесь брать интервью? У детей офицеров госбезопасности, исполнявших приказы партии? Или у детей крупных партийных работников, отдававших эти приказы?

У нас была не просто партия, а партия-государство: она занималась – и была ответственна – не только за идеологию и идеологическую борьбу, она же обеспечивала и все условия жизнедеятельности людей, и развитие экономики страны. И ребенок крупного партийного работника с гордостью вам скажет, что его папа построил Днепрогэс или БАМ, или поднял сельское хозяйство в таком-то крае – и во всем этом будет правда. Но одновременно тот же самый человек принимал участие – иногда самое непосредственное – в репрессиях: давал санкцию на аресты, руководил всеми этими «чистками», депортациями, подписывал списки на расстрелы.

Ну, вот самое общеизвестное – в 1937-1938 региональные, как теперь говорят, партийные вожди обязательно входили в «тройки». И «тройки» эти, между прочим, за 15 месяцев осудили около 800 тысяч человек, из них половину приговорили к расстрелу. А в Москве в это же время члены Политбюро – от Сталина и Молотова до Чубаря и Косиора – также заочно, то есть даже в следственные дела не заглядывая, подписали расстрелы больше чем 30 тысячам человек, и эти их подписи потом просто отштамповала в виде своих решений Военная коллегия Верховного суда. Все эти страшные преступления были такой же естественной, необходимой частью их жизни, как хозяйственная работа, как работа на оборону, как забота о школах и детских садах. Дети же крупных партработников о преступлениях отцов не думают, а достижениями их – гордятся.

У сына офицера НКВД-МГБ вроде бы меньше поводов для гордости; но тут вступает другая логика: в конце концов, эти папы выполняли волю партии, волю государства. Некоторые получили ордена – значит, заслужили, значит, делали важное для страны дело. Другие сами стали жертвами репрессий – тут уж вообще обсуждать вроде бы нечего.

К тому же в последнее время слегка изменилась тональность по отношению к госбезопасности: былая (отцовская) служба из того, о чем по крайней мере умалчивают, потихоньку превращается в то, чем гордятся.

– Погодите, а как же: садисты, пыточники – это же не только не осуждалось, это даже культивировалось: жесткость к врагам народа…

– Это никогда не выносилось наружу. Да, члены семьи знали, что их отец, муж работает в «органах», но он же, приходя домой, не рассказывал с гордостью: вот, мол, я сегодня допрашивал такого-то, а он, негодяй, молчит, а я его… Это была тайна за семью печатями. В том числе и от членов семьи.

– Тогда тем более: каким же это ударом стало для детей, когда открылось…

– Что открылось? Что каких-то людей на следствии истязали? Но ведь не конкретные же имена мучителей. И естественна защитная реакция семьи: наш папа – нет, он другой.

– Но ведь известно, кто вел дело Мейерхольда, например, и известно, как он его вел…

– Да, можно назвать имена, положим, десятка, пусть даже нескольких десятков следователей, относительно зверств которых вроде как не поспоришь. Можно спросить их детей, как они себя чувствуют, зная об отце такую правду. Но я лично ощутил бы при этом некоторую неловкость. Во-первых, на поверхность выплыли лишь немногие имена. Верхушечные. Доли процента.

Но главное другое. Уместно (и наверное возможно) вытаскивать эту интимную семейную боль в обществе, где проблемы жертв и палачей, проблемы преступлений прошлого и ответственности за них всем знакомы, всему обществу, почти каждым как-то осмыслены.

– Почему в Германии это сознание столь остро и так широко распространено, а у нас, где практически в каждой семье есть либо раскулаченные, либо посаженные или расстрелянные, – у нас такой разговор невозможен?!

– Тут много причин. Первая: нацисты по большей части уничтожали не немцев, а другие народы, а у нас – в основном своих. Все то же противопоставление «мы» – «они». В Германии: наше главное преступление в том, что мы, немцы, уничтожали, завоевывали, обращали в рабство их – других. Наша, немецкая, вина по отношению ко всем этим народам очевидна. Ее надо осознать и постараться искупить. Каждому немцу в отдельности и всему народу вместе.

А в СССР «мы» уничтожали «нас», что принять значительно труднее. Почти в любой другой бывшей советской республике еще могут свалить все на русских и от проблемы своей собственной вины абстрагироваться; а в России от нее таким ловким ходом не убежишь. Но и признать почти что невозможно. Вторая причина: в Германии (так мне кажется) все поделено: вот семьи «палачей», вот семьи «жертв», а вот – «пассивных соучастников». И редко-редко одно накладывается на другое. А у нас почти в каждой семье – и те, и другие, и третьи… – и как все это примирить в рамках единого семейного сознания? А если палач и жертва – один и тот же человек? В России это часто бывало.

Да и само понятие «палач» – мы как-то привыкли его применять в основном к истязателям эпохи Большого террора. Но ведь все сложнее. Вот у нас в «Мемориале» есть необычайной доброты и порядочности старая дама. Бывшая лагерница. А отец ее – известный в послереволюционные годы чекист, и множество «социально чуждых» – и совершенно безвинных – по его прямому указанию и при его участии в начале двадцатых были расстреляны. А потом в 38-м, он тогда уже многие годы никакого отношения к ЧК не имел, его расстреляли, и он на следствии вел себя с редкостным мужеством, несмотря на пытки. И его дочь, и ее дети им гордятся, любят его, восхищаются его стойкостью. И у меня духу не хватает спросить, как же относятся они к его ранним деяниям. Потому что чувствую, что у них ответа нет, а есть какая-то боль, которую им невозможно воплотить в слова.

Да и как найти серьезный ответ, если общество всерьез эти вопросы – вины и ответственности – не обсуждает? Значит, нет принятой окружающими нормы отношения к таким проблемам. Нет общественной «подсказки». А в одиночку – отвечать трудно, мучительно, легче – проблему стереть из сознания.

– То, о чем вы говорите, очень долгий процесс. Так ведь?

– В Германии он занял десятилетия. И было много этапов. Был Нюрнбергский трибунал, закрепивший за определенными структурами вину. Пускай по праву победителя, но закрепивший. Представьте себе, люди только что носили с гордостью какие-то мундиры, занимали важные и престижные должности, а тут им говорят, что они принадлежали к преступным организациям; конечно, они не могли этого враз принять. И общество вокруг них не могло – оно же этими мундирами восхищалось, людей этих считало элитой. Годы и годы потребовались, чтобы отношение переменилось.

Надо было, чтобы общество узнало факты, ужаснулось им. Чтоб поверило, что эта вчерашняя элита причастна к массовым убийствам, к геноциду. Огромную роль сыграли десятки и сотни судебных процессов над нацистскими преступниками. Были свидетели, доказательства, были судебные осуждающие решения. А параллельно появлялись научные исследования, сборники документов, школьные учебники, фильмы. Все время развивалась публичная дискуссия. И постепенно это входило в плоть и кровь.

Но по-настоящему массовая рефлексия возникла в середине семидесятых – после американского телесериала «Холокост», который в Германии произвел оглушительное впечатление. Кто мы, несем ли ответственность за преступления отцов – об этом говорили и писали буквально все. Кстати, тогда немало детей, осознававших какую-то свою причастность к преступлениям огцов, стали священниками. На этом фоне массовой рефлексии некоторые из детей могли давать такие интервью, как в книге «Рожденные виновными».

– Не преувеличиваете?

– Ничуть. Путь действительно был длинным.

1. Зло было названо злом.

2. Прошла цепь юридических осуждений.

3. Факты, доказывающие это зло, во время процессов, в книгах, статьях и фильмах были вытащены на поверхность и стали фактами массового сознания.

4. Прошла огромная работа по демократизации страны; страна потихоньку преодолевала нацизм и становилась демократической. Наконец, главное, повторяю, общественная дискуссия.

Мы в России сделали вполне серьезный шаг на пути к демократизации, это факт; мы сделали кое-что для информирования общества – правда, все это сравнительно короткие шаги, но они все же предприняты. Но у нас никогда не было ни гласных процессов над преступниками, ни отчетливо прозвучавшего, правового, на высшем государственном уровне осуждения террора. Оно было только в форме реабилитации конкретного безвинно пострадавшего человека. Мы наивно ждали этого осуждения в 1992 году во время процесса по делу КПСС в Конституционном суде. Увы…

– Почему вы такое значение придаете юридическому осуждению?

– Колоссальное. Потому что тогда это официальная позиция государства; а государство, что ни говори, обладает громадным авторитетом. Даже считающееся – наверное, справедливо – неправовым российское сознание не может эту государственную позицию проигнорировать. Судебные решения, принятые с соблюдением всех процедур, основанные на фактах, в конце-то концов закрепили бы это осуждение в массовом сознании.

Эсэсовец, живущий в Германии, скрывает свое прошлое или предпочитает не говорить о нем, потому что страна, в которой он живет, его прошлое, несомненно, осудила. И теперь он это прошлое в себе прокручивает, переосмысливает. У него прекрасные отношения с ребенком – с сыном, внуком, но от ребенка он свое прошлое утаивает. Может, он ярый нацист и втайне гордится своим прошлым; может, он втайне стыдится его – мы ничего этого не знаем, и это совершенно другая история. Но ребенок, воспитанный в общественной атмосфере, созданной обнародованными фактами и дискуссиями вокруг них, несомненно, ужаснется, когда рано или поздно ему откроется, что делал его отец. Мне очень жаль этого сына или внука, ему придется многое пережить – но это все равно лучше, чем жить в неведении или заслоняться от прошлого.

А помните, как у нас в разгар перестройки дети одного врача вступились за честь своего отца? Стало известно, что он проводил медицинские опыты на людях, на заключенных, участвовал в медицинских убийствах людей. Они, конечно, не поверили и подняли бунт: наш папа замечательный человек и ученый! Схватиться за голову и ужаснуться фактам – этого не было.

У детей наших обычных уголовных преступников по отношению к отцу возникают гораздо более сложные и мучительные чувства, чем у детей партийных чиновников или следователей госбезопасности тридцатых-сороковых годов; вот дети уголовников в каком-то смысле аналог немецким детям, «рожденным виновными». И с точки зрения общества, и с точки зрения государства их родители – преступники. И сын считает отца виноватым, потому что воровать – нехорошо, грабить – нехорошо, насиловать – преступление, это все знают. А отец что-то*такое делал. И государство его за это осудило. И соседи осудили. Поневоле начинаются мучительные размышления об отце, о его судьбе, об отношениях с ним.

– Да давно уже очевидна вина непосредственных участников террора…

– Абстрактно – да, очевидна. Но она ведь фактически безымянна,'то есть ее как бы и нет. Да и кого относят к принимавшим, как вы говорите, «непосредственное участие»? Разве что следователей НКВД-МГБ. А партийных бонз, чья вина, с моей точки зрения, во всяком случае не меньше (а часто – несомненно больше)? А судей? А прокуроров? Вина этих последних, призванных воплощать идею Права, – огромна, но о ней и вовсе не вспоминает никто. Вернее, назвали в каждой из этих групп по одному-два имени: Сталин и несколько его сподвижников, Ульрих, Вышинский, несколько десятков энкаведэшников во главе с наркомами – Ежовым, Берия, Абакумовым – вот вам и весь присутствующий в массовом сознании список виновников зла, которое творилось в стране.

Да и почти у каждого – «другая сторона»: один был выдающийся администратор и, как теперь выясняется, чуть ли не первый либерал (Берия с атомным проектом и реабилитацией врачей), другой здорово организовал борьбу с диверсантами во время войны (Абакумов), третий (Вышинский) не без явных заслуг на дипломатическом поприще, и т.д. О Сталине уж и не говорю.

Ну и что делать со всем этим так называемому массовому сознанию, которому, с одной стороны, про преступления прошлого государства ничего толком не известно, а с другой – до сих пор прямо и косвенно вдалбливают, что государство, его процветание – это высшая ценность и идеал, которому надо служить. Тут взяться неоткуда размышлениям о своей причастности к прошлому, ответственности за него.

– Вы говорите, Германии тридцать лет на осознание вины понадобилось. А с 56-го года сколько прошло?!

– А при чем тут 56-й? Сравним ли доклад Хрущева – секретный! – с Нюрнбергом? Да и последующие партийные документы: жвачка про Сталина – с одной стороны, «культ личности», с другой – «выдающийся деятель, во главе с которым…», жвачка про НКВД, который якобы вырвался из-под контроля партии, про пострадавших честных коммунистов – да и все, пожалуй. Про остальное или молчание, или прямая ложь. О какой вине, о каком осознании вообще тут могла идти речь? Режим-то оставался тот же. Он не мог допустить никакой дискуссии о прошлом. Любая свободная дискуссия была ему опасна.

– Но 56-й год привел к оттепели, а оттепель была попыткой осмысления. Пусть в узких кругах – но была. И вторая точка – конец восьмидесятых. Тогда читатели газет – а ими было, как известно, подавляющее большинство советских мужчин, – узнали, что Сталин был негодяем, что раскулачивание, например, было преступлением, и многое-многое другое.

– О чем мы говорим – о рефлексии по поводу Сталина?!

– Нет, осмысление тогда было шире: вся наша советская история стала казаться сплошной цепью преступлений. Да вот данные опросов 1989 года; тогда на вопрос; кому наша страна может быть примером, большинство ответили – никому. Это первая страна социализма, светоч прогресса, и – никому!

– Да, возникла рефлексия по поводу советской власти, началось переосмысление системы. Нам всю жизнь объясняли, какая она прекрасная. Мы про себя давно уже знали, что она, на самом деле, не такая, как она про себя говорит, но что ТАКАЯ! – многие, очень многие и не подозревали.

Но не было рефлексии ЛИЧНОЙ. Может, у кого-то и было, но в массе – нет. Нас же интересуют личные человеческие переживания.

Конфликт между отцами и сыновьями отчасти мог быть, когда на той волне отцов исключали из партии или даже судили – это, конечно, редчайшие случаи, человек 50-70 на всю страну. Вот это для детей, нормальных советских послевоенных мальчиков, могло стать ужасным открытием об отце и могло стать началом рефлексии. Правда, суды те были закрытые, судили многих, к тому же по ложным обвинениям – шпионаж там или участие в заговоре, но все-таки и за зверские методы ведения следствия. Дети 37-го года, основная их масса, не верили, что их отцы – враги народа. А в пятидесятые, когда свидетели давали показания: тот-то приказал избивать того-то, а тот-то избивал меня -что мог чувствовать сын? Если, конечно, его пустили на суд или потом пересказали. Ненавидеть этих людей, которые оговаривают его отца? Или возненавидеть отца? Это сложная проблема, но она возникает только туг – из конкретных показаний некоторого количества людей; вот тут дети начинают страдать. Но, повторяю, это коснулось единиц. Что до исключенных из партии, то уверен, что папаши дома об истинных причинах этих исключений помалкивали. Так что дети воспринимали это скорее всего как несправедливость судьбы, может быть, несправедливость власти.

– Почему мы не устроили такие суды в конце восьмидесятых годов? Сразу после 1991 года, после путча – ведь тогда можно было!

– Можно или нельзя – этого я не смогу сказать. Важнее другое: мы этого и не требовали. И вовсе не из-за робости. В 1988-1989, при основании «Мемориала», была дискуссия, и бурная. Тогда решили: зачем сажать в тюрьму этих стариков – надо назвать все их имена, и хватит. То есть как бы публично заклеймить, но от уголовного преследования отказаться. Проявить гуманизм к старикам. Между прочим, Сахаров эту позицию отстаивал, и это сильное влияние на всех оказало. Теперь многие считают, что мы были не правы, ошиблись. Но тогда-то была эйфория, казалось, что все само собой повернется. Так что ни одного суда по поводу преступлений против правосудия в новую эпоху не было.

– Вы считаете, нам необходима была люстрация?

– Люстрация? Не знаю… Десять лет назад я был ее твердым противником. Люстрация – это дискриминация по определенному признаку. Для этого прошлый режим официально должен быть признан преступным. И всеми осознан как таковой. Это база. А это признание гораздо легче провозгласить, когда прошлый режим осознается большинством как чуждый, навязанный извне, оккупационный. Так и считали все в странах соцлагеря: мы не виноваты, мы – жертвы, все зло – от НИХ. Оккупанты плюс коллаборанты – вот и все виновные, остальных это не касается. Отсюда и вывод: оккупанты должны уйти, а своих «коло» – партийцев, гебешников надо люстрировать. Занимал определенную должность в определенной системе – не имеешь права столько-то лет работать в государственной сфере, избираться в парламент. Выглядит логично, но тут много несправедливостей скрыто. Невозможны репрессии (пусть даже такие) по групповому признаку, мы этого в нашей истории наелись. Я и был против. Хотя многие достойные люди, Галина Старовойтова например, считали, что люстрация необходима. В Чехословакии люстрацию провели; не знаю, насколько она им помогла устроить все по-новому. Но у нас-то все по-другому.

Конечно, туг все зависит от взгляда на прошлое. У Солженицына: жила себе Россия – и вдруг откуда-то взялись большевики. Откуда-то снаружи, с Запала что ли, на парашютах сброшены на нас и хитростью и коварством захватили страну. Если так, то люстрация возможна. А если мой дедушка, моя бабушка…

Основной мотив множества публикаций восьмидесятых-девяностых: мы построили великую страну и мы же были всегда жертвами. Чьи жертвы? Кто тиранил, кто жить по-людски не давал? Кто, собственно, виноват? Если считать, что нам тот режим, при котором мы три четверти века прожили, никто не навязал, что мы сами все это устроили – какая уж туг люстрация…

Впрочем, возможности объявить этот режим преступным это никак не мешает.

Заметьте, ведь и сегодня во всем виноваты «они». Хотя и страха того нет. что раньше. И люди свободно голосуют за того или другого кандидата – в президенты, в губернаторы, мэры. А потом все эти высокие чиновники видятся им виноватыми во всех их бедах. И люди говорят – «это все они», и проклинают «их», и ненавидят. Но о своей ответственности даже и не думают. Как почувствовать ответственность за прошлое, за времена и события, в которых ты прямого участия не принимал, не принимая на себя ответственности за нынешний день? Да хотя бы и за свой голос, отданный невесть кому на выборах. Человек живет в Истории, а она и стародавнее, и вчерашнее, и сегодняшнее – это ведь единый процесс. Как и ответственность – едина. Но большинство по-прежнему ощущают себя только жертвами.

– Вы считаете, что сегодня уже никого ничем не проймешь? Опоздали?

– По большому счету, опоздали лет на тридцать. Вот если б в 56-м началось… Дед, прадед – это не отец, они где-то совсем далеко. А наше поколение родителей вроде бы не совершало преступлений – просто жили в рамках системы, так или иначе ей служили. Хотя и без всякого вдохновения. Конечно, в семидесятые годы тоже кое-что происходило, кого-то забирали, коснулось впрямую это сравнительно маленького круга людей. А что вокруг царствовали ложь и бесконечное лицемерие, а мы вроде как помалкивали, так ведь никто и не подписывался в герои… Ощутить причастность к обыденной лжи или там к обыденной трусости, или к цинизму – с этим разбираться еще трудней.

– И все-таки есть, наверное, какие-то вечные болевые точки?

– Да, конечно. Вы вот попробуйте покуситься на какой-нибудь из национальных мифов. Троньте великий миф о великой войне, попробуйте. Напишите, например, о взятии Калининграда-Кенигсберга: сколько тысяч немок там было изнасиловано, сколько было убийств и мародерства, что мы вообще творили, войдя в Германию, – вытащите все это и посмотрите, что будет. Устройте на эту тему выставку (только где материалы найти?!), и получите возмущение…

Это трудный путь, что и говорить. Даже для немцев теперь, после всего, что с ними произошло, что они передумали и перечувствовали, – даже для них каждое новое открытие чьей-то личной причастности к преступлениям тех лет – ужасно. Знаете о знаменитой выставке 1997 года, посвященной вермахту? К тому времени все в Германии давным-давно выучили,что преступники – это СС, а в вермахте служил каждый дедушка, это ведь просто армия, не карательная организация. К ней даже не очень относятся рассуждения о неправедной войне – положим, война в Афганистане неправедная, все так считают, но если человек хорошо на ней воевал, он молодец, и этим вполне можно гордиться: куда родина послала моего отца, там он и воевал, все по-честному.

И вот на выставке им предлагают документы о том, как солдаты вермахта сжигают людей и деревни, насилуют, убивают – и все это вызвало настоящий шок, к этому оказалась не готова даже Германия. Массовому возмущению предела не было. Началась очередная бурная дискуссия, одна из самых яростных исторических дискуссий после войны.

У нас подобная выставка о взятии Кенигсберга вызвала бы еще больше шума.

Одни вас запишут во враги России и фальсификаторы, другие скажут, что это ответное насилие, и в этом будет с воя правда – но все же понимают, что все равно лучше бы так не делать. Сталин дал озверевшим людям выпустить пар – ведь сначала за это ничего никому не было, это позже, чтобы сохранить управляемость армии, порядок устанавливали очень жестко.

Так вот. после такой выставки, если бы она была убедительной и научно корректной, вы могли бы разговаривать с детьми и внуками тех, кто там был, с потомками солдат. Они же никогда не поверят, что их дедушка грабил и насиловал, но начнут снова расспрашивать дедушек. А эти расспросы и раздумья нал ответами и рождают ощущение сопричастности истории. Правда, сколько тех солдат осталось, уже восьмидесятилетних… Только не думайте, что я хочу рассорить дедов с внуками; я хочу, чтоб внуки над жизнью дедов задумались, ощутили бы свою сопричастность к ней. Только к реальной жизни, а не к мифологической.

Конечно, какая-то рефлексия насчет дедов и прадедов существует. Но где? В каких формах? В каких семьях? В каких масштабах? Это вопросы, на которые у меня нет ответов. Знаю только, что масштабы явно недостаточны, что это не стало общественным процессом.

Речь идет не просто об отношениях между поколениями. Речь идет в первую очередь о развитии самосознания, о поиске молодым человеком своего места в жизни. То есть стимул к историческому думанию всегда остается, но надо подсказать путь, подтолкнуть. В этом смысле я с большим энтузиазмом смотрю на мемориальский школьный конкурс. Мы его объявляем уже второй раз. Тема «Человек в истории России XX века». Это не сочинения, а школьные исследовательские работы. Присылают со всех концов страны, в том числе и из глухомани. Опрашивают дедов, соседей, анализируют семейные архивы. В прошлом году мы получили 1700 работ, в этом даже больше. Работы поразительно интересные. Там много сюжетов прямо по теме нашего разговора.

Одна девочка выяснила, что ее дед, которого она страшно любила и который только что умер, проводил коллективизацию. И кто-то из соседей даже ей рассказал, что он был довольно жестким коллективизатором. А из какой-то книжки эта маленькая девочка вычитала, что коллективизация – это плохо и даже бесчеловечно. И ее заклинило. Не на родителях-на дедушке: так он хороший был или плохой? Мой дедушка творил жестокость и несправедливость? Как же это так? Я его помню – он хороший. И бабушка мне все время говорит о том, какой он был замечательный… Так как же? И она мучается этим, и ищет свой ответ.

Другая девочка нашла какое-то старое удостоверение, что в начале двадцатых годов ее бабушка была «агентом ГПУ». Неизвестно, что конкретно имелось в виду, тогда этим словом могли называть любых сотрудников, может, она работала там уборщицей или машинисткой; но девочка откуда-то (может, от родителей) точно знает, что быть агентом госбезопасности – это плохо, это ужасно. И ее на этом месте тоже заклинило, и она начала раскручивать всю эту историю, и пытается ее понять.

Я уверен: если начать «большую историю» накладывать на историю конкретной семьи, своей семьи – рефлексия непременно возникнет. Правда, если определенные понятия, нормы уже в общественном сознании закреплены, вроде того что коллективизация – это плохо, агент – это плохо. Обязательно это сочетание индивидуальной человеческой истории и закрепленной общественной оценки события или поступка.

– А время для широкой общественной дискуссии о природе режима тоже упущено?

– Нет, что вы, это абсолютно актуально для нашей страны: человек для государства или государство для человека.

Как ощутить причастность нам всем (советским, ныне российским людям) к депортациям с Западной Украины в 1939-1941, с Северного Кавказа несколькими годами позже? Часто в таких случаях говорят об «исторической вине» одного народа перед другим. Это мне, не только мне, но и другим в «Мемориале», кажется принципиально неверным. Виновны принимавшие преступные решения, виновны в конкретных преступлениях исполнители преступных приказов. Но в большинстве их уже нет в живых. К народу же в целом (лучше сказать – к советским народам) понятие вины не может быть отнесено. И тем более – к нынешнему молодому поколению. Но гражданская ответственность за злодеяния, которые творились от имени нашей страны, по отношению к гражданам других стран и к нашим собственным – на нас. Прийти к этому чувству своей ответственности можно по-разному. Через личное переживание истории – может быть, самый трудный, неодновременно и самый верный путь.

И еще: ответственность – это не всхлипы. Это систематическая работа по осмыслению прошлого, это попытка преодолеть, насколько возможно, его последствия. Когда Библиотека иностранной литературы в Москве ставит в своем дворе маленький бюст Рауля Валленберга – это знак осознания такой ответственности, может быть, даже шаг к реальному (не показному, к которому многие призывают) покаянию. Когда-нибудь будет и памятник на площади – и люди спросят, и им расскажут, кто он был, что он сделал и как он погиб, как наша страна, как мы его погубили. И может быть, для слушающих это тоже станет каким-то шагом к чувству ответственности за прошлое. Каждое такое дело – шаг в ту сторону. Не говорю о наших долгах по отношению к оставшимся в живых жертвах – это само собой разумеется.

Я думаю, нужно будировать любые общественные дискуссии о прошлом. Пусть не достигнут они той глубины и того накала, как в Германии, все равно надо. И, конечно, добиваться, чтобы правда была представлена в школьных учебниках, в музеях и так далее. В школьных учебниках о репрессиях, терроре – позорно мало. В музеях по всей стране -почти нигде ничего. Директора говорят – а что показывать-то? И как? Никаких указаний на этот счет нет. Мы – в Министерство культуры; нам сочувственно отвечают: какие директора, такие и музеи, тут приказами ничего не решишь. Эго ваша работа – оказывать общественное воздействие на них. Хорошо. Окажем, воздействуем, даже методичку напишем. Потому что если такой раздел в музее появится, будут приходить школьники – и будут задавать вопросы. И будут задаваться вопросами. Это толчок к рефлексии. И наш конкурс – толчок к рефлексии. И фильм – не цирюльник, разумеется, а другой, располагающий к раздумьям, – толчок…

Короче, работы тут – немерено…

Пробуждение памяти

Ура! Издательство «Звенья» выпустило сборник с работами первого конкурса! Ирина Лазаревна Щербакова, председатель оргкомитета конкурса, показывает книгу: может, удастся издать и нынешние детские исследования.

«Об истории петербургских зданий читала, о петербургских шпилях и даже решетках ограду – говорит первый заместитель министра культуры России Наталья Леонидовна Дементьева, – но о петербургских тюрьмах – никогда!»

Пятьдесят три победителя конкурса, представившие сорок работ (шесть из них принадлежали авторским коллективам). Многие из этих детей, приехавших из разных концов страны, из городов крупных и мелких, из и деревень, никогда не были в Москве. Почти никто не бывал прежде в знаменитом Театре Образцова, отмечающем в этом году столетие со дня рождения своего основателя Сергея Образцова. И уж заведомо никто из них прежде не стоял на этой всемирно известной сцене, принимая призы и поздравления знаменитых своих соотечественников.

«Мемориал» – общество не только правозащитное (напрасно мы думали в начале новой жизни, что этот жанр исчерпал себя: работы правозащитникам все время прибавляется, а популярность их у населения столь же неуклонно падает) и не только благотворительное (многие жертвы политических репрессии лишь здесь находили хоть какую-то помощь и безусловную моральную поддержку). Это еще и историко-просветительское общество. Так что конкурс исторических исследовательских работ старшеклассников вполне соответствует его целям и задачам и одновременно придает самому конкурсу особый гражданский и правозащитный акцент, что резко выделяет его среди множества других школьных конкурсов.

Дети записывали воспоминания своих бабушек, дедушек, соседей о двух страшных днях в Новочеркасске 1962 года. Они смогли увидеть в больной старой женщине, жительнице Волгограда, живую историю детей войны, в свое время вывезенных в Германию. Они по клочкам воспоминаний, обрывкам документов, старым, неизвестно как сохранившимся фотографиям с дотошностью восстанавливали историю своей деревни или церкви на пригорке, своей семьи, историю раскулачивания и коллективизации, репрессий и войны, трагедии Чечни и трагедии маленького, мало кому известного народа…

В Театре Образцова 3 мая вручали премии победителям Второго всероссийского конкурса «Человек и история. Россия – XX век». На конкурс были присланы 1824 работы из 612 сел и городов; интересно, что московских и петербургских работ было относительно немного, в основном – из провинции.

Вручая призы победителям, занявшим второе место, член-корреспондент Российской академии образования Александр Григорьевич Асмолов сказал: «Считается, что история – это окно в прошлое. Неправда, это окно в будущее» – его правота подтверждалась не столько молодостью победителей, сколько гражданской зрелостью их работ.

«Очень тепло и приятно, что есть смена, которой можно передавать дела», – как бы продолжил эту мысль Александр Николаевич Яковлев, возглавляющий Комиссию по реабилитации жертв репрессий при Президенте России.

У нас будет возможность в одном из ближайших номеров рассказать вам о работах, присланных на конкурс.

Бруно Ясенский написал знаменитые слова: бойся равнодушных, – сказал Александр Николаевич Яковлев, после вручения призов победите гям. занявшим на конкурсе первое место. – Ваши работы и есть бой равнодушию. Прекрасно, что вы начали с самих себя**.

«Это школа свободного критического мышления, школа личностей, которые ищут через этот конкурс дорогу к самостоятельности*>, – сказал, поздравляя ребят,- победителей конкурса, член- корреспондент Российской акодемии образования Александр Григорьевич Асмолов.

На этот раз такие знаменитые люди, как провозащитник Сергей Адамович Ковалев, отказывались давать интервью и посылали журналистов к детям. Но нельзя же отказать одной из участниц конкурса и не подписать ее книгу…

УЧЕНЫЙ О СВОЕМ ТРУДЕ

Андрей Никонов

Встать на плечи гигантов, или Третье прибавление к учению об инфузориях

Вы, конечно, со мной не согласитесь, но я утверждаю: как далеко мы отстали от… предшественников, естествоиспытателей прошлого, нет, теперь уже позапрошлого века! Это давнее прозрение и ошушение держится у меня стойко. Я отнюдь не ретроград какой-нибудь. Хорошо знаю, насколько естественные, да и другие науки ушли вперед. Объем знаний, круг исследуемых вопросов, технические и инструментальные возможности, взгляд с воздуха, из космоса, под водой – на мелководье и в глубине, в глубины Земли, микроскопия, лазерная и телевизионная техника, методы экспресс-анализа вещества – всего не перечислить.

Но вот беру (а вернее сказать, понуждаю бедных библиотекарей искать на полках дальних стеллажей и шкафов, доставать, чихая от пыли) очередной «ветхозаветный» фолиант, открываю и – в который раз поражаюсь. Испытатели натуры в большинстве своем владели пинцетом и ланцетом, скальпелем и микроскопом столь же искусно, как методами химического анализа, знанием несчетного числа представителей животного и растительного мира, условий обитания водорослей и простейших, не говоря о высших животных; прекрасно разбирались в минералах, горных породах, их составе, условиях накопления, залегания и свойствах. О широком владении классическими и основными европейскими языками, а соответственно, и литературой, и упоминать смешно.

Недавно получил по межбиблиотечному абонементу пухлый том с трактатом стопятидесятилетней давности под титлом «Третье прибавление к учению об инфузориях Российской империи». Сочинение сие, выражаясь старинным штилем, принадлежит перу (именно перу, иначе не скажешь) господина действительного статского советника Эйхвальда. Фамилия в российском естествознании того времени (но не теперь!) небезызвестная. И что же нахожу? Описания морфологии микроорганизмов? Ничего подобного. Автор подробно и последовательно излагает свои наблюдения и делится сведениями, полученными от местных жителей касательно двух районов, прилегающих к берегам Финского залива.

Чего только здесь ни найдешь! И маршрут наблюдателя с почти подневными записями, и общее описание местности и достопримечательностей, и способы и условия передвижения, и встречи и события, и местные обычаи и предания…

Но это как бы фабула, общий фон. По ходу дела описывается каждый островок, пролив, перешеек, из чего состоят, как выглядят, чем покрыты, кто владеет имениями, каково число жителей, какие развиты производства, как местные жители хозяйствуют. Этого мало – приводятся сведения о маяках, о строительстве дамб и карьерных выработках, об источниках существующих и исчезнувших, о священных деревьях и камнях, местах поклонения древних эстов, даются химические анализы вод, пыли, ила… Можно сказать, инвентарная книга Пойди найди в XX веке что-либо подобное! Но если бы только это. Приводятся сведения о мелких и разных изменениях местности, гидрографии, высоты суши, проездных путей, способах сообщения, то есть земная поверхность и ее соотношение со стихией водной приводится в изменении, движении, подчас и количественном. Ныне мы бы сказали: в динамике.

И, конечно, автор приводит временные, атмосферно обусловленные изменения, четко их отделяя от длительных, вековых тенденций, случайное от повторяющегося.

Привлекаются и используются и рассказы местных жителей, и топография, и геолого-геоморфологические признаки, и сведения биостратиграфические и археолого-исторические. То, что ныне мы называем комплексной характеристикой и очень гордимся как достижением нашего времени. Теперь еще любим «системный анализ». А вот автор середины XIX века не только собрал и привел совместно разнообразнейшие данные, но, сопоставив их, вычленил тенденцию развития ландшафта, района, местного сообщества людей.

Но и это еще только начало. Затем он самым подробным образом описывает (мы теперь любим: «характеризует») всю растительную и животную жизнь – от микроорганизмов (вот они, инфузории) до крупных сообществ. Тоже подчас во взаимодействии и развитии.

Нет, мы воистину утеряли способность делать столь разнообразную и полную, тщательную и разностороннюю документацию. Нас все больше влечет к обобщениям, к «закономерностям». Но подчас берешь статью «Закономерности…», вчитываешься, а закономерностей-то и нет. Добротный и тщательно приведенный фактический материал наши периодические, да и толстые научные издания не очень жалуют. А может быть, делать подобное и подробное ныне и не нужно? Допускаю, вопрос спорный, хотя сам придерживаюсь позиции «факты – воздух ученого». Но что для меня вне всяких сомнений – знать, что обнаружили естествоиспытатели прошлого, исследователь современный знать должен обязательно, да и любителю полезно.

В старинных книгах я обычно ищу и нахожу не теряющие значения факты, тогда как рассуждения, гипотезы чаще всего оказываются давно преодоленными, неактуальными. В эпоху, когда можно было ограничиться статикой природной среды, в эпоху накопления сведений сравнительно частных объем знаний наращивался хотя и не быстро, но прочно и последовательно. Теперь это называют мониторингом. Держали в голове процессы сегодняшнего дня, десятилетия, все казалось – вот-вот поймем процесс текущий, и тогда…

Понимание разномасштабности природных процессов и необходимость знания хотя бы части из них за промежутки времени гораздо больше столетия стало приходить (возобновляться) сравнительно недавно. И вот туг для познания изменений за долгие промежутки времени, в том числе для количественных просчетов, сведения добросовестных и дотошных испытателей природы оказываются бесценны. А как мы их знаем? Вот в этом-то все и дело (еще раз!).

Конечно, речь не только о «Третьем прибавлении…» и не только о действительном статском советнике Эйхвальде. Несть числа испытателям природы прошлого века. Имена немалого числа из них еще встречались в литературе начала XX века, меньше – в середине, почти исчезают во второй половине. Почему? Да многие из них печатали наблюдения на немецком или французском языке, что для тогдашнего читателя не имело значения, а для отечественных исследователей во второй половине XX века по известным причинам – важнейшее.

За последние двадцать пять – тридцать лет мне пришлось тем или иным способом познакомиться с множеством древних (с XV века) фолиантов на разных языках, в библиотеках разных городов Европы и Росси и-матушки.

Как часто формуляры получаемых мной книг оказывались пусты или содержали давно ушедших из жизни читателей, как нередко книги попадали ко мне неразрезанными. Кто из современных естественников изучал наших считающихся известными путешественников и о наших землях писавших И. Лепехина, Н. Озерецковского, Г. Гюльденштедта, И. Гмелина, Г. Гельмерсена, Д. Паррота, Г. Абиха, П. Палласа, Д. Мессершмидта, Ф. Шмидта, Ф. Дюбуа де Мон пере, И. Карелина, А, Демидова, П. Кропоткина? Да хотя бы Александра Дюма, не говоря уже о множестве менее именитых? Уж, казалось бы, сколь знаменит и почитаем у нас Карл Эрнст Бэр, академик, директор библиотеки Академии наук в Петербурге, директор Тартуской (Дерптской) обсерватории и прочая, прочая. Даже на его извлеченные из архива, переведенные и изданные отдельным томом «Научного наследства» бесценные материалы я не встречал серьезных ссылок. И это по Каспию, о котором теперь стремятся высказаться все. А что уж говорить о других его произведениях на немецком языке!

Во многом утеряна культура научной работы, традиции и преемственность научного исследования. Мы оторвались от естествоиспытателей прошлого духовно, фундаментально и тем более фактологически. Как часто приходится читать и слышать: «Ввиду недостатка фактического материала…» Как редко – видеть обращение к трудам предшественников, собравших уникальный материал.

А вернуться к естествоиспытателям прошлого все равно придется. Ценность и в определенном смысле актуальность их трудов будут только возрастать. Не будем пугаться и чураться старомодных титлов «меморий», «инфузорий», «трактат». Под ними скрываются россыпи сведений.

Так что же, назад к предкам? Нет, вперед к предшественникам! А точнее, вперед с предшественниками. Далеко не все они были «гигантами мысли», но «гигантами наблюдений» их назвать можно.

ОВ ЭВОЛЮЦИИ СУЩЕСТВ И ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

Владимир Малахов

Кладовка с запасной биосферой, или

Об автотрофных животных, которых не бывает

Привычное «распределение труда» в биологическом мире отводит растениям роль производителей, а животным – нахлебников. А все потому, что растения являются автотрофами: в процессе фотосинтеза они способны добывать пишу словно «из ничего». Животные же – хрестоматийный пример гетеротрофов, «питающихся за счет других».

Однако в действительности все совсем не так просто. Растения стали автотрофами лишь благодаря внутриклеточным симбионтам, превратившимся в пластиды. Но и среди животных (особенно морских) есть масса видов, содержащих в своих клетках водоросли, которые превращают их в самых настоящих автотрофов – не хуже растений. Таковы, например, коралловые полипы, которым требуется не меньше света, чем зеленой траве. А вот представить себе, что существуют животные-автотрофы, да еще и обитающие в полном мраке, невозможно. Таких просто не бывает!

Но в природе есть даже такие животные. Более того, их открыли почти сто лет назад, в 1914 году. Просто тогда еще ученые не представляли, какое необычное существо они держат в руках. Речь идет о погонофорах. Это червеобразные животные, которые прячутся в трубках из хитина и белка, высунув наружу только жабры, напоминающие «бороду» (поэтому их так и назвали – погонофоры, что означает «несущие бороду»). Способ питания погонофор оставался загадкой до 1980-х годов. Рот и кишечник у них отсутствуют. Их дом – глубоководная пустыня, куда попадают лишь жалкие крохи съедобной органики (меньше одного грамма на десять квадратных метров), то есть материала для роста практически нет. Но ведь погонофоры достигают метрового размера. Пытаясь объяснить это противоречие (скудная диета – крупные размеры), некоторые специалисты выдвигали фантастичную гипотезу, что погонофоры имеют крайне низкий уровень обмена веществ и продолжительность жизни… в десятки тысяч лет!

Биология этих загадочных существ стала проясняться с тех пор, как во второй половине 1970-х были открыты сходные формы жизни в уникальных глубоководных сообществах «черных курильщиков». Напомню, что это такое. В океане есть рифтовые зоны, где сквозь трещины на стыке литосферных плит вырывается раскаленный газ, нагревающий воду до 300-400°С. В этой воде растворено много сероводорода и сульфидов металлов, которые окрашивают ее в черный цвет. Потоки раствора напоминают столбы черного дыма – отсюда «черные курильщики». Казалось бы, условия напоминают адское пекло: ядовитый кипяток, более горячий, чем расплавленный свинец, да еще и огромное давление воды. А вокруг – ледяная бездна (всего 4°С) и кромешная тьма.

Но оказалось, что на границе этих миров развиваются удивительно богатые сообщества – настоящие оазисы, где обитают мириады креветок, крабы, моллюски и главное – очень крупные (иногда более 2 метров) черви, близкие родственники погонофор. Их назвали вестиментиферами, что означает «несущие одежду» (средний отдел тела образует складки, как бы одевающие его).

Богатые коллекции, собранные с помощью подводных аппаратов «Пайсис» и «Мир» Института океанологии РАН, позволили мне вместе с коллегами выполнить серию работ построению и развитию вестиментифер. Казалось бы, задача вполне традиционная. В учебнике есть главы о моллюсках, кольчатых червях и прочей живности. Все подробно, все известно. Но вестиментиферы – очень необычные организмы, для которых не было ответа на самые простые вопросы. Есть ли у них сердце? Органы выделения? Не было понятно даже, где у них брюшная, а где спинная сторона тела. И вот приходилось брать этого огромного червя, делать десятки тысяч срезов толщиной в несколько микрон. И – смотреть, сопоставлять. Кстати, такая работа не в характере современной науки. Сейчас предпочитают интенсивные пути: разработать сложный метод и с его помощью делать открытие за открытием. Но для меня было важно провести именно скрупулезное исследование. И теперь вестиментиферы уже не являются «белым пятном»: в нашем Бестиарии для них, можно сказать, появилась своя полноценная глава.

Протяженность рифтовых разломов на дне океана огромна.

Здесь изображены только известные на сегодня источники геотермальной энергии. Но их должно быть гораздо больше. Вполне хватит на «запасную биосферу».

Что же такого особенного в этих существах? Мало ли червеобразных животных – чем погонофоры и вестиментиферы заслужили такое внимание? А тем, что в их лице мы словно имеем дело с обитателями «параллельного мира». Систему гидротермальных оазисов можно считать небольшой самостоятельной биосферой. Она почти изолирована от «верхнего мира», поскольку не зависит от солнца и использует собственный источник энергии – земные недра. Идущие в недрах тектонические процессы, радиационный распад и гравитационное сжатие высвобождают огромное количество тепла. А выделяющийся оттуда нагретый водород, вступая в химические реакции, превращается в метан и в сероводород – источники энергии для бактерий-хемоавтотрофов.

Эти бактерии и становятся основой пищевых цепей в «альтернативной биосфере». За их счет существует множество видов, образующих «оазис в пустыне». И ведь система гидротермальных сообществ очень устойчива – почти бессмертна. Ее обитателям не грозит гибель от похолодания или потепления. Им не страшно ультрафиолетовое излучение. Да и вообще они мало чего боятся, ибо и так обитают в «адском пекле». Все мы знаем, что жизнь на Земле время от времени почти полностью уничтожалась катастрофами, в первую очередь похолоданием климата. Ведь если ледяные шапки опустятся до сороковой параллели, то из-за повышения альбедо этот процесс станет необратимым и льдом покроется практически вся поверхность планеты. Предполагают, что одно из таких оледенений случилось в протерозое. Однако жизнь тогда не исчезла совсем. Возможно, сохранились полыньи, через которые в морские сообщества проникал свет Но были еще гидротермальные сообщества, сыгравшие в тот момент роль убежищ. С окончанием периода оледенения организмы, «спрятавшиеся» в этих оазисах, быстро заселили освободившиеся ниши. Весьма вероятно, что глубоководные оазисы смогут пережить и возможные катаклизмы будущего, в том числе рукотворные («ядерную (или астероидную) зиму»). Кстати, «черные курильщики» – никакая не редкость (вроде Долины гейзеров или Йеллоустона). Протяженность рифтовых разломов и хребтов на дне океана огромна. Соответственно и источников геотермальной энергии должно быть очень много. Мы еще только начали их изучение.

Вообще на нашей планете в миллионы раз больше видов, чем нужно для осуществления биологического круговорота. Теоретически, чтобы снарядить космический корабль с людьми, для поддержания круговорота жизни понадобятся только капуста и кролики (если не обращать внимания на микроорганизмы). Но представим, что капуста погибла… Вслед за ней отправятся все остальные, если только в кладовке не обнаружатся семена, допустим, салата (что за животы должны быть у космонавтов…). Во всяком случае. Земля – это космический корабль, который летит уже миллиарды лет. Поэтому у нее «в кладовке» миллионы видов. И, как видим, такая кладовка у нее даже не одна.

Происходят катастрофы. Вымирают тысячи видов, целые сообщества. Но освободившееся место тут же заселяют новые формы жизни. Разнообразие – залог устойчивости биосферы. Есть масса видов и даже целые типы, через которые идет ничтожный поток биомассы. Убери их – ничего не изменится. Вот я занимаюсь киноринхами. Крохотные создания, не делающие никакой погоды. Основной поток биомассы идет через моллюсков, аннелид, хордовых. А через киноринхов – доля процента. Никто не заметит их исчезновения! Но случись что-нибудь – и незаметные существа, выйдя из своих убежиш, могут превратиться в господствующие группы.

Рифтии прячутся в трубках из хитина и белка, оставив снаружи только жабры, напоминающие бороду. Отсюда и название погонофоры – «несущие бороду».

Гидротермальные оазисы – явление очень древнее. Скорее всего, они появились уже с самого начала существования биосферы. Может быть, в них даже кроется решение одной из главных загадок биологии – возникновения жизни.

Ведь, по современным данным, получается, что промежуток времени между формированием Земли и появлением жизни – меньше полумилямарда лет, а между первыми прокариотами и человеком – где-то в шесть раз больше. Это при том, что бактериальная клетка отделена от неживой органики такой пропастью, по сравнению с которой расстояние между любыми формами жизни кажется одним шагом. Очень уж маловероятным кажется появление за такой срок бактерий на поверхности океана. Существует гипотеза, что гидротермальные условия больше способствовали этому[• Возможность возникновения жизни в гидротермальных источниках обсуждается в статье А. Журавлева в № 10 «Знание – сила» за 1997 год.].

Наличие глубоководных «параллельных миров» на Земле заставляет задуматься: нет ли аналогичных возможностей на других планетах? Ведь если бы можно было взглянуть из космоса на безжизненный «снежный шар», в который Земля превратилась во время протерозойского похолодания, ничто бы не указало на то, что под слоем льда кипит жизнь. А в Солнечной системе чем-то похожим мосут оказаться спутники планет-гигантов, например И о или Европа. Это огромные планеты, обладающие тектонической активностью: там есть вулканы, там есть движение коры, активное истечение газов. Очевидно, что фотоавтотрофной жизни на них быть не может – солнечного света слишком мало. А вот «глубоководные сады» подо льдами теоретически возможны.

Но вернемся к нашим «животным-автотрофам, которых не бывает». Погонофоры и вестиментиферы – это сестринские классы. Анатомически они имеют общий план строения. Но симбиотические бактерии у них абсолютно не родственны. Внутри погонофор живут метанокисляющие архебактерии (из обособленного царства!), а внутри вестиментифер – бактерии, окисляющие сероводород. Находятся они в особом органе – трофосоме («питающее тело»), к которому через кровь переносится сероводород, соединение токсичное, поэтому оно тщательно «упаковывается» внутрь белковой части молекулы гемоглобина. А другая часть гемоглобина – гем – в это же время переносит кислород. Почему же сестринские ветви погонофор и вестиментифер «пускают внутрь» только определенные разновидности бактерий? Это связано со специфичностью молекул клеточной адгезии, благодаря которым бактериальная клетка «прилипает» к мембране и проникает в цитоплазму. Интересно, что в клетки вестиментифер проникает единственная из двухсот разновидностей сульфид- окисляюших бактерий «черных курильщиков».

Симбионты появляются в организме вестиментифер не сразу: личинка их не имеет. Она, подобно далеким предкам этих животных, питается грунтом, обогащенным бактериями. Постепенно бактерии внедряются в стенки кишечника, прямо в цитоплазму клеток. Фактически это заражение организма. Точно так же в клетку проникают болезнетворные бактерии. Можно было бы даже усмотреть здесь патологический процесс. Ведь инфекционная патология – это приспособительное изменение организма, идущее под воздействием микробов. Личинка вестиментифер не без влияния бактерий претерпевает метаморфоз, в том числе теряет пищеварительный тракт. Но на данном этапе эволюции это уже никакая не «болезнь», а союз, являющийся средством выживания. В цитоплазме бактерии делятся и передаются от одной клетки к другой. Постепенно стареющие клетки вытесняются на периферию трофосомы и разрушаются (вместе с бактериями), а их содержимое разносится кровью и усваивается.

Перед нами «живое ископаемое» – такие формы жили больше 130 миллионов лет назад. Этот рачок фильтрует бактерий, как и его родственники – морские желуди.

Свое название «неолепас зевинус» он получил в честь известного российского зоолога Г. В. Зевиной

Гидротермальные оазисы дают приют многим животным. Трещины, откуда струится «флюид», облепляют крупные двустворчатые моллюски. На трубках вестиментифер буквально пасутся крабы битогрэи. Но в отличие от флегматичных коров, им приходится соревноваться в проворности с «травой»: краб должен ухватить щупальца, пока они не втянулись в трубку. Откушенные щупальца быстро восстанавливаются. Здесь нашли приют многие виды, не выдержавшие конкуренции и давно исчезнувшие в «верхнем мире». Таким «живым ископаемым» оказался, например, моллюск неомфалюс – раньше считалось, что подобные ему формы вымерли около 200 миллионов лет назад.

Большинство здешних обитателей зависят от хемосинтезирующих бактерий – либо питаются ими, либо вступают в симбиоз (а часто и то, и другое). V креветок бактерии живут на жабрах, у моллюсков – в кишечнике. А кольчатый червь альвинелла покрыт слоем бактерий снаружи и всасывает их выделения через покровы. Но все эти существа – единичные представители своих классов. А вот классы погонофор и вестиментифер на сто процентов состоят из «животных-автотрофов». Вообще для этих животных напрашивается сравнение с растениями. У растений есть орган фотосинтеза – лист и «химический насос» – корень. А у погонофор есть орган хемосинтеза – трофосома, а в качестве корня – «борода». Только это «растение наоборот» – родом из биосферного Зазеркалья.

Записал Кирилл Ефремов.

НОВЫЙ ГУТЕНБЕРГ

Поговори со мной, компьютер

Устройство, созданное на основе принципа нейронной сети, понимает человеческую речь даже лучше, чем сами люди.

В американском университете на юге Калифорнии, в лаборатории биомедицинской инженерии разработана первая в мире автоматическая система распознавания речи, которая делает это лучше, чем человек. Добиться столь выдающихся результатов удалось благодаря кардинальному переосмысливанию структуры компьютера, занимающегося распознаванием речи. Прежде ни одному компьютерному устройству этого сделать не удавалось, хотя попытки предпринимались многократно. Систему создали профессора университета Теодор Бергер и Джим Ши Ли.

Полученный результат может довольно скоро привести к совершенно новому способу общения с компьютером, существенно помочь в таких областях человеческой деятельности, где требуется понимать сказанное на фоне мешающего шума, например, авиадиспетчерам. Не менее заинтересованы в использовании новой технологии и моряки-подводники, которые прилагают большие усилия, чтобы отличать под водой шум вражеской лодки от посторонних шумов. При определенном развитии метод может с успехом использоваться для автоматического прослушивания и контроля состояния сердца человека. Все перечисленные заинтересованные организации активно финансируют исследования, и они продолжаются все интенсивнее.

Нейронные сети – это способ построения компьютера по принципу человеческого мозга. Он был впервые предложен в сороковые годы и особенно активно начал развиваться в 80-е и 90-е. Суть его в том, что информация обрабатывается не в центральном процессоре, а при помощи целой сети простых элементов, называемых нейронами. Нейронная сеть не программируется изначально, а самообучается в процессе выполнения своих задач. «Математическая теория говорит, что подобные сети должны быть очень эффективны для определенного типа задач, особенно для распознавания образов, но на деле достичь этого не удается, – говорит Ли, глава лаборатории нейродинамики. – Мы не можем даже приблизиться к возможностям настоящих биологических систем». Система распознавания речи Ли и Бергера – один из первых примеров успешной работы искусственной нейронной сети, она построена из II нейронов и 30 связей между ними.

Бергер считает, что предыдущие попытки построения искусственных нейронных сетей терпели неудачу потому, что их создатели недооценивали сложность настоящих биологических систем и копировали только их внешнее устройство. «Нейроны обрабатывают информацию, распределенную во времени, – поясняет Бергер. – Они говорят друг с другом на «языке», но информация закодирована не в получаемых сигналах, а в их длительности и времени прихода. Два импульса, пришедшие через определенное время, активируют нейрон, а два других – через чуть больший или меньший интервал – оставляют его совершенно равнодушным. До сих пор при создании нейронных сетей использовались импульсы разной интенсивности, но все запускаемые с тактовой частотой компьютера и одинаковой длительности. В живых клетках важнее всего интервалы между импульсами».

Бергер и Ли создали нейроны на основе компьютерных чипов, которые по мере возможности имитируют деятельность живых клеток гиппокампа, отдела мозга, участвующего в ассоциативном мышлении. Каждый из искусственных нейронов обладает свойствами нейрона гиппокампа, все они немного отличаются друг от друга. Созданная сеть тренировалась достаточно сложным способом, максимально воссоздающим реальное обучение. На вход системы подавалось слово и, если оно распознавалось правильно, то существующая система связей получала дополнительный плюс, как работающая правильно. Если же слово распознавалось неправильно, то система связей получала отрицательную оценку. Если оценка становилась меньше какого-то критического значения, то система связей менялась и обучение продолжалось. Миллионы и миллионы слов надо подать на вход, чтобы постепенно система «затвердила» правильно работающие связи между нейронами.

Новая система распознает слова независимо от голоса, которым они говорятся. Мало того, она различает речь на фоне шума в тысячу раз более громкого, чем сказанные слова. Говоря более точно, различается 60 процентов разговора при уровне шума в 560 раз выше. Человеку это недоступно: человеческое ухо начинает путаться, если шум чуть громче прослушиваемого разговора. Компьютер способен различать слова и на фоне других разговоров – в фойе театра или на коктейль-пати, например. Все прежние системы пасовали, если к разговору добавлялся другой разговор, даже в десять раз более тихий.

По материалам Интернет-журнала Science Daily подготовил Александр Семенов.

ВО ВСЕМ МИРЕ

В поход за внеземным разумом

Сразу три программы поиска внеземных цивилизаций недавно начаты в США. Видимо, устав от радиопрослушивания Вселенной, астрономы обратились к оптике, назвав этот комплекс «оптическим».

Одна из программ проводится учеными Гарвардского университета. Она предусматривает отслеживание повторяющихся им пульсов-вспышек высокой яркости, длящихся всего несколько миллиардных долей секунды. Другая программа намечена в обсерватории Калифорнийского университета в Беркли и будет осуществляться на базе полностью автоматизированного телескопа, круглосуточно обозревающего небосвод и автоматически обрабатывающего данные наблюдений, фиксируя отклонения. Наконец, третья программа поиска поставлена в том же университете и основана на выявлении сигналов постоянного характера достаточной яркости и только одного цвета. Космологи этих научных центров полагают, что в пределах пятидесяти световых лет во Вселенной существуют сотни солнцеподобных звезд с планетами, где и следует искать «братьев по разуму». Для сравнения масштабов поиска напомним, что ближайшая к Земле звезда находится на расстоянии 4,3 световых года.

Как бороться с медузами

Уже около пятнадцати лет Черное море страдает от невиданного размножения медуз. Сейчас их общую биомассу оценивают в – 700 миллионов тонн, что практически вдвое больше суммарного веса всего человечества.

Американские океанологи предлагают вселить в Черное море один вид рыб, водящийся у берегов США и питающийся медузами. Такая рыба способна съесть за сутки массу медуз, в 24 раза превышающую собственный вес рыбы. Но скептики опасаются, что вселение нового вида рыб повредит экосистеме моря.

Ночь открытых дверей

Во всем мире посещение крупных музеев, галерей, выставок стоит немалых денег. Потому периодически там устраивают Дни открытых дверей, то есть бесплатного посещения «очагов культуры». А вот недавно в Берлине провели впервые в истории ночь открытых дверей. Власти города объявили накануне воскресенья свободный вход в 50 крупнейших музеев именно в ночное время. И люди откликнулись! Всю ночь шли экскурсии, лекции, концертные программы. Сорок пять тысяч человек предпочли сну такое культурное мероприятие. Особые интерес они проявили к Музею Древнего Египта, Музею криминалистики, Центру культур мира. Ботаническому саду. Всю ночь по Берлину курсировали автобусы, развозившие по домам участников этой Ночи музеев. Городские власти намерены сделать подобные ночные мероприятия постоянными – о каждом заранее сообщит пресса.

Антибиотики из болота

Хроники испанских и английских мореплавателей XVI века сообщают, что, отправляясь в долгие путешествия, моряки запасались питьевой водой, взятой из болота, а не из рек. Английские ученые решили проверить эти сведения. Оказалось, что вода некоторых болот содержит антибиотики, которые препятствуют развитию микробов и микроводорослей, портящих вкус питьевой воды.

Цветы-трансвеститы

Индийские ботаники из университета Нью-Дели научились менять пол цветов некоторых растений. Новый метод основан на гормонных превращениях. Так называемые гибереллины – виды растительных гормонов используют для превращения женских плодов в мужские, а гормон этефон приводит к противоположным результатам. Этот метод уже успешно применяют для увеличения урожая кокосовых орехов, папайи, шелковицы.

Поставщик – «черная вдова»

Тончайшая паутина необходима для астрономических и геодезических инструментов: из нее изготовляют перекрещивающиеся нити. Но где брать эту паутину? А американец Вейн Маккули из города Форт-Уорте научился получать эти нити от пауков вида «черная вдова». Каждый из этих пауков при соответствующем уходе поставляет ему тридцать нитей, которые Маккули бережно укладывает в специальные коробочки и продает оптическим фабрикам.

Телефон заправляется спиртом

Два года назад американский инженер Роберт Хокедей ушел с работы в Лос-Аламосской национальной лаборатории, чтобы в подвале собственного дома работать над своим изобретением. Это миниатюрный топливный элемент, работающий при комнатной температуре на метиловом спирте Одна из «рисковых» фирм дала на разработку идеи миллион долларов. В топливных элементах горючее «сгорает» на катализаторе без пламени и сильного повышения температуры, создавая поток электронов, то есть электрический ток.

Пока топливные элементы Хокедея дают всего несколько милливатт, но к концу будущего года изобретатель надеется повысить их мощность до 4000 милливатт, что достаточно для питания мобильного телефона. Топливный элемент размером со стандартную телефонную батарейку позволит беспрерывно говорить по телефону сто часов. После этого надо будет залить в элемент 44 миллилитра метилового спирта.

Слишком много стрессов

Говорят, кошка – независимое животное, она- де «любит гулять сама по себе». А вот английские ветеринары считают, что таким свободным гулянием кошки сокращают себе жизнь. Наверное, слишком много впечатлений и стрессов получают. Врачи советуют: даже если вы вывозите своих питомцев на дачу, лучше и там построить для них закрытый загончик. А кошки, которые вообще никогда не покидают дома своих хозяев, живут на 30 процентов дольше, чем гулены.

КЛУБ «ГИПОТЕЗА»

Михаил Вартбург

… Касательно происхождения жизни

Происхождение жизни на Земле – вполне серьезная междисциплинарная научная проблема, которой занимаются сотни экспериментаторов и теоретиков из самых разных областей науки. Существуют по меныией мере три, а то и четыре серьезные научные гипотезы, каждая из которых на свой лад объясняет, каким именно образом могла возникнуть жизнь на нашей планете и каким именно образом она может (или не может) возникнуть на других планетах Солнечной системы (и других звездных систем тоже). Хороший и самый новейший обзор этих гипотез и всех «за» и «против» каждой из них содержится в вышедшей недавно книге австралийского физика и популяризатора науки Поля Дэвиса «Пятое чудо». Но кроме всего перечисленного, к той же проблеме адресуются гипотезы совершенно иного толка, и именно о них и пойдет здесь речь, ибо их с полным основанием можно назвать «безумными».

Заметим сразу, что определение «безумная идея» отнюдь не предполагает, будто идея обязательно глупа или вздорна. «Безумными» в свое время были многие радикально новые гипотезы и теории, сегодня пользующиеся всеобщим признанием и респектом. «Безумной» заставляет назвать идею скорее ощущение ее некой экстравагантности, выхода за общепринятые рамки, этакого «иконоборческого» характера или же, напротив, чрезмерной простоты и одновременно универсальности, за которыми ощущается безбрежный размах авторских претензий. Что не мешает, разумеется, даже такой идее иной раз оказаться научно состоятельной. Чтобы не множить эти туманные описания, приведем два конкретных примера, взятых как раз из круга, обозначенного названием этой заметки, – из круга идей касательно происхождения жизни.

Для начала сведем вместе несколько научно доказанных фактов. Установлено, что Земля в ее раннем прошлом (4,5 – 4 миллиарда лет назад) подвергалась интенсивной бомбардировке довольно крупными небесными телами – астероидами и даже целыми протопланетами. То было время формирования всех планет Солнечной системы из первичного газопылевого облака, окружавшего только что родившееся Солнце, и материала для бомбардировки в системе было даже больше, чем нужно. «Больше, чем нужно», потому что такая интенсивная бомбардировка то и дело вызывала на молодой Земле чудовищные катаклизмы, что, понятно, препятствовало возникновению жизни. Установлено далее, что первые живые организмы на Земле появились примерно 3,8 миллиарда лет назад, то есть «почти сразу» (через 200 миллионов лет) после того, как космические окрестности Земли очистились от беспорядочно носившихся вокруг обломков и небесная бомбардировка изрядно стихла. Установлено также, что молодое Солнце в ту пору было много тусклее, чем сейчас, то есть излучало меньше энергии, и это как-то трудно увязать с возникновением жизни на Земле, потому что оно требует достаточного тепла. В антарктических условиях жизнь вряд ли возникла бы, а между тем установлено (это уже последний из нужных нам фактов), что еще 800 миллионов лет назад и вплоть до 540 миллионов лет назад ледники существовали даже на земном экваторе. (Эта последняя трудность иногда называется «парадоксом молодого Солнца».)

Как совместить все эти противоречивые факты? Ситуация так и просится быть объясненной «одним ударом», и одним ударом ее и объясняет очередная безумная идея, выдвинутая не так давно американским метеорологом Грегори Дженкинсом. Удар, который играет центральную роль в его теории происхождения жизни, произошел, по мнению Дженкинса, примерно 4,5 миллиарда лет назад и был так силен, что повернул Землю «на бок». Иными словами, ось ее вращения, которая раньше была почти вертикальна (то есть перпендикулярна плоскости орбиты), легла почти горизонтально, под углом 70 градусов к вертикали. Естественно, экваториальные области при этом стали «приполярными», а учитывая еще и тусклость тогдашнего («молодого») Солнца, нетрудно понять, почему там появились ледники. Зато в бывших полярных областях установился теплый климат. Но главное – что благодаря новому положению Земли, вращавшейся теперь «на боку», этот теплый климат практически никогда не менялся: из года в год, из века в век, из миллионолетия в миллионолетие он оставался таким же теплым и благоприятным для возникновения жизни. Солнце, конечно, было тусклым, но это компенсировалось постоянно ровным потоком его энергии, падавшим на «полярные» области Земли. В этих климатически устойчивых условиях органическая эволюция получила достаточно времени для первых «проб и ошибок», которыми сопровождались ее «эксперименты» по созданию простейших живых организмов.

Дженкинс завершает свою «безумную» гипотезу сталь же эффектной концовкой. Примерно 540 миллионов лет назад, говорит он, постепенное скопление материков вблизи южного полюса Земли вынудило планету совершить «кувырок» (об этой гипотезе «земного кувырка» мы уже не раз писали в нашей рубрике. – М.В.), вернувший земную ось к ее нынешнему положению (наклон в 23 градуса относительно вертикали). При таком положении оси начались сезонные изменения климата на всех географических широтах, и это (утверждает Дженкинс) привело к бурному, взрывоподобному развитию новых живых форм на всей планете. Те из наших читателей, которые помнят, что именно 540 миллионов лет назад произошел так называемый Кембрийский эволюционный взрыв, сразу поймут, на что намекает Дженкинс.

Что, собственно, побуждает назвать гипотезу Дженкинса «безумной идеей»? Почему не отнестись к ней как к обычной научной гипотезе, которые то и дело высказываются в науке и составляют, если вдуматься, главную форму ее развития? Ведь все ее положения вроде бы вполне научны. Бомбардировка молодой Земли протопланетами, как мы уже говорили, происходила на самом деле, стало быть, мог произойти и такой удар, который уложил бы планету на бок. Кувырок Земли под воздействием специфического расположения континентальных плит тоже скорее всего имел место, стало быть. Земля вполне могла в результате и вернуться к ее нынешнему положению. В чем же дело?

Видимо, дело в том, что в этой гипотезе явно ощущается некая «подогнанность». Этот сценарий происхождения жизни предусматривает слишком уж удачное стечение обстоятельств. Именно в нужный момент (4,5 миллиарда лет назад) удар астероида или протопланеты укладывает Землю на бок, дабы она так лежала до следующего нужного (автору) момента. Именно в следующий нужный момент (540 миллионов лет назад) материки собираются так, чтобы повернуть Землю обратно и произвести Кембрийский взрыв. Между тем, как мы знаем, после первого «нужного» момента бомбардировка молодой Земли продолжалась еще добрых полмиллиарда лет, так что за это время она могла (если верить Дженкинсу) еще десятки раз менять свой наклон. А что до кувырка, вызванного движением тектонических плит, то наука пока еще не знает, был ли он вообще, а если и впрямь имел место, то один раз или многократно, а если был единичным, то совпал ли по времени с Кембрийским взрывом, а если совпал, то намного ли изменил наклон земной оси. Но у Дженкинса Земля кувыркается только тогда, когда нужно, – разумеется, для того, чтобы объяснить то, что нужно.

Теперь-о второй новейшей гипотезе «касательно происхождения жизни на Земле». Она принадлежит американскому физику, профессору Ричарду Мюллеру. Не так давно, в марте прошлого года, группа исследователей из Геохронологического центра Калифорнийского университета в Беркли под руководством профессора Мюллера опубликовала в журнале «Сайенс» сообщение о том, что они завершили изучение 155 зерен оплавленного базальта, обнаруженных ими в одном грамме лунной почвы, доставленной на Землю экипажем «Аполло-14» в 1971 году. Такие зерна образуются при сильном локальном повышении температуры, вызванном ударом метеорита, кометы или астероида о лунную поверхность. Измерив концентрацию радиоактивного изотопа аргона в этих зернах (относительно его устойчивого изотопа) и зная скорость радиоактивного распада аргона, исследователи определили возраст каждого зерна. Это позволило им оценить, сколько таких зерен появилось в те или иные периоды истории Луны, иными словами – какова была частота бомбардировок Луны в те или иные эпохи.

Оказалось, что Луна претерпела в прошлом два периода особенно интенсивной метеорной бомбардировки. Одно повышение этой активности пришлось на период с 4 до 3 миллиардов лет назад (с пиком при 3,2 миллиарда), когда средняя частота катастрофических ударов была вдвое больше, чем между 2 и 0,5 миллиарда лет назад, а второй период бомбардировок, причем той же интенсивности, что и первый, начался около 500 миллионов лет назад и тянется до сих пор. Подготовленные предыдущим рассказом, мы теперь уже не затруднимся опознать обе даты. Первый период, понятно, совпадает (примерно) с тем временем, к которому современная наука относит возникновение жизни на Земле, а второй (тоже весьма примерно) – ко времени Кембрийского взрыва. Поскольку Луна находится в достаточно тесной (по космическим масштабам) близости к Земле, можно думать, что и Земля испытывала усиление метеорной бомбардировки в те же периоды. Отсюда следует странное (на первый взгляд даже весьма странное) заключение: оба ключевых события биологической эволюции – возникновение жизни как таковой и самое бурное в истории возникновение ее новых форм – происходили как раз тогда, когда бомбардировка Земли небесными телами была особенно сильной. Странно это выглядит по той причине, что, с точки зрения здравого смысла, такая бомбардировка должна была бы как будто приводить к прямо противоположному результату – уничтожению появляющихся или уже появившихся форм жизни. Как же объясняют свой результат профессор Мюллер и его коллеги?

По их мнению, катастрофы, вызванные на Земле ударами падавших на нее небесных тел, играли не отрицательную, а благотворную роль в становлении и развитии жизни. Простейшие живые формы, считает профессор Мюллер, могли появляться в промежутках между такими катастрофами, а сами эти катастрофы служили своего рода «фильтром», пропускавшим (для дальнейшего развития) только самые приспособленные из этих форм. «Когда речь идет о выживании самых приспособленных, – говорит Мюллер, – имеется в виду не только способность конкурировать с другими видами, но и способность выжить в условиях общепланетарного катаклизма. Это требует высшей сложности и гибкости». Один из сотрудников Мюллера добавляет к этому, что усиленная бомбардировка Земли небесными обломками была благотворной еще и потому, что эти обломки приносили на поверхность планеты новые вещества и тем самым – возможности для более быстрого развития жизни, отсюда и совпадение Кембрийского взрыва со вторым пиком метеорной активности. «Мы привыкли считать, что метеоритные удары вредны для развития жизни, но теперь это уже не так очевидно».

Нельзя сказать, что эти рассуждения так уж убедительны, но это еще не конец. По убеждению Мюллера, эти периодические всплески метеорной активности вызваны одной общей причиной. Вот уже много лет он проповедует теорию, согласно которой наше Солнце имеет невидимого спутника, – тоже звезду, но слабую и очень далеко расположенную, которая совершает один оборот вокруг нашего светила каждые 26 миллионов лет. Мюллер назвал эту звезду Немезидой, по имени 1реческой богини мести, так как считает, что каждое ее приближение к Солнцу приводит к возмущению кометных и астероидных орбит и в результате – к увеличению частоты катастрофических соударений планете этими небесными обломками. Каждое такое крупное соударение, по Мюллеру, может вызвать изменение наклона земной оси с последующим изменением земного климата (который поэтому многократно менялся на протяжении земной истории), а особенно сильные воздействия Немезиды на Солнечную систему приводят к обнаруженным сейчас группой Мюллера длительным всплескам метеорной активности, влияющим на развитие жизни на Земле. Теория эта пока остается качественной «на пальцах», и законченное сейчас исследование лунного грунта было и предпринято, собственно, для того, чтобы доказать существование 26-миллионолетнего цикла метеорной активности, вызванного гипотетической Немезидой. Однако вместо цикла, как видим, были обнаружены лишь два всплеска, к тому же весьма длительной (в сотни миллионов лет) протяженности. Тем не менее Мюллер видит в этом косвенное подтверждение своей идеи.

Так как же, является она «безумной» или нет?

БЕСЕДЫ ОБ ЭКОНОМИКЕ

500 дней и первое рыночное правительство

Продолжаем публиковать беседы экономиста Евгения Ясина с сотрудниками радио «Эхо Москвы» Алексеем Венедиктовым и Анной Князевой

А. Венедиктов: – Вернемся к переломному в экономическом смысле 1990 году. Тогда в бытовом языке советского обывателя появилось слово «экономическая программа»…

Е. Ясин: – Собственно, в 1989-1990 годах впервые всерьез задумались о том, каким путем мы будем переходить к рынку. Слово «рынок» уже не было под запретом, уже всем стало ясно, что именно в этом направлении мы будем двигаться, независимо ни от чего. С этого момента слова «экономическая программа» и вошли в обиход. Осенью 1989 года впервые была представлена концепция перехода к рынку. Обсуждалась она на конференции в Колонном зале. И под дверьми ходили представители Фронта национального спасения с демонстрациями и с лозунгом «Долой абалканизацию всей страны!», имея в виду вице-премьера Леонида Ивановича Абалкина.

А. Венедиктов: – Первый был черный PR – абалканизация.

Е. Ясин: – Да. Потом события развивались очень любопытно. 1990 год стал годом многообразных программ и их соревнования. Кстати, это повторилось много позже, когда программа Грефа соревновалась с программой Маслюкова, и по этому поводу разные СМИ высказывают различного рода суждения.

Итак, декабрь 1989 года, второй Съезд народных депутатов. Правительство Рыжкова подготовило к этому съезду первую масштабную программу, где кроме рыночной концепции, которую писали Явлинский и я и которая была представлена от имени комиссии по экономической реформе Абалкиным, были и другие материалы. В конце концов, постановили, чтобы два года еще ничего не делать: будет работать Госплан, будем реализовывать 13-ю пятилетку старыми методами. Я тогда спросил помощника Николая Ивановича Рыжкова: «А когда будем проводить реформы?» – «А вот это ваше дело. Через два года посмотрим, что вы будете делать».

Но потом было довольно сильное давление со стороны Горбачева. У него появился помощник – Николай Яковлевич Петраков, достаточно энергичный, убежденный рыночник; он обвинил правительство Рыжкова в нежелании что- либо делать. Тогда Рыжков вынужден был действовать. Правительство действительно хотело сделать ход назад.

А. Венедиктов: – Почему?

Е. Ясин: – Так второй Съезд народных депутатов решил на два года все отложить! Но на самом деле, невозможно было ничего отложить, нити управления были потеряны, и сразу стало ясно, что выполнить ничего не удастся.

А. Венедиктов: – Или оседлай процесс, или убей его, да?

Е. Ясин: – Тем не менее был такой момент, когда Николай Иванович уехал в Малайзию и дал указание правительству, в том числе Юрию Дмитриевичу Маслюкову, подготовить план отката назад. Юрий Дмитриевич пытался это сделать, но в конце концов понял, что не получается и что Госплан ничего предложить не может. Тогда он позвонил Леониду Ивановичу Абалкину и сказал: «Есть ли что-то у вас?» У нас было. И Абалкин сказал, что назад дороги нет, надо двигаться вперед, к рынку.

Эту идею, изложенную на пяти страничках самим Леонидом Ивановичем, в Госплане проработали и пришли к выводу, что надо принимать за основу, другого варианта нет. С этого началась работа над самой радикальной рыжковской программой, которая от последующих рыночных программ мало чем отличалась.

Замысел, на самом деле, был такой: Рыжков испугает Горбачева и Президентский совет очень серьезными последствиями (а они и правда ожидались), и те остановятся и не пойдут по этому пути. Ключевой момент (напоминаю, это было начало 1990 года, примерно март – начало апреля) – предлагалась либерализация цен. Но, действительно, Президентский совет испугался. По расчетам Вычислительного центра Госплана получалось, что переходная безработица в Советском Союзе должна составить около 40 миллионов человек.

А. Венедиктов: – Это специально, что ли, делалось – нагнеталось, как сейчас говорят?

Е. Ясин: – Нам было дано указание: сделайте так, чтобы это было…

А. Венедиктов: – Страшно.

Е. Ясин: – Нет, чтобы это было так, как есть.

А. Венедиктов: – То есть страшно.

Е. Ясин: – А получалось страшно. Короче говоря, этот вариант был зарублен. Его не опубликовали, он остался не известен широкой публике. Горбачев выступил в Свердловске и сказал, что мы будем переходить к рынку без всяких социальных напряжений. Ровно через два месяца, в мае, с аналогичным заявлением выступил Ельцин: мы, в отличие от Рыжкова, перейдем к рыночной экономике безболезненно и мы знаем, как это сделать. Короче говоря, рыжковская программа была пересмотрена, туда вставили идею повышения цен. Собственно, на этом карьера Николая Ивановича была закончена, потому что после этого в стране началось что-то невообразимое. Как раз в эти дни, в мае, когда он докладывал на Верховном Совете последний вариант своей программы, господин Ельцин победил на выборах председателя Верховного Совета РСФСР. И тут же сказал, что мы знаем, как делать лучше. Дальше совместными усилиями Петракова и Явлинского был основан альянс Горбачев – Ельцин.

А. Венедиктов: – То есть этот альянс был устроен не политиками, а экономистами? Пегому что тогда Явлинский был экономистом.

Е. Ясин: – Он не просто был экономистом. Он был заместителем председателя правительства Российской Федерации.

А. Венедиктов: – Но все-таки это был экономический союз – Ельцин – Горбачев?

Е. Ясин: – Да. И со стороны Горбачева был Петраков, его экономическии советник. Они подтолкнули этот союз и способствовали созданию рабочей группы, которая и написала известную программу «500 дней». Эго была первая настоящая рыночная программа. Она, действительно, вызывала массу вопросов, массу сомнений; что значит построить рыночную экономику за 500 дней? Над ней издевались.

А. Венедиктов: – И сейчас над ней смеются. Я не экономист, я не могу оценить суть программы, как и многие другие, которые даже читали программу; а третьи вообще только слышали цифру 500. Насколько эта программа была выполнима в тех условиях, когда она писалась? Насколько она была реальна?

Е. Ясин: – Реальна она была при одном условии: если бы политический союз Горбачева и Ельцина был искренним и прочным. Политическая воля могла привести к тому, что эта программа не буквально, но была бы выполнена.

Самое интересное то, что она потом и была выполнена, и как раз примерно за 500 дней. Если мы начнем отсчет жизни правительства Гайдара (так будем условно говорить, хотя председателем с самого начала был Ельцин), положим, с ноября 1991 года и отсчитаем 500 дней, то попадем на март 1993. За это время были либерализованы цены, открыта российская экономика, введен валютный курс рубля и реализована значительная часть программы приватизации. То есть основные шаги реформ были выполнены.

На самом деле, что такое 500 дней? Время, за которое нужно было осуществить шаги, создававшие своего рода генотип рыночной экономики, зародыш, из которого она потом могла развиваться и который делал эти реформы в значительной степени необратимыми. Потом уже можно было критиковать, добиваться каких-то действий, направленных в противоположную сторону, но изменить ситуацию уже было нельзя. Если же к 500 вы добавите еще 100-150 дней, когда была завершена программа массовой приватизации, то за это время основные рыночные преобразования были выполнены. Дальше была попытка удержать ситуацию, борьба за финансовую стабилизацию, борьба за то, какой кусок кому достанется, будут ли и когда именно устранены квоты, лицензии, экспортные пошлины. Это уже другой уровень событий.

А. Венедиктов: – Другой разговор, внутрирыночный.

Е. Ясин: – Да. А ключевые преобразования уже свершились. Конечно, жизнь от этого не стала лучше. Но она стала другой. Просто, если вы раньше имели дело с дефицитной экономикой: дефицит товаров, очереди в магазинах, то после этих пятисот дней ситуация изменилась.

Для меня это ключевой момент, потому что я с ужасом думал: «Неужели я всю свою жизнь буду стоять в очередях за куском колбасы?! Ну сколько можно!». Это можно терпеть какое-то время, но это невозможно терпеть всю жизнь. И оно кончилось, и кончилось за 500 дней. Мы очень серьезно спорили на эту тему с Виктором Степановичем Черномырдиным, который был отчаянным противником этой программы «500 дней».

А. Венедиктов: – Почему?

Е. Ясин: – Он хозяйственник, у него представление, что такие дела быстро не делаются. А Ельцин, политик par excellence, по преимуществу, для которого экономические вопросы не существовали, он чувствовал, что «500 дней» – это красиво, это действует на людей. Политически очень эффектно, выигрышно. Это было самое важное. А выполнят, не выполнят, какие там шаги, что будет – неважно. Но профессионалы понимали, что за 500 дней можно это сделать.

А. Венедиктов: – Вы сказали: история повторилась в борьбе вокруг программы Грефа. Я бы не сказал даже, что это «программа», просто это взгляд на экономику, выраженный на бумаге; я не знаю, программа это или нет. И была некая программа Маслюкова, или левая программа, или программа правительства Примакова – неважно, как она называется. Шла борьба внутри правительства Касьянова. Мой вопрос к специалисту-эксперту: правда шла борьба?

Е. Ясин: – В действительности никакой борьбы между программой Грефа и программой Маслюкова нет. Они созданы были в разных центрах, разными политическими силами. И правительство должно было решить, что оно будет делать. То ли оно примет полностью программу Грефа с какими-то поправками, то ли оно позаимствует какие-то идеи у Маслюкова.

С моей точки зрения, «обогащать» одну программу другой абсолютно бессмысленно, потому что они не совместимы. Это два разных языка, два взгляда на экономику. А с моей точки зрения, любая программа должна быть целостной, внутренне логичной. Вы что-то делаете – вы не должны создавать механизмов, которые будут друг другу мешать работать. Если совместить ужа и ежа, то получится колючая проволока. Это как раз продукт, который может создать правительство, если оно будет сочетать одно и другое с намерением понравиться, с одной стороны, либералам, с другой стороны, левым. Это невозможно.

А. Князева: – И вот наступил 92-й год; у власти, во главе правительства оказался молодой Гайдар. Что удалось ему сделать тогда, в 92-м году, кстати, не имея четкой экономической программы? (Позже его ругали нередко именно за ее отсутствие.) Каковы были первые шаги молодого правительства Гайдара?

Е. Ясин: – Гайдар не был во главе правительства, он был просто заместителем председателя правительства РСФСР. Первым заместителем председателя был Бурбулис, и председателем правительства был Борис Николаевич Ельцин. Так сделали, чтобы во главе правительства был известный лидер, за которого тогда могли бы проголосовать в парламенте, в Верховном Совете. А Гайдара не знал никто, кроме узкого круга людей.

Они начали работу с того, что сели в Архангельском и сразу вместо программ стали писать указы, проекты законов, постановления правительства, а не программы. И все же я бы не сказал, что у них отсутствовала программа. У тех, кто занимался макроэкономикой, кто должен был наиболее компетентно судить об этом первом шаге рыночных реформ, было достаточно ясное представление относительно того, что делать, и особых сомнений не было.

В 1990 году, незадолго до того как началась работа над программой «500 дней», в городе Шопрон в Венгрии собрался удивительный научный семинар. Мне очень повезло, что я там был. Там было много мировых авторитетов, ученых «с именем», таких, как Билл Нордхаус, Джо Мартин-Пек и так далее – в основном из Йельского университета, но также из Гарварда, из европейских университетов. А с российской стороны было практически все будущее российское правительство – и Гайдар, и Шохин, и Чубайс, и многие другие люди, которые через два года стали министрами, важными чиновниками – теми, кто взял на себя основную работу по реформированию российской экономики. И тогда же было примерно сформулировано то, что должно было произойти при переходе от плановой крыночной экономике.

Три ключевых слова – это «либерализация», «приватизация», «финансовая стабилизация». Либерализация предполагала прежде всего освобождение цен, снятие государственного контроля над ними. Она предполагала также открытие экономики, то есть снятие монополии на внешнюю торговлю, разрешение всем организациям выходить на внешний рынок. Она означала освобождение курса рубля, переход к рыночному свободному курсу национальной валюты, определение ее стоимости на рынке. Вот все эти три ключевых слова должны были разворачиваться в программах. В сущности, программа «500 дней» тоже опиралась на эти три ключевых слова и описывала то, что надо было сделать. Тут разногласия и различия были в деталях, но не по существу.

И всем было ясно, что мучений гораздо меньше при быстром продвижении по этому пути. С другой стороны, эти шаги можно смягчить в каждый конкретный момент, но при таком эволюционном подходе в той ситуации дело растянулось бы на гораздо более длительное время. И главные разногласия были как раз в этом: быстро или медленно, начинать с либерализации или с приватизации. Скажем, был спор между Гайдаром и Явлинским, Явлинский критиковал Гайдара за то, что тот сразу либерализацию цен устроил и сразу жесткий бюджет, из-за чего начался кризис неплатежей, а нужно было начинать с приватизации, с демонополизации. История разберется…

А. Князева: – Тем не менее Гайдар вошел в нашу экономическую историю как человек, который подарил нам реформы, и, по-моему, об этом не стоит забывать.

Е. Ясин: – Спасибо, что вы об этом напомнили. Я хочу подтвердить и сказать, что у меня был не так давно разговор с молодым российским предпринимателем новой волны. Энергичный, образованный, удачливый в своем бизнесе. И я ему говорю: «Как вы считаете, правильно ли поступил Гайдар?» Он говорит: «Ой, только не Гайдар». Почему? Но вот сложилось у всех такое впечатление, что именно Егор Тимурович нанес непоправимый ущерб нашей экономике. Это неправда. Егор Тимурович сделал колоссальный вклад в то, что мы все равно должны были бы сделать.

Я вспоминаю свой разговор с ним в конце октября 91-го года, буквально за неделю до того, как его назначили вице-премьером. Я его спросил, «Что ты, собственно, собираешься делать? Вы же работаете с Ельциным. Я хочу просто иметь представление отвоем плане». И он ответил: «Коротко я могу сказать: то, что нам предстоит сделать, все равно очень болезненно. Я знаю, все равно скажут, что мы очень жестокие плохие люди. Но мы можем это сделать только в двух случаях: либо при диктатуре, либо с лидером, у которого очень большая харизма, колоссальный авторитет. Слава богу, в нашей стране сейчас невозможна диктатура, но у нас есть политический лидер с такой харизмой и с таким авторитетом, мы можем опереться на него и сделать ту работу, которую, может быть, должны были бы сделать коммунисты, но они ее не сделали».

Вот, собственно, с пониманием этого обстоятельства и он, и его товарищи, и я вместе с ними, хотя я постарше и отношусь к другому поколению, пошли на эти реформы, зная, что они славы, по крайней мере, в течение ближайшего десятилетия не принесут. Принесут проклятия, но нужно иметь волю и силы для того, чтобы это перенести и все-таки это сделать.

Конечно, можно было многое сделать лучше. Можно было не допустить инфляции в двадцать шесть раз в течение одного года, и мы знаем сейчас, какие конкретно шаги мы не должны были предпринимать. Например, надо было не повышать цены на нефть в январе 1992 года, а просто их освободить, либерализовать, и это было бы лучше.

Я бы сказал, что, конечно, мы не построили рыночную экономику, даже и за 500 дней. Но мы создали некий генотип, из которого рыночная экономика могла развиваться. В этом, собственно, была сущность того, что можно назвать шоковой терапией или программой «500 дней», этого рывка или тогда еще применяли английский термин «big bang» – «большой скачок». Вот вы его производите, после этого переходите в другую колею и можете двигаться уже по ней. Она имеет свою судьбу. Но мы проводим те решаюшие преобразования, которые позволяют событиям развиваться спонтанно, необязательно с участием правительства, не через судьбоносные решения. До этих реформ и мы не видели никакой перспективы, с каждым днем очереди длиннее, продуктов все меньше.

А. Князева: – Стоит вспомнить, какой шок испытывали люди, которые попали в настоящий московский супермаркет, когда вместо одного сорта колбасы мы получили возможность выбирать из двадцати, когда перестали выдавать карточки и талончики на продукты.

Е. Ясин: – Моя жена до сих пор хранит «визитки москвича», с которыми мы ходили в магазин. Да, это как раз то, что мы быстро забыли. Мы стали говорить о новых трудностях, нам стало не хватать денег. Появилось много бедных, и мы стали смотреть: вон сколько бедных, а кто-то ездит на шестисотом «мерседесе». И это правильно. Мы не стали жить легче. Мы стали жить, может быть, труднее, но иначе, и у нас появилась перспектива.

Возвращаясь к вашему замечанию: ну, будь у Гайдара программа – от ее появления ничего бы не изменилось. Может быть, прочитало бы ее сто человек, они все равно знали и понимали, что происходит, что будет. Это и не ослабило бы критику в адрес Гайдара, в адрес его правительства. Все время нарастало сопротивление. Практические усилия по финансовой стабилизации, по борьбе с инфляцией были сорваны уже в мае 1992 года. Затем в августе председателем Центрального банка стал господин Герашенко, и он произвел целый ряд акций, которые уже привели к наполнению оборота деньгами и скачку цен. Итог был, что в декабре Гайдара отправили в отставку, премьер-министром стал Черномырдин, и политика стала немножко другой, не такой решительной. Но все-таки дело было сделано.

Для меня именно тут проходит разграничительная линия между двумя экономиками. Всю жизнь прожил с этим дефицитом, когда ничего нельзя достать. Зарабатываешь деньги, не зарабатываешь – все равно. Никаких стимулов нет, и жизнь только хуже и хуже делается. Я вспоминаю март 1992 года. Съезд народных депутатов, Гайдар подал в отставку, было такое ужасное столкновение. И тогда нам показали письмо от пенсионеров из города Котласа, которое они направили своему депутату, отнюдь не стороннику Гайдара. Они писали: «Конечно, цены очень выросли, и нам тяжело. Но ради бога, не делайте так, чтобы опять цены были заморожены. Потому что мы сейчас хотя бы 100 грамм колбасы можем купить. А раньше, хотя цены были дешевые, но мы просто забыли ее запах…». Никто не мог обвинить пенсионеров в каких-то политических симпатиях или антипатиях…

РАССКАЗЫ О ЖИВОТНЫХ, И НЕ ТОЛЬКО О НИХ

Кирилл Ефремов, Наталия Ефремово

Эти бонобо знают английский получше нас!

Как известно, в конце 1960-х обезьянка Уошо научилась разговаривать, используя 160 знаков амслена – американского языка глухонемых. Для одних достигнутые результаты стали сенсацией, новыми горизонтами понимания эволюции разума и речи.

Другие усмотрели здесь покушение на достоинство человека и назвали умение Уошо искусной дрессировкой, трюком «безмозглой обезьяны», который не имеет ничего общего с языком. Этот спор давно устарел, ибо за последние тридцать лет работы по научению приматов языку продвинулись далеко вперед. В экспериментальной группе бонобо (карликовых шимпанзе) растет уже третье поколение, пользующееся языком – да не одним, а тремя! Язык – уже не прерогатива человека, поскольку его удалось реализовать у других видов, причем неоднократно. Так что пришла пора оценить феномен языка объективно. Этой проблеме было посвящено февральское заседание Московского этологического семинара. Его центром стало выступление известного антрополога, доктора биологических наук Марины Львовны Бутовской и фильм о «говорящих» бонобо.

Мы поспешили туда и, как оказалось, не зря. А теперь хотим поделиться своими впечатлениями.

В начале было слово – «еще!»

К сожалению, разговор о языковых возможностях животных всегда вращается вокруг незримой оси, имя которой – антропоцентризм. Аудитория предпочитает обсуждать не то, какова природа механизмов передачи информации, а то, остался ли язык достоянием человека, или где грань между нами и животными. А ведь эти «загадки» давно уже потеряли актуальность – из них нельзя извлечь ни интереса, ни пользы.

Покуда длился двадцатый век с его культом позитивной науки, знания накопились необъятные – и о животных, и о механизмах поведения, и о том, как избежать предвзятости. Человеку пришлось крайне неохотно, но разделить с высшими животными свою монополию на рассудок. Признать, что в эмоциональной сфере ему далеко до зверей, поскольку его чувства подавляются сознательным контролем. Скрепя сердце, согласиться, что многие «фибры души» – результат адаптивной эволюции. Единственное, с чем он никак не желал расставаться, – с речью.

Неуступчивость человека «по вопросу речи» смехотворна и… правильна. Действительно, живая речь-достояние единственного на Земле вида. Нас, велеречивых, окружают твари бессловесные.

Все так, но с двумя оговорками. Во- первых, речь – отнюдь не единственная форма проявления языка (и уж тем более рассудка). Во-вторых, «бессловесность» животных не доказывает их принципиальную неспособность освоить язык. То, что антропоиды умеют мыслить и способны освоить язык, было установлено еще в начале XX века Н.Н. Ладыгиной-Коте и Вольфгангом Келером. Однако непонятно было, каков будет этот язык. Как с ними общаться? По-английски? Или изобрести что-то новое?

Настоящий всплеск интереса к возможностям антропоидов произошел в 1960-х годах. В те годы как раз прокатилась волна экспериментов с расширением сознания. Пошатнулись устои музыки, литературы, этики, да и науки. Долой общепринятые каноны! Что за время было… «Континент небоскребов» заполонили «дети цветов», бродячие философы искали новые смыслы в одурманенном мире. Трансцендентное сотрясение первооснов языка было, несомненно, абсолютно хипповым занятием. Но ученые, даже патлатые и в драных джинсах, продолжали оставаться учеными. И они были готовы отменить свой скепсис по поводу «языка животных» лишь при наличии строгих доказательств.

Профессор Уошо и другие

В 1966 году Аллен Гарднер и его супруга Беатриса (ученица Н. Тинбергена) решили обойти «немоту» шимпанзе, обучая их реальному языку жестов – амслену. И миру явилась знаменитая шимпанзе Уошо. Первым ее словом оказался знак «еще!», которым Уошо просила, чтобы ее пощекотали, обняли или угостили, или – познакомили с новыми словами. История Уошо подробно описана в книге Юджина Линдена «Обезьяны, язык и человек» (созданной в 1974 году и выпущенной у нас в 1981 году). Уошо училась и учила: ее детеныш за пять лет освоил 50 знаков, наблюдая уже не за людьми, а только за другими обезьянами. И несколько раз замечали, как Уошо правильно «ставит ему руку» – поправляет жест-символ.

Параллельно под руководством Дэвида Примака шло обучение шимпанзе Сары «языку жетонов». Этот способ общения позволял лучше понять аспекты синтаксиса. Сара без всякого принуждения освоила 120 символов, нанесенных на пластиковые жетоны, и с их помощью изъяснялась, причем выкладывала жетоны не слева направо, а сверху вниз – так ей показалось удобнее. Она рассуждала, оценивала сходство, подбирала логическую пару.

В работах (трудно назвать «экспериментами» общение с такими продвинутым существами) участвовали не только шимпанзе, но и орангутаны (которых обучал амслену X. Майлс), и гориллы. Их способности оказались ничуть не меньше. Горилла Коко стала настоящей знаменитостью. Она попала к психологу Фрэнсис Паттерсон годовалой малышкой еще в 1972 году. С тех пор они живут не как исследователь и объект, а как одна семья. Коко училась за клавиатурой, с помощью которой можно выводить символы на экран. Сейчас это гигантская и мудрая «профессорша», знающая 500 символов (спорадически использует до тысячи) и составляющая предложения из пяти-семи слов. Коко воспринимает две тысячи английских слов (активный вокабулярий современного человека), причем многие не только на слух, но и в напечатанном виде (!). Она встречается с другой «образованной» гориллой – самцом Михаэлем (который присоединился к Коко через несколько лет после начала работ и использует до четырехсот знаков). Коко умеет щутить и адекватно описывать собственные чувства (например, грусти или недовольства). Самая известная ее шутка – как она кокетливо называла себя «хорошей птичкой», заявляя, что умеет летать, но потом призналась, что это понарошку. Были у Коко и крепкие выражения: «туалет» и «дьявол» (последнее для нее, как, впрочем, и для нас, совершеннейшая абстракция). В 1986 году Паттерсон сообщила, что ее любимица, решая тесты на IQ, показала уровень, входящий в норму взрослого человека. Сегодня Коко посвящен отдельный сайт в Интернете, где можно познакомиться с ее живописью и черкнуть ей письмо.

Да, Коко рисует. И у нее можно узнать, что, например, красно-синий рисунок, напоминающий птицу, – это ее ручная сойка, а зеленая полоса с желтыми зубцами – это игрушечный дракон. Рисунки по уровню сходны с произведениями трех- четырехлетнего ребенка. Коко прекрасно понимает прошлое и будушее. Когда она потеряла любимого котенка, то сказала, что он ушел туда, откуда не возвращаются. Все это удивительно, но нас поразил сам факт: у нее есть питомцы! Причем внимание к ним так сильно, что они становятся темой, можно сказать, самовыражения в искусстве и философии. Похоже, у Коко мы видим зачаток того загадочного чувства, которое заставило человека покровительствовать животным. Это очень серьезная сила – она буквально вылепила антропосферу (ибо что бы мы делали без прирученных видов). И объяснить эту силу очень непросто. (Во всяком случае, здесь не отделаться материнским инстинктом. так как человек существо инфантильное.)

Говорите иа бонобском языке?

Работы продолжаются в новом направлении. Ученые из Йерксоновского регионального центра по изучению приматов Сьюзен и Дьюэйн Румбо решили обучать карликовых шимпанзе – бонобо. Это удачный выбор. Бонобо стоят ближе всех приматов к человеку, и в последнее время их все чаше сравнивают с ранними гоминидами. Ветви шимпанзе и гоминид, как полагают, разделились более 5,5 миллионов лет назад. Но шимпанзе не просто «отделились», а прошли собственный путь эволюции – не менее извилистый, чем путь предков людей. И многие «обезьяньи черты» – результат специализации, которой еще не обладали древние антропоиды. Что касается бонобо, то они, вероятно, продвинулись на пути «превращения в обезьяну» слабее, чем шимпанзе. У бонобо меньше клыки и челюсти, они более общительны (и невероятно сексуальны) и не так агрессивны. И даже внешне они производят впечатление наибольшей человекообразности, особенно детеныши.

Но, как и шимпанзе, бонобо неспособны к вербальной речи. Эту проблему супруги Румбо решили так: сделали клавиатуру примерно из пятисот кнопок, на которые нанесли всевозможные символы. Если нажать клавишу, механический голос воспроизводит английское слово – значение символа. Получился целый язык, названный йеркишем (по имени исследовательского центра). Сложность йеркиша впечатляет – этакая большая шахматная доска, испещренная хитрыми знаками, которая напомнила… пульт управления «летающей тарелкой» в фильме «Ангар-18». Причем символы совершенно не похожи на обозначаемые объекты.

Вначале эксперименты вели с взрослой самкой Мататой. Но у нее с йеркишем были нелады. И здесь случилось неожиданное. Во время уроков рядом постоянно вертелся ее приемный сын, малыш Кензи. И вот однажды, когда Матата не могла ответить на вопрос, Кензи, балуясь, сам стал подскакивать к стенду и отвечать за нее. Хотя его никто не учил и не понуждал к этому. Одновременно он кувыркался, ел компот, лез целоваться и в клавиши тыкал самым небрежным образом, но ответ был правильный! Затем обнаружили, что он еще и спонтанно научился понимать английский.

С помощью йеркиша бонобо общаются с людьми и друг с другом. Это выглядит так: один нажимает пальцами комбинацию клавиш, машина произносит слова, другой наблюдает и слушает, а затем дает свой ответ. Фактически сложность тройная: надо разбираться во всех этих символах, помнить, какой знак находится под пальцем, и понимать «пиджин-инглиш», выдаваемый машиной, – ведь эти фразы далеки от слитной живой речи, которую бонобо хорошо понимают. Помимо «курсов йеркиша», бонобо имели возможность пассивно осваивать амслен, наблюдая за людьми, которые озвучивали свои жесты во время диалога.

Сегодня Кензи владеет четырехстами знаками амслена и понимает две тысячи английских слов. Еще способнее, чем Кензи, оказалась дочка Мататы, которую назвали Бонбониша. Она знает три тысячи английских слов, амслен и все лексикограммы йеркиша. Более того, она обучает своего годовалого сына и переводит для своей пожилой мамаши, которая к йеркишу так и не привыкла и кнопки нажимать не желает (как все это напоминает натурализацию семьи, переехавшую в Штаты!).

Интермедия: документальные свидетельства

В роли Кензи – Кензи

В продолжение семинара был показан фильм, который мы смотрели, вытаращив глаза, – и было чему изумиться. На экране бонобо Кензи. Он весьма хорош собой. Выпрямившись, ходит совершенно свободно – намного увереннее, чем шимпанзе. Фигура крепкая, волос на теле очень немного. Руки невероятно мускулистые, не намного длиннее человеческих. Вот Кензи идет на пикник (он это обожает). Аккуратно ломает сучья для костра. Складывает их. Ищет огонь. «Достань в заднем кармане моих брюк!» Достает и зажигает костер (наш сын, кстати, еще не умеет пользоваться такой зажигалкой). «Твое задание – разложить хлеб». Раскладывает абы как. Ест шашлычок. Дует на горячее. «А теперь залей костер». Зная, как у наших пацанов принято заливать костер, мы засомневались, будет ли следующий кадр политкорректным. Но Кензи – американец. Он аккуратно заливает огонь водой из специальной канистры. Кстати, в фильме бонобо скачут голышом. Торчит зад. Наверное, это нехорошо с точки зрения воинствующего штатовского пуританства. Да вот и Уошо снимали в платьице – хотя она была в самом невинном возрасте. А здесь – полный натурализм.

Новые кадры: Кензи садится за руль электромобиля, жмет на педаль и лихо уезжает в кусты. Далее: Кензи открывает свой «пульт» и небрежно показывает что-то в этом немыслимом лабиринте (при этом жует и отвлекается). А показывает вот что: «Покатай меня на закорках». Его катают. В другой раз: «Побегаем наперегонки». С ним, соответственно, бегают наперегонки.

В кадре довольно милая собака (к которым у бонобо врожденная неприязнь). Кензи подходит к ней, и та сразу валится набок. Он щиплет ее, и собака обиженно отбегает прочь. Кензи ругают: «Плохо!» Понурившись, он тычет в клавиши: «Нет, хорошо!».

По возвращении в дом Кензи надевает маску Кинг-Конга и становится «монстром» (хотя изменился не намного). Младшие бонобо вяло от него убегают. «Рычи, рычи!» – Кензи рычит. А вот сиена в кухне: готовится обед, Кензи помогает. «Налей воды в кастрюлю. Добавь еще. Закрой кран. Ты вымыл картошку? Надо помыть». Кензи довольно ловко и послушно делает все, что просят. Помешивает супец.

По своей понятливости и практическим способностям бонобо из этого фильма кажутся сравнимыми с восьмилетним ребенком. Между прочим, в Африке колонисты иногда держали в доме шимпанзе в качестве прислуги. Считали, что это ничуть не хуже, чем взять бестолковую девчонку из местных.

Следующая сцена напоминает фильм про космонавтов. Кензи работает в лаборатории. Сидит в наушниках с важным видом – нечто среднее между астронавтом и мохнатым Чу-баккой из «Звездных войн». Ему дают всяческие, очень непростые задания. Важно, чтобы он не видел экспериментатора и не мог получить подсказку. Первоначально, чтобы не подсказывать мимикой, Сьюзен Румбо надевала… маску сварщика. И начиналось:

– Положи ключ в морозилку.

– Сделай укол игрушечной собачке.

– Принеси мяч из-за двери.

– Сначала угости игрушку, а потом съешь сам.

– Сними мне ботинок. Да не вместе с ногой – расшнуруй!

– Намажь гамбургер зубной пастой.

Возможно, работа иногда кажется Кензи странной. Было что-то невеселое в том, как безропотно он выполняет эти задания. Но Кензи любит окружающих и прощает им чудаковатость.

Кензи выходит на связь по телефону. Заслышав голос, бегает по комнате и ищет, где спрятался говорящий. Стучит по трубке (чистый Хоттабыч!) и вертит головой. Наконец, поверил, что трубка – что-то вроде наушников. Слушает: «Что тебе привезти?» – и жмет на клавиши: «Сюрприз», а также заказывает мяч и сок.

И, наверное, самый удивительный кадр: бонобо вертит джойстик игрового автомата, где на экране бежит по лабиринту «головастик». В электронную игру его научили играть только словами – безо всякого «делай, как я». Играет великолепно – реакция лучше, чем у десятилетних детей.

Ставлю оценку «изюм»

После фильма разгорелась дискуссия. Всегда интересно наблюдать, как докладчика (который только что расстарался, чтобы осветить проблему) заставляют отдуваться за целое направление науки (а то и за всю целиком). В данном случае М.Л. Бутовская в глазах аудитории воплощала семейства Гарднеров, Румбо, Примаков, этологию и лингвистику вместе взятые. «Это дрессура и трюки, а у человека язык осваивается свободно!» – таким был первый возглас. На что было резонно замечено: «Попробуйте выучить китайский – обойдетесь ли без дрессуры?»

Мы все были предвзяты. Вообше предвзятость – вещь непростая. Философ Майкл Полани доказал, насколько большое значение она имеет в науке. Ведь и работы с «говорящими приматами» изначально затевались как доказательство от противного: подтвердить, что обезьяны способны только на трюки и не смогут освоить человеческий язык, сколько с ними не бейся. Даже Гарднеры предпочитали видеть в поведении Уошо подражание человеческим действиям, а не интеллектуальный выбор. Их эксперименты имели недостатки. Но ведь это были только первые шаги.

Вначале Гарднеры были настроены весьма осторожно и предпочитали не заметить каких-то успехов Уошо, нежели приписать ей лишнее. Но успехи оказались налицо. Общественность это возмутило. Поднялась волна критики. Основным объективным аргументом «против» было наличие дрессировки. Действительно, Уошо заставляли обратить внимание и повторить жест, складывали пальчики «как надо», а за правильный ответ она получала изюм.

Тогда и был организован целый ряд альтернативных исследований, чтобы доказать, что обезьяны не выучат язык, если их к этому не понуждать. Так действовали Роджер Футе (продолжающий работу с Уошо), Ф. Паттерсон и супруги Румбо. И везде обезьяны сделали поразительные успехи. А наиболее убедительным стал эксперимент лингвистов школы Ноама Хомского (который известен теорией «глубинных структур» синтаксиса, общих для всех языков). Хомский употребил весь свой немалый авторитет, чтобы доказать несостоятельность программы по обучению обезьян. Его коллега Г. Террей сам стал работать с шимпанзенком, будучи уверенным, что он не «заговорит», если не навязывать ему обучения ни в какой форме. Детеныша назвали соответственно – Ним Чимпски (что было похоже на английское звучание имени Хомского). Но Ним проявил редкую настойчивость и любознательность, выпытывая у Террея: «Что это?». В результате он сам научился с помощью знаков выражать эмоции, сообщать о предметах вне поля зрения и не связанных с выживанием – все это признаки языка. Террей был вынужден признать, что эксперимент опроверг его собственные представления. В поединке двух прирожденных лингвистов Ним Чимпски потеснил Нома Чомски, и последний был вынужден изменить свою концепцию, признав языковые возможности антропоидов.

Подобную цель преследовали супруги Румбо: исключить подкрепление и не навязывать обучение. Бонобо сами осваивали новые слова, требовательно задавая вопрос: «Что это?». Впрочем, фильм продемонстрировал, что это не совсем так: в наушниках постоянно звучали настойчивые похвалы (а на питомцев это действует не хуже, чем лакомство). Но ведь и мы хвалим наших детей, пока учим, пока поправляем их речь. Это наш главный «пряник». Есть и «кнут»: детей осуждают и высмеивают, если они говорят не как все. А обучение детей с дефектами речи, глухонемых или аутистов включает длительные упражнения (или дрессуру, если хотите). Кстати, Футе, занимаясь с обезьянами, убедился, что «любители изюма» учили слова быстрее, но на экзамене (когда изюм не давали) отвечали хуже.

Разговор о разговоре

Следующий возглас аудитории был о том, что общение обезьян не дотягивает до звания Языка, великого и могучего. А в этом ведь некогда были уверены и сами приматологи. Поэтому они задались целью проверить, достигнут ли «говорящие обезьяны» семи ключевых свойств языка, обозначенных лингвистом Чарлзом Хоккетом. И все подтвердилось. Доказывать это сейчас, переписывая Хоккета, мы не будем. В 1990-х стало очевидно, что антропоиды самостоятельно освоили язык, общаются на нем, используя начала грамматики и синтаксиса, расширяют его (изобретая новые слова), обучают друг друга и потомство. Фактически они располагают собственной информационной культурой.

Обезьяны выдержали экзамен достойно. Они изобретали новые символы путем комбинации (орех – «камень-ягода», арбуз – «конфета-питье», лебедь – «вода-птица») и имитации (изображая на себе деталь одежды). Они прибегали к метафорам (несговорчивый служитель – «орех» или «грязный Джек»). Перенос смысла впервые продемонстрировала еще Уошо, когда стала применять знак «открыть» не только к двери, но и к бутылке. Наконец, Кензи, делающий заказ по телефону, не оставляет ни малейших сомнений в способности к глубокой абстракции. Футе и его коллеги исхитрились даже обучить шимпанзе по имени Элли жестам амслена, предъявляя не предметы, а… английские слова. И когда Элли видел, например, ложку, он вспоминал слово spoon и показывал выученный только на основе этого слова жест. Такая способность называется кроссмодальным переносом и считается ключевой для овладения языком.

С самого начала абстрагирование ярче всего проявлялось, когда речь шла об опасностях. Один из первых выученных знаков у обезьян – «собака». Бонобо обозначают им и чихуахуа и сенбернара, а также ассоциируют его со следами и лаем. Однажды на прогулке Бонбониша разволновалась, показывая: «Следы собаки!» – «Нет, это белка».- «Нет, собака!» – «Здесь нет собак». – «Нет. Я знаю, что здесь их много. В секторе «А» много собак. Мне рассказали другие обезьяны». Это уже зачатки настоящего мифотворчества.

Боялась собак и Уошо. Настолько, что впервые употребила «нет» (ей долго не давались отрицания), когда не хотела идти на улицу, где, как ей сказали, «находится злая собака». А еще Уошо наивно жестикулировала «собака, уходи», когда та погналась за ее машиной. Кстати, став взрослой, Уошо взяла реванш. Она заважничала, перестала слушаться, и, чтобы держать ее в узде, приобрели «пугало» – свирепого пса, которого привязали к дереву. Неожиданно во время прогулки Уошо решительно направилась к лающему мастифу (немедленно поджавшему хвост) и хорошенько шлепнула его (возможно, оторопев от собственной смелости). Да ведь в то время она чувствовала себя большой шишкой, помыкая целым штатом из обезьян и исследователей…

Кстати, нас удивило то, что в словаре обезьян на одном из первых мест идет «пожалуйста». Но ведь это волшебное слово – абстракция, которую ребенку приходится внушать так и эдак. Откуда же оно у обезьян, да еще и так глубоко в крови? А если приглядеться – просьбу умеют выражать многие животные. Даже наша морская свинка успешно клянчит покушать (иногда кажется, что это единственное «слово», которое она знает). То есть человеческая «вежливая просьба» восходит к сигналам попрошайничества, которые стары, как мир.

Антропоиды способны сопереживать и обманывать (решая задачу уровня «я знаю, что он знает, что я знаю»). Они узнают себя в зеркале (чего не умеют делать дети иногда до трех лет) и прихорашиваются или ковыряются в зубах, направляя движения «на глазок». Они отнюдь не «объекты», а индивидуалы – у каждого своя скорость освоения языка, свои предпочтения слов (лакомки начали с еды, трусишки – с опасностей), свои шуточки.

У бонобо аристократическая внешность. Почти так выглядели ранние гоминиды. Почти так действовали руками.

Эти снимки – словно взгляд на 4 миллиона лет вглубь времен

Мам, а чего они угрожают?!

Во время дискуссии нас не покидало ощущение, что каждый сидящий в зале раздвоился на Специалиста и Человека. Специалист осознает, насколько важны и интересны результаты эксперимента, а Человек глубоко обижен и изо всех сил пытается сохранить барьер, отгородиться от «братьев меньших». Высказываясь о способностях шимпанзе, многие не могли скрыть, что унижены и оскорблены. Что хотят вернуть статус кво. А в книге Линдена нет-нет да и проскакивает: «достижения Уошо не угрожают человеку», «цитадель человеческой природы» и даже «обучая колонию шимпанзе амслену, мы передаем наше самое драгоценное орудие животным, уже и без того превосходно подготовленным природой для существования в этом мире и без помощи людей. И мы не знаем пока, как они воспользуются этим орудием». Что такое? Велика угроза? Никто не вздрагивает от того, что миллиарды болтунов грозят друг другу и договариваются об опаснейших вещах. Но стоило нескольким обезьянкам, почти истребленным в дикой природе, научиться общаться, выйдя на уровень малых детей, – и холодок заструился по спине?

Да разве реально отобрать что-то у человека? Он сам у кого хочешь отберет. Почему же появляются такие опасливые настроения? Возможно, в лице обезьян мы боимся своих патологий, отклонений от нормы. Это архаическое чувство. Мы ведь отстраняемся от психопатов, даунов, эпилептиков, аутистов, как и больных СПИДом. Хоть это и неэтично.

А страх и полоса отчуждения продиктованы эволюцией: человек всегда активно истреблял ближайших соседей – «чужих» и считал их внешность отталкивающей. Исчезли австралопитеки, всевозможные Homo, в том числе современные, отнесенные к «диким племенам». Кстати, каждый из «говорящих антропоидов» отождествил себя с людьми, а других обезьян отнес к животным. Даже Уошо называла соседей «черными тварями», а себя считала человеком. Похоже, Уошо дает разгадку антропоцентризма: это не что иное, как обострение эгоизма. лежащего в основе выживания любого вида.

Вообще, в аудитории перед антропологом всегда находятся желающие продемонстрировать оскорбленную духовность. Обычно такие спорщики ищут не истину, а повод для самоутверждения. А ведь спорить не о чем: в действительности «говорящих обезьян» не существует – отсюда кавычки. Именно так: обезьяны заговорили, только выучив язык человека. В природных популяциях настоящего языка у антропоидов нет (да он им и не нужен). И если вернуть наших бонобо в природу, их умение скорее всего угаснет через несколько поколений. Сегодня уже известно, что дикие шимпанзе наследуют традиции использования орудий. Но не язык жестов. А вот у человека язык – обязательный элемент видовой культуры.

Конечно, они – это не мы. Но качественная грань между человеком и антропоидами не столько в «компьютере» мозга (как считал Хомский), сколько в программе. Язык – разработка миллионов талантливых «программистов», которых породил к жизни Homo sapiens. И здесь встает гораздо более интересный вопрос: что заставило людей создавать, передавать потомству и совершенствовать языки? Вопрос не праздный, поскольку никому из живых существ отсутствие языка выживать не мешает. Не мешало оно и антропоидам, и ранним гоминидам. Отчего же такая необходимость возникла у человека? Почему в разных местах планеты независимо начался жесткий отбор на усложнение мозга, позволяющее говорить без умолку? Но это тема для отдельной статьи.

А лично нас успехи бонобо очень порадовали. И не было в них ничего ни пугающего, ни возмутительного. Хотя кто знает, кто знает – отчего-то после семинара мы срочно приобрели интенсивный курс инглиша, нацепили наушники и стали бормотать что- то под нос. День и ночь. Без послаблений. Все-таки с дрессировочкой – оно понадежнее будет.

РАЗМЫШЛЕНИЯ У КНИЖНОМ ПОЛКИ

Илья Смирнов

Откровение Иоанна IV

Казалось бы, можно ли в конце XX столетия сказать что-то новое об эпохе Ивана Грозного, который, видит Бог, не обделен вниманием историков (а также писателей, художников, режиссеров етс, включая политиков)?

Но вот вышло исследование Андрея Юрганова «Опричнина и Страшный суд»[1 Первая журнальная публикация: А. Л. Юрганов. Опрнчннна и Страшный суд // Отечественная история. 1997 – №3. Затем монография А. Л. Юрганов Категории русской средневековой культуры. – М.: Мирос – Открытое общество, 1998.], и оказывается – можно. Автор задает источникам нетрадиционный вопрос: а как воспринимал опричный террор сам его организатор?

Ведь Иван Грозный был не только садистом (в отличие от Сталина, он любил убивать собственноручно, наслаждаясь мучениями жертв). Это был образованнейший человек своего времени, серьезный богослов. В начале книги «Категории русской средневековой культуры» Юрганов воспроизводит полемику русского царя с наставником общины чешских братьев Яном Рокитой о подтверждении веры делами. (Между прочим, чешские или богемские братья – то самое направление протестантства, которому человечество обязано великим педагогом Яном Амосом Коменским.) И, представьте себе, аргументы Ивана Васильевича в этом споре выглядят во всяком случае не менее убедительно. А какой современный президент способен на равных поспорить со знаменитыми учеными своего времени?

Как человек XVI века, царь Иван старался давать своим действиям богословское обоснование. Вроде бы историков этим не удивишь: на аргументах «от Писания» строится полемика с князем Курбским, вошедшая во все хрестоматии по русской средневековой литературе. Но вряд ли кто-то из ученых принимал эту теополитологию всерьез – скорее как рационализацию задним числом, словесную драпировку истинных мотивов. Юрганов не соглашается с таким подходом, справедливо отмечая, что средневековый человек действительно верил в то, что объединяло наших предков под сводами храма. Богословие было не отвлеченным умствованием, не «игрой в бисер», а совершенно реальным руководством к достижению реальной цели – к спасению души.

А.Л. Юрганов указывает на греческие эсхатологические сочинения, которые послужили не просто «источником вдохновения», но практическим пособием при устройстве опричнины. Прежде всего, это «Слово о царствии язык в последний времена и сказание от перваго человека до скончания» или – короче – «Откровение», приписываемое епископу Патарскому Мефодию (III-IVe.), «известному своей борьбой с язычниками и еретиками». Греческий автор придает кошмарам Апокалипсиса своего рода драматургическую стройность. Главные персонажи этой «хроники», опрокинутой в будущее, Гог и Магог (цари «нечистых народов»), антихрист, «Рахилин сын», который «повелит совокупитися отцу со дщерью и брату с сестрою», «некая жена от Понта именем Модонна», а с другой («светлой») стороны – архангел Михаил, воскресшие пророки Илья с Енохом…

Но в центре событий – Михаил, «царь греческий», последний благочестивый император- Он займет престол в Иерусалиме после уничтожения «нечистых народов»; будет править благочестиво 12 лет, потом взойдет на Голгофу и передаст «царский венец» Богу. В другом популярном эсхатологическом сочинении, «Житии Андрея Юродивого», последнего православного царя-победителя зовут Иоанн.

Для всех христианских авторов, писавших о «конце времен», от Иоанна Богослова до Клайва С. Льюиса («Хроники Нарнии: Последняя битва»), характерно «упоение в бою…», своеобразная героика тотального уничтожения, весьма далекая от кротости и милосердия. Одна из фундаментальных идей – разделение человечества на «избранных»

(«…ста сорока четырех тысяч, искупленных от земли. Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники; это те, которые последуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел… Они непорочны пред престолом Божиим») и «отвергнутых» («И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное»).

Со времен летописца Нестора «Откровение» Мефодия Патарского было хорошо известно образованным людям на Руси, «его рассуждениям безоговорочно верили, особенно после того, как одно из самых страшных для православного человека пророчеств сбылось в 1453 г.», то есть после падения Константинополя[2 A.Л. Юрганов. Категории- с. 321.]. Мрачные предчувствия оживлялись в преддверии каждой «круглой» даты от Сотворения мира. Особенно- перед 7000 годом (1492 от Р.Х.) Даже пасхалию довели только до этого рубежа, предполагая, что с наступлением «вечности» она не понадобится. Юрганов приводит «летопись» будущих событий с 1469 по 1492 годы, заранее составленную русским книжником по Мефодию Патарскому и Андрею Юродивому. Неосуществившиеся в 1492 году ожидания переносились на 70 или 77 лет вперед – посредством манипуляций с магической «седмицей». А на рубеже 1564-1565 годов как раз и вводится тот особый режим управления, который вошел в историю под названием «опричнина».

По мнению историка, Иван Грозный сознательно возложил на себя историческую миссию «последнего благочестивого царя». Опричники – «избранные», потому-то их и не может осудить никакой человеческий суд, кроме царского («…наши виноваты не были бы»), символика странного воинства – собачья голова на шее у лошади – прямо соотносится с пророчествами (с песьими головами изображались «нечистые народы Гога и Магога»), сам опричный террор как своими конкретными формами, так и масштабами бессмысленного кровопролития перекликается с апокалиптическими видениями.

А.Л. Юрганов привлекает для подтверждения своей гипотезы большой фактический материал: тонкости богословской полемики царя с Андреем Курбским, детали полумонашеского быта и причудливой архитектуры Опричного двора, технологию казней. В этом же контексте должна рассматриваться и известная концепция «Третьего Рима»: после падения «Второго Рима», Константинополя, Московская Русь остается последним православным царством, «а четвертому (Риму. – И.С.) не быти…» Оказывается, автор этой «русской идеи» инок Филофей в послании Василию III (отцу Ивана Грозного!) прямо ссылался на авторитет все того же Мефодия.

Отдельный вопрос – о государственной символике.

Что за «ездец» (всадник) изображен на великокняжеских, а затем царских печатях? Юрганов доказывает, что отождествление его со св. Георгием – сравнительно позднее (XVII в.) Почему на ранних печатях копье без наконечника? Да и копье ли это вообще? И почему в некоторых источниках «ездец» предстает голым или полуголым? Наконец, что за змей под ногами у коня?

Ученый дает свой ответы на эти вопросы. На печатях изображен «царь-победитель», с которым отождествляется правитель Русского государства, «Третьего Рима». В руке у царя скипетр. А змей – не просто змей, а «аспид-кераст», символизирующий антихриста. Что же касается своеобразного одеяния всадника, то вот еще одна занятная характеристика апокалиптического «царя Михаила»: «Восстанет царь отрок отроков Маковицких, идеже близ рая живяху, Адамови внуци: безгрешние же суть всии человецы, а не носят одеяние, но яко родишися тако и хождаху…»[ 3 Там же, с. 343.].

Спаситель на Страшном суде. Фрагмент иконы «Страшный суд».

Вторая половина XVII века (музей икон в Рекменгхаузене, Германия)

Таким образом, неограниченное самодержавие получило внятную религиозную санкцию. Иван воспроизводит подвиги Нерона прямо в храме Божьем. «Все, что ему приходило в голову, одного убить, другого сжечь, приказывает он в церкви». Опричники в Александровском дворце носят монашеское черное одеяние, называют своего «игумена» «не иным именем как брат», тщательно соблюдают монастырский устав – с одним немаловажным усовершенствованием. «Редко пропускает он день, чтобы не пойти в застенок, в котором постоянно находятся много сот людей; их заставляет он в своем присутствии пытать или даже мучить до смерти безо всякой причины, вид чего вызывает в нем, согласно его природе, особенную радость и веселость. И после этого каждый из братьев должен явиться в столовую или трапезную, как они называют, на вечернюю молитву, продолжающуюся до 9 …» (Из воспоминаний немцев-опричников И. Таубе и Э. Крузе). «Ты, Государь, аки Бог и мала, и велика чинишь» (опричник Василий Ильин-Грязной). «Смерть бо, прочее, не мученье бывает, но враче ван ье добрейшее и спасенье паче, и смотренье, державная, премудрости исполнено, удерживает бо яко намнозе греха устремленье, умры бо, рече, оправдися от нея» (монах Филипп Монотроп, XI в., перевод с греческого). Нельзя не признать, что собранные в книге Юрганова фрагменты источников образуют триллер, превосходящим всякую голливудскую фантазию не только (и не столько) технологией мучений, сколько взаимоотношениями людей при этом.

Каким явится антихрист у Мефодия Патарского? «Антихрист придет из Капернаума, будет кроток и смирен. Богобоязнен и нищелюбив, любящий правду, ненавидящий мзду и идолослужение»[4 Там же, с. 324.]. Следовательно, даже сочетание всех этих качеств не гарантирует, что они – не сатанинского происхождения, и не ограждает человека от «врачеванья добрейшего».

Многое в опричнине из нашего времени выглядит как издевательство над религией: демонстративные убийства священнослужителей, вплоть до митрополита Филиппа, разграбление церквей, чередование садистских оргий с молитвами и постами. Историки фактически капитулировали перед этими фактами, призвав на помощь психиатров.

Мол, больной рассудок толкал царя на кощунственные поступки.

Может, оно и так. Но почему в «психопатологии» Ивана IV принимало деятельное участие такое множество нормальных, по меркам XVI столетия, людей? А 40 лет спустя другого царя – Дмитрия – вначале с восторгом возведут на престол как долгожданного сына Ивана Грозного, а потом растерзают (в прямом смысле слова) за весьма незначительные отступления от церковно-государственного ритуала. Телятину ел. И этого ему не простили. А Иван Васильевич людей «ел» – и хоть бы что.

Юрганов подводит нас к парадоксальному выводу: поведение Ивана Грозного не воспринималось современниками как кощунство, эпатаж или вызов общепринятым нормам.

Он не сталкивался внутри страны со сколько-нибудь серьезным сопротивлением; он (как и его ученик Иосиф Сталин) умер в собственной постели от старческих недугов. Жертвы опричного террора (точно так же, как «ленинская гвардия» в 1936-1939годы) безропотно шли на заклание, потому что их объединяла с палачами искренняя вера в те правила игры, по которым они становились жертвами.

Конечно, реконструкции архаичного сознания не отменяют той социально- экономической истории, которой занимались предшественники и учителя Курганова (С.Б. Веселовский, А.А. Зимин, В. Б. Кобрин). Апокалиптические эксперименты царя Ивана не имели бы такого масштаба и последствий (в Московском уезде под конец обрабатывалось всего 16 процентов пашни – крестьяне либо разбежались, либо погибли, а «царю-победителю» чуть-чуть не хватило сил, чтобы и впрямь извести род человеческий!), если бы не «обожествление великокняжеской власти», не традиция всеобщего холопства и не «военно-административный характер городов». Обо всем этом, между прочим, подробно рассказывается в самой же юргановской монографии. Даже «психиатрический» подход не вовсе выводится из употребления: нельзя же игнорировать тот факт, что Иван с детских лет отличался редкой и для того жестокого времени склонностью к садизму – сначала мучил и убивал животных, а к 15 годам переориентировался на людей.

Но благодаря Юрганову получают убедительное объяснение факты, которые не удавалось как следует объяснить, прошлое становится яснее и объемнее. И, к сожалению, ближе.

«Предоставив слово» такому талантливому (при глубокой порочности) человеку, как царь Иван, исследователь подводит читателя к печальному умозаключению. Оказывается, нет такого преступления, которое нельзя было бы оправдать (логично и по-своему убедительно) в рамках идеологии, основанной вроде бы на «возлюби ближнего своего…» Христианская по всем своим внешним признакам культура средневековой Руси «возвратилась, сделав круг», к химерическому соединению тех двух религиозных учений, которые изначально противостояли христианству. Я имею в виду, во-первых, фарисейство. С точки зрения Нового Завета это обрядоверие («человек для субботы») в неразрывном сочетании с лицемерием. Во-вторых, римский культ императора. «Обожествление великокняжеской власти – естественная форма мировосприятия средневековых людей». При Иване Грозном оно принимает такие крайние формы, которые и в языческом Риме позволяли себе немногие «живые боги», кстати, кончившие очень плохо. У средневекового христианства обнаруживается еще один, третий «источник и составная часть» – первобытная магия.

Термин «магия» употребляет сам Юрганов в главе, специально посвященной крестному знамению. «В сложении перстов при крестном знамении проявляется сама истина …В русской средневековой культуре любой сакральный знак (буква ли это или жест) принимался безусловно, ибо область сакрального знания проникнута Духом Божиим через освященных от Бога людей… Не условное обозначение некоторого денотата, то есть представления о чем-либо, а сам мистический денотат».

Душа на Страшном суде. Фрагмент иконы «Страшный суд»

Средневековое богословие в большой степени сводится к изобретению хитроумных конструкций, с помощью которых можно было бы освятить именем основателя учения нарушение любого из его заветов. Юрганов поправил бы меня; предки не воспринимали эти словесные конструкции как крючкотворство. Но. во-первых, если действительно не воспринимали, значит, старая советская формулировка о «мрачном средневековье» была не так уж далека от истины. Во-вторых, некоторые все же воспринимали. Их потом бросали в застенки, пытали и жгли. Проблески живого ума и движения души, которые преодолевают «естественные формы мировосприятия» – самое удивительное в книге Юрганова. Со страниц ее к нам обращаются подлинные герои. И это не опричники, и не монахи-инквизиторы, а например, сын боярский Матвей Башкин, порвавший кабальные грамоты и отпустивший своих холопов на волю: «Добро ему, и он живет, а недобро, и он куды хочет», потому что «Христос всех называл братьями». На Матвея донес «духовный отец», разгласив тайну исповеди. После страшных пыток арестованный признался, в чем требовалось – в связях с «Литвой». Другой «еретик» – Феодосий Косой, сам из беглых холопов, поразительный мыслитель, отвергал всякое неравенство между людьми, как социальное, так и национальное, а источником спасения провозгласил не обряды, а «разум духовный», побуждающий человека «делать правду». «Христос повелевает любити врагы и молитися о них, яко весть Бог что требует…» Кто дни разделил на постные и не на постные? Дни изначала Богом единакы сътворены…». Это «Новое учение», которое специалисты по борьбе с еретиками презрительно именовали «рабьим», тоже проповедовалось при Иване Грозном…

Бездна Фрагмент иконы «Страшный суд»

«Духовное Возрождение» России 90-х годов XX столетия вылилось в массированную кампанию по «восстановлению» (чтобы не сказать – эксгумации) именно средневековой религиозности, не обязательно православной. Характерные цитаты из разных проповедников, от баптистов до исламских фундаменталистов, можно найти в обзоре «Религия завтрашних дней»[5 «Свободная мысль». – 1998 -№3.]. Средневековье предстает неким «потерянным раем», в котором жилось, может быть, не столь комфортно, но зато нравственнее. Вот позиция А.Ф. Лосева – исследователя античности и религиозно-политического идеолога: «Пороки и преступления были во все эпохи человеческой истории, были они и в Средние века. Но там люди грешили против своей совести и после совершения греха каялись в нем. В эпоху Ренессанса наступили другие времена. Люди совершали самые дикие преступления и ни в коей мере в них не каялись, и поступали они так потому, что последним критерием для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно чувствовавшая себя человеческая личность». «Истина, которую исповедует феодальный строй, есть Церковь и послушание ей. Тайна векового крепостного права есть тайна послушания и отказа от своей воли во имя спасения души»[6 А.Ф. Лосев. Эстетика Возрождения. М.:Мысль. 1978; «Так истязается и распинается истина // Вестник Архива Президента РФ. – 1996. – № 4.]. В современной публицистике подобные рассуждения становятся обшим местом. Беру наугад – журнал «Знамя» (1999, № 10), в обшем далекий от церковной ограды, открываю подборку материалов «Христианство и культура»: «Иван Грозный или Богдан Хмельницкий совершали ужасные злодеяния, но периоды злодейства перемежались у них с глубоким раскаянием и страхом Божиим за содеянное. И в XVI и в XVII веке человек грешил и падал не менее тяжко, чем в XX, но он еще сознавал, что это – грех и падение, страшился наказания и ужасался разверзающейся в нем бездне зла… В XVIII и XIX веках живая вера все больше оттесняется на периферию общественного интереса. Она превращается или в идеологию, или в набор магических суеверий…» (Андрей Зубов).

Позитивное (чтобы не сказать – «позитивистское») содержание юргановского исследования соответствует этим теоретическим построениям с точностью до наоборот. В «бездну зла» толкал как раз «страх Божий». «Набор магических суеверий» душил «живую веру» в том самом застенке, где пытали Матвея Башкина. О каких «грехах» и каком «раскаянии» может идти речь, если именно «христианство» в его тогдашнем общераспространенном понимании санкционировало самые страшные преступления Ивана Грозного? «Опричнина в восприятии Ивана Грозного была синкретическим явлением не столько политического, сколько религиозного характера. Люди XVI века не различали эти две сферы: «политика» для них – осуществление христианских целей и задач» (Юрганов).

(Не об этом ли говорится в Евангелии от Матфея (12, 31): «Всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам»?)

Примером пробуждения «совести» считается так называемый Синодик опальных, то есть далеко не полный список убитых по приказу царя для их последующего поминовения в монастырях. Он был составлен Иваном перед смертью и обеспечен богатыми пожалованиями за государственный счет. Но еще В.Б. Кобрин отмечал, что «это не было пусть и запоздалым, но хотя бы раскаянием»: просто по тогдашним представлениям (опять-таки магическим!) грехи православного христианина, умершего без соблюдения соответствующих обрядов, перекладываются на виновника такой «неправильной» кончины. «Царь Иван, религиозный, как и все люди средневековья, спасал себя». Да, он разочаровался в опричнине. Но в чем? Не в зверских методах, а в точности расчетов. Ведь Конец Света, несмотря на все усилия, никак не наступал, а Опричный дворец, построенный для «Вечности», был сожжен крымскими татарами вместе с Москвой – царские «братья» могли храбро сражаться против безоружных соотечественников, но не против настоящих «агарян». А после отмены опричнины, отмеченной казнями почти всех ее главных деятелей, самый главный продолжал зверствовать. Лично подгребал угли в костер, на котором жгли его же спасителя от татар – воеводу Михаила Воротынского, обвиненного в «колдовстве». Убил собственного сына Ивана – по свидетельству некоторых источников, всего лишь за то, что наследник посмел заступиться за свою беременную жену, которую свекор избивал палкой…

Ф. Энгельс писал: «Идеология – это процесс, который совершает так называемый мыслитель, хотя и с сознанием, но с сознанием ложным. Истинные движущие силы, которые побуждают его к деятельности, остаются ему неизвестными… Он создает себе представление о ложных или кажущихся побудительных силах»[ 7 Энгельс Ф. Письмо Ф. Мерингу от 14.07.1893.]. Эта оценка в полной мере применима к богословским штудиям не только самого Ивана Грозного, но и тех многочисленных монахов, византийских и русских, которые подводили теоретическую базу под рукотворный Апокалипсис.

ПОНЕМНОГУ О МНОГОМ

Есть ли жизнь на «Европе»?

В начале двадцатого века в журнале «Вестник самообразования» публиковались научно-популярные статьи на животрепещущие, волновавшие общество темы. Сообщалось о каких-то таинственных полетах, хотя в то время аппараты тяжелее воздуха в небо еще не поднимались.

И сегодня эта тема не забыта – теперь это НЛО – «неопознанные летающие объекты». Большой интерес вызвал вопрос о возможности жизни на Марсе – особенно после того, как итальянский астроном Скиапарелли обнаружил на Марсе целую сеть каналов. Открытия, как известно, не состоялось, но сенсация будоражила умы долгие годы. Теперь это несколько линий на фотографии «Европы», которые рассматриваются как проявление жизнедеятельности «братьев по разуму».

Предполагается, что жизнь там существует где-то под коркой льда. Предлагается даже «перемигнуться» лазерным лучом – исходя из того, что сигнал пройдет в одну сторону всего за полчаса. У «братьев», конечно же, есть лазер, и ответ будет получен через какой-нибудь час, долго ждать не придется. Нетерпение легко понять – проходит век за веком, тысячелетие за тысячелетием, а из космоса - ни ответа, ни привета. Неужели же мы одни во всей Вселенной?

Но почему столь сложнейшую проблему хотят решить «на коленке», подручными средствами (по принципу – а вдруг получится)? Почему не подойти к решению с другой стороны – посмотреть, как возникла жизнь на Земле, что-то сопоставить, а уж потом выходить на публику?

Разве не очевидно, что «Европа», находясь на расстоянии от Солнца более чем в пять раз дальше, чем Земля, получает в 25 раз меньше тепла и света, что Землю ничто не заслоняет, а «Европа» входит в тень гигантского Юпитера?

Обратившись к происхождению обоих небесных тел – «Европы» и «Земли», увидим, что оно совершенно различно. Юпитер – сын водородной звезды, «Европа» – не внук. Земля же вышла из термоядерного котла, в котором ее вещество подверглось сильнейшей обработке. Начавшись с плазмы, вещество Земли, остывая, выделяло газы. Они конденсировались в жидкость, переходившую в твердое состояние. После такой «обработки» и могло выковаться то особое состояние материи, которое называется Жизнью. Но не само по себе. Одно из важнейших условий – круговорот воды в природе, сопровождаемый разрядами атмосферного статического электричества. Нельзя не упомянуть и о таком факторе, как постоянное, непрерывное «перепахивание» как земли, так и воды силами взаимного притяжения Солнца и Земли и в какой-то степени Земли и Луны. При этом Земля находилась в постоянной динамике.

Важнейшую роль в возникновении жизни сыграл пригодный для дыхания воздух, состоявший в основном из нейтрального газа – азота и на одну пятую из негорючего, но поддерживающего горение кислорода. Долгое время оставалась неясной роль магнитных силовых линий Земли и взаимодействие их с магнетизмом Солнца, однако теперь значение их для возникновения жизни на планете общепризнанно.

Сопоставление всего сказанного о Земле с «Европой» настолько выявляет всю бледность истории водородного спутника, что входить в дальнейшее рассмотрение его особенностей, в том числе каких-то морщинок на поверхности, нет никакого смысла.

Да. искать «братьев по разуму» надо, без этого нам нежить, но вектор поиска следует ориентировать в более вероятном направлении.

Так выглядит поверхность Европы с расстояния 30 километров. Фотография сделана американским межпланетным зондом «Галилео»

Юпитер в окружении своих спутников

Эти линии порой принимали за творение «братьев по разуму»

Ледяной панцирь, сковавший спутник Юпитера Европу, изрезан сетью трещин

СКЕПТИК

Александр Волков

Судьба бизона в Америке

Казалось бы, в этой истории нет ничего неясного. На рубеже XIX века прерии Северной Америки населяли около тридцати миллионов бизонов. Это был самый многочисленный вид крупных животных на континенте. Летом, в пору гона, бизоны сбивались в огромные стада, насчитывавшие порой до ста тысяч голов.

Минуло столетие. Во всей Америке не осталось и тысячи живых бизонов. Считается, что во всем виноваты белые охотники. Особенно трагична для животных была затея с железными дорогами, которые пересекли просторы США, связывая отдельные части страны. «Железные дороги, – писал И. Акимушкин в одном из очерков, – принесли бизонам смерть». Подсчитано, что при строительстве Тихоокеанской дороги было убито около 5 400 000 бизонов. Их туши гнили в прериях. Их истребление было достойно кисти В. Верещагина.

Другой «грозой бизонов» стала армия. Стремясь оттеснить индейцев в резервации, американские генералы решили отрезать их от источников пропитания. «Если краснокожие кормятся дикими быками, они не сдадут своих позиций, пока рядом бродят стада живого мяса», – говорили «мальбруки» армии США, собираясь в поход против туземцев.

Дебет волков и стихий

Американская трагедия завершилась «хэппи-эндом». Численность едва не вымерших животных достигла за счет охраны и селекции уже двухсот тысяч голов. Зато популяции ряда других видов животных – носорогов, тифов, львов, орангутанов, горилл, шимпанзе, слонов – настолько сократились, что все они находятся теперь на грани вымирания.

Вот почему сейчас, по прошествии столетия, хотелось бы еще раз вернуться к судьбе бизона в Америке, и деловито, с цифрами в руках, уточнить картину и показать, что трагедию этого вида животных предопределило несколько факторов. И не последнюю роль в ней сыграли индейцы, «дети Природы, жившие в согласии с ее законами». Как хрупко бывает равновесие в природе! Как легко погубить целый вид животных!

По заявлению ряда современных историков (их мнения доступны всем желающим на «интернетовской» странице www.bisoncentral.com ), индейцы со временем непременно перебили бы миллионное поголовье бизонов. Конечно, они добились бы своего гораздо медленнее. Однако предпосылки к этому стали складываться уже во второй половине XVIII века, когда «симбиоз» индейцев и бизонов нарушился. Именно тогда методы и цели охоты индейцев стали совсем другими. Прежде чем говорить о том, что произошло, подведем баланс, сложившийся к тому времени.

В конце XVIII века в прериях – на всей территории от Канады до Нью- Мексико, – жили примерно 120 тысяч индейцев. Они питались прежде всего мясом бизонов. В год на каждого из них приходилось в среднем шесть-семь быков. В общей сложности надо было истреблять ежегодно 850 тысяч – I миллион бизонов, или три процента общего поголовья. Эта потеря вроде бы легко возмещалась. Каждый год подрастали новые миллионы животных.

Бизоны были для человека и скатертью-самобранкой, подолгу кормившей его, и фабрикой, одаривавшей нужными вещами. Американский зоолог Том Макхью назвал бизона «супермаркетом для индейцев». В крупных самцах было около семисот килограммов мяса. А еще это – шкура, из которой выделывали одежду и вигвамы. Это – жилы, служившие нитками индейским швеям. Это – рога и кости, нужные для изготовления орудий труда и наконечников стрел. Это – зубы, из которых получались украшения. Даже навоз шел в дело: его высушивали и использовали в качестве топлива.

Правда, индейцы были не единственными обитателями Северной Америки, которые исконно охотились на бизонов. Просторы континента населяли еще около двух миллионов волков, при случае тоже готовых напасть на отставшего от стада быка. Историки зоологии обрекают на эту естественную убыль – исчезновение под когтями волков – около двух миллионов бизонов. Впрочем, эти потери тоже были восполнимы.

Однако в баланс жизни и смерти огромных стад регулярно вмешивались посторонние факторы. Бизоны страдали от эпидемий, степных пожаров, резких похолоданий, ураганов и наводнений. Подобные несчастья повторялись с пугающей частотой. В среднем по их вине ежегодно гибли от одного до трех миллионов бизонов. Наконец, каждый десяток лет в прериях случалась засуха. От бескормицы гибли до десяти процентов бизонов.

Так незаметно сокращалось поголовье громадных быков. По оценке зоологов, когда в Америке объявились европейцы, бизонов здесь было, по- видимому, шестьдесят миллионов. К 1800 году – еще до строительства железных дорог и новых тактик «мальбруков» – их численность уменьшилась почти вдвое.

«Приводные ремни» депопуляции

Последние лошади вымерли в Северной Америке около десяти миллионов лет назад. Вплоть до середины XVIII века племена сиу, арапахо, чейеннов, известные нам по романам Ф. Купера, вели не кочевой, а оседлый образ жизни. Они возделывали маис и другие культурные растения, и лишь летом, когда степь оживляли огромные стала зверья, отправлялись на охоту, в том числе на бизонов.

Пешая охота требовала огромного напряжения сил. В борьбе с крупными животными успех обычно ждал, если удавалось использовать пересеченный рельеф местности и загнать зверье в ловушку: направить стадо к обрыву реки, оврагу, огромной яме. Подобные способы охоты практиковали в каменном веке и жители Европы.

Статья иллюстрирована работами американских художников XIX-XX веков

Между тем с появлением испанцев лошадь вернулась в Америку. Уже в XVII веке стада мустангов – одичавших коней – достигли современного штата Нью-Мексико, а в следующем столетии их поголовье превысило, по некоторым оценкам, четыре миллиона животных.

Эти новые обитатели прерий легко поддавались приручению. Особенно увлеклись охотой на лошадей индейцы навахо, команчи и шошоны: они ловили животных, объезжали их и торговали ими.

В середине XVIII века индейцы, занятые земледелием, стали покупать лошадей. Молодые воины увлеклись верховой ездой; они открыли для себя новые возможности охоты. Зато мудрые старцы чурались диковинных животных. По преданию, шаманы чейеннов постились и совещались четыре дня, чтобы узнать, что думает их верховный бог Махео об этих странных зверях, которые вскружили голову юношам. Когда они завершили «ареопаг», то объявили от имени Махео: «Если вы примете лошадей, все навеки изменится. Целыми днями вы будете в пути, чтобы пасти ваших лошадей. Вы оставите ваши сады в запустении и будете жить охотой и сбором плодов, как команчи. Вы покинете ваши крепкие дома, чтобы жить в вигвамах».

Вопреки мрачному пророчеству, чейенны, как и другие оседлые племена, обзавелись табунами лошадей и стали вести кочевую жизнь. В принципе, им не оставалось ничего иного. Восточные равнины Америки постепенно заселяли белые колонисты. Участь индейцев была такова: либо бледнолицые уничтожат их, либо оттеснят далеко на запал- Туземцы опасались не только «огненных ружей» своих врагов. С появлением пришельцев индейские поселки стали в одночасье вымирать от неведомых прежде болезней – от оспы и кори, коклюша и скарлатины.

От этой опасности надо было бежать. Лошади унесли индейцев в степь. Сто двадцать тысяч человек стали кочевниками. Круглый год они следовали за стадами бизонов. Они вели за собой огромные табуны лошадей. По оценке историков, на каждого индейца приходилось от десяти до пятнадцати лошадей.

Легко было всадникам охотиться на бизонов. Говоря на ненавистном наречии бледнолицых, индейцы развернули настоящий бизнес. Шкуры бизонов служили хорошим товаром. Они пользовались большим спросом у белых. Кожа, выделанная из такой шкуры, была прочнее воловьей. Из нее получались приводные ремни отменного качества.

На рубеже XIX века спрос на прочную кожу стремительно возрос. В Европе шла промышленная революция.

Приводные ремни были незаменимой частью многих механизмов. Они передавали вращательный момент от паровых машин ткацким и токарным станкам, молотилкам, компрессорам.

В обмен на шкуры охотники получали ножи, топоры, ружья, порох, текстиль, утварь, а то и виски. Больше шкур, больше оружия и богатства. Индейцы увлеклись дележом неубитых бизонов.

Погоня за наживой нередко приводила к конфликтам. Если стадо быков покидало земли племени и уходило к соседям, то индейцы, вопреки прежним договорам, вторгались в чужие владения, преследуя его. Когда же в прерию хлынули колонисты, то сиу и чейеннам и вовсе пришлось перекочевать на запад, тесня черноногих и воронов, сражаясь с ними вместо того, чтобы объединиться на борьбу с белыми.

Погоня за наживой медленно, но верно обрекала на вымирание бизонов. Чтобы платить за все новые покупки, индейцам надо было все чаще отстреливать диких быков. Теперь тактика была иной. Быстроногие лошади мчались наперерез, пугая бизонов, а всадники, пользуясь замешательством зверей, старательно истребляли их.

Стада редели незаметно. Однако не было уже никакой надежды на то, что в будущем что-то изменится. Дебет волков, стихий и индейцев непоправимо нарушился. Человек получил решающий перевес. Всадник с ружьем победил пешего воина с копьем. Ставкой в этой игре была жизнь бизонов, а в конечном счете, и самих индейцев. Истребляя быков, они находили пропитание; истребив, нашли бы голодную смерть.

Была и другая причина, по которой поголовье бизонов сокращалось. Огромные стада мустангов, бродившие по степи, питались тем же, что и бизоны. Они стали им конкурентами, понемногу оттесняя быков.

Документы показывают следующее. Если в начале века на рынок ежегодно поступало несколько тысяч бизоньих шкур, то уже к 1830 голу это количество возросло до 130 тысяч. К середине XIX века охота была поставлена на широкую ногу Так, в 1849 году только сиу и чейенны сдали скупщикам из «Американской пушной компании» 110 тысяч шкур бизонов.

Пароходы компании курсировали по Миссури, Ред-Риверу и Арканзасу, забираясь в самые отдаленные уголки страны. Индейцы старательно пополняли склады компании, получая за это скромную плату. С голами им платили все хуже. Порой лишь «огненная вода» была наградой стрелку, свалившему бизона.

Охотились индейцы так же безжалостно, как белые браконьеры. Вот свидетельства очевидцев. В 1805 году М. Льюис, живший некоторое время среди индейцев племени мандан, участвовал в большой облаве. Индейцы загнали целое стадо быков к обрыву. Потом они бродили среди трупов, выбирая отдельные лакомые куски. Сотни туш, разбившихся при падении, они оставили гнить. Джордж Кэтлин, описывая в 1830 году нравы индейцев, сообщает, что охотники на бизонов вырезали у убитых ими быков языки – излюбленное лакомство – и сдирали шкуру, а тушу оставляли гнить. Другой очевидец, побывавший в середине века в плену у сиу, вспоминал: «Часто индейцы убивают развлечения ради и истребляют их в большом количестве… Каждый берет себе часть, которая ему больше всего нравится, а остальное бросает гнить или оставляет на съедение волкам. Так расточительно они обходятся с добычей».

Индейцам казалось, что их ждет процветание. «Жадные бледнолицые» готовы были платить за такую доступную вещь, как шкура дикого быка.

Индейцы заблуждались. Их ждала засуха. Она разразилась в конце пятидесятых годов. Стада бизонов резко уменьшились. Порой охотники едва могли найти себе пропитание, уж не говоря о том, чтобы добыть что-нибудь на продажу.

Недавние «богачи» умирали в нищете. В поисках пищи они охотились на зайцев, ловили саранчу, выкапывали коренья. В 1860 году в американских прериях осталось всего около 60 тысяч индейцев. Итак, за каких-то полвека их численность уменьшилась вдвое.

Хороший индеец – это мертвый бизон

Иным читателям памятна картина, нарисованная Г. Лонгфелло: «А кругом листвой зеленой лес шумел, качались ветви, и сквозь ветви свет и тени, по земле скользя, играли». Идиллия обманчива. Добрые дети Природы – индейцы, говорившие с кедрами и бобрами, – были готовы за несколько глотков виски прикончить огромного бизона.

В 1809 году такую же картину увидел торговец Александр Хенри, побывав в племени черноногих индейцев. По его словам, туш было так много, что индейцы брезгливо отбирали лишь мясо самок. «Самцов они вообще не трогали. Вонь стояла невыносимая».

Так поступали и предки этих охотников. Археологи, проводившие раскопки на юге США, в штате Колорадо, обнаружили в каньоне Ольсена- Чаббака около двухсот скелетов бизонов. Восемь тысяч лет назад здесь разбилось стадо диких быков, загнанное в ущелье. Часть добычи древние индейцы использовали, но к сорока тушам, как показало исследование, даже не притронулись.

Нередко охотники поджигали траву в прерии. Огонь, людские крики и шум пугали бизонов. Они поворачивали в сторону. Стадо неслось в ловушку. Охотники подбегали к раненым животным и добивали их копьями и стрелами. Добычу сообща уносили домой. Попутно от пожара гибли порой тысячи животных, хотя племя могло использовать лишь считанное число туш. Несомненно, эта древняя тактика способствовала истреблению «мегафауны» Америки (см. номер 3 «Знание – сила» за 2000 год).

«Очень вероятно», – писал американский историк К. Керам, – «что древние охотники предпочитали убивать молодняк (это было легче и безопаснее, а его мясо было вкусней, чем у взрослых животных), и это сокращало шансы на выживание целых видов».

«Нельзя точно доказать, что именно человек повинен в вымирании крупных животных, – пишет немецкий историк Иоахим Радкау на страницах вышедшей недавно книги «Природа и власть. Всемирная история окружающей среды». – Однако все улики свидетельствуют, что они истреблены людьми. С незапамятных времен люди научились затравливать зверей огнем, заманивая их в пропасть. Во многих местах, где охотился человек каменного века, находят громадные кучи костей. Можно вспомнить останки свыше тысячи мамонтов в Моравии или свыше ста тысяч диких лошадей во французском Солютре». Мелких животных древние охотники могли убивать единицами, сражая камнем, стрелой или копьем. Против крупного зверья их оружие было бессильно, поэтому они истребляли его… тысячами.

Пока поголовье того или иного вида животных было достаточно велико, «дебет волков, стихий и индейцев» ему был не страшен. Однако, если равновесие нарушалось, следовала катастрофа. Колебания климата, внезапная эпидемия, натиск новых врагов приводили очередной вид животных на грань вымирания. Так случилось с бизонами. Они, как и сами индейцы, были обречены. Внезапное появление на сцене авантюристов, вроде Буффало Билла, и генералов, твердивших, что «хороший индеец – это мертвый бизон», лишь ускорило развязку. События замелькали с поразительной быстротой.

В конце концов, немногие выжившие после войны индейцы удалились в резервацию. Генералы и политики подсчитали победы, а зоологи – уцелевших бизонов. К началу XX века осталось лишь около пятисот диких быков, проживавших под охраной в Йеллоуетонском национальном парке в США, а также на некоторых ранчо. Тогда было создано Общество спасения бизонов. Почти вымерших животных стали разводить.

НОВЫЙ ГУТЕНБЕРГ

Памяти Даниила Семеновича Данина посвящается

Камиль Бахтияров

CENTAURUS

Встречи с Даниилом Семеновичем Даниным – кентаврические встречи, как он их называл, послужили для меня сильным творческим импульсом, недаром говорят: идеи носятся в воздухе.

И уже л по горло в двухмерную плоскость проник. Арсений Тарковский.

Сегодня возникают новые языковые средства и возможности иного взгляда не только на логику {включая формально логические парадоксы), но и на ряд традиционных и привычных математических объектов. От последовательной обработки – к параллельной (одновременной!). Оптические процессы в компьютерной технологии – «параллельные» по своим физическим возможностям. Но зти возможности упираются в наши «одномерные» представления о логике.

В этом номере предлагаем статью Камиля Бахтиярова, профессора кафедры высшей математики, доктора философских наук. Для специалистов скажем: именно Бахтияров провел арифметизацию силлогистики – механизма логического вывода. А каждый, даже небольшой шаг формализации в области формальной логики происходит нечасто.

Статья началась с выступления на выставке-семинаре неизбежность квадрата в мае 1999, фактически – на встрече трех семинаров: художников-формалистов, физиков-структурал истов, математиков-семметрологов – с неизбежной проблемой языкового контакта.

Возникновение кентавристики, новой научной дисциплины, предложенной писателем Даниилом Даниным (1914 – 2000), выражает потребность в адекватном представлении научных образов. Кентавр – это метафора сочетания несочетаемого. Выход – увеличение размерности – требует прибегнуть к услугам математических драконов – векторов.

Это вполне удовлетворяет девизу «Ohne tierisch Ernst» («Без звериной серьезности»), провозглашенному датским физиком Нильсом Бором (1885 – 1962). Атмосфера на его семинарах вполне соответствовала принципу: «Для серьезного развития серьезных наук нет ничего пагубнее звериной серьезности. Нужен юмор и некоторая издевка над собой и над науками. Тогда все будет процветать».

(X.Y,Z) = VECTOR.

Метафорой логической многомерности может служить трехглавый дракон. У него три головы, но сердце одно. Логический вывод сводится к исключению посредника – средней головы дракона. Заключение как бы говорит: «Не бери в среднюю голову».

Голубой трехглавый Дракон был изображен на щите предводителя греческих войск в Троянской войне – царя Агамемнона, а Змей-Горыныч – излюбленный персонаж русских народных сказок.

«Головы Горыныча посоветовались между собой.

– По-моему, он хамит,

– сказала одна.

Вторая подумала и сказала:

– Дурак, а нервный.

А третья выразилась и вовсе кратко:

– Лангет,

– сказала она».

(В. Шукшин. «До третьих петухов»)

Трехглавый дракон – это метафора трехмерного логического вектора. Например, кафедра истории математики находится в аудитории 1609 главного здания МГУ. Это вектор с координатами: номер этажа – 16 и номер комнаты – 09. В США используется слово «вайлтс» – обхват груди, талии, бедер. Наш писатель И. Ефремов (1907 – 1972) приводит вайлтс Сандры, героини романа «Лезвие бритвы»: 38-22-38 (в дюймах). Вполне очевидно, в повседневной жизни мы весьма смело переходим на векторные обозначения.

Современное мышление становится насквозь неклассическим. Неклассическая логика и неклассическая геометрия применяются в квантовой физике и теории относительности. Принцип дополнительности Н. Бора, описывающий квантовые волны-частицы, является принципом неклассической логики. Углубляющаяся иррационализация рационального знания во многом обязана математике, поразительная эффективность которой объясняется сверхмощью парадоксальных понятий. Но математики уже давно оперируют логическими векторами, фундаментальными в математике объектами. Запретить? От парадоксов не избавиться, сказав, что полкового брадобрея, бреющего всех, кто не бреется сам, не существует. Загадка и действие парадокса: смысл возникает в обоих смыслах-направлениях, берущихся сразу.

Как говорил Нильс Бор, «утверждение тривиально, и содержательность его неглубока, если прямо противоположное утверждение наверняка вздорно. А вот если и прямо противоположное полно смысла, тогда суждение нетривиально…»

Расселовский брадобрей – это любитель-профессионал, подобный двуликому Янусу. У лжеца можно спросить: «Что это, самокритика или самооговор»? Но об этих ситуациях нельзя сказать, что они не существуют. Простейшая модель двуединства – двухмерный логический вектор ЧЕТА = {муж, жена} – целостный комплекс с взаимозависимыми аспектами: женатый мужчина (муж) и замужняя женщина (жена), принимающий собственные значения: или – или.

Парадоксы разрешаются с помощью геометрической или логической многомерности. Сжатым образом парадоксальной ситуации может служить перекресток. Логическое разрешение перекрестной ситуации обычно реализуется с помощью светофора.

Все современные парадоксы родственны известному еще в древности парадоксу «Лжец». Критскому философу Эпимениду (VI век до новой эры) приписывается высказывание: «Все критяне – лжецы». Допустим, что высказывание Эпименида истинно, тогда в силу своего смысла и того обстоятельства, что сам Эпименид – критянин, оно оказывается ложным.

Для решения парадокса будем различать ложь и закавыченную «ложь». Закавыченные оценки – это ярлыки, навешиваемые на истинности достоверно (при их совпадении) или недостоверно (при их несовпадении). В парадоксе содержатся две различные ситуации, поскольку ярлык «ОТВЕРГНУТОЕ» можно навесить как на ЛОЖЬ, так и на ИСТИНУ: см. таблицу.

В языке много идиоматических выражений: как-никак, была не была, видимо-невидимо…

«Блеск остроумия» – совмещение несовместимого, намекает на эффект стереоблеска , возникающий при рассмотрении в стереоскоп пары из черного и белого. Каждый может проделать маленький опыт: слегка скосив глаза, совместите внутренний черный квадрат с белым, и тогда… он заблестит!

В приведенной историческои форме парадокса «Лжец» более правильным будет выбор в пользу достоверности принятой оценки. Действительно, согласно свидетельству древнегреческого историка Плутарха (I век), критяне пользовались в древности дурной славой людей, действующих обманом. Эпименид был прав, говоря о лжецах (в том числе и о себе). Получается прямо по Бернсу:

Ист, у него не лживый взгляд.

Его глаза не лгут,

Они правдиво говорят,

Что их владелец – плут.

Р. Бернс (пер. С.Я. Маршака)

ОТВЕРГНУТАЯ ЛОЖЬ – это правда о лжи, воистину ложь (а вовсе не истина). Умение видеть различие между истинностью (истина или ложь) и достоверностью (правда или неправда) преодолевает парадокс.

Идея логической многомерности и ее «работа»; сегодня в науке возникает парадигма «параллельных миров», когда можно представить наглядно строгие логические или математические объекты при помощи компьютера.

Введение второго логического измерения позволяет получить «портреты» иррациональных и трансцендентных чисел (таких, которые невозможно построить циркулем и линейкой, то есть не удовлетворяющих никакому алгебраическому уравнению с целыми коэффициентами, например «пи» = 3,14.., и других). Качественный скачок перехода количества в качество особенно ярко проявляется для шахматной доски с бесконечным числом строк того или иного формата – количества клеток в строке. Общий принцип представления однократного многообразия посредством многократного был сформулирован летом 1901 года в лекциях перед студентами Лейпцигского университета В. Освальдом, более известным своими работами по физической химии и теории цвета. Можно сказать, что ему удалось исходить числовую ось

Достоверность оценка истинности

мнение 1: достоверно отвергнутая ложь

мнение 2: не достоверно отвергнутая истина

Названная «ложью» ложь – ОТВЕРГНУТАЯ ЛОЖЬ – будет вектором ОЛ =(«Л»; Л), а обозванная «ложью» истина – ОТВЕРГНУТАЯ ИСТИНА – вектором ОИ = («Л»; И).

Кластеры для групп из 4х 4 = 16 элементов: сглаживание путем усреднения.

Портрет Золотого сечения Ф (фрагмент) 1,618033988749894848204586834365638117…

12 34567 89 1011 1213 1415 16 17… «вдоль и поперек», представив одномерную ось в виде двухмерного растра. РАСТР – дискретность непрерывного. Двухмерный образ, в котором далекое оказывается близким («далекое – близкое»), способствует выявлению скрытых периодичностей.

Это можно пояснить на примерах табеля-календаря и телевизионного растра, при передаче в эфир развертываемого в одномерный радиосигнал и свертываемого в строки экрана.

Независимо от Оствальда математик А.А. Зенкин ввел построчную запись чисел числового ряда. («Послушайте Третью математическую симфонию Гаусса» // «Знание – сила». – 1986. – № 7). Цветовое кодирование цифр иррациональных чисел, предложенное художником А.Ф. Панкиным, в сочетании с проведенным автором квантованием позволило выявить кластеры («сгущения») в иррациональных числах на примере чисел «пи», е, Ф.

Коды цветов: 0 – черный, 1 – фиолетовый, 2 – лиловый, 3 – синий, 4 – голубой, 5 – зеленый, 6 – желтый, 7 – коричневый, 8 – красный, 9 – пурпурный.

Эта раскраска, исходящая из символики цветов физической географической карты с ее фиолетово-голубыми морями (1-4) и зелено-желтыми материками (5-6) с коричнево-красными горами <7-8), позволяет ввести третье измерение!

Три звука;

А О И

Поиск цвета гласных был практически реализован А. П. Журавлевым. «Уже первые результаты нас просто ошеломили: против А почти все напи-

Ю 1
Я 2
И 3
У 4
Е 5
У 6
Ы 7
А 8

Нами были использованы следующие коды цветов:

1 фиолетовый (Ю), 2-лиловый (Я), 3 – синий (И), 4 голубой (У), 5 – зеленый (Е), 6 – желтый (О), 7 – темно- оранжевый (Ы), 8 – красный (А).

Итак,

АЫОЕУИЮ.

– шкала замыкается в круг!

Поэтому диаметрально противоположные стили мышления соответствуют дополнительным цветам.

По тесту Люшера: желтый – цвет оптимизма, синий – цвет пессимизма, красный – цвет страсти, зеленый – цвет единообразия.

ТЕКСТ – строки гласных:

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой,

Красою тихою, блистающей смиренно.

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечет.

Сказать вам откровенно.

Из годовых времен я рад лишь ей одной,

В ней много доброго;

любовник не тщеславный,

Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

И забываю мир - и в сладкой тишине

Я сладко усыплен моим воображеньем,

И пробуждается поэзия во мне

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет и звучит, и ищет как во сне.

Излиться наконец свободным проявленьем

– И тут ко мне идет незримый рой гостей.

Знакомцы давние, плоды мечты моей

Две строфы Пушкина в полном тексте гласных стихотворения «Осень»; мастер сали «красный», И – для большинства – «синий», О – «желтый»…».

– Можно использовать не только окраску цифр, но и окраску букв!

– Как ТЕКСТ?!

Некоторые созвучия своей напевностью, мелодическим совершенством вызывают представление о заклинании, магической формуле. Недаром сборник самых значительных произведений лирики Поля Валери получил название «Charmes» («Чары» или «Заклятия»). Это – сплав логики и музыки поэтического слова.

Провозглашение первенства напевности перед смыслом: Артюр Рембо в известном сонете прямо говорит о цвете гласных. Комбинация зрительных и слуховых представлений воздействует на душу слушателя так, чтобы «в ней зазвучал аккорд чувствований, отвечающий аккорду, вдохновившему художника».

Но подлинное единение достигается «общим мистическим лицезрением единой для всех объективной сущности». Это – символ как таинственный иероглиф, который, подобно нормали, прорезывает все планы, знаменуя в каждом из них иные сущности. Вяч. Иванов сравнивает его с жестом указания, подобным протянутому пальцу на картинах Леонардо да Винчи. Символисты подхватили мысль о взаимном соответствии «запаха, цвета и звука», высказанную Ш. Бодлером в сонете «Соответствия» («Corresponances»). Идея восходит к французским символистам, которые, начиная с С. Малларме, своими «причудливыми и темными» произведениями оказали глубокое влияние на последующие поколения. Эта мысль была воспринята и П. Верленом:

Гиперболе! Из памяти моей

Не знаешь, как победно возродиться.

Под современною галиматьей

В железо книг сумевших облачиться.

С. Малларме. ПРОЗА

Важнее музыка во всем,

Затем Абсурд предпочитают,

Который в воздухе растет,

Тем, кто позируя, весом.

П. Верлен.

ПОЭТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО

Арсений Тарковский прямо заявляет: «Я ловил соответствия звука и цвета» в своем стихотворении «Из тени в свет перелетая…», написанном в зелено-желто-красных тонах. В стихотворении «Я учился траве…» преобладают красный цвет и характерный узор кластеров. Его же, «Перед листопадом»:

«Свой мозг пронзил я солнечным лучом»… – у Бальмонта явное смещение из синего в фиолетовую область спектра. Цвет творчества находится между красным и синим. В тональности фа-диез начинается симфоническая поэма «Прометей». По Скрябину, начальные звучания возникают в лиловом сумраке, переходящем в волны синего, а затем багрово-красного цвета, сменяемого, наконец, лиловыми и синими тонами. Переливами фиолетового цвета, характерного для стиля «модерн», ему вторит «Демон» Врубеля.

НОВЫЙ ГУТЕНБЕРГ

Увидеть новую реальность

19 декабря 1995 в 17 часов открывается выставка PS 1995 – в день рождения. которой выставил 80 лет назад Малевич 19-X1I-1915 на выставке «1,10» в Петрограде

Юрий Злотников

Михаил Шварцман

Марлей Шпиндлер

Принцип формирования выставки – не на основе эстетической близости или дружеских отношений – по степени профессиональной заинтересованности,при наличии различных -до взаимоисключения – ИСХОДНЫХ позиций. Именно в силу этого очевидно наличие общего базиса и – общих ограничений, подлежащих индивидуальному преодолению.

Художники-формалисты, вообще говоря, не в чести ни у публики, ни тем более у власти. Попытки «покончить» с ними навсегда предпринимались не раз. Язык их мало понятен и потому для власти опасен. Но несмотря ни на что, художники-формалисты живут и работают, выражая свой мир и свои мысли своим способом.

После перестройки их жизнь стала менее опасной и более обнадеживающей. А к началу девяностых родилась Идея проводить регулярно свои выставки. Вскоре стало ясно, что выставки не должны быть случайными. Подбирать их нужно, исходя из общих целей и представлений, сложившихся в секции станковой графики у устроителей в некую систему – систему, благодаря которой последовательный зрительный ряд будет продвигать зрителя и участника к пониманию внутренних задач и смыслов всего того, что связано с формой.

Уже первые такие выставки стали предметом долгих обсуждений, обменом мыслей и споров.

Тогда стало понятно, что выставки могут быть семинарами, каждый – на определенную тему, заданную выставкой. Таким образом, продвигаясь, мы все время усложняли себе задачу, добиваясь наибольшей полноты в решении. И очень скоро пришли к мысли, что совершенно необходимо {а не только интереснее и плодотворнее) привлекать людей, занимающихся вопросами формы с иных (нежели художники-формалисты) позиций, в том числе и крайних – теоретической физики и математики.

Физиков не пришлось долго звать на наши семинары, наоборот, они были готовы к такому общению и отозвались. Дело в том, что они прошли свой путь к этой идее. И начиналось все у них с теории физических структур, семинара семидесятых годов Юрия Ивановича Кулакова, ученика И.Е. Тамма.

Владимир Бойченко

Валерий Красильников

Владислав Зубарев

Выставка, как форма и как процесс, продолжает традицию наших ежегодных формально ориентированных выставок, носящих характер аналитического рассмотрения профессиональных вопросов в станковых формах изобразительного искусства

С 1972 года по понедельникам и четвергам на физическом факультете МГУ работает научный семинар Российского гравитационного общества «Теория физических структур» (геометрия и физика) доктора физико-математических наук профессора Ю. С. Владимирова.

У математиков свой путь: десять лет раз в месяц в Институте машиноведения РАН семинар «Симметрия: наука и культура» Международного союза по изучению симметрии ведет доктор физико- математических наук С.В. Петухов.

Система наших формалистических выставок, сложившаяся в «Международной федерации художников» (до того – «Малая Грузинская, 28»), с 1992 года – программа «Институт высших графических исследований».

Казимир Малевич

так выглядит реальное изображение после низкочастотной фильтрации преобразование на языке «квадратов» аналогично «растрам» е математических моделях статьи К. Бахтиярова «CENTAURUS» в этом же номере журнала, но:

– одна из картин Малевича.

Это же – первая строка из комплекта функций Радемахера. а в 20-е годы XX века – матриц Уолша – собственного языка фундаментальных двоичных кодов.

Это же – начало нашего совместного компьютерного эксперимента.

С самого начала она ведется вместе с Крымским отделением нашей федерации (Севастополь).

Возможно ли вообще такое коллективное действие?

Мы предприняли попытку диверсификации традиционных форм контакта.

Что понимали мы, начиная свои выставки-семинары?

То, что Homo sapiens тысячелетия развивался как «человек видящий», это понятно. Но кроме этого, человек прошел через длительный временной цикл текстовых технологий. Проще говоря, он развивался как «читающий тексты».

Здесь как нельзя уместно процитировать Виктора Троицкого, который писал в этом журнале следующее: «В любой организации текста легко распознается доминирующее измерение – сама наша цивилизация «линейна», будучи пишущей и читающей, будучи Гутенберговой. Для извлечения информации из текста наши глаза по необходимости должны последовательно обозревать знак за знаком, слово за словом, предложение за предложением. Как бы мы ни располагали письмена в строки – слева направо или справа налево, столбиком или по спирали, способ организации поступающей информации при этом неизменен. Он линеен, как будто бы мы имеем дело с одной сверхдлинной последовательностью букв. Такой неуничтожимой схеме как нельзя лучше соответствует одномерный поток линейного времени»[* В. Троицкий. «К вопросу о времени, или Слово в похвалу чтению» // «Знание – сила». – 1983. – № 3.].

Две тысячи лет: Книга и Слово. «Прочитать», «понять» – аналоги слов: «слово», «услышать».

Восстановить цепочку текста – причин и следствий – или (и) пройти по шагам формально логического вывода, выстраивающимся сколь угодно сложно – но в линию?

Итак, глаза двигались линейно, индуцируя соответствующие механизмы мыслительного процесса. Сейчас, через 500 лет со дня рождения Гутенберга, можно сказать, что технология работы с текстом, столетиями реализовывавшая принцип одномерной связности, пришла к гипертексту – к принципу (и технологиям!) параллельной организации, выходу «из линии в плоскость». Что означает: УВИДЕТЬ. Новая реальность: сегодня на наших глазах происходит смена парадигмы понимания, арифметики и геометрии мышления – на принципах зрительности и рефлексии.

В тотальном столкновении компьютерной технологии с текстом и изображением, пока шли рассуждения о «виртуальной реальности», еще более фантастическая «вторая реальность», созданная человеком, наступила, заявив о себе в полный голос. Мир фактов «неявной культуры» – слов, знаков, символов, образов и форм их существования, – не осознаваемых нами, их носителями, до столкновения с другой культурой (либо с собой в акте рефлексии), стал явью. Тем более что мир этот разделен «ватерлинией» «сознание – подсознание».То, с чем мы столкнулись, – архитипы сознания.

И мы хотели увидеть эту новую реальность, причем каждый из нас – математик, физик, художник – профессионально.

На встречу трех семинаров. На трех отдельных семинарах. В ходе индивидуальных встреч.

Что из этого выйдет?

Мы начинаем рассказ на страницах «Знание – сила».

Павел Лахтунов, художник

31 Наложение всех модульных сеток над таблицей сложения (умножениеитерация сложения) дает... фильтр простых чисел (фрагмент бесконечной матрицы)

37 «Число изображенное,, то есть единственно возможное при счете число, почти не сделано темой исследования.

41 Это звучит странно,но это так».

43 — Павел Флоренский.

«Пифагоровы числа». VI. 1922 (рукопись)

ЧЕЛОВЕК ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА

Маргарита Жамкочьяи

Чувствительность и бесчувствие

Я уверена, что в XXI веке европейская культура совершит сдвиги от рациональности и прагматичности к чувствам и чувствительности. Конечно, я не имею в виду, что люди перестанут быть разумными или они перестанут добиваться успеха в конкурентной борьбе. Речь идет о малозаметной (пока) перестановке акцентов, от которых, тем не менее, зависит выбор жизненных стратегий.

Например, отношение к успеху. Существует стереотипное представление о человеке, готовом добиваться успеха любой ценой, а потом расплачиваться за него опустошенностью, отчуждением от близких людей, разочарованием в жизни. Возможно, вас удивит, как удивило и меня, что по многим тонким социологическим исследованиям, где затрагивается цена деятельности, большинство не хотят жертвовать ради успеха своими чувствами и чувствами своих близких, отношениями с семьей и друзьями.

Сергей Сергеевич Аверинцев считал, что «эпоха рациональности» закончилась уже в 80-х годах XX столетия. Американский социолог Давид Янкелович к концу семидесятых отнес сдвиг в сознании населения, который выражается в желании оставаться самим собой и нежелании жертвовать своим внутренним миром, своим личностным развитием ради материального благополучия. В практически единственном исследовании такого типа в нашей стране российский социолог Владимир Магун, зафиксировав «революцию притязаний» молодежи в конце 80-х годов, на протяжении вот уже тринадцати лет отмечает нежелание молодых людей жертвовать своими отношениями с семьей и затрачивать чрезмерные усилия, требующие отказа от себя, ради материальных благ, которых, конечно, им очень хочется сейчас и сразу.

Наблюдения психолога-психотерапевта не положишь на язык цифр и не используешь в качестве доказательств, но возможность в течение десятилетий отслеживать множество индивидуальных возможностей глубоко вникать в жизненные судьбы, жизненные стратегии и строить генограммы семей для нескольких поколений дает психологу право судить об изменениях жизненных стратегий на уровне качественного анализа. Сейчас и в социологии многие предпочитают качественный анализ, когда по нескольким избранным случаям делается прогноз о тенденциях в обществе.

Надо признать, что между социологами и психотерапевтами есть все же небольшая разница. Социологи сами выбирают типичные случаи, а к нам приходят люди со своими проблемами, выбирая нас. Возможность ошибиться, прогнозируя тенденции, велика и в том, и в другом случае. Но у нас есть одно огромное преимущество: мы не только выслушиваем проблемы, изучаем судьбы, биографии и тому подобное, мы входим в положение человека с проблемой, мы обязаны вчувствоваться в его состояние. Длительная работа такого характера позволяет стать чувствительным датчиком многих болевых проблем общества.

Бесчувствие

Когда человек говорит, что он хочет чувствовать себя, мы можем констатировать, что он: а) сознает свое бесчувствие и б) он хочет чувствовать.

Чувствительность начинается с ощущений. Это основной наш алфавит. Давление, тепло, свет, упругость и шероховатость, вязкость, тон звука, боль – это все можно сравнить с буквами, которые еще надо сложить в слова. А есть еще смутные ощущения, которые не имеют собственных названий и доступны нам, поскольку мы можем перевести их на язык доступных нам ощущений. Например, если речь идет об ощущениях внутренних органов, мы говорим: .где-то колет, режет, сосет под ложечкой, жжет в желудке, а где-то легко, тепло… Мы говорим даже – «острое» ощущение (перевод на язык осязания).

Ни один человек, жалующийся на бесчувствие, не скажет, что он не в состоянии ощущать боль, свет, тепло. Более того, он, как правило, жалуется на постоянно возобновляющуюся боль – в голове, в сердце, в спине, – для которой нет причины, либо на другие странные ощущения вроде «пустоты» внутри или «внутренней дрожи». Речь идет о бесчувствии при обостренной чувствительности, что вызывает тревогу и заставляет обратиться к психологу.

Что стоит за этим странным бесчувствием? И почему оно странное? Да потому, что в радости человек, осознавая радость, не чувствует того, что «положено»: легкости, приподнятости, «остроты» ощущения. Он тоскует по этим ощущениям, как по утерянному раю, ведь когда-то он это все чувствовал, хотя бы в детстве или в юности.

Вот и просят психолога: «Я хотел(а) бы вернуть ту полноту жизни, которая у меня была» – до женитьбы.., до работы.., до того, как занялся бизнесом и приобрел собственность.., а иногда – и до того груза отношений с детьми, который вызывает подавленность и усталость. То есть то, что должно радовать и доставлять удовольствие – общаться с детьми, водить машину, возиться в саду, – перестает радовать (или не радует с самого начала) и вызывает лишь напряжение, усталость, давление ответственности. А если что-то радует, то радость лишена красок – тех самых первичных ощущений («головная радость»). Можно сказать, что каким-то образом человек оказывается «отрезанным» от своих ощущений, то есть его эмоции, его чувства, обоснованные и воспринимаемые сознанием, «отрезаны» от первичных ощущений, от чистых основных красок, и поэтому кажутся неполноценными.

Теперь рассмотрим «странное бесчувствие», на которое почти никто не жалуется, а даже иногда и гордятся. «Я не чувствую боли», «я никогда не обижаюсь», «я никогда не плачу», «я никогда не расстраиваюсь» из-за неудач. Часто подобное «бесчувствие» воспринимается как собственное достижение, но при этом вызывает недоверие к своим чувствам и чувствам других людей, слишком сильная эта бесчувственность выдает себя особой склонностью к рациональным объяснениям, интерпретациям, формализованностью мышления, а затем и поведения. Человек гордится полной своей предсказуемостью и обоснованностью каждого поступка, но тут- то – поразительный итог! – начинаются непредсказуемые реакции собственного тела: тик, вялость, невыразительность, «стертость» движений или мимики, заболевания внутренних органов. Далее непредсказуемым вдруг оказывается поведение близких людей.

Все объясняя и интерпретируя, такие люди не могут объяснить неудачи своих детей, страдания своих жен и мужей и идут к психологу не со своими проблемами, а с проблемами своих близких. Они уверены, что дело' не в них, хотя именно они не могут быть счастливы.

Можно сказать, что они сами старались «отрезать» от себя свои негативные чувства и преуспели в этом. Но «отрезав» с одной стороны, «отрезав» с другой, они так сузили «поле своей чувствительности», что очень многое перестали чувствовать. Прежде всего – в отношениях с другими людьми. В тех, которые причиняют нам боль, обиду. «Нежелательные» ощущения, связанные с обидой, болью: спазмы, жжение слез, сжатие мышц – получают определенный ярлык и подвергаются интеллектуальной вивисекции: «мужчины не плачут», «разумные люди не обижаются» (читай – если ты все-таки испытываешь обиду, ты не разумен). Этот способ утраты чувствительности действительно доступен только разумным и рациональным. И потому им потом так особенно трудно поверить в то, что они сами завели себя в ловушку, из которой очень нелегко выбраться.

А «утратившие радость», как правило, люди волевые, способные добиваться поставленных целей. Их механизм «отрезания» проще: они, как правило, переступают через боль, через неприятные ощущения, сначала свои, а потом и чужие, подавляя их, заталкивая поглубже, вытесняя из сознания. Помните, как в «Приключениях Алисы» подавляли «персонажа» суда? На него просто сели, «подавили». Очень похоже. Подобные проблемы чаще всего возникают у людей, достигших и достигающих, поэтому они особенно болезненно воспринимают свою неспособность справиться с появившейся ниоткуда пустотой и неудовлетворенностью.

Чувствительность

Кому же удается быть чувствительным, то есть жить и наслаждаться своими ощущениями? Кто они такие? В первую очередь, это дети, остро чувствующие свои желания и способные радоваться и горевать во всей полноте спектра своих ощущений, с цветными снами и яркими фантазиями. Но мы учим детей обуздывать свои чувства. Во вторую очередь, это сумасшедшие, которые плачут, когда им больно, и смеются, когда им хорошо, которые живут в своих выдуманных мирах и почти что реальных галлюцинациях. Но мы изолируем их от общества.

Мы все располагаемся где-то между ними, иногда пытаясь вернуться в утраченное состояние детской непосредственности и восприимчивости, а иногда опасливо и с любопытством приближаясь к той фан и, за которой – что?

История безумия тоже совершила удивительный поворот от полной противоположности разуму и человеку к чему-то такому, что становится повседневной реальностью. «Дурак – это не отсутствие ума, это такой ум» – как говорил Б.Г. Ананьев. Эволюция отношений «безумие и общество» была просто стремительной в эпоху «нового времени». От положения животного (не человека), которого держали, как зверя, на цепи, через положение преступника – в тюремной изоляции, через положение больного – соответственно рост диагностики и методов лечения, до положения полноценного, но особого члена общества, который может ходить «в безумие и обратно» (или что там увидела Алиса). Граница между нормальной психикой и безумием не то чтобы стерлась, но сильно заколебалась, а новейшие психотропные средства, в том числе и многие наркотики, открыли дорогу в совсем еще недавно закрытый мир, из которого не было возврата. Соблазн заглянуть за Зеркало и вернуться становится для многих смертельной ловушкой.

Можно ли сохранить полноту ощущений, но не впасть в зависимость от них? Оказывается, полнота ощущений и свобода от них не просто возможны одновременно, они только и могут существовать одновременно. Я только тогда и свободен, когда признаю и принимаю любые свои чувства и ощущения. Я только тогда и ощущаю жизнь во всей своей полноте, когда любое ощущение в мышцах, в нервах, внутренних органах свободно может достичь сознания, как правило, через образы и более сложные чувства, но иногда, если есть острая необходимость, то и напрямую.

В композиции использованы фрагменты картины С. Дали «Приспосабливаеместь желаний»

Знаете ли вы, что если вы перенесли какую-то серьезную психологическую травму (аварии, неожиданную потерю близких), то потом на долгое время, а может быть, и на всю жизнь нарушается кровообращение в конечностях – холодеют кончики пальцев на руках или ногах, могут холодеть и синеть кисти рук целиком. Речь, конечно, не идет о серьезном нарушении кровоснабжения в основных крупных сосудах, но капилляры, которых у нас огромное количество, могут как закрываться, так и открываться. Конечно, мы имеем дело именно с субъективными ощущениями (в данном случае – тепло, холод), но они постоянно фиксируются при различных травмах. Наверняка они бывают и в связи с другими психологическими проблемами.

Но сейчас мы познакомимся с необычными случаями полной свободы и доверительного отношения со своими чувствами. Раньше подобные случаи были чрезвычайно редки и считались курьезами. Сейчас подобному отношению к своим ощущениям можно научиться, получив доступ к более глубоким уровням нашего организма. Эта способность чем-то сродни переводу на родной язык с иностранного.

Бывают ситуации, когда нам нужна экстренная помощь всех наших чувств и ощущений, когда возникает угроза жизни и здоровью. Эти две истории именно такого рода. Первая случилась с молодой девушкой, мать которой была художницей, с достаточной широтой взглядов и любовью ко всему натуральному и естественному. У девушки поднялась высокая температура, ее лихорадило. Врач поставил диагноз: грипп, посоветовал пить горячий чай с лимоном и удалился. Мать порадовалась, что не надо принимать никаких таблеток, кроме аспирина, и девушка постаралась заснуть. Но как только она стала засыпать, у нее начался то ли сон, то ли видение – три дамы средних лет в старомодных длинных платьях и шляпах с большими полями, а поля – с цветами и фруктами. Они склонились над ней, закрывая ее своими шляпами, и велели ей идти разбудить мать и попросить ее на следующее утро организовать для дочери анализ крови, который делают алкоголикам. Девушка слабо отбивалась от них, сознавая, что это бред из-за высокой температуры. Мысленно она отвечала им, «причем тут алкоголики, я вообще не пью». Но «дамы» не отставали и не давали ей спать. Тогда она встала и пошла в комнату матери, но не решилась рассказать все эти глупости и попросила только чашку горячего чая. Но когда она снова легла в постель, снова перед глазами появились три дамы и стали ее ругать за то, что она их не послушалась. «Мы не дадим тебе спать» – «заявили» они. И девушке ничего не оставалось, как пойти к матери и попросить ее об анализе крови. Надо сказать, мать не удивилась и не отмахнулась. На следующий день сделали анализ крови, и он показал, что у девушки острая форма гепатита. Поскольку болезнь захватили в самом начале, ее удалось быстро вылечить. Случай этот произошел давно, и девушка под сильным впечатлением от этой истории стала известным психотерапевтом.

Вторая история относится к нашим дням, и ее герои – зрелый человек, мужчина 42 лет, замечательный врач, доктор наук, человек, сделавший себя сам, родившийся в глухой деревне, в бедной семье. Однажды ночью ему приснилось, что он изучает очень четкий рентгеновский снимок легких и находит там раковую опухоль в одном из сегментов. Потом он каким-то образом понимает, что он смотрит свой собственный снимок. Он пришел на работу и рассказал свой сон коллегам. Они, конечно, подняли его на смех. Но он попросил их сделать снимок легких. Вдоволь поиздевавшись над мнительным коллегой, который верит вены (доктора большие скептики и циники), рентгеновский снимок все-таки сделали. А потом с вытянутыми лицами спросили: «А в каком сегменте ты видел опухоль?» Все оказалось точно. Опухоль была еще маленькой и без метастазов, ее прооперировали, и доктор, слава Богу, жив-здоров. Он человек очень творческий, жизнелюбивый и часто действует не по правилам, идя против канонов и совершая открытия в своей области.

Оба этих человека не только состоялись и достигли успеха, они сохранили свою детскую восприимчивость, способность к неожиданным поворотам судьбы и способность жить в согласии с самими собой. Они не потеряли чувствительность и позволяют себе быть счастливыми. Наверное, такие люди были во все времена, но сейчас, в эпоху возврата способности чувствовать, подобное мироощущение хотели бы обрести многие люди. Они уже понимают, что без этого не могут быть счастливы. И, как всегда, когда появляется массовая потребность, появляются и средства, появляются технологии обучения. Мы можем научиться слушать себя, доверять себе и наслаждаться всей полнотой ощущений. И можем начать учить этому своих детей уже сейчас. Время пришло.

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ!

Приятное с полезным

Простуда, пожалуй, самое распространенное заболевание в мире. Редко кто обходится без нее хотя бы раз в году. Однако, по большому счету, простуда далеко не самая опасная болезнь на свете. Это одно из немногих заболеваний, при котором медики допускают самолечение.

Британские ученые в качестве профилактики ОРЗ предлагают традиционный английский «five o’clock tea*- в виде чая с лимоном и шоколадным бисквитом. Это позволит увеличить ежедневное потребление витамина С – известного борца не только с простудой, но и ее грозным родственником – гриппом; кроме того, этот рецепт полезен и тем, кто постоянно сталкивается со стрессами: за окном холодно и противно, а в это время горячий чай согревает вам тело, вкусное пирожное – душу, мозг посылает «расслабляющие» сигналы всему организму… В результате снижается выброс адреналина в кровь, и вы избавляетесь от нервного напряжения, которое, как известно, подрывает иммунитет.

Овсянка, сэр!

Специалисты американского университета Пенн доказали, что простая пища приносит больше пользы, чем гастрономические изыски. Лучшим источником энергии они считают овсянку – благодаря содержанию пищевых волокон овсяная крупа способна долго и равномерно давать организму энергию.

Мама, не пей!

Американские врачи советуют женщинам, которые хотят родить ребенка, воздержаться от алкоголя и кофе. И дело не только в том, что зти напитки вредны для плода. Даже небольшие порции алкогольных напитков (две рюмки в неделю), особенно в сочетании с кофеином, могут сократить способность женщины к зачатию на 50 процентов. Негативный эффект возрастает с каждой рюмкой. Воздействие кофеина на детородную способность женщины признано более слабым.

В чем корень зла

Мы все чаще объясняем свои недомогания негативным влиянием окружающей среды – будь то мигрень, астма, нервное истощение или плохие волосы. Но немецкие медики утверждают, что такой «диагноз» в 99 процентах случаев оказывается ошибочным. По мнению ученых, самый большой фактор риска – не загазованный воздух, не вредные вещества вроде лаков, красок, средств пропитки древесины или ртути, содержащейся в зубных пломбах, и т.п. Корень зла-стрессы и безвыходные конфликтные ситуации, которые и вызывают вышеперечисленные симптомы.

Никотин ухудшает слух

Швейцарские врачи решили обследовать 97 музыкантов симфонического оркестра. Анализ их слуха на электронных приборах привел к достоверному и печальному выводу: у заядлых курильщиков, несмотря на их большой профессиональный опыт, полоса воспринимаемых на слух частот на 500 герц уже, чем у их некурящих коллег Оказывается, никотин повреждает нервы слухового аппарата.

Такой простой совет

Испокон веков хозяйки любили крахмалить постельное белье – красиво и дольше не пачкается. Сегодня гигиенисты призывают ни в коем случае не делать этого по причине вредности для организма: крахмал не позволяет ткани впитывать пот, что нарушает кровообращение и усложняет работу сердца.

Английские медики не советуют по той же причине вообще гладить постельное белье. За рубежом от этого отказываются не только домохозяйки, но и отели. Туристов же, отправляющихся в Россию, в путеводителях предупреждают: «Если вы ночуете у русских друзей, не удивляйтесь, если вам постелят белье, которое прогладили…»

Неужто русские женщины не возьмут на вооружение такой простой совет западных гигиенистов?

Настроение на нуле? Съешьте мороженое!

Оно стимулирует выработку организмом серотонина, который призван защищать нас от стрессов и поддерживать боевой дух. Исследования английских специалистов показали: любители мороженого, которые не отказывают себе в этом невинном удовольствии, чаще бывают спокойными и счастливыми, чем те, кто не любит это лакомство.

Грустно? Покрасьте губки!

Американская косметическая фирма «Топу and Tina» выпустила новую губную помаду, контролирующую настроение. Шедевр называется Mood Balance Lipstick и содержит смесь из эфирных масел лаванды, бергамота, розовой воды и розмарина, которая обладает моментальным ароматерапевтическим действием. Влияние новинки на настроение ее обладательницы сродни гомеопатическому антидепрессанту.

Давление по-тибетски

Тибетская медицина рекомендует использовать цитрусовые для лечения гипертонии. Кроме начальных форм гипертонии такое использование цитрусовых оказывает благотворное действие на щитовидную железу и уменьшает риск возникновения женских заболеваний.

Рецепт крайне прост: половину лимона или апельсина натереть на терке вместе с кожурой и смешать с сахаром; принимать смесь по одной чайной ложке три раза в день.

Пить или не пить?

Не поймешь этих медиков: одни говорят – не увлекайтесь кофе, дескать, сердцу нагрузка, а другие призывают – пейте не меньше двух-трех чашек в день, не будет камней в желчном пузыре. Ученые из Гарвардского университета десять лет наблюдают за 47 тысячами мужчин (пока только именно за сильным полом) и констатируют: у пьющих регулярно кофе риск заполучить желчекаменную болезнь сокращается на 40 процентов по сравнению с теми, кто вообще предпочитает чай. Теперь ученые займутся таким же тщательным изучением женщин и только потом дадут окончательные рекомендации – когда, кому, сколько.

ЖЕНСКИЕ ИСТОРИИ В ИСТОРИИ

Татьяна Панова

«А матери своее слушайте во всем…»

Он и после смерти хотел помогать ей и заботиться о ней, милой жене своей Евдокии, а умирал, не дожив до сорока… Рано в средневековье вступали в жизнь, рано уходили из нее. Как ни странно, судьба этой женщины остается за рамками публикаций, хотя, казалось бы, жена самого Дмитрия Донского!

Но сведений о ее жизни так мало, что исследователь оказывается беспомощным, – самые тщательные розыски дают результат очень скромный, «гора рождает мышь». И это относится не только к великой княгине Евдокии, вовсе нет. Это время, когда человеческая жизнь не представляла ценности, сам человек не осознавал себя как личность, как мир – неповторимый и потому бесценный.

Бесконечные междоусобицы, войны, пожары, болезни косили людей, как косой, и надолго замирали просторы, не слыша детского смеха, женского шепота, мужского голоса. Пустела земля в одночасье, и не скоро потом собирались на ней люди, возобновляя, восстанавливая жизнь. В «Житиях» писалось о людях особых, прославивших себя святостью и непохожестью на всех остальных.

«Коломна городок – Москвы уголок». Именно в этом городе московской земли состоялся в 1366году свадебный пир – юный великий князь Дмитрий обручился с Евдокией, дочерью нижегородского князя Дмитрия Константиновича

Летописи сообщали о событиях значительных, важнейших, правда, «погодные» сводки отмечали рождения, но только мальчиков в княжеских семьях. О девочках упоминания крайне редки, это и понятно: наследование власти и богатства шло в роду только по мужской линии. Вот и получалось – обычная жизнь, просто жизнь человека, особенно женщины, вообще выпадала из истории, как будто ее и не было вовсе. Иной раз просто невозможно представить себе людей средневековой Руси, характеры, пристрастия, привычки и пели которых с большим трудом и далеко не всегда удается рассмотреть сквозь сведения скупых на подробности летописных сводов. А их лица увидеть просто невозможно – на Руси не существовало светской живописи вплоть до XVIII века. Это в Западной Европе короли, герцоги, их дети и жены, священнослужители и военные считали необходимым позировать художникам, чтобы оставить потомкам свой образ. И теперь именно по этим портретам мы судим о моде тех времен на аристократическую бледность или румяна, на фасоны и цвет одежды, выбор драгоценностей, прически, обувь и многое, многое другое.

Здесь – иное дело. И все-таки, все-таки попробуем собрать хоть немногое.

Евдокия была дочерью князя нижегородского и суздальского Дмитрия Константиновича, год рождения ее неизвестен, о детских годах мы тоже ничего не знаем; знаем, что мать ее звали Анна.

Совсем недавно благодаря исследованиям останков Евдокии узнали, что она была миниатюрной – ее рост всего 155 сантиметров – и очень пропорционально сложенной. Про таких говорят «ладная девица». Особенно маленькой и хрупкой она казалась рядом с Дмитрием, человеком истинно богатырского сложения.

Чудом в состав одного из поздних (XVI век) «летописцев» попал словесный портрет героя Куликовской битвы. Вот этот портрет: «Бяше же крепок зело и телом велик и широк, и плечист, и чреват велми и тяжек; брадою же и власы чернъ; взором же дивен зело».

Но вот под 1366 годом «Рогожский летописец» (и не он один) зафиксировал событие, которое посчитал значительным в жизни московского великокняжеского дома, – женитьбу шестнадцатилетнего Дмитрия Ивановича на Евдокии Дмитриевне. Теперь мы можем посчитать и примерно узнать год ее рождения. Девочки на Руси уже в тринадцать – пятнадцать лет выходили замуж, и значит, коль скоро год рождения Дмитрия Донского 1350-й, она родилась двумя-тремя годами позже, значит в 1352 или 1353 году.

На одной из средневековых миниатюр XVIвека художник изобразил осаду Москвы воинами хана Тохтамыша. Есть здесь и один из братьев Евдокии Донской, чьим коварным замыслом воспользовались ордынцы, чтобы ворваться в город

Трудно сказать, что брак этот был по любви. Были в нем всем очевидный расчет и надежда. Дело в том, что отношения между нижегородским и московским князьями в то время, да и в последующие годы, мягко говоря, были сложными, настороженными, если не сказать – враждебными. Вообще вся история их взаимоотношений во второй половине XIV века – яркая иллюстрация той борьбы, которую вела Москва за великокняжеский престол и расширение своих владений. В этой борьбе все средства были хороши – внезапные набеги, предательство, союзы с ханами Орды, но и свадьбы, браки тоже. И надежда была на то, что брак хоть на какое-то время замирит междоусобицу, даст'передышку, а там – все в руках Божьих. Поэтому – какая любовь? Даже между родственниками в венчании молодых не было единогласия. В результате свадьба состоялась, как говорится, «на нейтральной полосе», в Коломне: «…месяца генваря в 18 день, на память святых отец наших Афонасия и Кирила… оженися князь великый Дмитрей Иванович у князя у Дмитрея у Константиновича у Суждольского, поя за ся дщерь его Овдотью и бысть князю великому свадьба на Коломне».

Но оказался брак счастливым. И свидетельств тому много, но главное, пожалуй, та любовная, подлинная забота, которая буквально сквозит в каждом слове завещания князя, ге наставления детям в отношении матери и щедрые дары не детям, а ей, оставшейся без него с кучей ребятишек на руках, а последний родился за три дня до его смерти…

В семье великого князя Дмитрия Ивановича и Евдокии родилось двенадцать детей – четыре дочери и восемь сыновей. Упоминания об их рождении или смерти, их семейной жизни не всегда есть, иногда они совсем короткие, иногда косвенные. Но даже такие сведения дают возможность проследить их судьбу. Только трое умерли в детские годы: Даниил (родился около 1377, умер до 1389 года), Семен (умер в 1379 году, год рождения неизвестен) и Иван (1380 – 1393). Говорю «только трое» потому, что обычно на Руси после десяти беременностей оставалось три-четыре ребенка. Умирали во время родов и в первые годы жизни от болезней.

В их семье этого не случилось, и значит, Евдокия хорошо «выхаживала» беременность, вовремя рожала, несмотря на свою миниатюрность, и потом заботилась о них, была хорошей матерью.

Рождение первого ребенка в семье московского князя летописи отметили только под 1371 годом, лишь спустя пять лет после свадьбы. Это был Василий, сменивший отца на княжеском престоле в 1389 году (умер в 1425). Затем родились Юрий (1374), Андрей (1382), Петр (1385), дочь Анна (1387) и последний сын Константин (1389). Когда родилась дочь Анастасия, неизвестно; умерла в 1402 году.

Известно, что в 1387 году дочь Евдокии Софью (год рождения неизвестен) выдали замуж за рязанского князя Федора, а в 1394 году – еще одну дочь, Марию (и о ее появлении на свет нет точных данных), за литовского князя Лугвеня Ольгердовича.

Попытаемся представить себе жизнь этой женщины. Да, рядом был муж, удачливыи политик и полководец, подрастали дети. Но все дни ее были заполнены тревогой то за мужа, то за подраставших детей. Дмитрий много времени проводил в военных походах и опасных поездках к коварным ханам Орды. Что стоило убить его? А известия шли долго, время тянулось иначе, медленнее, земля казалась огромной и враждебной, а соседи – опасными. Опасной была даже самая близкая родня – отец и братья! Сколько горьких минут доставило их предательство, договор с Ордой! Теперь она была уже не с ними, она была великой княгиней и разделяла мысли и намерения своего мужа Дмитрия.

На старом плане Кремля начала XVII века еще видны великокняжеские палаты и древние храмы, в одном из которых нашла в 1399году покой дочь Евдокии – юная Мария

Он уже показал себя в Куликовской битве, его ум, решительность и бесстрашие были хорошо известны и своим, и врагам. Она гордилась им, но и бесконечно боялась, трепетала, молилась. И лети подрастали. Очень рано они вступали во взрослую жизнь, эти безусые худенькие мальчики; рано шли за отцом в военные походы, рано познавали перипетии династической борьбы, коварство Орлы и соседей. И за них болела душа. Как защитить их? Только крестным знамением – иного способа не знали средневековые люди. Вера придавала им силы и вселяла надежду. Великая княгиня Евдокия была не просто верующей, она ощушала на себе некую миссию, возложенную Всевышним, и потому служила особенно рьяно, строя монастыри и храмы. Но эти ее деяния – в будущем. А пока – беспокойная, тревожная жизнь.

Угрозы военных набегов и другие многочисленные опасности заставляли ее неоднократно покидать Москву. Сына Юрия в 1374 году она родила в «Переславли», и его (и его брата Петра) крестил преподобный Сергий Радонежский, человек выдающийся, славящийся умом и мудростью и особой святостью, которую люди ошушали. В беседах с ним Евдокия обретала душевный покой и стойкость, и молитвы его были всегда по ее просьбе о муже и детях.

Хотя ей тоже, ой как нужна была его защита! Сколько раз жизнь ее висела на волоске. В августе 1382 года она буквально чудом спаслась от гибели. Евдокия только что родила сына Андрея (14 августа), еще не оправилась от родов, но к Москве подходил хан Тохтамыш с огромным войском, это была месть за поражение на Куликовом поле и отказ платить выход – дань – ордынцам.

Скрытно готовил он это нападение, задержал даже в своих землях всех купцов, чтобы весть о набеге не дошла до Дмитрия Донского. Но когда ордынцы переправились через Волгу и быстро стали продвигаться в глубь русских земель, князь Дмитрий Константинович, отец Евдокии, узнал об этом и, видимо, чтобы отвести опасность от себя, послал двух своих сыновей, Василия и Семена, к Тохтамышу, они догнали его в Рязани и присоединились к его войску.

Основанный в 1407году великой княгиней Евдокией, Вознесенский монастырь вплоть до начала XX века сохранял память о своей основательнице и первой постриженнице

Дмитрию Донскому на этот раз не удалось так быстро объединить русские силы. Как отметил летописец: «обретеся разность в князьях и не хотяху пособлять друг другу и не изволися пособлять брат брату». Сил у Москвы для решающего сражения «в поле» не было, и великий князь Дмитрий ушел в Кострому собирать полки. Не оказалось в Москве и Владимира Храброго. В городе начались «разброд и шатания». Часть жителей хотела бежать, другая призывала «сесть в осаду». Евдокия еле-еле стояла на ногах, но нужно было немедленно встать и бежать – спасать детей и спасаться, близкие смотрели на нее и ждали лишь слова. Жизнь шла уже не на часы, а на минуты. Она собралась с духом и пошла вон из Москвы вместе с детьми, челядью и митрополитом московским. И едва вырвалась, была ограблена полностью – «едва вон из града пустише» их. Можно представить себе, что пережила эта слабая женшина. Приехавший в те августовские дни в Москву литовский князь Остей организовал оборону города, жители Москвы оказывали ордынцам упорное сопротивление и три дня отбивали все попытки врагов ворваться в город. И неизвестно еще, чем бы все это закончилось, если бы не братья Евдокии. На четвертый день ордынцы начали переговоры, и братья уговаривали москвичей прекратить сопротивление якобы потому, что Тохтамыш хотел наказать только Дмитрия Донского, а жителям зла не желает. «Имите веру нам, – (пишет летописец) говорили они, – мы ели ваши князи хрестьянскые, вам на том правду даем». Москвичи доверчиво открыли ворота…

Горела Москва, грозный шум погромов и разбоя перемежался криками и стонами, начались расправы и казни, громадное пожарише сопровождало их всю дорогу в Кострому, далеко видно было мощное пламя… Но главное свое богатство – детей – она спасла. Старшему было одиннадцать, а младшему не было и лвух недель.

Но и дальше – каким потрясением для нее было узнать, что это ее родные братья хитростью и обманом добились того, что ордынцы сожгли Москву, а жителей поубивали или забрали в плен! И что вряд ли бы они остановили меч, занесенный над ней и ее детьми. Скорее наоборот, чтобы досадить Донскому.

А ему оставалось совсем немного – 19 мая 1389 года Евдокия овдовела. Он не дожил до своего сорокалетия – с девяти лет без родителей, жизнь в битвах, походах, как мы бы сейчас сказали, бесконечных стрессах не могла длиться долго. Летописи не говорят, отчего умер Донской, он умер внезапно, однако существует предположение, что от сердечной болезни; и это вполне возможно – был он тучен, а учитывая колоссальные физические и нервные нагрузки, вполне логично предположить, что сердце не выдержало.

В Московском летописном своде под 1389 годом подробно описаны и жизненный путь великого князя Дмитрия Донского, и его смерть. Особое же место в этих записях занимает плач вдовы Евдокии, очень образный и эмоциональный: «Камо зайде, свете очию моею. Где отходиши, съкровище живота (жизни. – Прим. автора) моего… Цвете мой прекрасный, по что рано увядаеши». Средневековые летописцы умели составлять подобные плачи по умершим, но не так много случаев, когда их вкладывали в уста княгинь-вдов.

Однако здесь случай особый. За три дня до его смерти Евдокия родила последнего ребенка, сына Константина. Опять беда настигала ее в минуту слабости и страха. Это был двенадцатый ребенок, княгиня была немолода и слишком миниатюрна и хрупка для столь частых родов. Она еще не пришла в себя, не встала на ноги, и такое горе обрушилось на нее. Она теряла не просто героя-воина, защитника Руси, но своего героя, мужа и защитника. И оставалась одна. Ее плач, ее страдание понятны нам и сегодня.

В захоронении великой княгини Евдокии сохранился ее монастырский пояс, украшенный тиснеными изображениями двунадесятых праздников с надписями к ним. Кожа, тиснение. Начало XV века

В своей духовной грамоте, завещании, великий князь говорит о значительных земельных владениях, которыми обладает княгиня Евдокия, – о ней его последние мысли. Земли эти отдаются в ее полную юрисдикцию, даже суд на этих территориях осуществляют ее специальные чиновники – «волостели». Вольна была великая княгиня покупать новые земельные участки, продавать землю, деревни и села, завещать свое достояние детям или делать вклады в монастыри на помин души своих близких: «а в тех примыслех волна моя кнегини, сыну ли которому даст, по души ли даст. А дети мои в то не вступаются».

Значит, великая княгиня Евдокия экономически независима и богата. Упоминаются в завещании Дмитрия Донского и большие стада домашних животных (Евдокия должна была поделиться этим с детьми), и золото, и серебро: «то все моей княгине». Великий князь Дмитрий не забыл лишний раз поддержать авторитет своей жены в семье: «А вы, дети мои, слушайте своее матери во всем, из ее воли не выступайтеся ни в чем. А который сын мой… будет не в ее воли, на том не будет моего благословенья». Такова была последняя воля поистине великого князя.

Его смерть не сломила Евдокию. Без него она проживет восемнадцать лет и, значит, умрет в возрасте за пятьдесят, может быть, в 52-53 года. Это очень солидный возраст для средневековья. Как жила она без своего любимого мужа?

Годы были заполнены заботами. Прежде всего, о детях и внуках. Старшего сына Василия Дмитриевича женила на Софье, дочери великого князя литовского Витовта. Этот выбор определил и другой шаг матери: дочь Марию она выдает за литовского князя Лугвеня. И хотя свадьба состоялась «на Москве» 14 июня 1394 года, молодые уехали в Литву. Однако не судьба, видно, была жить там Марии, через пять лет она умирает. Опять горе ложится на плечи Евдокии. Она просит своих литовских родственников не отказать ей и дать похоронить дочь на родине, в Кремле. И ей не отказывают. Она хоронит ее в церкви Рождества Богородицы, потому что этот храм сама основала, а сооружен он был в 1393 году, за год до смерти дочери. Церковь стала мавзолеем-усыпальницей для одной из дочерей Дмитрия Донского; к сожалению, захоронение не сохранилось.

Хоронит она и еще одну дочь, Анастасию, вышедшую замуж в 1397 году, а умершую тоже через пять лет, в 1402. Когда она родилась, за кого вышла замуж и отчего так рано умерла, неведомо. Возможно, во время родов, слишком молоды были эти жены, совсем еще девочки.

Весной 1407 года «княгини великая Евдокея Дмитреева заложи на Москве в Кремле еще одну церковь – святого Възнесениа внутри града» и монастырь. А очень скоро, 7 июня того же года, ее не стало. Незадолго до смерти она приняла монашеский постриг в обители, основанной ею, «и положена бысть в манастыри в церкви Възнесениа, юже сама заложи». В монашестве она приняла имя Евфросинии.

Вознесенский монастырь просуществовал в Кремле более шестисот лет и был разрушен в 1929 году большевиками. В его соборе размешался некрополь русских вел иких княгинь и цариц. Среди этих могил самым почитаемым было захоронение основательницы монастыря.

В начале XIX столетия место ее погребения отметили серебряной ракой и живописным портретом под специальной сенью. Останки преподобной Евфросинии и ее белокаменный саркофаг сохранились до наших дней. Крышку ее гроба «украшает» одно только слово – «Евдокея». Но как много вмешает в себя это имя и сама судьба великой княгини Евдокии Дмитриевны!

Эта женщина была свидетельницей и участии ней героических и горестных событий XIV столетия. Она была женой великого князя Дмитрия Донского и современницей таких великих людей, как митрополит Алексий, серпуховский князь Владимир Храбрый и Сергий Радонежский. Ее жизнь была беспокойная, трудная, в ней было много горестей, но и радости, и гордости тоже было много. Она познала страх и предательство, пережила мужа и некоторых своих детей, но оставила по себе память в русской истории, оставила и материальное свидетельство своей храмосозидательной деятельности в Кремле – церковь Рождества Богородицы. Потомки уже в XX веке спасли останки преподобной Евфросинии и сохраняют память о ней и дальше – для грядущих поколений.

Наши лауреаты

АЛЕКСАНДР МИЛИТАРЕВ, известный ученый, представитель ностратической школы, блестящий знаток хамитских языков, талантливый переводчик, поэт и вообще – яркий, одаренный человек, впервые пришел в журнал шестнадцать лет назад. Первая его беседа с ГАЛИНОЙ ВЕЛЬСКОЙ, сотрудницей редакции, обратила на себя внимание Между народного лингвистического общества, и в связи с особой трудностью популяризации ностратики, компаративистики «madame» Вельской было предложено почетное членство в этом обществе.

На этот раз великолепный рассказ Милитарева о трудных буднях науки, а иногда и таких пьяняших победах вновь увенчался успехом. Они оба становятся лауреатами года.

Г. ВЕЛЬСКАЯ – и за совокупность «бесед» с Е. Черныхом (№ 3), с В. Яниным (№ 5-6), с Е. Рудницкой (№ 10) и с… Шекспиром (N9 2).

АЛЕКСАНДР ВОЛКОВ – член необозримого Союза журналистов России, член незримого, но вполне реального Сообщества авторов «Знание – сила», новоиспеченный член Гильдии лауреатов нашего журнала. Одновременно «скептик» и «обозреватель», он также внес весомый вклад в разработку раздела «Тема номера». Разнообразен, неутомим и, надеемся на будущее, столь же неиссякаем.

ВЛАДИМИР СУРДИН – старейший научный сотрудник Государственного астрономического института имени П.К. Штернберга (МГУ). Профессиональный астроном, обладающий даром внятно и увлекательно объяснить все, что происходит в мире звезд и галактик. Автор множества не только научных, но и популярных трудов, а главное – человек, не изменяющий своему Делу.

ОЛЬГА БАЛЛА – автор серии статей «Интеллектуальная мода XX века». Некоторая «высоколобость» в сочетании с неожиданными поворотами мысли, интересом к самым простым вешам и энциклопедической образованностью создает неповторимую физиономию и стиль. Серия «Интеллектуальная мода XX века» демонстрирует все эти качества с полной и убедительной наглядностью.

К 80-ЛЕТИЮ АНДРЕЯ ДМИТРИЕВИЧА САХАРОВА

Геннадий Горелик

Логика науки и свобода интуиции

27 сентября 1989 года Андрей Сахаров выступал перед собранием Французского физического общества в Лионе. Свою лекцию он озаглавил «Наука и свобода».

Две родные для него стихии.

В науке он видел важнейшую часть цивилизации. И в науке он узнал настоящий вкус свободы – недоступной в других областях советской жизни. По складу своего характера и по складу судьбы Сахаров был человеком внутренне свободным. Быть может, поэтому он так остро воспринимал несвободу другого и поэтому защите прав «другого» отдал не меньшую часть своей жизни, чем посвятил науке.

Во Францию он приехал из страны, которая у мира на глазах расставалась со своей несвободой. Расставалась, преодолевая сопротивление «верхов» и инерцию «низов». Сахаров сполна получил и от тех и от других, став весной 1989 года официальным политиком – народным депутатом: во время его выступлений на него шикали из президиума Съезда народных депутатов и «захлопывали» из зала.

Поэтому в аудитории Лионского университета он чувствовал себя особенно свободно – вокруг были его коллеги, объединенные родной наукой прочнее, чем порой объединяет родной язык или родина. Текста лекции он не написал. Свободно говорил, что думал, размышлял вслух. Его свободе помогало, пожалуй, даже то, что переводчица прерывала его, переводя по несколько фраз. Ведь говорил он всегда медленно, а в вынужденных паузах, пока говорила переводчица, мог продумать следующую фразу.

Это выступление, записанное на магнитофон, – вероятно, одно из самых свободных выражений мыслей Сахарова. И оно – по воле судьбы – оказалось одним из последних его выступлений. Ему оставалось жить меньше трех месяцев.

Но в Лионской лекции он собирался подвести итог не собственной жизни, а веку, в котором его угораздило жить: «Через десять с небольшим лет закончится двадцатый век, и мы должны попытаться как-то оценить, как мы его будем называть, что в нем наиболее характерно».

Век мировых войн? Век геноцида? Век невиданного в истории истребления людей?

«Несколько недель тому назад я вместе с пятью тысячами своих соотечественников стоял у раскрытой могилы, в которой производилось перезахоронение жертв сталинского террора. Рядом стояли представители трех церквей, и они служили заупокойную молитву. Это были православные священники, священники иудейские и священники мусульманские».

И все же самой важной Сахаров выбрал другую характеристику: «XX век – эго век науки, ее величайшего рывка вперед».

Он обрисовал свое видение научной картины мира и трех важнейших целей науки, переплетенных между собой: наука как стремление человеческого разума к познанию, как самая мощная производительная сила в руках человечества и как сила, объединяющая человечество.

Он размышлял вслух о физике XX века и неожиданно для слушателей сделал такой мировоззренческий прогноз: «Эйнштейн, и это не случайно, стал как бы воплощением духа и новой физики, и нового отношения физики к обществу. У Эйнштейна в его высказываниях, в его письмах очень часто встречается такая параллель: Бог – природа. Это отражение его мышления и мышления очень многих людей науки. В период Возрождения, в XVIII, в XIX веках казалось, что религиозное мышление и научное мышление противопоставляются друг другу, как бы взаимно друг друга исключают. Это противопоставление было исторически оправданным, оно отражало определенный период развития общества. Но я думаю, что оно все-таки имеет какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем этапе развития человеческого сознания. Мое глубокое ощущение (даже не убеждение – слово «убеждение» тут, наверно, неправильно) – существование в природе какого-то внутреннего смысла, в природе в целом. Я говорю тут о вешах интимных, глубоких, но когда речь идет о подведении итогов и о том, что ты хочешь передать людям, то говорить об этом тоже необходимо».

Синтез науки и религии? Внутренний смысл природы в целом? Что это может означать для физика XX века?

Для коллег Сахарова, знавших его многие годы, эти вопросы не имеют ответа. Одному из его коллег даже захотелось, чтобы и вопроса не было, – академик Виталий Гинзбург в статье об их общем с Сахаровым учителе написал в 1995 году: «Сегодня, когда мы сталкиваемся с проявлением религиозности, а чаше псевдорелигиозности, уместно заметить, что Игорь Евгеньевич [Тамм] был убежденным и безоговорочным атеистом. То же относится ко всем известным мне его ученикам».

Попробуем с помощью самого Андрея Сахарова разобраться, что могли означать для него те «интимные, глубокие веши», примыкающие, по его ощущению, к науке и свободе.

Родители А. Д. Сахарова

«Лет в 13 я решил, что я неверующий».

С православной религией он познакомился самым естественным образом – в семье: «Моя мама была верующей. Она учила меня молиться перед сном («Отче наш…», «Богородице, Дево, радуйся…»), водила к исповеди и причастию. <…> Верующими были и большинство других моих родных. С папиной стороны, как я очень хорошо помню, была глубоко верующей бабушка, брат отца Иван и его жена тетя Женя, мать моей двоюродной сестры Ирины – тетя Валя».

Родители – Екатерина Алексеевна Софиано и Дмитрий Иванович Сахаров – обвенчались 1 июля 1918 года. Старшая сестра матери – Анна Алексеевна, записала в дневнике: «Нынче в два часа дня была Катина свадьба с Дмитрием Ивановичем Сахаровым. О Чудная погода, яркое солнце, все в белом, пешком шли в церковь «Успенья на могильцах», старый-старый священник на них ворчал все «Отодвиньте свечку» и совершенно затуркал Д[митрия) И[ванови]ча».

Муж Анны Алексеевны, Александр Борисович Гольденвейзер – известный музыкант, стал крестным отцом Андрея. К его рождению, на четвертом году советской власти, в доме 1ольденвейзеров была вполне дореволюционная духовная обстановка: «Ты спрашиваешь, висят ли у Ани [А.А.

Гольденвейзер! образа. Да, дорогая, и к Рождеству она образ Владимирской Б[ожьей] М[атери] украсила очень красиво елками. Он у нее висит в столовой, где они сейчас и спят. На лето они перебираются в другую комнату, и там у них в углу нал Аниной кроватью висят 6 или 7 образков, из коих 2 большие: Симеона и Анны и Божьей матери, а какой не помню».

Догадывался ли ворчливый священник во время венчания, что раб божий Дмитрий смотрел на его священнодействия без священного трепета?

Внук потомственного священника, но сын либерального адвоката Дмитрий Иванович Сахаров получил образование на физико-математическом факультете Московского университета, сам преподавал физику и стал первым учителем физики для своего сына. Домашним учителем – вплоть до седьмого класса Андрей учился дома: «Папа занимался со мной физикой и математикой, мы делали простейшие опыты, и он заставлял аккуратно их записывать и зарисовывать в тетрадку. <> Меня очень волновала возможность свести все разнообразие явлений природы к сравнительно простым законам взаимодействия атомов, описываемым математическими формулами. Я еще не вполне понимал, что такое дифференциальные уравнения, но что-то уже угадывал и испытывал восторг перед их всесилием. Возможно, из этого волнения и родилось стремление стать физиком. Конечно, мне безмерно повезло иметь такого учителя, как мой отец».

Ко времени особенно интенсивных занятий с отцом Андрей отнес важную перемену в своем мировоззрении: «Мой папа, по-видимому, не был верующим, но я не помню, чтобы он говорил об этом. Лет в 13 я решил, что я неверующий – под воздействием общей атмосферы жизни и не без папиного воздействия, хотя и неявного. Я перестал молиться и в церкви бывал очень редко, уже как неверующий. Мама очень огорчалась, но не настаивала, я не помню никаких разговоров на эту тему».

С ним остались воспоминания детства о контрастах религиозной жизни – от чистой одухотворенности до косного лицемерия. Воспоминания конкретные, зримые: «какое-то особенно радостное и светлое настроение моих родных – бабушки, мамы – при возвращении из церкви после причастия» и «грязные лохмотья и мольбы профессиональных церковных нищих, какие-то полубезумные старухи, духота». Он помнил, как вместе с друзьями на Пасху раскрашивал яйца в семье одного из них, живо помнил верующих высокообразованных родителей этого его близкого друга детства (отец – профессор математики, а мать – историк искусства).

Но мир науки, загадки и разгадки природы надолго затмили загадку существования религии, а быть может, даже и загадки никакой не осталось. Для поколения его товарищей по физике – почти поголовно – эта загадка была уже разгадана: «опиум для народа», «вздох угнетенной твари» … – место для всего такого было только в прошлом.

Во всяком случае, в «Воспоминаниях» Сахарова не упоминаются никакие религиозные впечатления вплоть до пятидесятых годов.

Двадцать лет спустя

Пятидесятые и шестидесятые годы – два центральных десятилетия в жизни Сахарова. В первое он получил все три свои геройские звезды – за три водородные бомбы, одна другой мощнее. Получил Сталинскую и Ленинскую премии – за то же самое. В тот период он «создавал иллюзорный мир себе в оправдание», уверяя себя, что «советское государство – это прорыв в будущее, некий (хотя еще несовершенный) прообраз для всех стран».

В шестидесятые годы реальные события, прежде всего в области его профессиональной компетенции – разработчика стратегического оружия, заставили его увидеть злокачественные иллюзии советского мира. Оставаясь высокопоставленным обитателем военно-научного Олимпа, он направил творческую энергию в чистую науку и в результате – в 1966 и 1967 годах – опубликовал две свои самые яркие физические идеи. При всем своем конкретном различии эти идеи были сходны тем, что обе направлены на взаимосвязь физических явлений самого большого и самого малого масштабов.

Вскоре после этого, в 1968 году – под воздействием конкретных тревожных событий в области стратегического равновесия и глухоты советских лидеров к предостережениям, – Сахаров пришел к самой яркой своей гуманитарной идее: что единственной надежной основой международной безопасности может быть обеспечение прав человека. Угрозу самого большого масштаба – ядерно-ракетную войну – предотвратить могло уважение к правам самой малой части человечества – отдельного человека. Эту идею он развил в «Размышлениях о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» и в мае 1968 года выпустил свою работу в самиздат. Спустя несколько недель размышления отца советской водородной бомбы опубликовали на Западе.

Статья обитателя Объекта на страницах New York Times?! Это был вызов государственным устоям. Результат оказался сходным – закрытый Объект закрылся навсегда и для Сахарова.

Та же статья открыла миру ее автора и вместе с тем начала открывать для него реальную жизнь собственной страны. Он обнаружил своих сограждан, которые отстаивали права человека не из-за ядерно-ракетных обстоятельств, а просто потому, что считали такие права самоочевидными.

В 1970 году Сахаров и его новые товарищи образовали Комитет защиты прав человека. Он мало чем мог помочь униженным и оскорбленным, кроме того чтобы вникнуть в конкретные беды и сделать достоянием гласности конкретные нарушения международно признанных прав и свобод человека. Со многими проблемами прав человека Сахаров познакомился впервые. Свобода религии была одной из них.

Многое значило личное общение «с людьми чистыми, искренними и одухотворенными» – православными, адвентистами, баптистами, католиками, мусульманами. Конкретные имена и судьбы, конкретные формы подавления духовной свободы человека. Подавление исходило от формально атеистического государства, а фактически от государственной религии «научного коммунизма».

«[Я] понял всю трагическую остроту и одновременно сложность этих проблем, их массовость и человеческую глубину. Они заняли большое место в моей дальнейшей деятельности. Я подхожу к религиозной свободе как части обшей свободы убеждений. Если бы я жил в клерикальном государстве, я, наверное, выступал бы в защиту атеизма и преследуемых иноверцев и еретиков!»

Говоря о различии своего взгляда на роль религии в обществе от взгляда Солженицына, он сказал, что считает «религиозную веру чисто внутренним, интимным и свободным делом каждого, так же как и атеизм».

Отсюда, однако, не видно, как воспринимал Сахаров религиозную свободу – как только правовую, юридическую свободу, как элемент оптимально устроенной – справедливой – жизни общества? Или, кроме того, как еще и подлинно духовную свободу – возможность выбрать религию или атеизм независимо от объема знаний человека, мощи его интеллекта, обширности жизненного опыта?

Если так, то тогда он отличался от большинства своих коллег не меньше, чем от Солженицына. Ведь его коллеги-физики, как правило, считали, что с развитым научным мировосприятием совместим только атеизм.

И если так, то как же Сахаров реализовал свое право на религиозную свободу?

На досуге, предоставленном ему в горьковской ссылке, в начале 1980-х годов он дал такой ответ: «Сейчас я не знаю, в глубине души, какова моя позиция на самом деле: я не верю ни в какие догматы, мне не нравятся официальные Церкви (особенно те, которые сильно срашены с государством или отличаются, главным образом, обрядовостью или фанатизмом и нетерпимостью). В то же время я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала, без источника духовной «теплоты», лежащего вне материи и ее законов. Вероятно, такое чувство можно назвать религиозным».

Хотя сказал он больше, чем в Лионской лекции, ответ его, действительно, простым не назовешь.

…Бог Спинозы,

…Бог Эйнштейна,…

В 1988 года два чистых гуманитария – писатель и кинодокументалист – расспрашивали гуманитарного физика о разных сторонах науки и жизни – науки XX века и жизни страны, «перестраивавшейся»на глазах. В частности, спросили о его отношении к тому, что «церковь сегодня получила большие права в духовной жизни общества»:

«А. Сахаров: – Я очень далек от церковных дел, но чисто умозрительно я считаю, что это хорошо. Не вполне понимая психологию людей, близких к церкви, думаю, есть у нее огромный духовный потенциал. Церковь, конечно, должна быть не единая, между разными церковными направлениями не должно быть антагонизма… Я бы лучше сказал все-таки не церковь, а религия. Она имеет большую духовную силу.

В. Синельников: – Не противостоящую разуму, науке?..

A. Сахаров: – Нет, в наше время не противостоящую. Противостояние религии и науки – это пройденный этап. Но должен быть пройден какой- то этап и в развитии религии, и вообще в духовной жизни человека, чтобы все это было окончательно понято. Как? Я от этого далек. Я воспитанник другой эпохи и другого мировоззрения…

B. Синельников: – Вы материалист или дуалист? Или пантеист?

А. Сахаров: – Я думаю, что есть какой-то внутренний смысл в существовании Вселенной. Я… не знаю… пантеист, наверное… или нет. Это что-то другое. Но внутренний смысл, нематериальный, у Вселенной должен быть. Без этого скучно жить.

А. Адамович: – А вот если собрать ваши взгляды, Эйнштейна, других на эту проблему и создать религию ученых…

А. Сахаров: – Я думаю, что у каждого своя концепция. И эйнштейновская концепция никому не ясна до конца, он не очень на эту тему распространялся».

Эйнштейн не очень распространялся, но все же сказал: «Я верю в Бога Спинозы». Эти слова напоминают о библейской формуле: «Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова». Человек, свободно размышляющий над тем, во что он верит сам и во что верили другие свободно верующие, может добавить «… Бог Спинозы, … Бог Эйнштейна, … Бог Сахарова, …» Здесь многоточия поставлены не от нерешительности, а чтобы оставить место для других имен, кого свобод но размышляющий хотел бы добавить.

Такую обобщенную формулу сочтут, возможно, бессмыслицей профессиональные, по выражению Эйнштейна, атеисты и богохульством – профессиональные теисты. Сахаров, как и его великий коллега по теоретической физике, не относится к обеим этим категориям.

А может быть, эти шестеро богоискателей, перечисленных через многоточие с запятой, вообще ни к какой одной категории не относятся? И соединены вместе только досужим вымыслом? Тем более что в одном пункте – роковом, с точки зрения некоторых, – Сахаров точно отличается от (не) своих предшественников. В советской цивилизации этот пункт имел всем понятный пятый номер, под которым в типовой анкете отдела кадров шел вопрос о национальности.

С неувязкой в этом пункте, правда, помогает справиться сам Сахаров. В своих «Воспоминаниях», перечисляя евреев в руководстве Объекта, он добавил: «Я, грешный, хотя и не еврей, но, быть может, еще похуже».

Труднее охарактеризовать более существенное – религиозное – сходство столь разных фигур. Важно, что сами они ощущали свою связь.

Эйнштейн не был таким знатоком Библии, как его любимый герой – Спиноза, но относился к ней с уважением. Пятидесятилетний физик писал своему гимназическому учителю закона Божьего, что часто читает Библию, хотя и не в оригинале. В статье «Религия и наука», проповедуя свою «космическую религию», Эйнштейн сказал, что «зачатки космического религиозного чувства можно обнаружить в некоторых псалмах Давида и в книгах пророков Ветхого завета». Вот в какой глубине видел Эйнштейн корни своего космонотеизма.

И Сахаров в Лионской лекции оперся на плечо Эйнштейна, чтобы высказаться о своем глубоком – религиозном – ошушении внутреннего смысла природы.

По поводу слов «религия, Бог» в употреблении Эйнштейна и Сахарова нередко приходится слышать даже ог тех, кто вполне осознает масштаб этих личностей, что это лишь условное словоупотребление, а на самом деле имеется в виду то-то и то-то.

В ответ на замечание такого рода Эйнштейн ответил, что «не может найти выражения лучше, чем «религия», для обозначения веры в рациональную природу реальности, по крайней мере той ее части, которая доступна человеческому сознанию».

Если Эйнштейн, с его мощным даром слова, не мог найти более точного выражения, я бы допустил, что такого выражения попросту нет.

Почему бы не довериться Эйнштейну и Сахарову в описании их собственных религиозных ощущений? Тем более что оба они в детские годы были религиозными в самом обыкновенном смысле слова, и поэтому религиозное чувство им знакомо без консультаций в словарях и энциклопедиях.

Каждый свободомыслящий верующий – «стоя на плечах» своих предшественников, в свое время – видит в Боге что-то свое, что-то новое.

Если Бог Иакова ничем не отличался от Бога Авраама, то зачем было упоминать его дополнительно? Иаков узнал о Боге нечто новое по сравнению со своим отцом и своим дедом. Но об этом рассказывает Библия.

А что нового увидел Сахаров?

«… право людей верить, так же как и право быть атеистом».

Пожалуй, особо новое и общественно значимое – то, что, наделенный религиозным чувством, он уважал право человека быть атеистом так же, как и право верить. Важно, чтобы человек находил себе духовную опору, но не важно в чем, в какой-то религии или в атеизме. В Лионской лекции он упомянул молитвы, вознесенные священниками трех религий у братской могилы жертв сталинского террора. Многообразие религий было для него не досадной помехой единству человечества, а фундаментальным фактом. Он хотел лишь, чтобы между разными религиями не было антагонизма. Но у него не найти экуменических пожеланий, чтобы различные религии соединились в некую единую взаимоприемлемую, универсальную религию (а на пути к этой цели еще включив в себя и атеизм?!).

В собственном жизненном опыте он знал людей честных и достойных уважения, относящих себя к разным религиозным традициям или считающих себя атеистами. Православный профессор математики Всеволод Кудрявцев, иудей Маттес Агрест, вполне конкретные католики, адвентисты, баптисты и мусульмане, с которыми Сахаров познакомился, защищая их религиозные права… А атеистами были сыгравшие огромную роль в его жизни – отец, учитель и жена.

Так что религиозное разнообразие для Сахарова было экспериментальным фактом. Как настоящий физик, он должен был с почтением относиться к такому факту, но, похоже, он ему еще и нравился, этот факт.

Но как же так? Ведь это же не последовательно? Где же истина? В конце концов, это не научно, противоречит научному методу!

На самом деле, в науке действуют два очень разных метода – метод сбора и хранения плодов науки и метод поиска новых плодоносящих растений. Те, кто имеют дело только с плодами науки, больше всего знакомы с надежностью, объективностью научного знания. Для тех же, кто ищет новые плоды, уже полученное объективное знание само по себе нового шага не подскажет. Что может использовать ученый, выбирая направление и величину следующего шага в незнаемое? Все что угодно – все интеллектуальные и эмоциональные ресурсы, которыми он располагает, в том числе и совсем ненаучные, которые объединяются словом «интуиция».

По словам Эйнштейна, «наши моральные наклонности и вкусы, наше чувство прекрасного и религиозные инстинкты вносят свой вклад, помогая нашей мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям».

Помогая или мешая, – уточнит историк, но признает, что без какой либо интуиции никакого нового шага вообше не сделаешь.

Разные вкусы и религиозные инстинкты, живущие в содружестве-соперничестве ученых, помогают им как сообществу делать следующий шаг. Мироздание слишком велико, чтобы увидеть его полностью с одной точки зрения. Лучше его разглядывать разным наблюдателям с разных точек зрения. Каждая точка зрения сформирована собственным жизненным опытом и врожденными особенностями наблюдателя. А содружество наблюдателей взаимно плодотворно.

Только после того как увиденное первооткрывателем превратится в надежно проверенное научное знание, субъективные интуиции уступят место точному знанию, новому кусочку объективной истины.

Те, кто стоит на границе между освоенным научным знанием и областью непознанного, знакомы одновременно с двумя острыми ощущениями – интеллектуальной уверенностью в освоенной территории и волнующей необходимостью сделать следующий шаг в неизвестном направлении, доверяя своей интуиции, даже если ей не доверяют коллеги.

Когда интуиции двух физиков говорят на разных языках, у них немного шансов договориться, когда речь идет об еще не знаемом. Даже величайшие физики XX века Эйнштейн и Бор, при глубоком уважении друг к другу, не смогли прийти к согласию в их знаменитой дискуссии о будущем вероятностного языка физики.

Это хитрое взаимоотношение знания и интуиции Сахарову было знакомо на собственном опыте. Исходный импульс наиболее успешной его идеи в чистой физике (об асимметрии вещества и антивещества во Вселенной), как он заметил, был «из области интуиции, а не дедукции». И его не очень смутило, когда ближайший научный коллега сморщился по поводу его идеи, не веря в ее перспективы. Признание эта идея получила спустя десять лет, и скептический коллега участвовал в этом признании.

Ничего удивительного, что привыкнув доверять своей интуиции в главном деле жизни – в науке (и проверять свою интуицию всеми доступными способами, проше говоря – проверять интуицию самой жизнью), человек склонен полагаться на свою же интуицию – моральную интуицию – и в гуманитарной сфере.

На этом основан сахаровский рецепт гуманитарного поведения. Выступая в ноябре 1988 года при вручении ему Эйнштейновской премии мира, Сахаров начал с того, что роль науки в жизни общества становится все большей и столь же противоречивой, как сама общественная жизнь. Уроком Эйнштейна он назвал «в этих противоречиях твердо держаться нравственных критериев, может быть, иногда ошибаться, но быть готовым подчинить этим нравственным общечеловеческим критериям свои действия».

Не в меньшей степени это можно называть и сахаровским уроком.

В своей практической философии Сахаров исходил из того, что «жизнь по своим причинным связям так сложна, что прагматические критерии часто бесполезны и остаются – моральные».

Здесь «моральные критерии» не предписаны кем-то извне, это просто собственный внутренний голос – моральная интуиция, совесть: «Не давая окончательного ответа, надо все же неотступно думать (о том, что надо делать} и советовать другим, как подсказывают разум и совесть. И Бог вам судья – сказали бы наши деды и бабушки».

«…смысл вопреки видимому бессмыслию»

«Для меня Бог – не управляющий миром, не творец мира или его законов, а гарант смысла бытия – смысла вопреки видимому бессмыслию».

Осмысленность может относиться не только к Вселенной в целом, но и к жизни отдельного человека.

Осмысленная жизнь – жизнь с сюжетом – заслуживает звания «судьба». Эго слово зримо присутствует в сахаровском языке.

В своих «Воспоминаниях» он с каким-то особенным любопытством разглядывает внешние – иногда совсем незначительные – толчки, которые предшествовали крутым его поворотам. Как будто он хочет переложить часть ответственности за свои решения на СУДЬБУ. То он «не хотел торопить судьбу, хотел предоставить все естественному течению, не рваться вперед и не «ловчить», чтобы остаться в безопасности», то «судьба продолжала делать свои заходы вокруг» него, то она «толкала [его] к новому пониманию и к новым действиям». Но вместе с тем и он «пытался быть на уровне своей судьбы».

Каким-то образом он скрестил представление о ходе событий, над которым человек не властен, и ощущение, что от действий человека, от его свободного выбора этот ход как-то зависит, что человек каким-то образом заслуживает свою судьбу.

На прямой вопрос, полагает ли он, что все в «руце человечьей», а не в «руце божьей», Сахаров ответил: «Туг взаимодействие той и другой сил, но свобода выбора остается за человеком». Источник этой свободы в том, что «к счастью, будущее непредсказуемо (а также – в силу квантовых эффектов) – и не определено». Так успокоил он в письме из горьковской ссылки близкого ему физика-правозащитника.

Несовместимые на первый взгляд идеи судьбы и свободы совмещает понятие «смысл» – смысл бытия и смысл судьбы. Быть гарантом этого смысла – «смысла вопреки видимому бессмыслию», по мнению Сахарова, единственная забота Бога.

Когда Сахарову предложили развить свои взгляды в некую «религию ученых» и напомнили эйнштейновскую заповедь «Господь Бог изобретателен, но не коварен», он сразу же возразил, что это не имеет отношения к религии: «В данном высказывании Господь Бог просто синоним природы. Думаю, что не надо место человека толковать антропоцентристски. Может или не может он стоять в центре Вселенной – человек сам должен доказать в дальнейшем».

Эйнштейн мечтал о должности смотрителя маяка – чтобы ничто не мешало размышлять об устройстве Вселенной. Фактически он получил эту должность- Мировая слава обеспечила ему башню маяка из слоновой кости.

Жизненное положение Сахарова было совсем иным. Казенную квартиру в Горьком под круглосуточным надзором не спутаешь с башней из слоновой кости. Тем более палату в больнице имени Семашко, где его насильно кормили, привязывая к кровати.

Поэтому и большего стоит уверенность Сахарова в осмысленности бытия и в способности человека – и человечества в целом – «быть на уровне своей судьбы», пользуясь его выражением.

Ограниченность научного подхода особенно проявляется, когда речь идет о единичном: одном событии, одной биографии. Когда человек смотрит на свое прошлое, он нередко видит какие-то замечательные – случайные – события, встречи с людьми, книгами, встречи, которые круто меняли его жизнь. Научно эти случайности не понять. Но человеку свойственно разглядывать цепь случайных событий, которым он обязан своей биографией. На кого возложить от ветственность за этот ряд жизненно важных случайностей? Если такой вопрос кажется человеку осмысленным, то он нередко и называет Богом того, кто за эти случайности отвечает. И речь может идти не только о биографии человека, но и о биографии страны, народа и так далее.

Два свободомыслящих, честных, уважающих друг друга и эстетически развитых человека не найдут взаимопонимания при обсуждении балетного спектакля, если один из них от рождения слеп, а другой глух. Им приходится удовлетвориться взаимопониманием в какой-то ограниченной области и примириться с расхождениями вне ее.

Атеист, глядя на верующего, может посочувствовать ему – ведь тот придумывает себе какие-то глупости, которых на самом деле не существует. Верующий, глядя на атеиста, может посочувствовать ему в том, что тот не слышит музыку бытия, или слышит, но не ухватывает ее смысл. Но главное, чтобы они сочувствовали друг ДРУГУ.

И Бог им судья, как когда-то сказал – хоть и по другому поводу – Андрей Сахаров.

Тому же суду подлежит и автор этой статьи, осознающий, как много собственных слов он использовал, чтобы понять несколько лаконичных фраз, сказанных гуманитарным физиком о вещах интимных, глубоких, но тоже необходимых.

«…казалось, что религиозное мышление и научное мышление противопоставляются друг другу, как бы взаимно друг друга исключают. Это противопоставление было исторически оправданным, оно отражало определенный период развития общества. Но я думаю, что оно все-таки имеет какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем этапе развития человеческого сознания».

«…я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого- то осмысляющего их начала, без источника духовной «теплоты», лежащего вне материи и ее законов. Вероятно, такое чувство можно назвать религиозным».

«Для меня Бог – не управляющий миром, не творец мира или его законов, а гарант смысла бытия – смысла вопреки видимому бессмыслию».

МОЗАИКА

«Черная икра» Южной Африки

Одно из любимых лакомств жителей Южной Африки – десятисантиметровые гусеницы одной из местных бабочек. Их едят и сырыми, предварительно избавившись от внутренностей, и в жареном, и в сушеном, и даже в консервированном виде. Там их действительно сравнивают с черной икрой.

Ранней весной гусениц собирают с деревьев. За час их можно собрать более восемнадцати килограммов. Согласно исследованиям, сушеные гусеницы представляют собой хорошо усваиваемый человеком белок. Нельзя сказать, чтобы они были слишком дешевы. Трехунцевый пакетик стоит 50 центов! Однако в Южной Африке они очень популярны.

Но отважится ли кто-либо из европейцев попробовать этот деликатес? Правда, специально для брезгливых сушеные гусеницы выпускают в перемолотом виде. Впрочем, идея превращения их в порошок не нова. Впервые такой способ был использован еще несколько лет назад в Республике Ботсвана, но для подкормки скота. Ну что же, ведь о вкусах не спорят.

На помощь пришел попугай

Как-то, когда семнадцатилетняя американка Таня Сазерленд из города Кернса осталась дома одна, в квартиру внезапно ворвался грабитель. Здоровенный детина набросился на нее с кулаками. Заслышав шум, из соседней комнаты прилетел пятилетний попугай Берт. С грозным клекотом он вцепился острым клювом в спину бандита и начал терзать нападавшего. Завопив от боли, громила выпустил Таню. Ей удалось выскочить из комнаты, захлопнуть дверь и вызвать по телефону полицию.

Меньше почтовой марки

В 1953 году на книжной выставке в Амстердаме демонстрировалась книга форматом в десять раз меньше обычной почтовой марки. А королеве Голландии Юлиане в 1957 году при посещении ею в Заандаме одной типографии, известной совершенным печатным оборудованием, были подарены две книжки форматом по 14 квадратных миллиметров каждая.

«Мерседесы» в ушах

Американка Линда Нислони – дизайнер, обожает автомобили и вообще все прекрасное. Вот почему ей и пришла в голову идея создать коллекцию аксессуаров и бижутерии из… автозапчастей. Ее сумочки из дисков, закрывающих центральную часть колеса, улетают по 159 долларов, изящные брошки из посеребренных свечей зажигания – по 18 долларов, а серьги из надписей и орнаментов на капотах идут по 10 баксов. «Все началось много лет назад, – рассказывает Линда, – когда мой приятель лежал под машиной и выкидывал какие-то детали. Одну я надела на палец, другую – на запястье, получился прекрасный комплект из кольца и браслета. С тех пор я превращаю старые машины в произведения искусства. Мой девиз: «Если на этом нельзя ездить, носи это!»»

Главное – иметь хороший «чердак»

Как сообщает американский журнал «Парейд», большая часть важных открытий и крупных изобретений делается людьми, работающими в одиночку.

Так, сенатская комиссия США установила, что в 1975 году из шестидесяти наиболее важных открытий и изобретений сорок были сделаны, как говорится, кустарям и-одиночками.

Хотя правительственные контракты на большие суммы почти всегда достаются крупным научно- исследовательским институтам и корпорациям, а на долю кустарей-одиночек почти ничего не перепадает, тем не менее крупные изобретения и открытия делаются одним человеком. И это вполне понятно; новые открытия рождаются только при столкновении двух или более различных идей в одной точке, каковым и является мозг одного человека, где эти идеи сталкиваются.

Вот какие древние наши лыжи!

Доски, привязанные к ногам охотника, чтобы удобнее было гнаться по снегу за зверем, появились на разных континентах почти одновременно. Вот какие, оказывается, древние наши привычные лыжи: доски с примитивными креплениями, обнаруженные в Китае, имеют возраст 4 тысячи лет, в Швеции – 4,5 тысячи лет, а найденные в Норвегии (тоже 4-тысячелетнего возраста) лыжи считаются самыми «северными» – их археологи откопали у самого Полярного круга. И внешний вид их почти такой же, как у современных.

Цветной растр числа «пи»

Если внутри трансцендентного числа заложено сообщение, то оно было встроено в геометрию Вселенной от сотворения мира!..

Скептиков иначе не убедишь. Представьте себе, что мы кое-что обнаружим. Не обязательно невероятно сложное, Хотя бы просто статистически большую упорядоченность в десятичных знаках числа «пи».

При передаче в эфир телевизионный растр развертывается в одномерный радиосигнал, по которому не отличишь Миткову от Доренко.

Число «пи» также записывают в виде линейной последовательности цифр:

3,1415926535897932384626433832795028841971693993751058..

Чтобы из цифр получить картинку, нудная последовательность перестраивается в прямоугольный растр. Строчка за строчкой вырисовывается своеобразный узор. На цветной картинке, полученной с помощью программы Excel, были использованы коды цветов, представленные в вертикальной шкале:

В статье профессора К.И. Бахтиярова показано, как выявить кластеры, спрятанные в трансцендентных числах. Значит, трансцендентные числа не подчиняются статистике случайных чисел!

К. Саган. Контакт