sci_popular periodic Знание-сила, 2001 №11 (893)

Ежемесячный научно-популярный и научно-художественный журнал

ru
Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator, FictionBook Editor Release 2.6.6 14.08.2015 FBD-5BCAD0-C960-AD43-BDA2-5639-6584-B8E07F 1.0 Знание-сила, 2001 №11 (893) 2001

Знание-сила, 2001 №11 (893)

Ежемесячный научно-популярный и научно-художественный журнал

Издается с 1926 года

«ЗНАНИЕ – СИЛА» ЖУРНАЛ, КОТОРЫЙ УМНЫЕ ЛЮДИ ЧИТАЮТ УЖЕ 75 ЛЕТ!

ЗАМЕТКИ ОБОЗРЕВАТЕЛЯ

Александр Волков

Роботы уходят в море. Новое поколение роботов исследует глубины океана.

Эти механические существа способны выполнять под водой самые сложные работы. Своим обличьем они напоминают обитателей моря – животных, идеально приспособленных для жизни в водной среде.

…В сумерках гладь волн расступается. Странные тени возникают из моря. Армада причудливых зверей ползет на пляж. Стоит приблизиться к ним, замечаешь, что это роботы. Только они не похожи ни на людей, ни на машины – у них обличье омаров.

Несколько часов назад неподалеку от восточного побережья США их сбросили с самолетов в воду. Они тотчас погрузились на дно моря и приступили к работе: принялись отыскивать и уничтожать мины, сохранившиеся здесь еще со Второй мировой войны. Теперь, завершив дела, они выбрались на берег…

Пока описанная сцена все еще считается фантастичной. Однако, по словам американского биолога и специалиста по роботам Джозефа Айерса, скоро она станет реальностью. Вот уже несколько лет Айерс, директор Северо-восточного океанологического центра, расположенного в Нэенте (Массачусетс, США), проводит опыты с механическими моделями миног и омаров.

Заказчиком выступает министерство обороны США. Благодаря ему бюджет исследований достиг трех миллионов долларов. Интерес военных не случаен. Они надеются, что плавучие роботы станут очищать от мин те участки акватории, куда не доберутся катерные тральщики. В свою очередь, искусственные омары могут проверять качество воды и искать источники ее загрязнения.

Сравнение роботов с подводными животными ни в коей мере не условно. В течение долгого времени ученые наблюдали за движениями рыб и раков, подмечая, как они плещут хвостами, перебирают ногами, размахивают клешнями, поводят брюшком. Все эти движения анализировали компьютеры. По этим данным мастерили копии из металла и пластика. Это помогло создать опытные образцы рыб-роботов и омаров-роботов.

Выбор ученых не случаен. Благодаря эволюции возникли виды животных, которые идеально приспособились к своей среде обитания, в том числе к жизни в морских глубинах. По их образцу и надо мастерить подводных роботов. Без этих подручных нам не исследовать океан. Уже сегодня мы лучше знаем поверхность Луны, чем то, что творится в океане в каких-нибудь двух десятках метров от поверхности волы. А ведь уже в ближайшие десятилетия внимание ученых, инженеров, промышленников будет приковано к этому необъятному миру, омывающему все континенты.

Подводные роботы, используемые в наши дни, слишком громоздки и неуклюжи. Они построены по образцу сухопутных и потому тратят неоправданно много сил, чтобы преодолеть сопротивление воды. Конечно, они не раз выручали нас. В Балтийском море они обследовали затонувший паром «Эстония», в Атлантике – легендарный «Титаник». Эти увальни берут образцы грунта с морского дна, разведывают месторождения нефти и проверяют состояние плотин.

Во всем мире действует несколько сотен подводных роботов самых разных размеров. Все они построены по одной и той же схеме. На огромных металлических рамах закреплены их органы: электродвигатели, прожекторы, видеокамеры и захватные устройства. Искусственная пуповина – длиннюший кабель – связывает этих роботов, еще не рожденных для подводной жизни, с кораблем, на борту которого им жилось бы куда легче. По кабелю подается питание, сообщаются команды.

Оказавшись среди волн, эти горы металла так же неустойчивы, как рулон ватмана, выставленный на ветру. Волны сбивают их с ног. Под водой наблюдаются такие же сильные течения, как в иных реках. Чтобы удержать робота на месте, где ему предстоит работать, надо нарашивать его массу и мощь.

Рядом с этими исполинами (или, если хотите, истуканами), заброшенными в подводный мир, которому они чужды всей своей фактурой, роботы, ставшие персонажами нашего рассказа. так же изящны, миниатюрны и эффективны, как персональный компьютер по сравнению с ЭВМ начала восьмидесятых годов. Прежние исполины преодолевали стихию. Новые подводные роботы во всем послушны ей. Их тела угодны океану; эта среда обитания предназначена для них.

Морская фауна обширна. Среди ее изобилия ученые недаром остановили свой выбор на омарах – морских раках. Они – готовые прототипы для «биоботов» (биологических роботов). Они сложены так, что могут без особых усилий плыть против течения. Их биомеханика идеальна. Очутившись среди волн или попав на стремнину, омары ловко орудуют клешнями и хвостом (точнее, хвостовым веером), уверенно продвигаясь вперед. Восемь ходильных ног помогают омарам взбираться на любые препятствия.

Все больше западных фирм занимаются подражанием природе, снаряжая в путь роботов и заново открывая для себя основы бионики. Природа давно перепробовала возможные варианты и остановилась на лучших. Люди могут сберечь немало времени и сил, если возьмут готовые образцы, давно отмеченные печатью естественного отбора Например, чтобы справиться с течением, можно обременять робота лишней массой, а можно приделать к нему… плавники. Они помогают рыбам удержать тело в нужном положении; они и робота сделают устойчивым.

В подводном мире есть много своих секретов. Так, американская фирма «IS Robotics», создавая машину, которая могла бы отыскивать и обезвреживать мины на прибрежных отмелях, взяла за образец краба. У этого морского жителя центр тяжести расположен очень низко, поэтому даже сильные приливные волны не могут опрокинуть краба. Он всегда твердо стоит на ногах, а когда начинает штормить, зарывается глубже в песок. Именно этими способностями ученые стремятся наделить робота, названного ими «Ариэль». В чем-то они намерены даже превзойти природу. Если механический краб упадет на спину, он – в отличие от своего образца – легко может снова перевернуться, хотя и весит целых одиннадцать килограммов. На военно-морской базе во Флориде уже опробуют этого робота.

Другие роботы, сотворенные по подобию рыб, могли бы неделями и даже месяцами сновать в толше воды, проводя нужные измерения или выполняя иную работу. Так, в Японии, в Токийском университете, под руководством профессора Наоми Като проводят опыты с роботом, напоминающим морского окуня. Образчики механических рыб уже давно рассекают волны в лабораторных бассейнах. Тэрада Юдзи из компании «Мицубиси хеви индастриз» изготовил рыбу- робота, очень похожую на латимерию. Ее движитель – гибкий плавник. Это – стальная пластина толщиной менее одного миллиметра. Она встроена в хвост рыбы и управляется с помощью дистанционного пульта. Само тело рыбы сделано из силиконовой смолы. В воде этот материал так же матово поблескивает, как настоящая чешуя. Глядя на неторопливую машину, плывущую в глубине аквариума, трудно отделаться от мысли, что перед вами настоящая латимерия.

Морские глубины все больше осваиваются человеком. Но они несут с собой не только приобретения, но и очень большую опасность. Поэтому со временем водный мир люди уступят роботам

В принципе, живые рыбы движутся очень неестественно; они напоминают собой механизмы. Тем легче сблизить рыбу и робота. Вдобавок слой воды и стекло аквариума мешают отличить живые ткани от полимеров. Подойти к рыбам, потрогать их нельзя. Зрение же обманывает. В этом залог того, что сбудутся мечтания некоторых ученых, намеренных впредь штамповать в натуральную величину глубоководные и ископаемые виды рыб для аквариумов.

Кстати, многие рыбы обладают отличным обонянием. Возможно, со временем появится и робот-акула, наделенный такой же чувствительностью, как грозная рыба, но ничуть не кровожадный. Акуле достаточно такой ничтожной концентрации крови, как 1: 1 ООО ООО, чтобы устремиться навстречу жертве. Робот будет так же беспощадно выявлять попавшие в воду вредные вещества.

Внимание зоолога Герхарда фон дер Эмде из Боннского университета привлекла африканская рыба гнатонемус, известная также под названием «водяной слон», так ее окрестили за небольшой хобот, коим заканчивается ее рыло. Эта рыба наделена электрическими органами; ими она «видит», замечая любой предмет и любое живое тело с иной, чем у воды, электропроводностью. В кромешной тьме она легко ориентируется и даже определяет расстояние до объектов. По словам российского зоолога И. Акимушкина, эта рыба легко различит два сосуда, «из которых один наполнен дистиллированной водой, а второй – аквариумной».

Ученые намерены копировать «электролокаторы» водяного слона. Уже сейчас ведут испытания первых опытных образцов. Робот, наделенный электрическими сенсорами, мечтает фон дер Эмде, мог бы не только добывать руду где-нибудь на дне океана, куда не проникает лучик света, но и оценивать, глубоко ли в грунте таятся залежи.

Уже сейчас целый ряд фирм интересуется подобными роботами. Так, к Эвде обращались представители норвежских компаний, занятых прокладкой нефтепроводов по дну Северного моря. Они исиользуют для этого обычных подводных роботов. Те же так взбаламучивают песок, что мутной мглой затягивает всю подводную стройплощадку. Вот тут и пригодился бы «робот-гнатонемус» с его чутким локатором.

Мировой океан напоминает богатейший рудник. Это – сокровищница и житница людей XXI века. Их домашними животными и верными машинами в непроглядной глуби океана станут «биоботы» – роботы, сотворенные по подобию «всякой твари плавучей». Когда-нибудь они завладеют всеми морскими просторами. Им вдоволь найдется здесь работы. Иные из них даже примкнут к стаям своих «сородичей», бороздя вместе с ними моря и наблюдая этих животных в естественной обстановке.

Пока «роботы-омары» и им подобные аппараты умеют еще не очень многое, признает один из их создателей, инженер Эд Уильямс, «но не забывайте, что в 1910 году самолеты тоже мало на что были способны!»

Возможно, в 2100 году люди и механические животные поделят земной шар надвое: суша достанется тем и другим; водный мир люди уступят своим рукотворным «вассалам» – роботам. Армада причудливых зверей, владеющая океаном и в нем хозяйничающая, станет приносить исправную дань своим повелителям и гворцам или… с завистью поглядывать на еще не покоренную ими сушу.

АДРЕСА В «ИНТЕРНЕТЕ»:

Подводные роботы:

http://bio.bu.edu/~jdale/robotobs .him

http://www.dac.neu.edu/rnsc/ayers .html

http://www.zoologie.unibonn.de/Neurophysiologie/vde/MITGerhard.htm

«Знание – сила» 50 лет назад

Н. Сальников, руководитель научной группы антарктической китобойной флотилии «Слава»

В Антарктике

Ежегодно осенью отправляются в далекую Антарктику советские китобои. Уже четыре раза в составе китобойной флотилии «Слава» ходила в Антарктику научная группа Всесоюзного научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО) и Государственного океанографического института.

В задачу научной группы входит изучение китобойного промысла, биологии китов, усовершенствование технологии обработки китового сырья, исследование морей и климата Антарктики.

Более семи месяцев провела в далеком, пятом по счету, плавании «Слава». За это время флотилия прошла около 80 тысяч километров – расстояние, в два раза превышающее длину экватора. Нелегким был этот рейс. Почти каждые вторые сутки в районе Антарктики – штормовые.

Антарктика – «кухня погоды»

Антарктика – «кухня погоды» южного полушария. Здесь зарождаются холодные морские течения, здесь родина штормовых ветров и бурь. Климат Антарктики более суровый, чем климат Арктики и вообще северного полушария В северном полушарии на 50-м градусе широты растут сады, зреет пшеница. А в тех же широтах на юге – на островах Южная Георгия, Буве и других – круглый год лежат снег и льды. Большая часть антарктического материка также покрыта ледниками. Поэтому на материке и на некоторых ближайших к нему островах крайне мало растений, это лишь мхи и лишайники. Продолжительную зиму в Антарктике сменяет короткое и холодное лето, в течение которого температура редко поднимается выше нуля градусов. Круглый год в Антарктике дуют жестокие ветры.

Изучение причин, которые создают антарктическую погоду, – важная задача науки. Ученые «Славы» немало сделали в этой области.

…Над ходовым мостиком корабля – целая метеорологическая станция. Дюжина различных приборов с самопишущими устройствами отмечает и записывает температуру воздуха, его давление, влажность, интенсивность солнечного излучения.

Независимо от погоды и времени суток точно через ка>кдые четыре часа на мостике появляется метеоролог. Проверяются и записываются показания всех приборов, перезаряжаются самописцы.

На обязанности метеорологов лежат также наблюдения за айсбергами – плавучими ледяными горами, которыми так богата Антарктика. Айсберги образуются при сползании антарктических ледников в воду. Течениями айсберги постепенно выносятся на север в более теплые воды, где они и тают. По движению айсбергов судят о направлении течений в океане. Изучение айсбергов в антарктических водах имеет большое значение для мореплавания.

Порой на курсе нашего судна оказывалось более 200 таких ледяных гор. Огромное количество их в Антарктике объясняется тем, что в холодных южных морях айсберги живут дольше, чем в более теплой Арктике. В то время как арктические айсберги существуют год-два (редко пять лет), плавающие ледяные горы в Антарктике сохраняются до 10 лет. За это время, подтаивая, они несколько раз переворачиваются и приобретают часто весьма причудливую форму и очень красивую голубоватую или синеватую окраску.

Интерес к айсбергам проявляли еще участники первой русской антарктической экспедиции Беллингсгаузена и Лазарева. Известно, что русские моряки, впервые открывшие антарктический материк, пушечными выстрелами откалывали от айсбергов куски льда и использовали их для получения пресной воды.

Новости Науки

Голландский ученый Вит Вестерхоф из Амстердамского университета заявил, что он может создать искусственное мясо в лабораторных условиях, при этом не убивая ни одного живого существа. Он планирует использовать тот же метод, которым пользуются при производстве искусственной кожи, и считает, что сможет вырастить в больших, 5000-литровых контейнерах в специальном питательном растворе куски мяса весом в 50 килограммов. Конечный продукт будет иметь структуру и вкус постного мяса. Вит Вестерхоф утверждает, что таким образом может быть получена свинина, говядина и мясо цыпленка и даже мясо таких экзотических животных, как кенгуру, кита или различных моллюсков.

ЦРУ рассекретило документы,свидетельствующие о том, что эта спецслужба в 1967 году вынашивала проект создания кошек-шпионов. Кошки, надрессированные на проникновение в хорошо охраняемые помещения, оснащались подслушивающими устройствами и передатчиками. Однако проект был свернут уже на стадии тестирования после того, как первую же кошку-шпиона, выпущенную на волю, переехало такси.

Ученым из немецкого Института биохимии имени Макса Планка впервые в мире удалось соединить нервные клетки, извлеченные из змеиного мозга с микросхемами, построенными на кремниевых кристаллах. Два десятка нейронов были размещены на кремниевой пластинке, причем под каждым из них располагался обычный транзистор. Со временем между отростками соседних нейронов возникли контакты, напоминающие синапсы головного и спинного мозга. Когда ученые возбуждали один из нейронов, изменялся его электрический потенциал, в результате чего менялась и сила тока, протекающего через спаренный с нейроном транзистор. То же самое возбуждение биохимически передавалось соседнему нейрону и также регистрировалось расположенным под ним транзистором. Такое сочетание живой ткани и электронной схемы может стать важным шагом к созданию так называемых кибернетических организмов, или киборгов.

Тринадцать процентов общей массы нашей Вселенной составляет вещество всех светящихся и остывших звезд, планет и планетоидов, межзвездного газа и космической ныли. К этому заключению пришли исследователи из Кембриджского университета в результате сканирования пяти галактических скоплений, произведенного орбитальным рентгеновским телескопом «Чандра». Остальные восемьдесят семь процентов космической массы приходятся на долю так называемой темной материи, точная природа которой до сих пор неизвестна.

Геохимики Уильям Пек из Колгейтского университета и Джордж Велли из университета штата Висконсин продемонстрировали образец циркона размером в четверть миллиметра из гранита из горного района Джек-Хиллс в Западной Австралии, но своему возрасту превосходящий почти все известные породы на Земле – его возраст 4,4 миллиарда лет. Удивителен и изотопный состав кислорода в цирконе, свидетельствующий о важной роли воды на ранних стадиях формирования Земли.

В лондонской Национальной картинной галерее выставлена необычная картина – «первый подлинный портрет человека» – портрет ДНК ведущего британского ученого-генетика сэра Джона Салстона.

Он представляет собой лист бумаги формата А4 в оправе из нержавеющей стали. Из образца спермы Джона Салстона извлекли молекулы ДНК и поместили в форму с агар-агаром. На нем выросла культура бактерий, повторяющая форму помещенных в агар-агар молекул.

Американские палеонтологи из Мичиганского университета обнаружили в Пакистане ископаемые останки первых китоообразных, а также их непосредственных предков, которые еще вели наземный образ жизни. Исследование костей позволило установить, что современные киты находятся в эволюционном родстве с овцами и свиньями и особенно с гиппопотамами.

Профессор Массачусетсского университета Дерек Ловлей обнаружил микробы, способные выделять золото из раствора. Эти микроорганизмы, экстремофилы, используют растворенные металлы, такие как железо, уран и золото, так же, как человек использует кислород. Находящийся в растворе металл адсорбируется на поверхности микроба благодаря определенному ферменту и затем выделяется в окружающую среду уже в виде твердых частичек. Частички очень мелкие, но, собираясь в кучку, они становятся видимыми. На образование из твердых частичек I грамма золотой пыли требуется миллион микробов, но технология выделения золота из раствора с использованием экстремофилов может быть применена золотопромышленниками для извлечения следовых количеств металла, обычно уходящих в грунтовые воды.

Первый в мире вычислительный элемент «в одной молекуле», созданный в IBM на основе углеродной нанотрубки с «вкраплениями» атомов калия, имеет радиус около 10 атомов. Он в 500 раз тоньше, чем кремниевые элементы, используемые сейчас в микросхемах. Но промышленное производство углеродных наносхем начнется только через 10-15 лет.

Французские ученые идентифицировали ген, ответственный за привыкание к кокаину. В процессе исследований ученые получили генетически измененную линию мышей, неспособных синтезировать белок под названием mGluR5. В результате эти мыши оказались нечувствительны к эффектам кокаина. В частности, у этих мышей не развивалась кокаиновая зависимость, и они не проявляли никакого интереса к наркотику. В то же время обычные мыши достаточно быстро становились наркоманами, потребляя кокаин до 25 раз в течение двух часов.

Во время проведения археологических раскопок неолитического поселения на острове Оркни ученые обнаружили несколько десятков сосудов, в которых обнаружили пиво. «Судя по количеству глиняных сосудов с пивом, это место вполне могло функционировать как своего рода паб или пивная» – отмечает Меррин Динли, археолог из Манчестерского университета. По мнению всех, кто рискнул пригубить напиток 5- тысячелетней давности, это пиво очень приятно на вкус, правда, судя по всему, одним из его ингредиентов был навоз.

В ходе исследования, проведенного специалистами-энтомологами из Центра тропической ветеринарии и медицины при Эдинбургском университете, выяснилось, что степень возбуждения насекомых-кровососов непосредственно связана с химическим составом пота, выделяемого человеческим организмом.

По материалам ВВС\ Nature, Science; New Scientist, Discovery, The New York Times, Scientific American, Science Daily; Mignews, NASA, Пресс-центр.ру

НОВЫЕ РЕАЛИИ XXI ВЕКА

На разломе миров

Теперь уже навсегда в нашей памяти останутся оседающие в клубах огня и дыма гигантские башни-небоскребы. Обрушившись, они потрясли мир и наши души, разделив бег времени на до и после. Очевидно, не скоро схлынут эмоции и потрясение; но уже сегодня ясно, что мы оказались в новом мире. В каком? Почему это случилось? Что делать?

Мы пригласили в редакцию для этого разговора наших авторов, политологов и историков Владимира Лапкина и Владимира Пантина, участников только что вышедшего сборника «Мегатренды мирового развития».

В. Лапкин и В. Пантин были участниками круглого стола, на котором обсуждались идеи С. Хантингтона о возможном конфликте цивилизаций. Материалы этого круглого стола под названием «На пороге «осевого времени» были опубликованы в № 6 «Знание – сила» за 1995 год.

Беседу ведет наш собственный корреспондент Галина Бельская.

В. Пантин: – На мой взгляд, то, что произошло 11 сентября, явление беспрецедентное, означающее поворот в мировом развитии. Пытаясь осмыслить его, я возвращаюсь, во- первых, к Хантингтону, к его концепции «столкновения цивилизаций». На протяжении последнего десятилетия эта концепция, на мой взгляд, продемонстрировала свою работоспособность. Разрабатывая ее, Хантингтон не выдумывал очередную страшилку, в чем его многие обвиняют, а хотел предупредить о возможном повороте событий.

И вторая концепция, которую нужно вспомнить, обдумывая случившееся, – это концепция глобализации. В интерпретации многих западных авторов процессы глобализации предстают только со знаком плюс. Однако они имеют и неизбежные минусы. В тех формах, в которых эти процессы протекают сейчас, они во многом провоцируют обострение межцивилизационных и иных конфликтов. Я имею в виду прежде всего процессы информационной глобализации, включая телевидение и Интернет, в ходе которых нивелируются культурные различия. Такого рода информационный натиск – вместе с натиском финансово-экономическим и политическим – весьма болезненно воспринимается традиционным и полутрадишонным сознанием, людьми, принадлежащими к исламской и другим незападным цивилизациям. Впрочем, существование антиглобалистского движения в западных странах свидетельствует о том, что и там далеко не все в восторге от существующей модели глобализации. Традиционное же сознание воспринимает процессы глобализации как насильственное вмешательство в свой мир, в свою культуру, в систему своих ценностей и свою религию. Дело в том, что утвердившаяся в мире модель глобализации является весьма несовершенной, односторонней и излишне «западноцентричной». Эта модель не приспособлена к полноценному межцивилизационному и межкультурному общению, она тиражирует далеко не лучшие образцы массовой культуры, разрушая ценности и традиции, которые формировались веками. В результате мы видим совершенно неадекватную реакцию в виде терроризма на эту неадекватную модель глобализации. Но вся проблема в том, что глобализацию, обусловленную развитием современной техники и транспорта, современных средств связи, нельзя «отменить» или «запретить», можно изменить только ее общие направления, ее модель.

Исламский мир особенно остро ощущает процессы, угрожающие его традиционной культуре. В отличие от Китая и Индии он сталкивался с очень интенсивным влиянием западной цивилизации на протяжении многих веков, а в настоящее время оказался втянут в процессы высокотехнологичного постиндустриального развития, не будучи по- настоящему готовым к ним. В Индии и Китае подобные процессы дозируются и регулируются в существенно большей мере, чем в исламском мире. В Индии это происходит за счет системы каст, когда немногочисленные высшие касты оказываются приобщены к современным глобальным процессам, а низшие касты, по существу, живут в ином, несовременном мире. В Китае сильное государство жестко дозирует и регулирует все процессы в экономической, политической, информационной и культурной сферах (впрочем, любой кризис может привести к ослаблению этого регулирования и немалым потрясениям в Поднебесной).

Исламский же мир оказался в этом смысле в наиболее уязвимой ситуации. На примере нашей страны мы можем понять, о чем идет речь. Социологические опросы показывают резко негативную реакцию большинства российскою населения на преобладание американских фильмов на телевидении, на засилье зарубежной и отечественной массовой культуры, разрушающей многие христианские и традиционные ценности. Если так реагирует значительная часть российского населении, то можно представить себе реакцию мусульманина, на которого весь этот поток действует как орудие, истребляющее не просто его привычный мир, но и религиозные установления, традиции и обычаи. Можно добавить, развивая идеи Хантингтона, что происходит не просто столкновение цивилизаций, а столкновение современной западной цивилизации, имеющей двойственную природу (она сочетает в себе элементы культурной самодостаточности и несвойственные другим цивилизациям элементы культурной экспансии) с традиционными и полутрадиционными, несовременными цивилизациями (подробнее об этом говорится в сборнике «Мегатренды мирового развития»). Причем это столкновение происходит не только между различными государствами, но, что еще более важно, внутри большинства государств, будь то США, Россия, Соединенное Королевство, Франция, Испания или даже маленькие благополучные Швейцария и Чехия. Не только на международной арене, но и внутри различных обществ сталкиваются цивилизации разного уровня, разного порядка, часто не понимающие и не слышащие друг друга. Такое непонимание чрезвычайно опасно, оно ведет к трагическим последствиям, к взаимному ожесточению и ненависти.

В качестве иллюстрации острой необходимости компромиссов, способных смягчить это столкновение цивилизаций, можно привести случай, рассказанный известным культурологом и философом Григорием Померанцем. На одной из конференций в Швейцарии он в своем выступлении задал следующий вопрос присутствовавшему мусульманскому фундаменталисту из Газы: если бы Запад прекратил пропаганду насилия, порнографии и всего того, что на самом Западе называют «засорением нравственной среды», согласились бы фундаменталисты в качестве ответного шага осудить террористическую борьбу против западных стран? На подобный вопрос этот фундаменталист ответил утвердительно. Случай, о котором идет речь, весьма показателен, он демонстрирует тот обнаженный нерв, на который бездумно давит Запад. И он же дает некоторую, пусть отдаленную, перспективу превращения столкновения цивилизаций в их диалог.

Г. Бельская: – Феномен фанатика, ценой своей жизни уничтожающий тысячи людей, нуждается в объяснении, безусловно. Но давайте назовем вещи своими именами – никакие объяснения и попытки понять чудовищное преступление не смогут оправдать его.

Дьявольски изощренно замысленное и бестрепетно исполненное, оно разделило людей, выделив тех, кто ставит целью уничтожение себе подобных. И если их не остановить – человечество окажется перед глобальной катастрофой.

В. Пантин: – Трагизм ситуации состоит еще и в том, что при таком столкновении физическая жизнь каждого отдельного человека становится не важной. Это страшная ловушка, в которую попадает не только Афганистан, где более двадцати лет идет война, но и многие другие страны. Нельзя безнаказанно пытаться ускорять развитие других обществ и цивилизаций, такое «ускорение» неизбежно приведет к колоссальным издержкам и неожиданным катастрофам (это, между прочим, показали еще Стругацкие в своем замечательном произведении «Трудно быть богом»). Кстати, в России и Петр I, и большевики занимались тем же самым в своей собственной стране, и ценой соответствующих «скачков» были колоссальные культурные и человеческие потери.

Поэтому повторю еще раз: сама модель современной глобализации нуждается в серьезной коррекции, в существенном изменении. Если развитые страны не озаботятся тем, как смягчить или минимизировать разрушительные последствия глобализации, которая, как вихревая воронка, затягивает все народы и цивилизации, то катастрофы не только не прекратятся, а станут еще более масштабными.

У нас создается иллюзия, что действуют только отдельные террористы, отдельные организации. На самом деле, в эти процессы вовлечены огромные массы людей. Кроме бен Ладена есть движение Талибан, кроме Талибана есть многочисленные племена пуштунов, кроме пуштунов есть исламский мир и все остальные цивилизации. Ни США, ни Западная Европа, ни Россия ничего не сделали для подлинного решения проблем Афганистана, которые они же во многом и породили (бывший СССР в этом плане несет огромную ответственность). Никто даже не думает, как решать проблемы, подобные афганской, кроме как военным путем, но одни бомбардировки никогда не решат подобных проблем. А миллионы беженцев, среди которых растут поколения, которые не знают ничего, кроме войны, и умеют только воевать? А разрушенный кочевой образ жизни, разрушенная среда обитания, разрушенный духовный мир? Вот с чем мы сталкиваемся на самом деле.

В. Лапкин: – Мне кажется, было бы несколько легкомысленно описывать и самих потенциальных террористов, и ту среду, в которой они существуют и из которой черпают поддержку, как кочевой мир, ведающий только примитивную силу оружия и способный лишь на всякого рода доцивилизационные безобразия. На самом деле, мир столкнулся с высокотехнологичным терроризмом, и среда, порождающая такой терроризм, отнюдь не традиционное общество, а напротив. общество, в очень большой мере подвергшееся вестернизации. Проблема такого общества – вторжение не до конца освоенной западной культуры в традиционное культурное поле, что вызывает очень резкую реакцию отторжения. Но если взглянуть на эти все события в некоторой исторической ретроспективе, то мы сразу видим, что человечество уже неоднократно сталкивалось с такого рода кризисами цивилизаций. Достаточно упомянуть, если идти от более близких (я перечисляю далеко не все), – Кампучия, до этого – маоистский Китай, до этого – нацистская Германия, до этого – большевистская революция в России.

Г. Бельская: – То есть вы считаете, что терроризм большевиков – это то же самое…

В. Лапкин: – С точки зрения развития мировой цивилизации, это один ряд (и по масштабу жертв, и по циничному пренебрежению к жизни человеческой, по очень многим иным основаниям.., но это – отдельная тема). В развитии мира есть свои стадии, свои эпохи. Большевизм был реакцией на сравнительно ранний индустриализм, развивавшийся с конца прошлого века и к Первой мировой войне достигший своего апогея. Современные события в исламском мире – реакция на то, что чаще всего называется постиндустриальным развитием. Совершенно очевидно, что это уже другая стадия развития мира и, соответственно, другие методы и другие объекты глобальной экспансии мировых лидеров. Исламский мир наиболее интенсивно и массово сопрягая себя с западной цивилизацией: гигантская миграция, открытость Западу, гигантские нефтяные деньги, которые он воспринял и благодаря которым оказался прочно включенным в западный мир. И потому сама реакция оказалась столь болезненной, столь жесткой и бескомпромиссной.

Если продолжить параллель с российским большевизмом, то и Россия с конца позапрошлого, XIX века оказалась наиболее восприимчива к этому раннему индустриализму, демонстрируя рекордные темпы железнодорожного строительства, развития тяжелой индустрии, активного привлечения иностранного, западноевропейского капитала. Но, как мы уже поняли, страна, которая втягивается в глобализующееся мировое сообщество быстрее, нежели происходит ее культурная адаптация к диктуемым этим сообществом нормам и правилам, рискует столкнуться с крайне неприятными последствиями такого «ускорения».

Г. Бельская: – Это звучит парадоксально…

В. Лапкин: – Парадоксальность здесь скорее в самих формах «втягивания», которые не то чтобы насильственны, но принципиально неорганичны автохтонной культуре. Культура не успевает приспособиться к новациям, даже если экономика внешне функционирует вполне нормально. В результате со временем накапливается потенциал отторжения, раздражения, протеста.

Сравнивая формы начала XX века с формами начала XXI века, признаем их разительные изменения в направлении глобального и тотального. Практически оказывается, что ничто не может быть гарантированно защищено. И в отличие от Альбиона, олицетворявшего в свое время цитадель миропорядка и сумевшего переждать за Ла-Маншем обе континентальные бури двадцатого столетия, сегодняшний мировой лидер, заокеанские США оказалось возможным поразить практически в самое сердце.

Но, отвлекаясь от деталей, признаем, что агенты контрцивилизационного протеста, как показывает ретроспективный взгляд, оказываются одновременно и наиболее эффективным орудием погрома собственной культуры. Так, например, большевики, по существу, осуществили в России погром традиционной российской цивилизации. Выступая против мирового империализма, они, на деле, были в определенном отношении большими западниками, чем низвергнутые ими российские элиты.

Существо этого культурного погрома заключалось в том, что большевизм в России почти на столетие уничтожил всякую возможность эволюции по буржуазному пути в направлении современных демократий.

Если вернуться к сегодняшнему радикальному терроризму, то он также революционизирует исламский мир, подавляя или радикализуя традиционно умеренные течения в нем, порождая эксцессы фундаментализма, а вместе с тем, по сути дела, провоцирует Запал на очень решительное, подкрепленное всей мощью западной цивилизации вторжение в традиционную исламскую цивилизацию. Что и делает сейчас Запад.

Г. Бельская: – Но тогда, следуя вашей логике, террористы не должны это делать, потому что они не хотят унификации и вестернизации своего общества.

В. Лапкин: – Они не хотят ее, но, провоцируя погром собственной культуры, реально способствуют этой унификации. Террористы – рабы тактики, они добиваются краткосрочных практических целей. Тем более, я полагаю, им чужда цивилизационно окрашенная мотивация. На самом деле, их цель очень простая – это власть и деньги. Власть как контроль над ресурсами. Причем, как можно судить по некоторым декларациям их идеологических лидеров, цели эти отнюдь не ограничиваются контролем над исламским миром, они включают и имперское распространение весьма далеких от Корана принципов на весь глобальный миропорядок. Они, собственно, и не скрывают, что трепетное, целостное отношение к собственной культуре, собственным цивилизационным истокам и ценностям их не мучает.

Г. Бельская: – И значит, возникает некий императив для мирового сообщества – императив самоизменения. Не так ли?

В. Лапкин: – В последние голы все явственнее проблемы и подводные камни, с которыми столкнулась глобальная цивилизация. Столкнулась, но еще не опознала препятствие. Дело в том, что и мы, и особенно жители развитых стран подвержены иллюзиям, иллюзиям относительно способности собственных цивилизаций к преодолению любых проблем. Сегодня следствия этих иллюзий больнее всего начинают затрагивать Соединенные Штаты. Впрочем, не только они, но и весь западный цивилизованный мир обнаружил себя не готовым к реализации миссии как всеобщего интегратора, так и всеобщего блюстителя порядка. Последнее наиболее трагически проявилось в «черный вторник» 11 сентября.

Обнаружилось, что интеграционные ресурсы западной цивилизации на данный момент отнюдь не безграничны, а принципы интеграции и используемые для этого методы порою достаточно провокационны по отношению к тем цивилизациям, которые становятся объектом наиболее интенсивного интереса Запада. Проблема здесь в том, чтобы в этой драматической ситуации, омраченной кровавой и предельно деструктивной акцией, разглядеть в брошенном миру вызове некую возможность конструктивного ответа – предполагающую для глобализующейся цивилизации императив изменения ее собственного подхода к формированию своих целей, принципов и стратегии.

Для ответа на этот вызов необходимо вырабатывать такие принципы международного общения и международного порядка, которые были бы гораздо более приемлемы и гораздо менее болезненны для не вполне современных цивилизационных и конфессиональных общностей. Необходимо не столько упование на продвижение незападных стран к западному идеалу и западным ценностям, сколько согласованная трансформация идеалов и ценностей Запада и незападных культур в направлении глобальной перспективы, ориентируясь, образно говоря, на точку грядущей встречи, на то будущее, в котором, на самом деле, возможна встреча цивилизаций.

Напомню в связи с этим, что еще около пяти лет назад Хантингтон (не в своей знаменитой статье про раскол цивилизаций, а в последующей) сказал, в частности, что «вера в то, что незападные народы должны принять западные ценности, институты и культуру всерьез, аморальна по своим последствиям». Это было сказано пять лет назад, и вот сейчас мы, к сожалению, постигаем горькую правоту его слов… Естественно, что сейчас трудно от кого-либо, тем более от правительства США и американского народа, ожидать и требовать взвешенной и выверенной реакции, но я думаю, что пройдет некоторое время, и вслед за начавшимися силовыми акциями, может быть, появится более трезвое и мудрое понимание необходимости всерьез задуматься над тем, как выстраивать новый мировой порядок, нагружая его не столько имперским смыслом, сколько смыслами цивилизованными, современными, либеральными, гуманистическими, ориентированными прежде всего на свободу и благо человека.

Г. Бельская: – Возможно, Хантингтон и прав, говоря об аморальности навязывания западных ценностей, институтов, культуры, но послушайте, речь ведь идет не о детях, которым родители навязывают свой образ жизни. Речь идет все-таки о самостоятельных государствах, имеющих выбор. Это первое. И второе. Америка, как никакая другая страна, тратит гигантские суммы на помощь нуждающимся странам. Кстати, наша страна в их числе. И хорошо бы отдавать в этом отчет.

В. Пантин: – Но ведь недаром говорят: добро наказуемо. Для этого конкретного случая это, как нельзя, кстати. Но я бы хотел вот еще на что обратить внимание. На угрозу для свободы.

Представляется (об этом некоторые уже начинают говорить, но пока еще очень мало), что опасные последствия и самих террористических актов, и, главное, реакции на них еще и в том, что и демократия, и свобода, и права человека могут оказаться очень сильно урезанными в самих странах-цитаделях либерализма и демократии – в США, в Великобритании и других.

В. Лапкин: – Да, такая тенденция имеет место. Практически под ударом оказалась не только жизнь человека, но и его права и свободы. К тому же, как нам известно, у терроризма нет лучшего средства, чем агентура во всесильных государственных спецслужбах.

Г. Бельская: – Да, очевидна гигантская провокация; провокация с настолько далеко идущими последствиями, что даже непонятно, знали ли сами авторы, на что они замахивались?

В. Лапкин: – Они замахивались на миропорядок, в этом смысле они знали о последствиях своей акции, более того, осмысленно стремились к этому…

Есть еще один сюжет, еще одна отдельная большая проблема. Все развитие Запада в последние столетия – это развитие, когда сопряженно развиваются структуры государства, обеспечивающие контроль, зашиту, силовое вмешательство, исполнение политических решений, и, с другой стороны, развиваются структуры общественной самоорганизации, саморегулирования. И ведущая тенденция этих согласованных процессов заключается в том, что общество, препоручая государству жизненно важные функции, вместе с тем постепенно сокращает поле ответственности государства.

Если вспомнить основы доктрины неолиберализма, то речь шла о концепте маленького и все уменьшающегося государства, которое все в большей степени становилось излишним, поскольку-де общество все более и более полагало себя не нуждающимся в государственной опеке. Тем болезненнее сегодняшний шок общества, осознавшего себя беззащитным. Причем впервые цивилизованному сообществу брошен вызов, а государства, которое олицетворяет этот вызов, как бы нет. Источник впервые не локализован вовне, а диссипирован в недрах самого этого сообщества, затерян в его же собственной инфраструктуре, в компьютерных сетях, в системах международных перевозок.

Оказывается, что в этом сообществе есть некое контр общество, которое является главной угрозой и которое принципиально не желает себя позиционировать и выстраивать под себя какие бы то ни было государственные структуры. Это уникальный вызов всему прежнему опыту цивилизаций, и его значимость сразу стала видна по тому, как резко на Западе был поставлен вопрос о возрождении роли государства и как стремительно стало меняться цивилизованное сообщество в отношении роли государства, приоритета прав человека и т.п. Это означает, что процесс обретения зрелости цивилизованным сообществом еще далеко не завершен и предстоит длительный период, когда государство будет востребовано обществом. Сможет ли цивилизованное сообщество осмыслить брошенный ему вызов как некий важный сигнал, что для обретения самостоятельности ему предстоит сделать еще очень многое, покажет время.

Г. Бельская: – Журнал будет продолжать этот разговор. Спокойный и трезвый анализ культурологов, историков, политологов еще впереди.

ТЕМА НОМЕРА

Космология: о чем вы хотели, но боялись спросить

М. Эрнст. «Двое детей, испугавшихся соловья», 1924

Наше обычное редакционное вступление к «Теме номера» на этот раз мы хотим предварить небольшим материалом об очередной неординарной физической гипотезе. Смысл такой своеобразной «разминки» перед собственно «Темой» откроется вам через несколько страниц. Итак, сперва о зазеркальном мире…

Рафаил Нудельман

Алиса в Зазеркалье

Ни одна из нескольких десятков открытых на сегодняшний день внесолнечных планет не наблюдалась впрямую. У читателя могло сложиться впечатление, будто астрономы видят их крохотные диски в своих телескопах точно так же, как они видят диски планет Солнечной системы. Ничего подобного. «Видят» астрономы (да и то – не видят напрямую, а вычисляют по множеству отдельных наблюдений) только «покачивания» материнской звезды под гравитационным воздействием ее невидимых планет. По ним и судят о наличии самих планет. Но есть и обратная ситуация. В созвездии Ориона обнаружена – на этот раз действительно напрямую, как светящиеся точки, благодаря испускаемому ими багровому излучению – пара десятков «бесприютных» планет; вблизи нет видимых звезд, вокруг которых они бы обращались.

Два этих поразительных факта – наличие невидимых планет около видимых звезд и, напротив, видимых планет при невидимых звездах – снова возродили одну из фантастических идей современной физики: гипотезу «зеркальной материи». Гипотеза эта утверждает, что в том же пространстве, что и наблюдаемые нами галактики, звезды, планеты и частицы, существует также другой, «зеркальный» по отношению к нашему универсум, состоящий из невидимых галактик, звезд, планет и частиц, – этакая Алиса в Зазеркалье. Понятно, почему изучение внесолнечных планет возродило интерес к «зеркальному» миру: так и подмывает объяснить невидимость планет в первом случае и невидимость их материнских звезд во втором тем, что они состоят из «зеркальной», то есть, по определению, невидимой материи. Но вот вопрос: уступив такому соблазну, не погрешим ли мы против правила Оккама, предписывающего «не умножать сущностей без надобности»? Нужно ли изобретать «зеркальную» материю, если те же факты можно объяснить с помощью уже существующих теорий?

Если бы эта гипотеза была выдвинута именно и только для объяснения экзопланетных загадок, ее действительно следовало бы счесть излишней. Дело, однако, в том, что эта очередная «безумная идея» родилась совершенно независимо и намного раньше. Она возникла в связи с открытием небольшой, но принципиально важной асимметрии физических явлений на микроскопическом уровне. Еще в 1950-е годы было обнаружено, что распад тяжелой нейтральной ядерной частицы (нейтрона) порождает электроны и нейтрино, асимметрично распределенные в пространстве: если отразить это распределение в зеркале, оно будет отличаться от реального. Дальнейшее изучение феномена показало, что он обусловлен асимметрией тех сил, которые вызывают распад нейтрона (так называемые силы слабого взаимодействия). Электроны и нейтрино, возникающие при распаде, оказываются «левозакрученными» (наблюдателю, на которого летят эти частицы, они видятся вращающимися по часовой стрелке). Такая асимметрия представляется физикам неуклюжей: почему должны существовать только «левозакрученные» нейтрино? Простейший ответ таков: существуют и «правозакрученные». но они принадлежат миру, который является зеркальным отражением нашего. В зеркальном мире силы слабого взаимодействия тоже асимметричны, но их асимметрия противоположна нашей. Взятые же вместе, наш мир и зеркальный к нему, образуют вполне симметричную Вселенную – идеальная ситуация для физика.

Гипотеза о «правозакрученных» зеркальных нейтрино была воспринята настолько серьезно, что лауреат Нобелевской премии Абдус Салам, приводя список перспективных теоретических идей, подлежащих экспериментальной проверке, упомянул в качестве первой из этих идей «возможность существования особых сил слабого взаимодействия с противоположной по отношению к известным силам «закрученностью» (то есть зеркально отраженных)». В последние годы гипотеза зеркального мира получила дополнительное подтверждение в так называемой теории суперструн. Эта теория представляет собой грандиозную попытку объяснить все разнообразие существующих в природе микрочастиц и сил взаимодействия между ними тем, что микрочастицы представляют собой различные возбужденные состояния еще более элементарных сущностей – ультра микроскопических струн, изначально находящихся под огромным натяжением. По словам одного из создателей этой теории, Майкла Грина, «в теории струн возникает возможность утверждать, что во Вселенной существует совершенно своеобразный вид материи, который мы не можем видеть напрямую и который обнаруживает себя только в гравитационных воздействиях на обычную материю». Грин и его коллеги назвали этот вид материи «теневым», или «темным», потому что он не излучает видимого в нашем мире света (а потому, собственно, и невидим). Однако в действительности это все та же зеркальная материя с обратной нашему миру асимметрией сил и частиц.

Как следует из слов Салама, экспериментальных доказательств существования зеркального мира пока что нет. Сторонники этой идеи возлагали большие надежды на исследование потока нейтрино, излучаемых Солнцем, рассчитывая, что обнаруженный здесь недостаток частиц окажется связанным с переходом «обычных» нейтрино в зеркальные. Увы, результаты последних измерений, проведенных в Японии, совпали с предсказаниями существующей теории, не включающей гипотезу зеркальных частиц. Другая возможность была указана нобелевским лауреатом Шелдоном Глэшоу, который заметил, что зеркальный мир может взаимодействовать с обычным не только гравитационно, но и каким-то иным образом, «перебрасываясь» при этом тяжелыми частицами, и это взаимодействие может повлиять на некоторые обычные физические процессы, например, на устойчивость так называемого позитрония – системы, состоящей из электрона и его античастииы-позитрона, обращающихся друг вокруг друга. Сейчас два физика из Европейской лаборатории физики частиц ЦЕРН намерены провести специальный эксперимент для проверки этого предположения Глэшоу.

В ожидании экспериментальной проверки (или опровержения) гипотезы ее сторонники уже спорят по вопросам теории. Например, австралийский физик Роберт Фут считает, что зеркальная, или «теневая» материя – это и есть загадочное «темное вещество Вселенной», которое, по сегодняшним оценкам астрономов, составляет около 90 процентов всего ее вещества (10 процентов приходится на обычное, «видимое» вещество). Существование «темного вещества» несомненно – только его гравитационным воздействием можно объяснить наблюдаемые особенности вращения галактик. Но оно невидимо, и потому его природа до сих пор остается неизвестной. Может быть, это действительно зеркальная материя? Американский физик Джон Крамер выдвигает убедительное возражение: зеркальная материя (если она существует) должна быть (анти)симметрична обычной и по массе, то есть ее вещество может добавить к видимой массе Вселенной еще 10 процентов – но никак не 90!

А. Матисс. «Таблица IX», Формы, 1944(?)

Тот же Фут развивает другие увлекательные возможности зеркального мира. Он говорит, что в этом мире могут существовать свои, не видимые нам планеты. Именно Фут высказал предположение, что открытые в последние годы внесолнечные планеты являются зеркальными. Другой энтузиаст гипотезы зеркального мира, Зураб Силагалзе из Новосибирска, пошел еще дальше, предположив, что постулированный в 1984 году Раупом и Сепковским невидимый спутник Солнца, звезда Немезида (по Раупу – Сепковскому, именно она насылает в Солнечную систему долгопериодические кометы), не обнаружена до сих пор именно потому, что состоит из зеркальной материи. Фут, однако, тут же перещеголял соперника, выдвинув предположение, что «зеркальным» был и знаменитый Тунгусский метеорит, потому его остатки до сих пор и не обнаружены. Но рекордсменом в этом анекдотическом соревновании следует, вероятно, считать Kpaviepa: он еще в 1986 году написал научно-фантастический роман «Твистор», в котором утверждал, что у Земли есть невидимый двойник – зеркальная Земля, занимающая то же место в пространстве. Герой романа ухитряется даже проникнуть в этот зеркальный мир.

Впрочем, о путешествии в Зазеркалье однажды, помнится, уже писали…

Вопросы, которые зачастую возникают у наших читателей после знакомства с подобными (тем более космологическими) гипотезами, но отнюдь не всегда адресуются редакции, нам хорошо известны. Спектр стоящих за ними оценок весьма растянут: от одобрения и пожеланий печатать в дальнейшем как можно больше новостей с «переднего фронта науки» – пусть даже сомнительных, зато сногсшибательных, – до недоумения, выражаемого фразой «а наука ли это?».

В первом случае слышится неявный упрек в академичности, излишней солидности наших публикаций, особенно если дело касается «мироустроительной» тематики, во втором – откровенное стремление попенять нам за легковесное, «невзвешенное» отношение к однодневным сенсациям и неустоявшимся внутринаучным суждениям. (Характерно, что порой и та, и другая реакции вызываются одной и той же статьей.)

Так можно ли впрячь – без ущерба и для истины, и для привлекательности – в одну телегу работягу-коня науки и трепетную лань популяризации? Проблема, над решением которой бьется не одно поколение «акул и рыбешек» пера, приобретает особо острое звучание, когда под напором новых фактов начинают трещать бастионы только-только сложившихся научных областей.

Похожая ситуация – и не впервые – обозначилась в космологии. Еще живы «борцы» с теорией расширяющейся Вселенной. Не так много воды утекло и с тех пор, как мы рассказывали о появлении инфляционного сценария ее эволюции. Не раз писали о трудностях, с которыми сталкивается модель Большого Взрыва – Биг Бэнга, и как эти препятствия пытаются обойти ученые. Однако просто не с чем сравнить интенсивность информационного – нет, не потока, а потопа, хлынувшего «с небес» и буквально затопившего нас своими противоречиями в последние годы ушедшего столетия и в первые же месяцы века наступившего.

Прикажете ждать? Хорошо бы тогда знать, «когда спадет вода», унеся с собой щепки информационного мусора, и внимательно присмотреться к тому, что отстоялось. Да вот почему-то никто не дает отмашки, что наводнение пошло на убыль, как бы не наоборот. Отказавшись от выжидательной тактики, мы, тем не менее, не пытались объять необъятное и хвататься за любую из множества сенсаций, а выбирали наиболее, на наш взгляд, структурообразующие элементы нарождающегося знания.

И вот что любопытно! Черновики новейшей космологии, лихорадочно исписываемые на наших глазах – все в пометках, кляксах, перечеркиваниях, многочисленных вариантах, – заставляют по-иному смотреть и на вроде бы уже набело переписанные страницы ее недалекого прошлого. Не напоминает ли это вам не столь давние перипетии отечественной истории?

Вообще подход, включающий текущие научные события вплоть до спекуляций в историческую перспективу, видится нам весьма плодотворным. Таким взглядом на происходящее, несомненно, обладает Рафаил Нудельман – автор материалов, составивших эту «Тему номера». А населяющие ее герои с их ошибками, страстями, прозрениями и заблуждениями перестают казаться небожителями и словно спускаются к нам из своих обсерваторий, чтобы помочь из пестрого лоскутного ковра идей и гипотез выкроить гобелен с изображением нового звездного неба.

Нечаянное открытие века Вселенная во младенчестве

В прошлое нельзя ступить, но его можно – иногда – сфотографировать. История Арно Пензиаса и Роберта Вильсона доказывает это с полной убедительностью. Они сфотографировали нашу Вселенную в ее младенчестве, когда ей было всего 300 тысяч лет отроду, получили за эту фотографию Нобелевскую премию по физике 1978 года и тем самым вызвали к жизни целый ряд последующих важных событий вплоть до появления этого рассказа.

Все началось в 1964 году, когда двое вышеупомянутых радиоастронома были приняты на работу в фирму «Лаборатории Белл» для обслуживания новой радиоантенны, предназначенной для слежения за американским спутником «Эхо». Спутник передавал на сантиметровых волнах, и антенна была самым чувствительным по тем временам детектором волн в этом диапазоне. А размешалась она на пригорке Холмдел, в штате Нью- Джерси, около Нью-Йорка.

Наблюдение за спутником занимало немного времени, и молодые ученые испросили согласия начальства в свободное время заняться исследованиями по специальности. Существование космических источников радиоволн было открыто совсем недавно, и их изучение привлекало многих. Вильсон, например, давно рвался исследовать радиоизлучение газового ореола, окружавшего, по его убеждению, наш Млечный Путь.

Предварительно, однако, следовало исключить возможные помехи, а для этого проверить антенну на такой длине волны, которая заведомо не излучается никакими источниками. Пензиас и Вильсон выбрали для проверки «пустую» длину волны 7,35 сантиметра, направили свой раструб в небо и мгновенно поняли, что антенна не в порядке, потому что она регистрировала посторонний сигнал. У него была очень низкая температура, но самое странное состояло в том, что его величина не менялась даже при систематическом обшаривании всего небосвода. Сигнал, идущий от любого космического источника, Солнца или Млечного Пути, не мог покрывать собою все небо равномерно. Дело выглядело так, будто он приходил от Вселенной в целом.

Попытки Пензиаса и Вильсона устранить загадочную помеху растянулись почти на год. За это время неведомо для них произошло несколько событий. Физик Джим Пиблз, ученик выдающегося экспериментатора Дикке, прочел некую лекцию в соседнем Принстонском университете. Эту лекцию услышат радиоастроном из Вашингтона Тернер и рассказал о ней своему коллеге Бурке. А этот Бурке по случаю оказался приятелем Пензиаса. В результате этой цепочки случайностей Бурке, услышав от Пензиаса в телефонном разговоре о настырной помехе, посоветовал ему обратиться за советом к Дикке в Принстон, благо это рядом. Пензиас знал Дикке и его группу, знал даже, что они затеяли какой-то радиоастрономический проект, но какой именно, не имел понятия. И хорошо, что не имел, иначе не получил бы Нобелевскую премию.

Чтобы объяснить эту туманную фразу, нам придется теперь вернуться далеко назад, к самому началу современной науки о космосе. Основы этой науки заложил Эйнштейн, создавший в 1916 свою теорию тяготения. Когда он записал уравнения для равномерно заполненной звездами Вселенной, то получил решение, в котором кривизна пространства была такой, что оно «замыкалось» само на себя. Размеры такой «замкнутой» Вселенной были конечны, хотя границ у нее не было. В модели была, однако, одна трудность: притяжение звезд друг к другу должно было бы стянуть такую замкнутую Вселенную в точку. Поэтому Эйнштейну пришлось дополнить свои уравнения неким придуманным полем, которое призвано было породить своего рода «антигравитационную» силу, способную уравновесить гравитацию и удержать Вселенную от сжатия.

Три астронома. Миниатюра так называемой «Псалтири Бланки Кастильской»

Поскольку в пределах Земли или даже Солнечной системы действие этой гипотетической силы не обнаруживалось, следовало думать, что если она и существует, то на малых расстояниях ничтожно мала и значительна лишь на очень больших дистанциях (почему и способна компенсировать гравитацию в масштабах Вселенной в целом). Это означало, что, в отличие от гравитации, антигравитационная сила должна быть прямо пропорциональна расстоянию, но коэффициент пропорциональности (так называемая космологическая постоянная), видимо, очень мал. После введения этой силы модель Эйнштейна стала соответствовать «астрономической реальности» того времени: она была не только статичной, но и способной существовать в таком состоянии вечно. «И он посмотрел на получившиеся формулы, и увидел он, что это хорошо…» Действительно, модель Эйнштейна устраняла два давних докучных вопроса: «Что было до начала Вселенной?» (ничего, потому что у этой модели нет начала) и «Что лежит за границами Вселенной?» (ничего, потому что у нее нет границ).

Эйнштейн считал, что его модель в силу ее «соответствия реальности» – единственное возможное решение уравнений теории тяготения, и поэтому был весьма обескуражен, когда российский математик Александр Фридман в серии статей, опубликованных в 1922 – 1924 годах, показал, что эти уравнения допускают целый спектр решений, только не статичных. а динамических. Эйнштейн встретил работу Фридмана в штыки, однако затем признал свою неправоту и даже назвал работу Фридмана «проясняющей», но не более того (в черновике было даже хуже: «Трудно приписать этим расчетам какое-либо физическое значение»). Еше несколько лет подряд Эйнштейн упорно держался своей статичной модели с «космологической постоянной», но затем, когда Хаббл доказал, что Вселенная действительно расширяется, окончательно отрекся от нее и признал введение этой постоянной в уравнения тяготения «самой большой ошибкой своей жизни».

Отбросив допущение Эйнштейна о статичности Вселенной (а следовательно, и ставшую ненужной «антигравитационную» силу), Фридман показал, что в этом случае уравнения теории тяготения имеют целых три типа решений. Если средняя плотность вешества (или поля) во Вселенной больше определенной критической величины, то пространство такой Вселенной будет замкнутым, а сама она начнет расширяться от нулевого размера, достигнет некоторого максимального радиуса и затем станет сжиматься обратно к нулю. Если средняя плотность Вселенной будет меньше критической, произойдет обратное – пространство будет «открытым», а сама Вселенная будет бесконечно расширяться. Иными словами, Вселенная, «замкнутая в пространстве», замкнута и во времени; Вселенная, «открытая в пространстве», открыта и во времени.

Промежуточный, очень специальный случай составляют решения для плотности, строго равной критической величине: пространство такой Вселенной – «плоское», то есть эвклидово, а сама Вселенная расширяется с таким замедлением, что скорость ее расширения бесконечно приближается к нулю. Таким образом, геометрия Вселенной определяет ее судьбу, а эта геометрия, в свою очередь, зависит от соотношения в каждый данный момент двух параметров – средней плотности Вселенной и критической плотности. Подсчитано, что критическая плотность, выше и ниже которой Вселенная отличается от «плоской», не так уж велика – около 10 водородных атомов на кубометр пустоты в среднем. Как мы увидим далее, наша реальная Вселенная не имеет и этого [• Подробнее о космологической постоянной и сценариях развития Вселенной см. в статье А. Волкова «Впишите в хронологии слово «вечность»!»//«Знание – сила». – 2000. – № 1].

В начале был Большой Взрыв (фрагмент картины Дона Диксона)

В работах Фридмана еще не было подчеркнуто, что любое расширение Вселенной должно иметь «начало». Важность этого момента первым осознал бельгийский ученый, аббат Жорж Леметр, опубликовавший знаменитую работу «К теории первичного атома», в которой, независимо от Фридмана, нашел решение уравнений тяготения для расширяющейся замкнутой Вселенной. В исходном состоянии его модель представляла собой небольшой статичный «шарик», в котором гравитация была уравновешена космологической постоянной; в какой-то момент («начало») шарик получал некий толчок наружу и, поскольку равновесие сил при этом нарушалось, начинал расширяться. Этот исходный шарик Леметр назвал «первичным атомом».

Так возникло первое представление о «начале Вселенной», впрочем, пока еще без названия и даже без того эффектного взрыва, каким мы представляем себе рождение Вселенной сегодня. Нынешнее название этому безымянному «началу начал» дал, как ни странно, заядлый противник теории Леметра – знаменитый английский астрофизик Фред Хойл. («Может ли теория быть научной, – громыхал Хойл с лекционных трибун, – если ее придумал поп, а одобрил папа римский?!» Кстати, Ватикан не просто одобрил теорию, но даже объявил ее научным подтверждением доктрины «сотворения мира».) Именно Хойл на одной из своих публичных лекций обозвал внезапное раздувание «первичного атома» Биг Бэнгом, в переводе с английского «Большой хлопушкой», и это насмешливое прозвише неожиданно для автора закрепилось в качестве научного термина. У Хойла были основания высмеивать «Большую хлопушку». В то время у теории Биг Бэнга не было других экспериментальных подтверждений, кроме хаббловских, а они были весьма и весьма сомнительны.

Следующий шаг в развитии теории Биг Бэнга сделал ученик Фридмана Георгий Гамов, который в 1931 году эмигрировал в США. Будучи специалистом в физике элементарных частиц (он учился у Резерфорда и Бора), Гамов понял, что те огромные плотности, которые неизбежно должны были царить в «первичном атоме» Леметра, создавали необходимые условия для синтеза атомных ядер из более элементарных и легких частиц. Но он осознал также, что такой синтез может пойти по разным путям в зависимости от температуры Биг Бэнга, то есть от того, была ранняя Вселенная горячей или холодной.

Земля пережила свой «Большой Взрыв» – появление человека (.. «Адам и Ева»)

В «горячем» Биг Бэнге, по его расчетам, столкновения исходных частиц должны были вести к образованию ядер водорода, затем – через тяжелый водород, дейтерий, – ядер гелия и частично лития. Но поскольку при высоких температурах скорости частиц были достаточны, чтобы разрушить ядра дейтерия, то и образование гелия приостанавливалось.

В «холодном» же Бэнге синтез гелия должен был продолжаться. Гамов был убежден, что «первичный атом» («илем», в его терминологии) имел температуру в миллиарды градусов, и потому нынешняя Вселенная должна состоять на 75 процентов из водорода и дейтерия и лишь на 25 процентов из гелия и какой-то ничтожной доли лития. (В нынешней Вселенной есть еще около 0,000001 процента более тяжелых атомов, но они были созданы позднее, в «печах» так называемых сверхновых звезд.)

Позднее астрономические наблюдения подтвердили полную точность гамовских предсказаний и его модели «горячей» ранней Вселенной. Но в сороковые годы, когда эта теория только создавалась, она вызывала серьезные возражения прежде всего потому, что Гамов вслед за Хабблом и Леметром принимал абсурдно малый возраст Вселенной. И тогда в поисках других подтверждений своей теории горячего Биг Бэнга Гамов выдвинул новую идею.

«Эхо Большого Взрыва»: результаты измерений реликтового излучения, проведенных телескопами «Бумеранг» и «Максима», а также спутником "COBE" четко вписываются в модель «плоской Вселенной»

1 – относительная интенсивность температурных колебаний реликтового излучения; 2-угол небосвода, градусы; 3 – «Максима»; 4 – «Бумеранг»; 5 – «СОВЕ»; 6 – лучшая модель Вселенной

На сей раз он указал, что горячая ранняя Вселенная неизбежно должна была порождать мощнейшее излучение на всех длинах волн. Фотоны этого излучения совместно с первыми родившимися элементарными частицами (сейчас мы знаем, что это были кварки, нейтрино и электроны) создавали ту «первичную плазму», которая и была новорожденной Вселенной. Плотность этой плазмы была так велика, что фотоны то и дело натыкались на частицы и меняли направление полета. В результате они не столько летали, сколько «ползали» в этой гуще. (Отдаленным и слабым подобием этого «ползанья» может служить движение фотона, выходящего из недр нашего Солнца. Кто-то подсчитал, что из-за столкновений с частицами вещества этот фотон тратит миллион лет (!) на то, чтобы добраться до поверхности Солнца, и всего восемь с лишним минут, чтобы долететь оттуда до Земли.)

Но поскольку Вселенная расширялась, она продолжала охлаждаться, и в какой-то момент (позднее было подсчитано, что это произошло примерно через 300 тысяч лет после Биг Бэнга) температура плазмы упала до 3000 – 2700 градусов. При такой температуре средняя энергия фотонов (снижавшаяся вместе с температурой) вдруг стала меньше кулоновского притяжения электронов и протонов друг к другу, и эти частицы смогли беспрепятственно объединиться в атомы водорода («рекомбинировать»). Оказавшись связанными в атомах, частицы перестали мешать движению фотонов, и Вселенная внезапно стала «прозрачной» для излучения: произошло так называемое расцепление света и вещества. Излучение отделилось от вещества и повело совершенно независимую жизнь. Оно, конечно, осталось в той же Вселенной, куда еще ему было деться, но, начиная с этого момента, практически перестало взаимодействовать с веществом. Такое «остаточное излучение», рассудил Гамов, может быть важным свидетельством в пользу теории «горячего» Биг Бэнга.

Где, однако, искать следы того, что произошло через 300 тысяч лет после Биг Бэнга, то есть практически 15 миллиардов лет назад? Ученики Гамова Альфер и Харманн занялись этим вопросом и в 1948 году опубликовали статью, где утверждали, что следы этого остаточного излучения (которое за 15 миллиардов лет должно было стать, по их оценке, до 10 градусов Кельвина) могут и по сей день сохраняться в космосе и именно там их и следует искать. Но, увы, они сочли, что следы эти слишком слабы, чтобы их обнаружить, и поэтому вся их идея вскоре забылась без последствий.

Однако спустя пятнадцать лет она была переоткрыта заново. Ее переоткрывателем стал уже упомянутый выше Роберт Дикке, в начале шестидесятых годов возглавивший в Принстоне отдел исследования гравитации. Дикке независимо от Гамова своим путем пришел к гипотезе горячей ранней Вселенной и к выводу, что такая Вселенная должна была оставить по себе некое «остаточное излучение». Но, в отличие от Гамова и его учеников, он решил поискать следы этого излучения. Практическую часть задачи он поручил своим ученикам, Роллу и Вилкинсону, а теоретическую – Пиблзу. Тот быстро подсчитал, что остаточное излучение должно быть изотропным и холодным (он тоже оценил его нынешнюю температуру примерно в 10 градусов Кельвина).

Именно эти результаты Пиблз доложил в начале 1965 года на той лекции, что слушал Тернер, рассказавший о ней Бурке, который упомянул о ней Пензиасу, посоветовав ему связаться с Дикке. К этому времени в Принстоне практически уже была готова установка для поиска остаточного излучения. Говорят, что когда Дикке по звонку Пензиаса снял трубку и услышал о «неустранимой помехе» и ее странных особенностях – изотропности и низкой температуре, он повернулся к своим ученикам, случайно оказавшимся в кабинете, и сказал им: «Ребята, нас обскакали». Он мгновенно понял, что молодым радиоастрономам на Холмделе улыбнулась неслыханная удача: сами того не зная, не понимая и, в сущности, даже не иша, они совершили великое открытие века – обнаружили то остаточное излучение, в котором запечатлелся облик Вселенной на огненной заре ее долгой жизни. В сущности, «прорубили окно» в невероятную вселенскую рань, где скрывались тайны Биг Бэнга.

Такой могла бы выглядеть наша Вселенная: сферической, плоской (евклидовой) или гиперболической Недавние исследования, проведенные с помощью телескопов "Бумеранг" и "Максима ” окончательно доказали, что мы живем в плоской, вечно расширяющейся Вселенной

А они-то поначалу думали, что это помехи от голубиного помета…

Дикке с учениками приехали на Холмдел, убедились, что их действительно «обскакали», и быстренько договорились: Пензиас и Вильсон пишут в «Астрофизический журнал» о своем открытии, а Дикке с учениками направляют туда же теоретическую статью с объяснением этих результатов. Пензиас и Вильсон были довольны: они не хотели связывать свое открытие с тем или иным толкованием. Эта осторожность пошла им на руку. Прочитав статью Дикке и его учеников, Гамов пришел в ярость, поскольку его вклад в ней попросту игнорировался. Последовал обмен разъяснениями, но это не помогло. В кругах физиков возникло ошушение некой неловкости, почти скандала, тем более что Альфер и Харманн вскоре после этого вообще ушли из физики. В результате, когда в 1978 году зашла речь о Нобелевской премии за открытие оста» оч но го излучения, никто из замешанных в скандал теоретиков ее не получил – она была разделена между Пензиасом и Вильсоном.

Но самое пикантное в этой истории состояло в том, что в ту самую пору, в конце 1964 года, когда будущие лауреаты возились со своей «чертовой помехой», на другой сторонке земного шарика, в Москве, два молодых физика, Новиков и Дорошкевич, опубликовали обзор всех известных на тот момент источников космического радиоизлучения. В конце этого обзора они бегло упомянули, что существует, возможно, еще и остаточное излучение ранней горячей Вселенной (их учитель Яков Зельдович догадывался об этом), причем в сантиметровых волнах, где его не перекрывают другие источники, но оно, если есть, так ничтожно, что обнаружить его могут лишь очень чувствительные телескопы. Самым подходящим для этого инструментом, заключали авторы, была бы антенна «Лабораторий Белл», что в Холмделе. Та самая. Даже холодок по спине. До Холм дел а, однако, этот обзор дошел лишь через много лет, Пензиас упомянул о нем в своей Нобелевской речи 1978 года.

Еше позже стало известно, что остаточное излучение наблюдали многие экспериментаторы еще в пятидесятых годах (один из них, Шмонаев, даже сделал на этом диссертацию), но никто не догадался, что именно он наблюдает, не было с ними рядом ни Дикке, ни Зельдовича. Однако все это осталось в прошлом: остаточное излучение было открыто, опознано, названо, и оставалось понять, что же оно рассказываете рождении Вселенной. Действительно, что?

Галактические зародыши и «морщины времени»

Балонныи телескоп "Бумеранг"уловил тончайшие перепады реликтового излучения Вселенной. Его разрешающая способность была в 35 раз выше, чем спутника "СОВЕ”. Справа: старт телескопа в Антарктиде

Остаточное излучение, испущенное Вселенной в возрасте 300 тысяч лет, было своего рода окошком, позволявшим «увидеть» процесс рождения Вселенной. Ученым безумно хочется понять, что тогда происходило, но они располагают для этого только теоретическими возможностями. Гипотез много, а выбрать между ними позволяют лишь экспериментальные данные. Открытие остаточного излучения как раз и принесло первые такие данные.

Постепенно, по мере того как другие ученые вслед за Пензиасом и Вильсоном исследовали его на разных миллиметровых, сантиметровых и дециметровых волнах (да, такая вот обыденность: его непрестанное «шипенье» в дециметровом диапазоне составляет около одного процента всех шумов в наших телевизорах), выяснилось, что его спектр (распределение энергии по разным длинам волн) близок к спектру равновесного теплового излучения, как если бы его излучало тело, нагретое примерно до трех градусов Кельвина. И на всех длинах волн оно демонстрировало завидное постоянство: в любой точке неба его температура была одинакова. Значит, в момент «расцепления света с веществом» все излучающие участки Вселенной тоже имели одинаковую температуру, то есть находились, как говорят, в тепловом равновесии друг с другом.

Но если вдуматься, в этом предсказании была некая неувязка. Если Вселенная была совершенно однородной, как могли образоваться те галактики, которые мы видим в ней сегодня? А тем более тот сложный пространственный узор, который они образуют, собираясь в огромные плоские скопления вроде «стенок», разгораживающих космос на «пустые ячейки», а также в «струны», прорезающие эти «стены»?

Теория Биг Бэнга решала вопрос о происхождении галактик, предполагая, что случайные сгущения вещества, ставшие зародышами будущих галактик, образовались много позже «расцепления света с веществом». Но подсчеты теоретиков показали, что в таком случае эти зародыши даже за 15 миллиардов лет не могли образовать такую сложную пространственную структуру, которая наблюдается сегодня. Однако те же подсчеты постепенно начали выявлять в стандартной теории Биг Бэнга и другие противоречия, настоятельно требовавшие решения. Такие решения выдвигались, но для их проверки нужен был более тонкий «щуп», чем первоначальная грубая карта остаточного излучения Пензиаса – Вильсона, позволявшая различить только детали больше десяти угловых градусов.

Например, чтобы решить, существовали ли зародыши галактик уже в ранней (горячей) Вселенной, нужна была карта с десятикратно более высоким разрешением. По всему поэтому решено было запустить в космос специальный спутник, который бы «заснял» эту карту без земных помех и с помощью более чувствительных приборов. Этот спутник, получивший название СОВЕ (Cosmic Background Explorer), был запущен НАСА в 1999 году, но сбор данных и их обработка потребовали такого времени, что результаты были объявлены только в 1992 году. Они произвели сенсацию. На второй «фотографии прошлого», сделанной с разрешением в один угловой градус, выявились некие поразительные детали, которые научный руководитель эксперимента Джордж Смут метафорически назвал «морщинами времени» на «лице Бога». Его фраза облетела мир, сделала его знаменитым и принесла ему гонорар в 600 тысяч долларов за книгу об этих «морщинах», а также укоры со стороны некоторых коллег. Что, однако, означала эта фраза? Чтобы понять ее, нам снова придется немного углубиться в теорию.

Мы уже говорили, что критическая средняя плотность вещества в «плоской» Вселенной должна быть около десяти атомов водорода на кубометр пустоты. А какова эта плотность в нашей реальной Вселенной? Она подсчитана, и оказалось, что с учетом всего видимого вещества видимой части Вселенной плотность эта составляет не более одного атома водорода на кубометр пустоты, или 0,1 критической плотности. Вселенная наша должна быть «открытой».

Между тем другие наблюдения показывают, что она гораздо ближе к плоской, чем к «открытой». Опять парадокс.

Но, может быть, все-таки наша Вселенная не «плоская»? Стандартная теория Бинг Бэнга не дает никакого ответа на этот вопрос. Он вообще выше ее понимания истории Вселенной. Вдумаемся сами: «плоское» состояние с его точным равенством плотностей в каждый момент расширения Вселенной так же неустойчиво, как карандаш, стояший на острие, – малейшее отклонение от равновесия будет только увеличиваться со временем. Если принять, что наша Вселенная сегодня близка к «плоской», то раньше она была бы к этому состоянию еще ближе.

Недаром теоретики, задумавшиеся над всеми этими парадоксами, постепенно пришли к выводу, что стандартная теория Биг Бэнга что-то недоучитывает. Они забили тревогу. Дикке и Пиблз (те принстонские теоретики, которые чуть не получили Нобелевскую премию вместе с Пензиасом и Вильсоном) стали разъезжать с лекциями, извещавшими коллег о сложившейся ситуации. Одна такая лекция («Почему наша Вселенная такая плоская?») состоялась у Дикке в Балтиморе, и одним из его слушателей там был молодой теоретик Алан Гут. Ему-то и суждено было предложить первый внятный ответ на все эти вопросы. Зимой 1979 года (он даже пометил в дневнике дату – 6 декабря) ему и пришла в голову мысль о том, как можно решить парадоксы стандартной теории Биг Бэнга, перечисленные в лекции Дикке. Еше около года у него ушло на строгую разработку того, что впоследствии стало называться «новой», или «инфляционной теорией Биг Бэнга». Сегодня она является основной в современной космологии, все другие теории и гипотезы так или иначе отталкиваются от нее.

Десять лет назад спутник "СОВЕ" исследовал реликтовое излучение Вселенной и составил карту «подлинных» перепадов ее температуры (см. внизу)

Самое интересное в истории Алана Гута состоит в том, что он не был специалистом в космологии, а специализировался в физике элементарных частиц, и в то время был занят поисками решения другого парадокса из своей области, так называемого парадокса магнитных монополей – гипотетических частиц, имеющих только один магнитный полюс. Теория говорила, что такие монополи должны иметь огромную (для частицы) массу и во Вселенной их должно быть не меньше, чем протонов или нейтронов. Не заметить их казалось невозможным, и тем не менее никто их почему-то не обнаруживал.

Размышляя над только что прослушанной лекцией Дикке, Гут вдруг сообразил, что все трудности могут быть устранены одним и тем же способом. Действительно, стоит допустить, что на самой заре жизни Вселенная пережила период быстрого и громадного, как говорят – экспоненциального расширения («инфляции»), и эти трудности исчезнут. За счет такого дополнительного расширения границы Вселенной отодвинутся так далеко, что в наблюдаемой ее части останется крайне мало монополей. С другой стороны, это расширение «растянет» Вселенную, как надувание растягивает воздушный шарик. Поверхность шарика при большом раздувании становится (на небольших участках) практически плоской, и пространство Вселенной после инфляции должно стать (в небольших объемах, например в объеме видимой нами части Вселенной) тоже практически «плоским», причем независимо от начальных условий, не требуя никакой их «тонкой подгонки».

Наконец, если Вселенная за время инфляции чудовищно увеличилась в размерах, значит, то, что мы видим сейчас большим, например видимая часть Вселенной, до инфляции было очень и очень маленьким. Все ее участки вполне могли тогда же обменяться энергией и прийти в тепловое равновесие; поэтому ничего удивительного, что в сегодняшнем остаточном излучении точки, находящиеся даже на противоположных краях небосвода, имеют одинаковую температуру.

Единственную еще не решенную трудность представлял вопрос об образовании галактик, точнее, их зародышей в ранней Вселенной. Чтобы ответить и на этот вопрос, Гут предположил, что в какой-то момент инфляция прекратилась так же резко, как началась. Скорость расширения Вселенной резко упала, и, подобно тому, что происходит при всяком резком торможении, выделилась огромная энергия, которая тотчас, по закону эквивалентности массы и энергии, превратилась в вешество. Но такое превращение энергии в вешество и обратно управляется законами квантовой физики, а среди них есть известное соотношение неопределенностей Гейзенберга, которое, грубо говоря, означает, что возникшая при окончании инфляции энергия не во всех точках постинфляционной Вселенной была одинакова, в ней были микроскопические, как говорят – квантовые, флуктуации плотности! Где она была чуть больше, плотность возникшего вещества тоже оказалась чуть больше, и наоборот. Иными словами, квантовые флуктуации энергии привели к микроскопическим неоднородностям вещества. Это и были зародыши будущих галактик.

Возникает вопрос: почему последующее (постинфляционное) расширение Вселенной не разорвало эти зародыши? Ответ поразительный: темпы этого (уже равномерного, а не экспоненциального, как при инфляции) расширения были слишком малы, чтобы превозмочь стягивающее действие гравитации. Кто-то проделал компьютерное моделирование этого процесса и показал, что гравитация в условиях хотя бы ничтожного превышения плотности над средней начинает очень быстро притягивать к этому уплотнению окружающее вещество, и это ведет к очень быстрому росту зародыша.

Теория инфляции предсказывает кое-что еще относительно зародышей. Когда эти сгусточки возникают, они «расталкивают» окружающее вещество. От этого толчка возникает волна, которая затем бежит по всему объему, ограниченному «горизонтом» волны (уже не световой, а механической, звуковой). Волны, порожденные разными флуктуациями, пронизывают весь объемчик, создавая в нем систему сгущений и разрежений вешества. Вселенная «звучит» – она поет песнь своего творения. Это продолжается миллионы лет. В момент расцепления света и вешества освобожденный свет (будущее остаточное излучение) рассеивается на этих узлах и пучностях. Там, где вещество чуть гуше, свет должен преодолевать большее его притяжение – он теряет энергию и выходит чуть более холодным.

Расчеты показывают, что карта остаточного излучения должна поэтому быть испещрена пятнами более низкой температуры размером в один угловой градус и меньше. Карта Пензиаса и Вильсона их не могла показать, потому что ее разрешение было слишком малым. Приборы спутника СОВЕ были рассчитаны специально на то, чтобы эти пятна найти или не найти (что означало бы крах инфляционной теории). И они их нашли! Именно эти следы галактических «зародышей», выросших за 300 тысяч лет из постинфляционных квантовых флуктуаций, Смут и назвал «моршинами времени». Выходит, картина рождения Вселенной «по Гуту» оказалась правильной? А инфляционная теория Биг Бэнга (в отличие от прежней, «стандартной») – абсолютно верной?

Как сказать? Лучше всего так: «Верной. Но опять не абсолютно».

«Бумеранг» над Антарктикой

Спутник действительно обнаружил в пространственном распределении остаточного излучения более холодные (на несколько стотысячных долей) пятна, но – не указанного размера. Его карта оказалась «смазанной».

Казалось бы, главное предсказание теории все равно подтверждено: наличие пятен, вызванных существованием в ранней Вселенной «зародышей» будущих галактик, доказано. Но вот что пишет по этому поводу сам создатель инфляционной теории Алан Гут: «В силу нерезкости своего зрения СОВЕ не смог увидеть тонкие детали в распределении температур остаточного излучения. Тем не менее даже те широкие пятна, которые он увидел, показали волнующую картину неоднородности Вселенной в очень ранние времена ее жизни, совпадавшую с предсказаниями теории инфляции. Однако из-за своей нерезкости эта картина совпадала также и с предсказаниями других теорий, которые утверждали, что эти неоднородности порождены не инфляцией, атак называемыми космическими струнами (огромные загадочные скопления вешества в виде струн длиной в сотни миллионов световых лет, пересекающие в разных направлениях космическое пространство), которые могли образоваться благодаря превращениям некоторых особых полей на ранних стадиях существования Вселенной».

Отмеченная Гутом неоднозначность результатов СОВЕ ставила под сомнение и другие предсказания теории инфляции, и прежде всего – о «плоском» характере видимой части нашей Вселенной. А между тем именно этот вопрос начал к тому времени (1992 год) приобретать едва ли не первостепенное значение. Если наблюдаемая нами часть Вселенной, как утверждает инфляционная теория, является «плоской», то нужно срочно искать еще что-то «темное», невидимое, что дополняло бы среднюю плотность до критической, а такие поиски уводят очень далеко, к совершенно кардинальной перестройке представлений о Вселенной.

Как видим, космология опять оказалась на распутье, в том чреватом многими волнующими возможностями состоянии, когда предстоит выбор между радикально различными теориями. Этот выбор означал переход к новому этапу современной космологии с его очередным расширением картины Вселенной и очередными дерзкими гипотезами. Первым шагом к нему стали новые эксперименты, имевшие целью желанное уточнение результатов СОВЕ. Два таких эксперимента – «Бумеранг» и «Дэйзи» (так произносится сокращение DASI – Degree Angular Scale Interferometer) – было намечено провести в Антарктике, где сочетание требуемых условий было наиболее благоприятным, третий – «Максима» – в Техасе. В гонку включились сразу три научные группы; Калифорнийского технологического института (Калтех), Чикагского университета и Национальной лаборатории имени Лоуренса в Беркли (Калифорния).

Первыми к финишу пришли калтеховцы. В конце 1998 года они запустили над Антарктикой воздушный шар «Бумеранг», оснащенный 1,2-метровым телескопом и шестнадцатью детекторами, что делало его в тридцать семь раз более чувствительным, чем СОВЕ. Шар был поднят на высоту более 35 километров и провел там почти десять дней, совершив за это время несколько миллионов измерений, а затем благодаря постоянно дующим над антарктическим континентом круговым высотным ветрам вернулся почти на то же место, откуда поднялся, тем самым оправдав свое название. Снова, как и в случае спутника СОВЕ, на обработку и тщательный анализ полученных данных потребовалось около полутора лет. Лишь в апреле 1999 года научные руководители эксперимента Эндрью Ланге и Паоло де Бернардис сообщили, что их группа закончила составление «предварительной карты» остаточного излучения. Только эта карга была представлена научной общественности, как вокруг нее вспыхнули такие лютые споры, каких космология не знавала, кажется, со времен появления теории Биг Бэнга.

Тик могла бы выглядеть схема возникновения множества Вселенных

1. В начале не было ни одной элементарной частицы. Всюду простиралось особое энергетическое поле – так называемое поле Хиггса.

2. Оно стремительно расширялось. На этой «инфляционной стадии» в нем накаливалось все больше энергии.

3. За счет так называемых квантовых флуктуаций в этом поле возникали хаотические колебания энергии. В поле Хиггса появлялись свои пики и впадины.

4. Во всех энергетических максимумах произошел Большой Взрыв. Так возникла не только наша Вселенная, пригодная для жизни человека, но и множество других Вселенных, в которых, быть может, жизнь никогда не зародится

Когда же несколько недель спустя в научной печати появились такие же «предварительные результаты», полученные воздушным шаром «Максима» в Техасе, споры стали предельно острыми. В самом конце апреля нынешнего года были почти одновременно опубликованы результаты чикагской группы «Дэйзи» и окончательные результаты «Бумеранга» и «Максимы», и споры стали еще ожесточенней.

Существующие ныне конкурентные теории эволюции Вселенной поразному описывают эту картину. Теория «космических струн» говорит, что к этому времени во Вселенной сохранились только относительно большие сгустки вешества, из которых позднее сформировались такие огромные структуры, как эти «космические струны» и им подобные. Расчеты этой теории приводят к выводу, что карта остаточного излучения, покинувшего в тот момент такую Вселенную, должна содержать сегодня множество участков одной и той же температуры (2,728 градуса Кельвина), а кроме того, участки размером в один угловой градус с несколько меньшей температурой (эта радиация, потерявшая часть энергии на крупных неоднородностях) и длинный «хвост» таких же участков, но еще меньшего углового размера.

Инфляционная теория Биг Бэнга видит ту же картину иначе. В ее сценарии карта остаточного излучения тоже должна содержать основные участки с температурой 2,728 градуса Кельвина и более холодные участки с угловым размером в один градус, но вдобавок еще и холодные участки с «кратными» угловыми размерами – в половину градуса, четверть градуса и так далее.

Что же показали данные экспериментов? Предварительная карта «Бумеранга» содержала только один вид более холодных пятен размером в один угловой градус и лишь некий слабый, сомнительный намек на пятна следующего углового размера, не позволявший судить, дискретны эти размеры (и тогда верна инфляционная теория) или образуют непрерывный «хвост» (и тогда верна теория «космических дефектов»). Как сказал один из комментаторов, эти данные напоминали «пятна Роршаха», которые предъявляют испытуемым на психологических тестах и в которых каждый из них видит все, что хочет.

Естественно, сторонники инфляционной теории увидели в предварительных результатах «Бумеранга» ее подтверждение, а противники – опровержение. Однако наличие пятен «первого порядка», то есть с угловым размером в один градус, было несомненным, и это диктовало вывод поистине фундаментального для космологи значения: видимая нами часть Вселенной – «плоская». В самом деле, она не может быть «замкнутой»: еще Фридман когда-то показал, что срок расширения «замкнутой» Вселенной довольно короток, он не превышает 5 миллиардов лет. Ныне видимая часть нашей Вселенной существует уже 15 миллиардов лет и все еще расширяется, так что она не может быть «замкнутой».

Остаются два варианта – «открытая» и «плоская». «Открытая» Вселенная (та, в которой суммарная масса, а стало быть, и гравитация недостаточны, чтобы существенно замедлить расширение) имеет искривленное пространство (например, параллельные прямые в нем расходятся). Это должно привести к искажению наблюдаемых угловых размеров на карте остаточного излучения. Действительно, если в «плоской» Вселенной лучи от краев пятна «первого порядка» (1 градус) приходят к наблюдателю, сохраняя этот угловой раствор, то в «открытой» Вселенной эти же лучи должны искривляться внутрь, и кажущиеся угловые размеры пятна будут меньше одного градуса. Поскольку они видятся именно в один угловой градус, приходится заключить, что кривизна нашего пространства нулевая или очень близка к нулевой.

Вообще говоря, теория инфляции предсказывает именно этот вывод: мощное инфляционное «раздувание» начальной Вселенной должно было «разгладить» небольшие ее участки (а видимая нами часть Вселенной ничтожно мала относительно ее общего размера), как разглаживает поверхность резинового шарика его надувание. Но полученный вывод можно объяснить и без инфляции. Кроме того, его можно попытаться оспорить, поскольку он приводит к парадоксу критической плотности.

Сторонники инфляционной теории утверждали, что результаты «Бумеранга» и «Максимы» подтверждают не только «плоский» характер Вселенной, но и справедливость инфляционного объяснения этого факта. Однако зашита этого тезиса приводит к парадоксу. Как мы уже говорили, если Вселенная «плоская», ее средняя плотность должна равняться некой критической величине. Но все вещество в наблюдаемой части Вселенной – и видимое, и «темное» – обеспечивает не более 35 процентов от этой критической плотности. Для решения парадокса приходится постулировать существование какого-то вида доселе неизвестной энергии, которая (при переводе в массу по эйнштейнову принципу эквивалентности энергии и массы) дала бы недостающие 65 процентов. По аналогии с «темным» веществом такая гипотетическая энергия тоже получила название «темной».

Гипотеза о существовании во Вселенной такой энергии (и связанного с ней поля) была впервые высказана уже несколько лет назад, когда две группы исследователей, изучавшие далекие сверхновые звезды, пришли к выводу, что яркость этих звезд не соответствует той, какая должна быть, если бы Вселенная замедляла свое расширение. Напротив, она такова, как если бы скорость расширения Вселенной в последнее (в космических масштабах) время непрерывно нарастала. А такое нарастание требует наличия какого-то ускоряющего, «антигравитационного» поля. В начале же нынешнего года, на очередной встрече ученых НАСА, группа астрономов под руководством Адама Риса сообщила об открытии очередной, самой далекой на сей день (10 миллиардов световых лет) сверхновой звезды, свойства которой снова подтвердили факт ускоряющегося расширения наблюдаемой части нашей Вселенной, и сейчас астрономы планируют запустить в 2008 году специальный спутник для тщательной проверки всех этих сведений.

Данные «Бумеранга» и «Максимы», как видим, врезались в самую основу этого конфликта, косвенно подкрепив гипотезу «темной» энергии. Но у нее есть коренная трудность: она не может объяснить физическую природу загадочного ускоряющего поля. В ходе споров вокруг результатов «Бумеранга» были предложены три варианта такого объяснения. Первый из них предлагает вернуть в уравнения теории тяготения ту «космологическую постоянную», которую Эйнштейн некогда произвольно ввел туда для компенсации тяготения, дабы его модель Вселенной оставалась статичной, а затем выбросил, когда выяснилось, что Вселенная расширяется.

Любопытно, что эта «космологическая постоянная» уже не первый раз возвращается в космологию. Через несколько лет после того, как ее изгнал оттуда сам Эйнштейн, квантовая физика открыла, что в так называемой космической пустоте, в «вакууме» явно что-то скрывается, потому что там то и дело рождаются пары элементарных частиц – электрон с позитроном, протон с антипротоном и тому подобное. Было решено, что их рождает некое невидимое поле, и физики тотчас вспомнили об антигравитационном поле «космологической постоянной». Увы, она должна быть мала, а это не соответствовало характеру «вакуумного поля», по оценкам квантовой теории.

Потом в физике возникла очередная неувязка: возраст Вселенной оказался (показался) меньше возраста самых старых звезд в ней. Сейчас доказано, что этот вывод был результатом ошибочных оценок, но тогда ученые снова схватились за «космологическую постоянную» и соорудили с ее помощью такую модель Вселенной, при которой начальное быстрое расширение сменялось затем длительным периодом почти равномерного расширения (а затем – ускоренного расширения), так что с учетом этого периода «равномерности» Вселенная становилась старше всех своих звезд. Эти идеи были, однако, отброшены, так как вскоре вся проблема возраста Вселенной была снята с повестки дня.

К идее Эйнштейна возвращались в 50-е годы в связи с открытием так называемых квазаров, так что нынешние разговоры о «космологической постоянной» – уже четвертое возвращение к ней, теперь уже в связи с гипотезой «темной» энергии. Кажется, Эйнштейн все-таки поторопился, назвав свою придумку с этой постоянной «величайшей ошибкой своей жизни». Некоторые физики говорят, что сегодня эта идея могла бы принести ему еще одну Нобелевскую премию.

Другие сторонники инфляционной теории и «плоской» Вселенной предлагали ту же гипотезу «темной» энергии, но иного рода: у них ее свойства отличаются от «космологической» – она способна действовать на другие виды полей, она изменяется со временем и так далее. Такую всепроникающую энергию они называют «квинтэссенцией» (термин Лоуренса Краусса). Глашатаем идеи «плоской» Вселенной с «квинтэссенцией», обеспечивающей недостающие 65 процентов критической плотности и создающей ускоренное расширение, стал, в частности, известный космолог Пол Стейнхардт, который в свое время вместе с Аланом Гугом и Андреем Линде усовершенствовал инфляционную теорию Гута, устранив из нее определенные математические трудности.

Однако модель Стей нхардта оказалась чреватой такой головоломной математикой (именно из-за непостоянства его гипотетической «квинтэссенции»), что третья группа сторонников инфляционной теории и вытекающей из нее «плоской» Вселенной предложила промежуточный вариант, в котором «темная» энергия более или менее непротиворечиво сочетает в себе как свойства «космологической постоянной», так и свойства пресловутой «квинтэссенции».

Противоположная сторона в споре была представлена теми, кто, не веря в успех моделей с «темной» энергией, вообще отвергал мысль о том, будто новые данные свидетельствуют в пользу «плоской» Вселенной. Они готовы были признать правоту инфляционной теории в том, что касается причин неоднородности Вселенной, но предлагали никакую «темную» энергию не искать, а примириться с мыслью, что вещества во Вселенной недостаточно и потому ее пространство «открыто». Один из вариантов такой «открытой инфляционной модели» развивал в споре космолог Турок, другой – группа японца Ямамото.

Была, наконец, и третья сторона, этакие «радикалы» от космологии, которые предлагали вообще отбросить инфляционную теорию во всех ее возможных вариантах и «начать с начала». с момента рождения Вселенной или даже до него. На этом пустом поле успели вырасти весьма экзотические цветы. Например, тот же Стейнхардт вместе с тем же Туроком выдвинул еще одну гипотезу, согласно которой наша Вселенная родилась без всякой инфляции, а «просто» благодаря тому, что некий иной трехмерный мир, «вибрировавший» в многомерном пространстве, с размаху хлопнул о наш. как хлопают друг о друга две медные оркестровые тарелки.

Джон Барроу, Андреас Альбрехт [* О нем – в статье «Безумная идея Андреаса Альбрехта*.// «Знание – сила». – 2000. – № 10.] и другие тоже заявили, что для объяснения эволюции Вселенной вовсе не нужна инфляции, достаточно допустить, что скорость света в ранние времена была неимоверно больше нынешней, и это сразу снимает все парадоксы стандартной теории Биг Бэнга: например, тепловое равновесие сумеет быстро установиться даже между самыми отдаленными участками Вселенной.

И так далее. Размах гипотез и ожесточенность споров вокруг них становились, как я уже сказал, все грандиознее, но тут грянула упоминавшаяся сенсационная новость: в конце апреля группы «Дэйзи», «Бумеранг» и «Максима» объявили об окончательных результатах своих экспериментов, и эти результаты убедительно показали наличие не одного, а как минимум трех видов холодных пятен, предсказанных инфляционной теорией, – «первого», «второго» и «третьего» порядка. Таким образом, теория инфляции в конце концов оказалась (по-видимому) «плоской». И, тем не менее, как свидетельствуют описанные выше споры и заявленные в них позиции, это не столько снимает противоречия, сколько ставит перед космологией новые вопросы и порождает новые парадоксы, так что беспокоиться за ее будущее не приходится: думается, нам еще не раз придется говорить о некоторых из ее бегло очерченных выше гипотез. Пока же придется довольствоваться тем, что нам представился случай узнать о проблемах и поисках современной космологии если не все то, о чем мы хотели, но боялись спросить, то по крайней мере кое-что из того, что мы способны понять, не будучи специалистами.

Сократический дух науки

Вячеслав Шупер

Сократические чтения я понимаю как способ сокращения предрассудков в науке. Однако из докладов видно, что нет надежных средств отделить рациональное знание от предрассудков.

Алексей Арманд, из выступления

Сократические чтения – воплощенная идея вольных дискуссий географов и философов. Вторые такие чтения по географии (Плес, 26-29 мая 2001 года) были открыты цитатой из статьи одного из их участников, В.Н. Поруса: «В 1997 г. умер Стивен Эделстон Тулмин. Уходят последние представители блестящей плеяды ученых, которые в 50-80-х годах сделали дискуссии по проблемам развития науки едва ли не самым заметным явлением в мировой философии этого периода. Теперь такая оценка многим покажется завышенной. Что и говорить, конец века отмечен очередной переоценкой ценностей. Все громче, иногда иронически, иногда всерьез раздаются заявления о «конце философии» (по крайней мере в классическом, созданном многовековыми усилиями европейской культуры смысле этого понятия). Новые акценты ставятся на идеях, порывающих с классической философией.

Так, говорят о «смерти субъекта», что, конечно, означает и «смерть объекта»; говорят о ненужности и непродуктивности теорий научной рациональности, теряется интерес к истине и ее критериям, к природе человеческого познания. Философия без идей «рациональности», «истины», «объективности», без субъекта, без универсалий.

– Ну, уж это положительно интересно, – сказал бы Воланд, – что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!

А ведь еще не так давно всс это было, и не только было, но волновало лучшие мировые умы, и тогда сомнения в том, что это есть, воспринимались скорее как капризная игривость интеллекта, как забавные, но недостойные серьезного интеллектуального усилия выходки».

Союз географов и философов, подобия которому, по-видимому, нет в других странах, складывался в 60- 70-е годы именно в такой атмосфере, в атмосфере исключительного интереса к методологическим проблемам науки, и не случайно, что в установлении контактов с философами огромную роль сыграли публикации в журнале «Природа», например, статьи Н-Ф. Овчинникова, А.Е. Левина, М.К. Петрова. Мы не должны забывать, что это было время исключительно интенсивных и плодотворных исканий в области философии науки (методологии науки, как ее тогда называли), время проведения многочисленных широких совещаний и конференций, а также более элитарных семинаров и школ, время выхода многих прекрасных книг и статей, из которых отметим только книгу И.А. Акчурина и статью М.А. Розова.

У географов были и мощные внутренние импульсы к поискам интеллектуальных контактов с методологами науки. География переживала драматический и плодотворный кризис, период разочарования в описательных методах и поисков достойной альтернативы им% попыток реконструировать и переосмыслить географию как фундаментальную науку. Это было время количественной и теоретической революций, начало которым в нашем отечестве было положено усилиями Л.И. Василевского, В.М. Гохмана, Ю.Г. Липеца, И.М. Маергойза и Ю.В. Медведкова, создавших семинар по новым методам исследований в экономической географии в Московском филиале ГО СССР в 1962 году, и переводом на русский язык широко известной книги В. Бунге «Теоретическая география» пятью годами позже.

Сходные процессы протекали и в смежных науках, в частности, в региональной экономике и социологии, причем в англосаксонских странах они начались существенно раньше, чем у нас. «Революционная ситуация», сложившаяся в географии в тот период, глубокая неудовлетворенность гео!рафов полученными ими по наследству представлениями и методами исследовательской работы, а прежде всего – достижениями своей науки, буквально толкала их в объятия методологов науки, подобно тому как толкает жизнь в объятия психоаналитика человека, переживающего драматический разлад с самим собой.

Наконец, понять природу тех мощных импульсов, которые обусловили стремление географов к союзу с философами на рубеже 70 – 80-х годов, невозможно без обращения к реалиям, характеризовавшим политическую атмосферу того времени. Как это ни парадоксально, но именно в марксистско-ленинской философии, как именовалось все философское сообщество в СССР, использование в полемике с оппонентами аргументов политического и идеологического характера, далеко не безобидное по тем временам наклеивание ярлыков вышли из моды и стали осуждаемыми научным сообществом раньше, чем это произошло в естественных науках, где старый дух еще долго бил по ноздрям, особенно в писаниях авторов из провинции, но иногда и столичной профессуры.

Удивительно, но именно наиболее идеологизированная область знания оказалась на гребне волны внешней либерализации и внутреннего раскрепощения духа в советском обществе времен застоя. Едва ли здесь уместно анализировать причины этого парадоксального явления, но нельзя не отметить глубоко закономерный факт: именно письмо академика Б.М Кедрова спасло в ВАКе автора этих строк, когда в 1981 году «черный (во всех отношениях) оппонент» ВАКа написал на его кандидатскую диссертацию три страницы политических обвинений. Географы находили в философской среде не только возможность вдохнуть воздух свободы, но и получить политическое убежише.

Именно эти импульсы привели к созданию Комитета по методологическим проблемам географии при Президиуме Географического общества СССР в 1983 году. В его состав вошли 20 географов и 9 философов, в том числе ушедшие от нас Й.С. Алексеев, С.Б. Лавров, Б.М. Кедров, С. В. Мейен, Ю.А. Шрейдер. Создание Комитета было бы невозможно без поддержки академика Б.М. Кедрова, согласившегося стать его Почетным председателем. Председателем стал С.Б. Лавров, тогда вице- президент ГО СССР, его заместителем – Н.Ф. Овчинников, а ученым секретарем – автор. Комитет проводил одну-две сессии в год. они протекали очень живо, сопровождались напряженными и интересными дискуссиями. Комитет имел обыкновение организовывать сессии в разных городах Союза и закончил свое существование вместе с ним, последняя сессия состоялась в октябре 1991 года в Алуште.

Поиски новых форм организации научной работы в новых исторических условиях вылились в проведение в 1993 году Первых сократических чтений по географии, проходивших в Ростове Великом и посвященных проблеме незнания в географии. Именно тогда был сформулирован основной принцип сократических чтений – говорить не о познанном, а о непознанном, не столько о достижениях, сколько о нерешенных проблемах, не ограничивать ни вопросы, ни дискуссии, ибо в спорах если и не родится истина, то, по крайней мере, ее отсутствие станет очевидным участникам чтений.

Истекшие с тех пор восемь лет, в течение которых сократические чтения не проводились из-за отсутствия средств, ознаменовались прежде всего усугублением кризисных явлений в научном сообществе. Их главная причина – общий кризис рационализма как глобальное явление, вызванное восстанием масс, а отнюдь не специфические российские трудности, которые лишь усугубляют и без того тяжелое положение науки. Соответственно, следует оставить и несбыточные надежды на возможность скорого выздоровления научного сообщества в результате улучшения экономического положения в стране.

Кризис затронул все стороны функционирования науки как социального института, Второго мира, по К. Попперу, но наиболее чувствительными и уязвимыми оказались механизмы научной критики. Соратник и последователь Поппера Дж. Сорос, широко известный как финансист и филантроп, но значительно менее – как глубокий социальный мыслитель, рассматривает науку как цитадель рационализма в обществе, как хранительницу традиций критического мышления и именно поэтому направлял деятельность своего фонда в России начала 90-х прежде всего на поддержку науки и ученых. Сейчас наука подвергается эрозии не только извне, но и изнутри, что значительно более опасно.

Приходится констатировать, что методологический анархизм в теории вполне закономерно приводит к политическому анархизму на практике, к нигилизму по отношению к государству как таковому и, соответственно, к одобрению только такой политики, которая ведет к его ослаблению или даже распаду. Между тем гражданское общество невозможно без граждан, заинтересованных «акционеров» государства, бдительно контролирующих его и озабоченных его совершенствованием. Увы, едва ли можно считать, что такой рационалистический подход безраздельно господствует хотя бы в наиболее образованных слоях общества. Скорее наоборот. «Никогда в истории не было примера, чтобы мозг страны – интеллигенция – не понимала, подобно русской, всего блага, всей огромной важности государственности, – писал В.И. Вернадский. – Не ценя государственности, интеллигенция, несмотря на длительную борьбу за политическую свободу, не знача и не ценила чувства свободы личности».

Между тем стране сейчас необходимо сделать огромное усилие, чтобы вырваться, наконец, из порочного круга истории с его постоянно повторяющимися вариациями на тему i марта 1881 года.

Как сказал Ницше, больной не имеет права на пессимизм. Драматическая ситуация в науке и вокруг нее должна побуждать ученых к напряженным поискам путей спасения того, что им дорого. Представляется, что активность научного сообщества должна разворачиваться как минимум в четырех направлениях.

Первое – это усиление интегративных тенденций в развитии науки. Не только факторы, обусловленные логикой развития самой науки, но и внешние, связанные с резким сокращением финансирования, делают невозможным поддержание исторически сложившейся весьма разветвленной отраслевой структуры науки. Объективное противоречие состоит в том, что именно эти традиционные отрасли способствуют формированию и поддержанию высокого профессионализма в исследовательской работе, в то время как все возрастающая часть фундаментальных и прикладных задач носит отчетливый междисциплинарный характер.

Преодоление этого противоречия видится именно на путях развития интеграционных подходов, когда новая научная идеология проникает в различные области знания, усваивается ими и в дальнейшем служит не только общим языком, но и общим стержнем, позволяющим концентрировать усилия различных наук для прорыва в неведомое. Удачным примером такого интеграционного подхода стала синергетика, идеи которой нашли применение и воплощение в самых различных областях знания, включая демографию и географию.

Второе направление связано с осознанием того обстоятельства, что наука сейчас отступает и необходимо делать все возможное, чтобы это отступление не превращалось в паническое бегство. Надо отходить, сохраняя порядки и управление с тем, чтобы суметь закрепиться на каких- то достойных позициях. В этих условиях разоблачение мифов и предрассудков становится не менее важной научной задачей, нежели поиск новых научных истин. Иначе было в 60-е и 70-е годы, когда наука наступала по всему фронту. Тогда благородная борьба за достижение новых научных результатов считалась единственным достойным занятием для ученого, а предрассудки, по мнению, господствовавшему в научном сообществе, должны были исчезать сами собой, как тени в поддень, благодаря естественному свету разума.

Многое изменилось с тех пор, и нам самим надо отказаться от прекрасных иллюзий. Драматически быстрое ослабление механизмов научной критики сделало совершенно несостоятельные в научном отношении концепции официальной идеологией иногда даже на уровне мирового сообщества, и их разоблачение требует от ученых напряженных усилий и гражданского мужества. В этой связи необходимо отметить прежде всего концепцию устойчивого развития, несостоятельность которой была убедительно показана исследованиями, проведенными в Институте географии РАН.

Эти исследования убедительно показали, что распространенные мифы о грозящем исчерпании ресурсов, о бедности природной среды как причине трудностей во взаимоотношениях с ней, о возможности устойчивого, бескризисного развития не соответствуют имеющимся научным данным. На невозобновимые ресурсы приходится всего около одного процента используемых человечеством природных ресурсов, причем в развитых странах достигнуты выдающиеся успехи в использовании вторичного сырья, и прогресс в этой области весьма динамичен. Не менее впечатляющие успехи и в области возобновления запасов путем провеления геологоразведочных работ, а также разработки новых технологий извлечения полезных компонентов из сырья, которые уже привели к существенному снижению пен, например на платину и серебро. Внушает оптимизм и создание новых материалов с заданными свойствами. С другой стороны, именно богатство природной среды, а не ее бедность, провоцирует развитие по кризисной траектории, порождая иллюзию возможности взять у природы взаймы и затем «зажать» долг. Эта иллюзия неискоренима, ибо обусловлена человеческой природой, которую едва ли удастся радикально усовершенствовать в ближайшие двести – триста лет. Соответственно. думать надо не об устойчивом развитии (самое дорогое строительство – это строительство воздушных замков), а о том, как предвидеть кризисы и смягчать их последствия.

Обсуждению и критике концепции устойчивого развития был посвящен весьма плодотворный круглый стол в ходе состоявшихся чтений. К сформулированному Д.И. Люри положению о том, что высокая цена на ресурс исключает возможность его оптимального использования, добавились глубокие размышления В.Н. Поруса и других участников чтений об истинности самих представлений о либеральном обществе, восходящих к «Открытому обществу» К. Поппера и воспринимаемых нами как нечто само собой разумеющееся. Поппер мыслил открытое общество по аналогии с Большой наукой, своего рода идеальной наукой, где нет ни интриг, ни политического давления, ни пошлой погони за конъюнктурой, а есть только поиск истины, и считал, что она в наиболее полной степени воплощает великие принципы критического рационализма. Его соратник, последователь и критик Дж. Сорос писал: «Я подхожу к мировому капитализму как к незавершенной и искаженной форме открытого общества». Однако до какой степени реально существующее на Западе либеральное общество, которое традиционно рассматривается как наиболее полное воплощение идеалов открытого общества, вообще может соответствовать этим великим принципам?

Печальная истина заключается именно в том. что современный капитализм в наиболее развитых странах Запада (он же – либеральное общество) в принципе нельзя рассматривать как некоторую прискорбную деформацию открытого общества, как весьма несовершенное осуществление его идеалов. «Реально существующий капитализм» принципиально не может соответствовать этим идеалам, ибо принцип эгалитарной демократии «один человек – один голос», на котором зиждется либеральное общество, уравнивает умных и просвещенных с глупыми и невежественными, которых всегда много больше, а это практически исключает механизмы рациональной критики. Истина – то, за что проголосовало большинство избирателей.

Для Большой науки как идеала научного сообщества характерна более высокая форма демократии, основанная на принципе равенства всех перед истиной, но вовсе не всеобщего равенства. Большая наука – это элитарная демократия, или меритократия, ибо положение ученого в научном сообществе определяется значением полученных им результатов. Большая наука, таким образом, может быть рациональной именно потому, что не построена на принципах эгалитарной демократии, а способность к критическому взгляду на самого себя и, соответственно, к рациональному действию общества, построенного на этих принципах, не должна порождать никаких иллюзий. Такая точка зрения, выкристаллизовавшаяся на чтениях, еще более пессимистична, чем позиция Сороса, но что делать, если, по крайней мере сейчас, она представляется более близкой к истине.

Третьим направлением должна стать популяризация научных знаний, внимание к которой существенно ослабло в период «бури и натиска», а в трудные времена кризиса рационализма и отступления науки по всему фронту понесла еще более тяжелые потери. Популяризация знаний в сложившихся условиях стала необходимой прежде всего самой науке, ибо борьба с антинаучными тенденциями внутри научного сообщества, ярчайшим примером которых могут служить многочисленные «гишторические материалы» академика А.Т. Фоменко, возможна только путем широкого распространения научных знаний, а не серьезной профессиональной критики, как это по привычке полагают настоящие историки. Источник этого мутного потока, по справедливому замечанию С. Смирнова, находится вне науки и не имеет никакого отношения к ней. Этим источником служат иррациональные тенденции в обществе, создающие повышенный спрос на все, что может дискредитировать научный разум. Этот спрос всегда породит соответствующее предложение, в том числе и со стороны научной элиты, что особенно постыдно, ибо самый выгодный бизнес – это бизнес на человеческой глупости. Прогресс в деле популяризации научных знаний все больше будет становиться средством выживания самой науки и инструментом ее развития, ибо в огромной степени способствует формированию междисциплинарных связей и воспроизводству научных кадров.

Закономерно, что четвертое направление усилий, которое тесно связано с предыдущим, – это естественное стремление повлиять на атмосферу в обществе в целях некоторого ее облагораживания. Небывалый расцвет СМИ, торжество свободы творчества журналистов при полном отсутствии их ответственности как юридической, так и моральной сделало широчайшие народные массы совершеннейшей серой скотинкой, которую гонят к прилавкам и к избирательным урнам покупать то, что совершенно не нужно, и голосовать за тех, кто совсем не нужен.

Едва ли в сложившейся ситуации повинны сами СМ И или даже те, кто их контролирует, хотя и тех, и других благодарить положительно не за что. Она порождена восстанием масс, которым глубоко противен критический голос разума и которые не желают слышать его. Если в США Верховный суд принимает историческое решение, в соответствии с которым СМИ вправе использовать информацию, добытую незаконным путем, если в старой доброй Англии, на родине прав человека, принимается закон, разрешающий правительству перлюстрацию электронной почты, то сказать об этом можно только одно: люди, которым стала слишком тяжела ответственность за себя и за то общество, в котором они живут, становятся равнодушными и к свободе. Стремясь снять ответственность с себя и переложить ее на государство, они легко жертвуют своими гражданскими правами и своей свободой, которая невозможна без серьезной и объективной информации, в пользу власти и СМИ.

Для того чтобы вырваться из этого порочного круга, необходим своего рода благородный заговор – союз философов, ученых, политиков, издателей и журналистов, разделяющих принципы открытого общества и усматривающих серьезнейшую угрозу для него в оболванивании масс. Такой проект выглядит весьма утопическим, но в царстве безответственности и бесчестья только усилия определенной (причем достаточно влиятельной) части общества, обусловленные внутренними побудительными мотивами, могут позволить вырваться из порочного круга.

Чудовищность и опасность сложившейся ситуации, при которой даже самые образованные слои общества как в нашей стране, так и за рубежом находятся во власти средневековых предрассудков типа ожидания конца света в 2000 году, когда солиднейшие газеты публикуют астрологический прогноз вместе с метеорологическим, а любые прорицатели, хироманты и экстрасенсы имеют несоизмеримо большее влияние на общественное мнение, нежели серьезные ученые, когда уровень среднего и высшего образования снижается катастрофически, создает объективные предпосылки для такого союза.

Хочется верить, что Сократические чтения станут традиционными и будут вносить свою скромную лепту в укрепление позиций разума и развитие критического духа в науке и обществе. Было бы прекрасно, если бы они стали своего рода невидимым колледжем с более или менее постоянным составом участников и с переменным составом докладчиков. Возможность сверить часы и уточнить свои интеллектуальные позиции ценна сама по себе. Однако еще ценнее возможность подвергнуть свои взгляды испытанию квалифицированной и доброжелательной критикой, ибо только то, что испытано, может считаться обоснованным и надежным.

Рекомендуемая литература

Акчурин И.А. Единство естественнонаучного знания. – М.: Наука, 1974.

Не устаревший за почти три десятилетия взгляд на теоретизацию естествознания, на необходимость применения финалистского объяснения (телеологического) наряду с каузальным (причинным) и открывающиеся при этом возможности использования математического аппарата.

Левин А.Е. Миф. Технология. Наука // «Природа». – 1977. – № 3.

Великолепное повествование о том, что наука возникла один раз, в Древней Греции, вместе с демократией и благодаря ей, а все предшествующее можно считать наукой лишь весьма условно.

Петров М.К. Как создавали науку? // «Природа». – 1977. – №9.

Петров М.К. Перед «Книгой природы». Духовные леса и предпосылки научной революции XVII в.// «Природа». – 1978. – №8.

Получивший признание лишь после смерти историк и социолог науки блестяще показал, как наука Нового времени вышла из лона церкви – и в идейном отношении, и в организационном – и сохраняла строгие этические нормы даже дольше, чем ее праматерь.

Розов М.А. Пути научных открытий // «Вопросы философии». – 1981. -N98.

Захватывающее, как детектив, и восхитительное по форме изложение теории о роли в развитии науки инверсивных объектов, своего рода сталкеров, постоянно меняющих свое обличье, что позволяет им в одних науках выступать в качестве предмета исследования, а в других – в качестве метода.

Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. Открытое общество в опасности. – М.: Издательский дом «Инфра-М», 1999.

Возможно, самая революционная книга, вышедшая на пороге XXI века, ибо показывает парадоксальность самой идеи открытого общества, обусловливающую его крайнюю уязвимость, принципиальную невозможность равновесия в экономике и, соответственно, невидимую для глаз крайнюю нестабильность современного общества.

ПОНЕМНОГУ О МНОГОМ

Странные мы, русские…

Листая сегодня «Очерк работ русских по электротехнике с 1800 по 1900 год» (СПб., 1900), испытываешь чувство гордости за державу. Сколько изобретений! Сколько имен! Однако не будем забывать, что российских наблюдателей, посетивших в конце XIX века Америку, поразили не столько даже предложенные американцами изобретения, сколько отношение к людям, в головах которых они рождались. «Изобретатели у них, – писал в 1893 году один из наших соотечественников, – пользуются значением, и их труд вознаграждается, получая поддержку в самый трудный для них период начала практического применения изобретения. Благодаря этому, между прочим, американские электротехнические компании называются по большей части именами тех лиц, изобретательности которых они обязаны своим возникновением».

Наверное, «король электричества» Томас Эдисон (1847-1931 годы), не получавший ни копейки из Европы, широко пользовавшейся его изобретениями, и его друг Венер Сименс (1816-1892 годы), прошедший путь от артиллерии лейтенанта до «гуманнейшего заводчика – капиталиста» (известно, что он пожертвовал 500 тысяч марок на создание Берлинской национальной физико-технической лаборатории, которая занималась научными исследованиями без каких бы то ни было ограничений), были счастливы каждый по-своему. Но оба испытывали одинаковое чувство гордости: один – за Америку, другой – за Германию. Обоим повезло. Они родились и жили в странах, где люди, заряженные энергией действия на пользу всего человечества и сумевшие внести весомый вклад в развитие научно-технической мысли, были в почете еще при жизни. В России же уделом талантливого изобретателя, по признанию одного из русских инженеров, являлись «неизвестность, недоверие, порою насмешка и большею частью нищета».

Когда читаешь, что за 10 лет (с 1900 по 1910 годы) на сооружение памятника пепвому русскому изобретателю электромагнитного телеграфа барону П.Л. Шиллингу (1786- 1837 годы) было собрано по подписке всего-навсего 1064 рубля 76 копеек, отказываешься этому верить. Как такое могло быть?! Ведь речь шла о талантливом соотечественнике, далеком от мысли продать свое изобретение за границу. Скромнейший человек, за год до своей смерти он получил письмо из Германии следующего содержания: «При осмотре вашего телеграфа в действии нельзя не признать его громадное значение: ваше изобретение может сделаться одним из тех, которые видоизменят политические и коммерческие отношения между народами…» Добавить к этому, кажется, нечего.

Когда узнаешь, что изобретатель дифференциальной лампы, автор популярнейшего в старой России «Справочника электротехника» и первого в мире труда по теории прожекторов, «дедушка русской электротехники», как он сам себя называл, В.Н. Чиколев (1845-1898 годы) не получал ничего за редактирование основанного им первого русского электротехнического журнала «Электричество», вдруг начинаешь осознавать разницу между ценностями условными (деньги, слава) и истинными (возможность заниматься любимым делом и видеть результаты своего труда). Издававшийся Императорским Русским техническим обществом журнал «Электричество (1880-1916 годы) оперативно информировал читателей обо всех конгрессах и съездах, имевших отношение к электричеству, а также о новинках технической литературы. Таким образом журнал, с одной стороны, избавлял своих подписчиков от необходимости добывать информацию из многих источников, в том числе из случайных и непроверенных, а с другой – помогал им пополнять домашние электротехнические библиотеки.

Где уж иностранцам понять нас, русских, если мы сами себя не понимаем?! В 1908 году среди учащихся двух мужских средних учебных заведений Тифлиса был проведен опрос. Он показал, что 50 учеников хотели бы походить на Петра Великого, 19 – на Суворова, 10 – на Наполеона, 12 – на Эдисона. О «дедушке русской электротехники» В.Н. Чиколеве не вспомнил никто. А ведь именно ему, не нажившему в России никакого капитала на своих изобретениях, сам Вернер Сименс в начале 80-х годов XIX века предлагал возглавить лондонское отделение своей фирмы – разумеется, с большим окладом. Чиколев отказался. Не согласился русский изобретатель и на предложение переехать в Берлин. В 1889 году именно он спас от гибели журнал «Электричество», вновь ненадолго возглавив его редакцию. Потребовалось 50 лет, чтобы любимое детище В.Н. Чиколева назвали «учителем ряда поколений русских электротехников». Надо думать, только тогда мятущаяся душа изобретателя обрела покой. Странные мы, русские…

СОВЕТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Вышли мы все…

Нет, нельзя сказать, что все мы вышли из коммунальных квартир, как русская литература из гоголевской «Шинели»: большинство населения нашей страны еще недавно жило не в крупных и очень крупных городах с их непременными коммуналками, а в городах малых; рабочих поселках, еще раньше – в деревнях.

И потом: коммуналка – часть прошлого, пусть даже и продолжающегося, но все равно уходящего.

Один из признаков ухода – появление этнографических исследований, описывающих коммунальный быт: так описывают только Чужое, Инакое, свое родное не воспринимаешь как объект этнографии.

А все-таки идет на ум: вышли мы все… Может, потому, что крупные и крупнейшие города всегда задавали образцы и нормы поведения и отношения к жизни всей стране, а может, потому, что коммуналки были наиболее ярким и полным воплощением реального социализма.

Может, еще и потому, что невольно отыскиваешь в себе, в своих знакомых, в незнакомых персонажах газетных статей черты утехи неких героев, жителей Вороньей слободки…

Доля, справедливость и благодать общения

Илья Утехин

Из очерков коммунального быта

У истоков наших размышлений о мировосприятии жителей коммунальных квартир стоял конкретный эпизод, сам по себе ничем не примечательный, но потребовавший истолкования. На лестничной площадке дома, где все квартиры были коммунальными, появились человеческие экскременты. Проходя по этой лестнице каждый день в течение недели, наблюдатель со все возрастающим удивлением отмечал, что они оставались на своем месте. Наблюдатель не мог уяснить себе причин бездействия жильцов дома. Их отношение к подобным происшествиям и стало той ниточкой, потянув за которую уже невозможно было пройти мимо того факта, что высказываемые мнения, с одной стороны, и реальное поведение коммунальных жителей, с другой, опираются на довольно стройную систему представлений, в свете которой эпизод оказывается вполне объясним.

Карта и территория

Основное разделение территории коммунальной квартиры на «места общего пользования» и приватные комнаты жильцов отражает два взаимодополнительных аспекта жизни человека: вынужденное публичное взаимодействие с соседями в быту и частную жизнь.

Кухня представляет собой центр общественной жизни, основное место встречи соседей, главную сцену публичных событий в жизни квартиры. На кухне человек может находиться даже тогда, когда он не готовит пищи и не выполняет другой домашней работы, а просто желает пообщаться… В закрытых местах общего пользования человек имеет право на относительную приватность и на временную условную изоляцию от взглядов соседей, причем он сам регулирует доступность общения с ним, запирая или не запирая дверь.

Свободное распространение запахов – составная часть «прозрачности» пространства коммунальной квартиры, одновременно материальная и символическая. Прозрачность в значительной степени преодолевает границу приватного и публичного – из коридора слышно, что происходит в комнатах, а из одной комнаты слышно, что происходит в другой, соседней. Прозрачность символическая – осведомленность живущих вместе людей о жизни друг друга.

В коридорах многих квартир лампочки принадлежат тем жильцам, у дверей которых они расположены. Жильцы оплачивают их из своего кармана. Соответственно, включить свет могут только они, иногда выключателем из своей комнаты.

Ремонт в местах общего пользования проводится только жилконторой и почти исключительно в случаях, требующих безотлагательного вмешательства. «Косметический ремонт» может не проводиться вовсе, если жильцы не видят проблемы в полуразрушенном состоянии их квартиры. Чем дальше от приватного пространства комнаты, тем меньше заинтересованность в порядке – вплоть до кажущегося парадокса, когда отсутствие порядка угрожает жизни детей. Все соседи, квартиры которых поддерживаются в сравнительно хорошем состоянии, критикуют вандализм тех, кто сломал перила на пятом этаже, но в течение многих лет никто не предпринимает усилий, чтобы перила починить (никто не пишет заявлений в жилконтору и не ходит туда хлопотать). Лестничная площадка и лестница находятся на периферии бытового пространства и потому не становятся предметом заботы. Это резко контрастирует с относительным вниманием, которое жильцы (правда, далеко не все) уделяют своим комнатам.

Чтобы мне не меньше, тебе – не больше

Ограниченная доступность ресурсов общего пользования требует их справедливого распределения. Очередь – вот принцип этого распределения. Важная часть повседневности коммунальной квартиры – стояние в очереди; не обязательно в буквальном смысле, как стоят в очереди в кассу, можно и сидя у телевизора в своей комнате, до тех пор, пока предыдущий не постучит в дверь, чтобы объявить, что раковина или ванна свободна. Полотенце на плече столь же красноречиво, как и телефонная книжка в руках человека, ожидающего в прихожей своей очереди поговорить по телефону и слушающего чужой телефонный разговор. Кто-то может пробраться в ванную без очереди, в тот краткий промежуток, когда один сосед освободил ее, а другой еще не занял. Чтобы избежать этого, в ванну ставят таз или вешают халат и полотенце: ванная занята. Нарушителю дают понять, что он не прав, если не стуком в дверь, то попросту отключая горячую воду.

Люди крайне чувствительны к справедливости распределения. Каждый участник сообщества следит не только за тем, чтобы его индивидуальная доля была выделена справедливо (не меньше, чем нормально), но и чтобы доли всех остальных участников коллектива были справедливыми (не больше, чем нормально). Такое внимание к долям благ, достающимся соседям, интенсивно окрашено эмоционально – завистью, пропитывающей отношения жильцов и стоящей за многими их побуждениями. Сами люди осознают это не как зависть, а как чувство справедливости. Так, если какая-нибудь семья в квартире, имеющая очень мало площади, получает освободившуюся комнату в той же квартире, одинокие и живущие в отдельных комнатах соседи могут возражать и писать письма в разные инстанции; при этом они, очевидно, ничего не проигрывают лично, так как сами не могли бы претендовать на освободившуюся площадь, и действуют исключительно из избыточного чувства справедливости.

Многие формы поведения обитателей коммунальной квартиры, их мнения и привычки производны от установок, характерных для так называемых культур бедности или, точнее, deprivation societies, которые были описаны Джорджем Фостером. По Фостеру, для людей в таких культурах, живуших в условиях более или менее всеобщей бедности, все блага, все хорошее, что есть в жизни, представляется своеобразной замкнутой системой, ресурсом, количество которого ограничено для данной группы. Соответственно, если кто-то один из группы получает очевидное преимущество, это неизбежно происходит за счет других участников коллектива.

Жадность, зависть, справедливость

Жадность и мелочность лучше всего видны в отношении жителей коммунальной квартиры к расходу электроэнергии: цена ее ни в СССР, ни в сегодняшней России никогда не была высокой даже для тощего кошелька ее среднего обитателя. Тем не менее значительная часть коммунальных конфликтов происходит как раз по этому поводу. Не видная с первого взгляда причина тому – чрезвычайная чувствительность к справедливости распределения, а доля расхода электроэнергии выступает символическим заместителем «справедливой доли» затрат вообще. Жадность и зависть – по-видимому, естественные и универсальные человеческие эмоции, тем или иным образом включенные в любую культуру, а перед нами – одна из возможных форм такого включения. Будучи сами по себе потенциально деструктивными и для сообщества, и для человека, они требуют специальных культурных механизмов, призванных справиться с энергией этих эмоций, преобразовать их в движущую силу полезных для коллектива форм поведения и осмыслить в рамках принятой системы ценностей.

Счастливые археологи извлекали из толщи земли папирусы, бересту, глиняные таблички с надписями: столько-то мер зерна поступило… От недавних времен советской цивилизации останется недолговечная бумага: Иванов и Петров заплатили за электричество… А Сидоров не внес свою долю за тряпку и веник для уборки мест общественного пользования… Коммунальная квартира, уходящая натура, оставит будущим археологам разве что лампочки, своя у каждого в общем коридоре.. сами по себе потенциально деструктивными и для сообщества, и для человека, они требуют специальных культурных механизмов, призванных справиться с энергией этих эмоций, преобразовать их в движущую силу полезных для коллектива форм поведения и осмыслить в рамках принятой системы ценностей.

Раньше каждый съемщик часто имел, например, в туалете свою лампочку, выключатель которой располагался в его комнате. Никто другой не мог воспользоваться чужой лампочкой и чужой электроэнергией. Существенное неудобство снижало ценность приспособления: пока кто-то идет из своей комнаты, включив свет, туалет мог быть занят другим соседом. Когда же выключатели располагались у двери туалета, чей-нибудь гость, которому сложно ориентироваться в многочисленных выключателях, мог случайно воспользоваться чужой лампочкой, что неминуемо вело к скандалу, а для начала незадачливому гостю просто гасили свет. Иногда же хозяин лампочки выкручивал сс из патрона, уходя из туалета.

Соперничество из-за права занять, скажем, комнату выехавшего соседа в наши дни значительно ослабло, потому что свободной площади стало больше, а арендная плата повысилась. Споры же по поводу индивидуальных долей публичного пространства в кухне и коридоре остаются столь же острыми. Даже случайное вторжение в чужую зону может повлечь за собой неприятные последствия: скажем, оставив свою вещь на чужом табурете или стуле в коридоре, нужно быть готовым к тому, что найдешь ее на полу или просто брошенной в угол. Нередко соседи ведут продолжительные невербальные дискуссии, в ходе которых чужой стул или табурет красноречиво передвигается на несколько сантиметров в сторону.

На самом деле, спор скорее по поводу власти и приватности или того прозрачного суррогата приватности, который доступен в пределах публичного пространства. Это иногда достаточно явно прочитывается в скандалах по поводу ссбственности. В отсутствие соседа, уехавшего на дачу, один из моих собеседников воспользовался спичками, лежащими у того на столе. По приезде хозяин спичек обнаружил пропажу, поскольку перед отъездом пересчитал спички, остававшиеся в коробке. Заметим, что в советское время не было товара дешевле спичек; цена одной спички – одна пятидесятая копейки. Когда же в ходе скандала виновный предложил целый коробок спичек в качестве компенсации материального и морального ущерба, сосед выбросил коробок в окно со словами: «Не нужны мне твои …ные спички. Мне нужно, чтобы мои веши оставили в покое». Понятно, что, оставляя подсчитанные спички на столе, хозяин сознательно готовил провокацию, зная привычки соседей; но сам предмет провокации и эмоциональность высказываний выдают беспокоящую человека тему.

Краткий глоссарий терминов коммунального быта Санкт-Петербурга

Буфет - в интерьере комнаты коммунальной квартиры – это нечто большее, чем просто предмет мебели, где хранится посуда; буфет (или сервант, комод) – важный элемент в обстановке приватного пространства, воплощающий его парадную часть, что видно из набора предметов, стоящих на буфете, и предметов, помещенных за стеклом {среди последних – парадная, праздничная посуда).

Водогрей – газовая колонка, установленная в кухне и иноща в ванной комнате для обеспечения горячей водой. Характерны постоянно горящий фитиль, периодические поломки и заметная на верхних этажах зависимость работы водогрея от периодически изменяющегося напора воды.

Дворник (устар.) – работник, ответственный за поддержание чистоты на определенном участке, куда входят двор и тротуар перед домом. В связи с изменением функций дворника, начиная примерно с середины пятидесятых годов (отмена ночного дежурства) или еще раньше (замена печного отопления паровым), этот персонаж перестал играть важную роль в жизни жильцов коммунальной квартиры.

Дежурный – ответственный за поддержание чистоты в квартире; в его обязанности входит, в частности, периодическое проведение уборки. Обязанности дежурного выполняются съемщиками по очереди; период дежурства съемщика определяется пропорционально количеству совместно с ним проживающих членов семьи.

Домовой комитет (устар.) – общественный орган, образованный из жильцов домов, управляемых одной жилконторой, для осуществления контроля общественности за работой жилконторы, за порядком в квартирах (в частности, за своевременной оплатой), а также для помощи домуправлению силами жильцов. Подразделениями домового комитета могли являться товарищеский суд, родительский комитет, совет пенсионеров, совет Красного уголка и т.п. См. также «Комиссия содействия».

Занавеска – в специфически коммунальном значении имеется в виду занавеска, используемая для членения пространства внутри комнаты (в этом смысле стоит в одном ряду с ширмой, шкафом и перегородкой).

Нагореть – говорится о расходе электроэнергии за месяц, зафиксированном в таблице подсчета платежей («Посмотрите, сколько у вас в феврале нагорело!»).

Общественные деньги – средства, предназначенные на «общественные нужды» вроде покупки лампочек для мест общего пользования. Хранятся у жильца, который выполняет функции казначея. Сбор средств осуществляется обычно вместе со сбором ежемесячных сумм за электроэнергию, суммы проставляются в таблице платежей «за свет».

Общественный – находящийся во владении и пользовании всего коллектива (например, «общественный совок», «общественная тряпка» – об орудиях коммунальной уборки). Если возникает необходимость противопоставить предмет, находящийся в индивидуальном владении, предмету «общественному», про него говорят «собственный» («это мое собственное ведро»).

Подменить – разновидность присвоения чужого имущества, когда вместо присвоенного предмета жертве оставляют аналогичный предмет худшего качества; наряду с кражей встречается как в реальной повседневности, так и в бредовых фантазиях отдельных жильцов.

Пустая комната (нов.) – комната, признанная нежилой и отданная коллективу жильцов в совместное пользование в качестве кладовой.

«Свои» – отзыв из-за входной двери (в ответ на вопрос «Кто там?»), означающий, что говорящий забыл дома ключи и вынужден звонить, как гость; гости в ответ на тот же вопрос сообщают, к кому они пришли («К Иванову» ил и «А Маша дома?»).

Скандал – типичный для коммунальной квартиры способ публичного выяснения отношений, в частности, по поводу распределения прав на пользование благами и обязанностей человека перед коллективом квартиры. Скандал, в котором выясняются внутренние отношения между жильцами безотносительно к общественному измерению коммунальной жизни, или же череда таких скандалов и прочих враждебных действий обозначается как «склока» (человек, склонный к этому типу поведения, – «склочник»).

Считать – в узком специфически коммунальном значении – подсчитывать таблицу для оплаты электроэнергии жильцами квартиры («Кто сейчас считает?»).

Товарищеский суд (устар.) – общественный орган, рассматривавший уполномоченными коллектива жильцов наиболее вопиющие или систематические нарушения внутреннего распорядка в квартирах, не попадавшие, однако, под статьи уголовного кодекса.

Культура бедности и бедность культуры

Один из способов подавить зависть окружающих – поделиться с ними. Случается, пирогами и другими видами еды, которые готовятся не каждый день, угощают соседей, даже не спрашивая их согласия. Можно просто обнаружить тарелку или блюдце с угощением на своем столе в кухне или даже в комнате без всяких объяснений. Поскольку услуга вообще предполагает некий сдвиг в отношениях, иногда оказывается позволительным даже зайти в чужую комнату в отсутствие дружественного соседа.

В число угощаемых обычно попадают дружественные соседи (дополнительный жест дружеского расположения), соседи с детьми (прежде всего для детей: «пусть попробуют»), старые и беспомощные соседи. Отказ от угощения был бы расценен как тяжкая обида. Оптимально, с точки зрения этикета, попробовать угощение немедленно, на глазах угощающего, и высказать комплимент кулинарному искусству. Часто получают угощение и чужие, временно живущие в квартире, причем это не обязательно предполагает какие-нибудь иные контакты. Американский аспирант-историк Стивен Харрис, несколько месяцев снимавший комнату в коммунальной квартире, рассказывал, что бывал периодически весьма озадачен поведением местных бабушек, которые систематически вторгались в его комнату, оставляли тарелку с угощением и молча уходили. Это была практически единственная форма их контакта с чужаком.

Только в последние годы вместе с ослаблением власти сообщества нал человеком в коммунальной квартире и исчезновением сколько-нибудь заметного идеологического давления в этику повседневных отношений с соседями включились новые элементы, до той поры не выходившие на поверхность. В квартире появились люди, не считающие копейки, а среди них и такие, кто не помышляет о справедливом распределении благ Их стиль жизни окрашен презрением к коллективу и в меньшей степени от коллектива зависит. Только в таких случаях возможны ситуации, подобные описанной одним из наших собеседников, – ни сам он. ни другие соссди не считают случай чем-то особенным, усматривая в Hevi скорее проявление пьяного куража: «И вот в те годы, когда были сложности с продуктами, он обычно напивался и пускался хвастаться, какой он крутой. Однажды он даже выбросил из окна куски замороженной говяжьей вырезки, чтобы показать всем, что у него этой вырезки куры не клюют. Наши соседские старушки побежали во двор подбирать…»

Такой участник коммунального сообщества уже не думает о том, как защитить себя от зависти. Он намеренно провоцирует зависть, использует прозрачность пространства коммунальной квартиры для хвастовства и показухи и в то же время остается, по сути, глубоко коммунальной личностью, потому что сама эта прозрачность ничуть его не смушает.

Интересно, что журналисты склонны усматривать в коммунальной квартире этакий экзотический реликт советского образа жизни. Уродливый и завистливый коммунальный быт видится как пережиток, причем обязанный своим существованием исключительно бедности муниципальных властей и самих обитателей квартир. Описывая пусть и смягчившиеся ныне былые коммунальные ужасы (например, кастрюли с приваренными к ним ушками, чтобы запирать на замок от соседей), они склонны не замечать фактов, которые не вписываются в их интерпретацию. Обычно не замечают как раз «богатого» соседа, который почти все время на работе и у которого свой маленький бизнес или сравнительно высокооплачиваемая работа. Этот сосед ездит на машине и оставляет ее во дворе, а по квартире ходит с мобильным телефоном: такой человек тратит на свой телефон в месяц столько же денег, сколько его соседка-старушка получает в месяц в качестве пенсии. Видимо, он мог бы снимать на свои деньги отдельную квартиру или подыскать варианты с обменом для улучшения бытовых условий. Однако он не испытывает в этом нужды, он не тяготится коммунальным бытом. Не то чтобы коммунальное существование вовсе не задевало его, просто оно не задевает его достаточно сильно, чтобы подтолкнуть к действию. Когда он заработает много денег, действие станет совсем простым; купить квартиру. И вот тогда заживем. А пока не стоит тратить на это время.

Впрочем, другая характерная черта образа жизни этого соседа – то, что он не особенно-то копит деньги на новую квартиру. Зато он довольно много тратит, не жалея денег на еду и развлечения, иногда еще на одежду и машину. Другие соседи считают его богатым; сам же он себя богатым не считает, но готов, особенно в пьяном виде, выставить свой достаток на всеобщее обозрение – иногда в весьма экстравагантной форме.

Дружеский контроль

Жители коммунальной квартиры друг другу одновременно и свои, и чужие. Прозрачность пространства доводит их осведомленность о жизни друг друга до степени, в других условиях доступной лишь близким родственникам. Соседи всегда здесь, они молчаливо присутствуют за стенами комнаты. Они узнают друг друга по звуку шагов в коридоре. Повседневное взаимодействие в местах общего пользования неизбежно делает некоторые довольно интимные действия и состояния приемлемыми на публике, иначе их невозможно было бы производить вовсе.

Внутрисемейные ссоры, наказания детей и вообще вопросы воспитания нередко оказываются предметом внимания и обсуждения соседей, которые зачастую готовы чем-то помочь. Взаимопомощь вообще – естественная часть «нормальных» отношений между соседями. Самые распространенные формы взаимопомощи – присмотреть за детьми (и даже накормить их) в отсутствие родителей. позаботиться о больных и беспомощных, у которых нет родственников в квартире. С такими соседями делятся пищей, ходят для них в магазин и в аптеку, вызывают врача. Но даже если кто-то не болен и вполне дееспособен, соседи, с которыми он в «нормальных» отношениях, могут ему предложить: «Я в булочную собираюсь. Вам не нужно хлеба?» или «Где ваш мусорный мешок? А то я на помойку иду, захвачу и ваш».

Наиболее распространенный наемный оплачиваемый труд – коммунальная уборка; этой возможностью заработать охотно пользуются жильцы с малым достатком. Они же временами занимают деньги у соседей; мелкие беспроцентные займы здесь – обычное дело.

Осведомленность о профессиональных занятиях и знакомствах соседей позволяет другим жильцам просить о неформальных услугах. Проживание в одной квартире означает «блат», которым можно воспользоваться.

Соседи делят между собой не только повседневные заботы, но и досуг. «Нормальные» отношения и общие интересы – хотя бы интерес к телесериалам – ведет к тому; что соседи приходят друг к другу в гости, смотрят вместе телевизор, курят, пьют кофе. Их дети играют вместе в квартире и во дворе, учатся водной школе и ходят туда вместе. Подарки ко дню рождения и к другим праздникам приняты между дружественными соседями. На Новый год обычно кто-нибудь приглашает одиноких соседей к своему столу или, по крайней мере, угощает их праздничной едой. Такие отношения пересекают всевозможные социальные границы и даже отнюдь не всегда предполагают какую-то особую симпатию, это просто элемент «нормальных» отношений между «хорошими» соседями.

Дружественные отношения все-таки никогда не затрагивали и не затрагивают всего населения квартиры; они скорее прочерчивают границы между группировками, противопоставляя себя другим как «грязным», «жлобам», «хамам», «интеллигентам», «богатым», «пьяницам» и так далее. Ошибочно полагать, что дети всех соседей играют вместе; общение со многими соседскими детьми сведено до минимума, что у взрослого выливается в формулировку: «Мы выросли вместе, но никогда тесно не общались». Но длинная история совместного взросления накладывает отпечаток на отношения выросших: редко встречаются романы между такими молодыми людьми, а браки нам не встречались вовсе.

Сфера приватного в коммунальной квартире часто подвергается намеренным вторжениям, открытым и тайным. Отдельным участникам сообщества, особенно склонным к интригам и сплетням, их осведомленность о жизни соседей кажется недостаточной. Довольно распространены подслушивание, шпионство, подглядывание; это не воспринимается соседями как что-то исключительное. Такие склонности, характерные для коммунального менталитета, оказываются полезны в постоянной борьбе за дополнительные права на пространство, время, разнообразные блага и льготы.Сегодня это уже делается скорее из любви к искусству и не имеет отношения к бдительности и взаимному контролю, как они насаждались советской идеологией. В другие времена, конечно, те же черты характера были социально востребованы и влекли за собой доносы на соседей в различные инстанции, мотивированные либо честной убежденностью в идеалах борьбы с «чуждыми элементами», либо – чаше – полезностью доносов как наиболее действенного оружия во внутри квартирной борьбе.

В наши дни личная жизнь человека в коммунальной квартире стремительно приватизируется и становится его личным делом в тех пределах, в каких не затрагивает напрямую комфорта соседей. Контроль коммунального сообщества за моральным обликом его участников до некоторой степени еще действует, но без идеологической и административной поддержки извне оказывается неэффективен. Сообщество практически лишено средств реального воздействия на нарушителя.

В «нормальном» порядке вещей – учитывать интересы соседей лишь в той мере, в какой это не ведет к скандалу, то есть следуя все тому же генеральному принципу «минимального достаточного усилия».

Коммунальная дыра

Лев Гудков

Я не верю, что даже тогда, когда коммунальные квартиры составляли до 80 процентов городского жилого фонда, хоть кто-то всерьез считал вынужденную жизнь в коммуналке нормой человеческого существования. Да, радовались комнате в общей квартире после барака или общежития, боролись за лишние метры и радовались возможности разгородить большую комнату на углы приватного пространства. И, тем не менее, я абсолютно в этом уверен, где-то в мозжечке сидело ощущение, если не ясная мысль, что все это ненормально, что это вынужденная, принудительная норма. Вчерашние крестьяне когда-то – и не так давно – имели в деревне собственный дом; коммуналки сменяли разрушавшийся городской жилой фонд частных домов.

Не забывайте, мы только в пятидесятые годы восстановили жизненный уровень дореволюционной России, в которой, конечно, никаких коммуналок не было – из поколения в поколение передавалось, не успело выветриться представление о том, что такое действительно нормальная жизнь: свой дом, свое приватное пространство, куда государство допускается лишь в случаях исключительных. Есть замечательное исследование социолога Алексея Левинсона: он показал, что сразу после получения отдельных квартир в хрущевские времена многие пытались воссоздать в них топографию деревенской избы, повторяя принятое для нее членение пространства – так пытались вернуться к тому, что действительно считали нормальным.

Неправда, что коммуналки воссоздавали или консервировали традиционное крестьянское общежитие, нравы и представления крестьянской общины – там был свой устойчивый миропорядок, а тут лишь вынужденное жилье, терпимое, поскольку любые другие формы жизни недоступны. Коммунальная квартира – квинтэссенция советского образа жизни. Это такая же принудительная, казарменная форма существования, как армейские казармы, как ГУЛАГ. Сколько бы вы ни мечтали о своем жилье, о собственной квартире или доме, как это было в вашем детстве или в детстве ваших родителей, вы не могли выбраться из коммуналок, кроме как по соизволению властей. Жилплощадь нельзя было заработать, ее можно было только получить. Квартиры предписывались не людям, которые работали больше и лучше других, а должностям. Отсюда всеобщая уверенность во всеобщей же коррумпированности и всесилии блата.

Нельзя сказать, что весь Советский Союз был одной большой коммуналкой: в Тбилиси не было коммуналок, жили хоть на трех метрах, но был свой вход и выход. Сами грузины это старательно подчеркивали. У узбеков не было. Коммуналка – сводный брат барака. Но принципы ее социальной организации повторялись и в иных формах, главным в которых было то, что людей держат в зависимом состоянии.

Власти эта форма организации жизни устраивала по двум причинам. Во-первых, это позволяло не тратиться на жилищное строительство в том объеме, который обеспечивал бы более-менее нормальную жизнь. Это характерная черта определенного типа экономики и общества, где искусственно поддерживаемая нищета – не случайная вещь, а способ государственного инвестирования. За счет поддержания такой нищеты и такого уровня потребления даже при крайне низкой продуктивности и производительности можно было находить деньги на атомные бомбы, на все, что хотите. На этом держалась вся распределительная экономика. Когда российские граждане сегодня с гордостью вспоминают, что наша страна оказалась первой в космосе, они почему-то забывают, какая цена за это заплачена и кто ее заплатал (жили-то очень поразному, был номенклатурный уровень и образ жизни, он ничего общего не имел с нищим коммунальным бытом). Один несостоявшийся наш космический челнок «Буран» стоил столько же, сколько десятилетняя программа жилищного строительства по всей огромной стране. Такое перераспределение средств возможно только в жестко принудительном порядке, в стране милитаризованной, проникнутой идеологией осажденной крепости, в обществе, изолированном от других, без всякой возможности сравнить свою жизнь с тем, как другие люди живут, то есть это сообщество абсолютно глухое, загнанное внутрь себя.

Власть устраивало и то, что нищими, зависимыми людьми управлять, конечно, легче, чем собственниками хотя бы своей отдельной квартиры. Нищета в нашей стране была принципиальной установкой власти. Я не хочу сказать, что был у кого-то наверху замысел такого рода, нет, это скорее тот предел взаимной терпимости, давления институциональной системы, которое население готово было безотчетно терпеть.

Приспособиться к такой жизни можно было, только существенно снизив запросы. Невыносимая ситуация – хотеть большего, лучшего без всякой надежды это приобрести. А потому логично придавать нишете характер ценности: мы отказываемся от материальных потребностей, от человеческих потребностей в своем доме, в приватном пространстве ради высоких целей, духовности и прочего. Так рождалась мифология компенсации. Некоторые – заведомое меньшинство – находили компенсацию в работе. А большинство психологически как бы съеживалось, умеряло потребности и запросы. Самой массовой реакцией было отупение. Понимание, что все так живут, и нечего рыпаться. Привычка не протестовать, не возникать с резкими решениями, а сжиматься, находя в этом какое-то достоинство. И иногда срываться на истерику, выдавая внешне иррациональные и совершенно фантастические формы агрессивности: бессознательная агрессивность и питала все эти склоки, которые описывает Утехин. При чрезмерной скученности агрессия, забивание друг друга до смерти начинаются даже у неагрессивных животных (у кроликов, голубей, попугайчиков и проч.).

Коммуналка давила всякую инициативу, она учила с пренебрежением относиться к способностям, таланту, образованию. Да, детей учили, но скорее ради «корочек», которые давали больше шансов на какую-нибудь должность в будущем, чем ради образования как такового. В общей квартире были представлены практически все социальные слои – от сбежавших из деревни крестьян с двухлетним образованием до людей с учеными степенями. Логика выживания в таких условиях всех уравнивала, а для этого существует только один способ: снижать образ жизни и потребности одних, чуть подтягивать к некоему среднему уровню других, что и происходило.

Настоящее жилищное строительство развернулось тогда, когда все прочие мотивы к труду были исчерпаны, а система насильственного принуждения рассыпалась. И действительно, за квартиры работали годами, мирясь с маленькой зарплатой, с произволом начальства, по 15 – 25 лет на одном месте.

Все эти черты советской ментальности сложились, конечно, не только в коммунальном сообществе, но и в нем тоже, в нем особенно ярко. Они проявляются и теперь. Да, все рвались из коммуналок, хотя и в разной степени. Обратите внимание: кооперативы первоначально были заселены главным образом интеллигенцией, особенно болезненно реагировавшей на отсутствие приватности, на зависимость: инженеры, врачи, научные работники зарабатывали не больше работяг, а меньше, но готовы были идти на любые жертвы, только чтобы вырваться из коммуналки. Любая статистика покажет вам прямую зависимость между уровнем образования и вступлением в ЖСК. А прежние «богатые», вроде зав. базой, кооперативов не строили, они получали отдельные квартиры другими путями. Остальное население коммуналок, разумеется, тоже мечтало об этом, но потребность их оказалась не настолько настоятельной, и они ждали государственных бесплатных квартир; многие ждут и до сих пор.

Так вот, хотели отдельного жилья все, но далеко не все оказались готовы к тому, чтобы в нем жить. Тут пересеклись два мощных фактора: та самая советская ментальность, о которой мы говорили, и метаморфоза власти, к середине семидесятых годов окончательно превратившаяся в анонимную бюрократическую систему.

Старый довоенный и послевоенный дом с коммунальными квартирами был относительно замкнутой целостной системой. Он отапливался собственной котельной, имел своего коменданта, который следил и за дворником, и за тем, чтобы вовремя было заготовлено на зиму топливо, и за пропиской – короче говоря, власть в отдельно взятом доме была персонифицирована, с ней вступали в сложные взаимоотношения, над нею издевались сатирики, от нее терпели унижения простые граждане, но дворы и лестницы были чистыми.

Поначалу, только переехав в свои новые отдельные квартиры, люди пытались обживать пространство и за дверью этих квартир, на лестницах, в подъездах, во дворах: что-то сажали, благоустраивали, создавали детские плошадки. Но жилишно-коммунальное хозяйство к ссредине семидесятых годов организовывалось уже подругому, и люди столкнулись с некой новой анонимной и совершенно равнодушной к ним силой низовой бюрократии. Службы вынесены из дома, чинить кран приходят каждый раз разные люди, которые в конце концов ни за что не отвечают, а если и отвечают, то уж во всяком случае не перед жильцами. В моем доме на моих глазах всякое самодеятельное благоустройство двора прекратилось после того, как его четыре раза перекопали, меняя какие-то трубы и коммуникации и совершенно игнорируя всю эту самодеятельность.

Отчуждение приняло тотальный характер: все, что за дверьми моей квартиры, есть территория ничейная, на ней можно гадить, можно спокойно смотреть, как гадят другие. Это одновременно и готовность снижать свои потребности до минимума, и своего рода негласный общественный договор с властью: мы мало платим за содержание нашего жилья в порядке, зато мы терпим халтурное исполнение вами ваших обязанностей. С жилищно-коммунальным хозяйством дела у нас хуже, чем с ВПК, во всяком случае расходы на нее много больше, чем на армию. Система оказывается нереформируемой, она даже не воспроизводится больше, она просто деградирует. И неизвестно, сколько будет продолжаться это сползание: собирались перейти на полную оплату жилишно-коммунальных услуг через семь лет, теперь ясно, что не вындет, отложили пока на пятнадцать лет: люди не скоро будут зарабатывать столько, чтобы действительно содержать собственное жилье.

А пока сохраняется эта разлагающаяся система, сохраняется и двойственное положение жильцов, которые все-таки до сих пор скорее жильцы, чем собственники. И в значительной степени прежняя коммунальная ментальность – сжимание потребностей, зависимость от власти, понимание бессмысленности всякой инициативы – тем самым воспроизводится.

Она дает себя знать и в других сферах. Потребности недавних выходцев из коммуналок, жителей домов с вонючими лестницами и захламленными дворами слишком низки, чтобы желать действительно чего-то другого (нет ни аристократии, ни массового открытого и достижительского общества), у этих людей трудно разбудить стремление много работать, много зарабатывать и как-то выскочить из этого порочного круга. Появились новые образцы богатой жизни, представление об иных стандартах потребления, прежде всего их демонстрируют зарубежные фильмы и телесериалы. Но все это существует само по себе, «для любования», и не имеет отношения к повседневной жизни большинства, поскольку никаких механизмов достижения такого уровня жизни фильмы, разумеется, не дают.

Зависть, обнаруженная Утехиным в подкладке коммунального быта, теперь переадресована «новым русским», любому, кто чего-то добился, по глубокому убеждению людей пожилых, исключительно нечестными способами. Завидуют обладателям качеств, благ, общественного признания. Все это – блага, качества, квалификация – воспринимается как безусловная ценность, но завидующий как бы отказывается принимать во внимание, как, благодаря чему все это получено. Он не обсуждает или отвергает социально принятый порядок или основания, по которым дано обладать или приобретать все эти блага. Отношение двусмысленное, амбивалентное, противоречивое.

Это зависть не просто к кому-то (хотя часто и она может фокусироваться на конкретных людях и вызываться определенным набором наиболее престижных вещей, благ, привилегий, например, машинами каких-то марок, квартирами особого типа).

Такая зависть блокирует принятие любых форм социального неравенства, кроме тех, что распределены строго по уровням жесткой иерархии, привычной для общественного сознания. Так подавлялась проснувшаяся предприимчивость, достижительность, поскольку их результат априори ставился под сомнение. Зависть стала мошным механизмом регрессии. Завидующий, лишая легитимности достижения других, блокирует и собственные усилия.

Зависть – одно из самых сильных социальных чувств, и довольно слабо исследованное. Между тем, как мы полагаем, именно она в значительной степени определяет сегодняшнюю коллективную депрессию. Зависть может «работать» социальным регулятором, который ограничивает личные достижения, и одновременно сплачивать общество в едином отношении к растущему социальному неравенству, вызванному быстрым ростом благополучия и подъемом отдельных людей и целых групп.

И не стоит говорить о солидарности, порожденной коммунальным сообществом или вообще социалистическим бытом. Видели по телевизору наводнения в Ленске или в селах на Алтае, в Приморье? Одна и та же картина – вода по самую крышу, а люди сидят на ней, стерегут свое добро – от кого стерегут? Это же маленький город, все всех знают…

Недавно знакомый иностранный коллега, часто бывающий здесь, заметил: в Москве появились зоны, где хорошо пахнет на улицах и в подъездах. Действительно, появляются островки новой жизни: дома с консьержками, хорошо оплачиваемая и вышколенная обслуга. Да, в основном это дома людей состоятельных, но я бы сказал, тут зависимость, обратная кажущейся: не потому они так живут, что богаты, а потому богаты, что так к себе относятся. Конечно, и прежде такие зоны были, зоны номенклатурного жилья, но они прятались за высокими заборами и всяческой охраной, а теперь все открыто. Хуже другое: жизнь на этих островках никак не пересекается с жизнью большинства и никак на нее не влияет, разве что вызывает зависть.

ВО ВСЕМ МИРЕ

Явление Меркурия народу

Заснятый недавно небольшой темный диск на фоне громадного Солнца когда-то, в самом деле, принимался за очередное пятно на нашем светиле- А первым наблюдал ближайшее к нему небесное тело – планету – французский ученый и философ Пьер Гассенди. Для этого он использовал только что изобретенный в начале XVII века телескоп. Изображение с оптического прибора передавалось на белый лист в затемненной комнате. Заметив довольно высокую скорость прохождения «пятна», естествоиспытатель понял, что это Меркурий. Многие астрономы, интересовавшиеся опытом, ожидали увидеть размеры планеты, равные 1/15 диаметра Солнца, но они оказались всего лишь 1/200 его поперечника.

Сейчас изредка можно наблюдать прохождение Меркурия над поверхностью Солнца через любой домашний телескоп. Правда, непременно соблюдая правила безопасности для зрения. То есть ни в коем случае нельзя смотреть на Солнце через телескоп без солнцезащитного фильтра. Им может служить алюминированное стекло или пленка, полностью закрывающая входное отверстие телескопа. И еще: любители-астрономы должны в первую очередь настроиться на поиск объекта на диске Солнца, своим обликом напоминающего настоящее солнечное пятно, за которое сначала приняли Меркурий.

Квас – напиток шумеров

Недавно археологи, проводящие раскопки на территории некогда великих государств – Вавилона и Ассирии, нашли глиняные таблички с клинописным текстом древних шумеров. Возраст табличек – 3800 лет. Расшифровали и прочли гимн богине Нанкаси, которая покровительствовала поварам и кондитерам, – такая у шумерских богов была «узкая специализация».

В том гимне повара благодарили богиню за изобретение напитка из поджаренных лепешек. Стихами был изложен и рецепт того самого чудного напитка. Современные кулинары решили возродить шумерское питие, все сделали по рецепту, а когда попробовали напиток богини Нанкаси, пришли к выводу, что это не что иное, как русский квас – вкусный и чуть хмельной.

«Супермен» из поднебесья

…С диким ревом мотоцикл вылетает из тоннеля и взмывает под купол арены. На высшей точке траектории гонщик выпрыгивает из седла и, держась за акселератор лишь пальцами, выделывает серию умопомрачительных антраша. После чего в течение секунды возвращается в седло и совершает мягкую посадку, к восторгу восхищенных зрителей.

«Супермен» (так называется эта экспериментальная разновидность экстремального байкинга) в течение последних пяти лет разрабатывался американскими виртуозами. Именно они первыми умчались с гоночных треков в прерии и каньоны. А вернувшись под крыши специальных арен, сделали «Супермен» центральным номером в программе Xtreme Games.

Специалисты по-прежнему возражают против массового развития подобных разновидностей экстремального байкинга, считая их слишком опасными. Победитель последнего «икстрима» Трэвис Пастрана лишь сыграл на руку скептикам, когда, взлетев на насыпь в качестве прощального «жеста», вознесся над зрителями, вылетел за пределы строения и благополучно приводнился в волнах прибоя. Ну что же, каждый сам выбирает себе судьбу.

Ролики с фарами

Специально для любителей ночного катания на роликах американская фирма К2 выпустила маленькие (меньше спичечного коробка) 30-граммовые сигнальные фары, работающие от двух литиевых батареек. Фары с красными галогеновыми лампочками крепятся на ролики сзади, с белыми – спереди. Впрочем, по мнению специалистов, не обязательно покупать все четыре фонарика на обе ноги, будет вполне достаточно по одному сзади. Правда, подойдут фонари скорее для катания по ровным дорожкам, потому что при выполнении сложных трюков легко зацепиться фонариком за какой-нибудь бордюр.

«Генная революция»

В американском Музее естественной истории недавно прошла выставка «Генная революция», посвященная последним достижениям в сфере генной инженерии. Чтобы посетители выставки смогли лучше представить, с каким объемом информации приходится работать генетикам, устроители выставки придумали несколько оригинальных ходов. Так, например, колонны из ста сорока телефонных справочников символизировали геном человека И это сравнение было вполне уместно: чтобы получить полную информацию, содержащуюся в ДНК человека, ученые должны изучить объем информации, равный 3,2 миллиарда символов.

Отказ от атомной энергии

Приняв решение об отказе от атомной энергии, федеральное правительство Германии расставило приоритеты в развитии энергетики будущего, которая будет основываться на солярных и эффективных технологиях. Компромиссу предшествовали долгие переговоры с энергетическими концернами. Для каждой из девятнадцати германских АЭС было оговорено количество электроэнергии, которое еще может быть выработано в будущем. Оно рассчитано исходя из объема электроэнергии, который может быть произведен в течение тридцати двух лет, с вычетом уже выработанной. После этого АЭС подлежит остановке. Правительство гарантирует бесперебойное функционирование АЭС до конца этого срока.

Такого еще не находили

Во время раскопок в Египте в оазисе Бахария ученые обнаружили останки скелета огромного динозавра. Найденный экземпляр относится к отряду зауроподов (ящеротазовых). Эти животные обитали на планете 146-165 миллионов лет назад, в меловом периоде. Поражают размеры найденного скелета. Длина предплечья передних конечностей – 1,69 метра, больше, чем у любого известного науке зауропода. Этот гигант достигал тридцати метров в длину и весил около девяноста тонн. Это дает основание утверждать, что найдено одно из самых больших позвоночных, когда-либо живших на Земле.

Компьютер в дамской сумочке

Всеобщая миниатюризация как-то обходила стороной обычный компьютер. Все уже привыкли к тому, что его корпус – величина постоянная. Однако, если собрать комплектующие покомпактнее, то получится маленькая коробочка весом менее килограмма, которая сможет поместиться даже в дамской сумочке. Конечно, такой компьютер, созданный недавно в Японии, – не слишком скоростная система, однако вполне достаточная для подавляющего числа бизнес-приложений, если к ней добавить монитор. Внутри коробки можно установить Pentium III, диск на 15 Гб, модем, сетевую карту CD-ROM и все необходимые разъемы для внешних устройств.

Как не ошибиться, разгадывая историю

Игорь Данилевский

Что такое история – более или менее известно: прошлое, как оно отразилось в записях о нем. Известно также и то, что писать о прошлом чрезвычайно трудно. Джордж Орвелл рассказывает, что когда знаменитый английский мореплаватель и корсар Уолтер Ралей сидел в тюрьме в лондонском Тауэре, он писал всемирную историю. Закончил первый том и приступил ко второму, когда увидел из окна своей камеры драку в тюремном дворе. Был убит человек. Сэр Уолтер решил узнать, что произошло. Несмотря на то, что он видел убийство, расспросил участников драки и других очевидцев, – выяснить причину происшествия ему не удалось. И тогда он сжег свою историю мира, решив, что если не мог найти причин того, что сам видел, нет никакого смысла пытаться понять, что происходило в прошлом. Но это – крайний случай. Есть историки, есть исторические книги. Как заметил Орвелл, определенная степень правдоподобия возможна, если мы согласимся, что факт – подлинный, даже если он нам не нравится.

Сколько может быть истории?

Михаил Геллер

Если честно, то – сколько угодно. Грубо говоря – сколько историков, столько и историй. И речь не идет о вредных фантазиях Фоменко, не имеющих ничего общего с историей. Речь идет о научных гипотезах и решениях исторических проблем на основе исторических, археологических и других подлинных источников. На самом деле, любые исторические штудии, даже по самым «элементарным вопросам», не что иное, как более или менее вероятные предположения о ходе истории.

Даже перенесись мы в прошлое, всегда остается проблема, какое именно событие и с какой стороны мы сможем наблюдать – реальная история столь многогранна, что единственной «объективной» точки зрения попросту не существует. Невозможно сказать, и сколько должно быть этих самых точек зрения, чтобы увидеть все событие во всей его полноте… Кто поручится, что нет еще хотя бы одной, которая позволит заметить то, что ускользало от взгляда всех других?

При этом не стоит забывать – историк может «наблюдать» прошлое только чужими глазами, глазами участников, свидетелей или современников происходившего. Историческая материя никогда не предстает перед ним в виде вереницы отдельных маленьких камешков; она похожа скорее на тесто, на некую разнородную и изначально смутную материю». Из этого-то «теста» мы и пытаемся «слепить» то, что обычно называется «исторической реальностью». Ясно, что у одного историка эта «реальность» может быть совсем не похожей на «реальность» другого. И значит – историй может быть множество. Все зависит от того, кто, с какой точки зрения, «чьими глазами» и с какой целью пытается восстановить прошлое.

«Другая» история

Впрочем, «событийная» история – лишь один из множества возможных способов написания прошлого.

В этом нетрудно убедиться. Открываем курс лекций одного из корифеев отечественной историографии, Василия Осиповича Ключевского. Старательно читаем его, и что же? Там отсутствуют не то что развернутые описания, но даже упоминания о событиях, без которых, казалось бы, вообще невозможно писать древнерусскую историю! Например, битва на Калке, Ледовое побоище, Куликовская битва… А вот для той истории, которую пишет Ключевский, всего этого и не требуется! И от того, что в курсе лекций великого историка этих описаний нет, его история не перестает быть историей.

Выходит, в историческом труде может не быть привычных для непрофессионала дат, имен, фактических подробностей. Как же так. спросите вы, что же такое история? Подождем с ответом, отметим только, что уход от «объективного» освещения истории имеет вполне солидные традиции и приобрел много сторонников за последнюю четверть ушедшего века. И все это не без оснований.

Дело в том, что по мере накопления фактической информации все проблематичнее становится ее полное и связное изложение в обобщающих трудах. Теперь приходится пересказывать невероятное количество сведений, конкретных деталей. И перечислить все -задача вообще вряд ли выполнимая. И дело здесь даже не в обилии концепций. Важнее, что информация источников, как правило, неоднозначна, противоречива и в подавляющем большинстве случаев не поддается проверке. Надежда найти «последнее» доказательство, которое окончательно поставило бы точку в ученых спорах, равно нулю…

И еще. Нельзя забывать, что тексты источников – вовсе не протокольно точные записи о том, что именно и как происходило. Их авторов, похоже, меньше всего это заботило. Им важно было отображение смысла происходящего таким, каким он представлялся им «на самом деле». Вот и получается, что всякое описание – это результат истолкования по мере разумения, некая собственная интерпретация событий. А теперь и думай, что же из всего этого правда…

И все-таки историю воссоздают и пишут.

Как это делается?

Чаще всего историк пытается «рационально» понять те сообщения, которые он находит в источнике.

Такой подход, несомненно, продуктивен. Именно благодаря ему мы имеем развернутые описания истории Древней Руси. В значительной степени не потерял он своего значения и по сей день, именно такой подход задает «внешнюю», событийную канву любому историческому построению. Хотя давно уже ясно – он не может исчерпать всей полноты информации, сохранившейся в источнике. Масса сведений просто не вписывается в рациональную, «объективную» историю.

Но вот что парадоксально. При ближайшем рассмотрении оказывается, что нас-то интересует вовсе не собственно объективная реальность.

Скажем, волнует ли нас то, что однажды, около 227 тысяч средних солнечных суток назад, приблизительно на пересечении 540 северной широты и 380 восточной долготы, на сравнительно небольшом участке земли (около 9,5 кв. км), ограниченном с двух сторон реками, собралось несколько тысяч представителей биологического вида Homo sapiens, которые ъ течение нескольких часов при помощи различных приспособлений уничтожали друг друга?

Между тем именно это и происходило «на самом деле», объективно (с точки зрения представителя естественных наук) на Куликовом поле в 1380 году.

Для историка же гораздо важнее, кем себя считали эти самые «представители», из-за чего и почему они пытались истребить друг друга, как оценивали результаты самоуничтожения и т.д. Другими словами, историка преимущественно интересует смысл происходящего.

При этом в общем-то понятно, что наши представления о том, что и как происходило в прошлом, сильно отличаются оттого, как это представлялось современникам. А неосознанная подмена – это всегда источник химер общественного сознания, основа для пропагандистских трюков самых разных свойств и качеств.

Поэтому-то в последней четверти ушедшего века все большую популярность среди историков стала приобретать «понимающая» история. Господствовавшая прежде история «объясняющая» в значительной степени дискредитировала себя. Особенно в нашей стране в XX веке…

Историки подобны художникам. У них исторических реальностей столько, сколько у художников возможностей увидеть этот мир. И зависит это лишь от масштаба личности, особенностей и неповторимости таланта. Мысли Игоря Данилевского мы решили проиллюстрировать разнообразием художественных манер и видений мира художниками

От истории «объективной» к истории «субъективной»?

Обращение к проблемам истории образов и отношений – вместо изучения истории «объективной реальности» – у многих историков вызывает довольно резкое неприятие, особенно у нас, в России. Замена «объективной» истории историей «субъективной» представляется подменой «подлинной» истории сугубо субъективными вымыслами, не имеющими отношения к науке.

И понятно, почему. В основе традиционного, «нормального» построения обязательно лежит информация о событии, совпадающая в двух или нескольких независимых друг от друга источниках. Такое совпадение обычно рассматривается как гарантия достоверности создаваемой реконструкции «исторической реальности».

А что, если основное внимание обратить как раз на несовпадающую информацию источников?

Ведь каждому специалисту понятно, что большинство изменений вносилось в текст сознательно, целенаправленно. Поэтому, думаю, именно расхождения в повествовании отражают специфику восприятия автором интересующих нас событий. Выявить этот, уникальный в своем роде, взгляд на точку зрения – смысл и важнейшая черта так называемого антропологического подхода в истории.

Что же может подобный взгляд дать для понимания прошлого? Думаю, очень многое, еще и потому, что связан с таким понятием, как центон.

Литературный этикет или центон?

Здесь нужно сделать паузу и объяснить, что такое нентон, а заодно и литературный этикет.

По мысли выдающегося историка литературы Д.С. Лихачева, исторические или литературные описания в Древней Руси требовали определенных трафаретных формул. Каноны литературного этикета – «одна из основных форм идеологического принуждения в средние века» и в то же время – «наиболее типичная средневековая условно-нормативная связь содержания с формой», писал Лихачев. Помимо того что выражения и стиль изложения подбираются к соответствующим ситуациям, самые эти ситуации описываются авторами так, как этого требует литературный этикет.

Этим стремлением – подчинять изложение этикету – Лихачев объяснял обычный для средневековой литературы перенос описаний, речей, формул из одного произведения в другое. «В этих переносах, – подчеркивал исследователь, – нет сознательного стремления обмануть читателя, выдать за исторический факт то, что, на самом деле, взято из другого литературного произведения. Дело просто в том, что из произведения в произведение переносилось в первую очередь то, что имело отношение к этикету: речи, которые должны были бы быть произнесены в данной ситуации, поступки, которые должны были бы быть совершены действующими лицами при данных обстоятельствах, авторская интерпретация происходящего, приличествующая случаю, и т.д.».

Этим объясняется и огромное количество устойчивых формул, с которыми сталкивается читатель древнерусского текста. «Средневековый писатель, – как отмечает Д.С. Лихачев, – ищет прецедентов в прошлом, озабочен образцами, формулами, аналогиями, подбирает цитаты, подчиняет события, поступки, думы, чувства и речи действующих лиц и свой собственный язык заранее установленному «чину»… Писатель жаждет ввести свое творчество в рамки литературных канонов, стремится писать обо всем, как подобает. И делается это вовсе не механически. «Перед нами творчество, а не механический подбор трафаретов – творчество, в котором писатель стремится выразить свои представления о должном и приличествующем, не столько изобретая новое, сколько комбинируя старое». Древнерусский писатель не столько изображает жизнь, сколько преображает и «наряжает» ее, делает ее праздничной… Он пользуется своими формулами, как знаками, гербами».

А теперь о центоне. Что это такое?

Пожалуй, лучшее определение центона дал в свое время С.С. Аверинцев. Он обратил внимание на то, что даже в названии трактата Мефодия Патарского «Пир, или о девстве» присутствует своеобразная ссылка на знаменитый диалог Платона «Пир, или о любви». Мефодий свободно заимствует платоновские «готовые словечки, словосочетания, выражения и формулы, идущие как строительный материал для выстраивания скреп и переходов между речами». Подобное «инкорпорирование деталей старого художественного целого в состав нового» и составляет суть так называемых центов (centones). В поэзии это – «мозаики из стихов или полустиший старых поэтов, заново смонтированных для разработки какой-нибудь темы. В архитектуре – включение в ансамбли христианских церквей колонн, извлеченных из развалин языческих храмов. Тот же принцип пронизывает и средневековую музыкальную культуру.

Другими словами, теория центона переносит акцент с формы – этикета – на исходное изначальное содержание цитат, и может быть главное – на подразумеваемый контекст, из которого они взяты. Подчеркивая этим, что очень важна некая аналогия, сознательное указание на прошлое. Новое же произведение, состоящее из центонов, больше напоминает не мозаику (с которой Д.С. Лихачев сравнивает, скажем, летопись), а коллаж. Кажлая составляющая его продолжает «невидимо» пребывать в прежнем – знакомом читателю и узнаваемом им – тексте и одновременно включается в новые связи, образуя принципиально новый текст.

Центонный принцип, а именно его, думаю, использовали средневековые авторы, богаче, многогранней – помимо буквального он имеет несколько скрытых смысловых уровней. Вот почему для антропологической истории это – настоящий клал. Теперь особое значение приобретает выявление цитат, формирующих текст, выяснение, откуда они взяты, каков исходный текст, каков намек. Благодаря таким цитатам мы начинаем понимать, что хотели сказать древние авторы, как они понимали происходящее, а в этом и состоит прочтение текста. И еще одна принципиально важная вещь: достоверность реконструкции в этом случае поддается проверке.

Что же из этого следует?

А вот что. В Новгородской первой летописи под 6746 (1238) годом читаем: «Грех же ради наших попусти Бог поган ыя на ны [на нас]. Наводить Бог, по гневу Своему, иноплеменьникы на землю, и тако съкрушеном им въспомянутся к Богу. Усобная же рать бывает от сважения дьяволя: Бог бо не хошет зла в человецех, но блага; а дьфвол радуется злому убийству и кровопролитию. Земли же сгрешивши которой, любо казнит Бог смертью или гладом или наведением поганых [язычников] или ведром или дождем силным или казньми инеми, аще ли покаемся и в нем же ны Богь велить жити, глаголет бо к нам пророком: обратитеся ко Мне всем сердцем вашим, постом и плачем, да еще сице створим, всех грез прошени будем. Но мы на злая възврашаемся, окы свинья валяющеся в кале греховнем присно, и тако пребывем; да сего ради казни приемлем всякыя от Бога, и нахожение ратных; по Божию повелению, грех ради наших казнь приемлем».

А вот текст «Повести временных лет» под 6575 годом: «Грех же ради наших пусти Богь на ны поганыя, и побегоша русьскыи князи, и победиша половьци. Наводить бо Богь, по гневу Своему, иноплеменьникы на землю, и тако скруииеным имъ въспомянутся к Богу Усобная же рать бываеть от соблажненья дьяволя: Бог бо не хошет зла человеком, но блага; а дьяволъ радуется злому убийству и крови пролитью, подвизая свары и зависти, братоненавиденье, клеветы. Земли же согрешивши которей, любо казнит Бог смертью, ли гладом, ли наведеньем поганых, ли ведром, ли гусеницею, ли инеми казньми, аше ли покаявшеся будемъ, в нем же ны Богь велить жити, глаголеть бо пророком нам: обратитеся ко Мне всем сердиемь вашим, постом и плачем. Да аше сице створим, всех грех прощени будем. Но viы на злое възращаемся, акы свинья в кале греховнем присно каляюшеся, и тако пребываем».

Всякому ясно, что отрывки эти почти тождественны. Традиционное понимание таких совпадений, как проявление «литературного этикета», заставило В.А. Кучкина, замечательного современного историка, заключить, что они «представляют значительный интерес для суждений об источниках новгородского свода 30-х годов XIV века или его протографов – то есть текстов непосредственно ему предшествующих], но не для суждений о том, как понимал и оценивал иноземное иго новгородский летописец», ибо «детальный анализ цитаты вскрывает уже не мысли людей XIII-XIV веков, а идеи XI столетия».

Но вот совершенно иной вывод. К нему пришел молодой исследователь В.Н. Рудаков: «Сам факт использования «идей XI столетия» для описания, а самое главное, для оценки произошедшего в XIII веке свидетельствует о схожести самих событий и о схожести данных этим событиям оценок».

И это кажется более правдоподобным. Ведь не просто так переписал новгородский летописец текст своего предшественника! И мы в повседневной жизни часто пользуемся цитатами. И не оттого, что «так принято», а потому, что эти прямые или косвенные цитаты, на наш взгляд, соответствуют моменту С их помощью мы говорим, что происходящее напоминает нам «классическую» ситуацию. Либо, напротив, с их помощью мы придаем событию определенный – хорошо понятный людям, знающим источник цитаты, – смысл.

Еще один пример: описание бесчинств войск Олега, пришедших под стены Константинополя в 6415 (907) году. Здесь они «воевати нача, и много убийства сотвори около града греком, и разбиша многы полаты, и пожгоша церкви. А их же имаху пленникы, овех посекаху, другиа же мучаху, иныя растреляху; а другыя в море вметаху, и ина многа зла творяху русь греком, елико же ратнии творять».

Обращает на себя внимание текстуальный повтор этого фрагмента в рассказе – откуда он и был заимствован – о приходе под стены Константинополя Игоря в 6449 (941) г.: «почаша воевати Вифиньскиа страны, и воеваху по Понту до Ираклиа и до Фафлогоньски земли, и всю страну Никомидийскую попленивше, и Судъ весь пожьгоша; их же емше, овехъ растинаху, другая аки странь поставляюше и стреляху въ ня, изимахуть, опаки руце сьвязывахуть, гвозди железный посреди главы въбивахуть имъ. Много же святыхъ церквий огневи предаша, монастыре и села пожгоша, и именья немало от обою страну взяша».

Еще А.А. Шахматов отмечал, что данный пассаж представляет собой заимствование из Откровения Мефодия Патарского и Жития Василия Нового. В них описывались, в частности, действия «безбожных измаильтян» накануне светопреставления. То, что в наших текстах дружинники русских князей должны восприниматься именно как «безбожные» народы, подчеркивает форма, в которой описываются беззакония, творимые ими в окрестностях греческой столицы. Именно это и надо было сказать автору, и такой цитатой он достигает очень сильного эмоционального эффекта.

«Очеловеченная» история

Итак, что же такое современное историческое исследование?

Рассказ о том, как сами люди прошлого представляли себе свою жизнь? Или изложение взгляда на эту жизнь историка? А если так – как выбрать верный взгляд среди множества? Какую, чью историю предпочесть?

Думаю, единственным сколько-нибудь оправданным решением в этих условиях будет сопоставление того, что думали о себе и своей жизни предки, и того, что «удумал» историк. Иначе даже не приблизишься к пониманию, как же это было «на самом деле».

И еще важнейшая вещь! Иногда мы просто забывали, что одна из основных задач современной исторической науки – выяснить: что стоит за сходством наших и «их» оценок и представлений? Единство ценностных структур и ориентаций, означающих, скажем, нашу этническую самоидентификацию? Или всего лишь формальное совпадение? А тогда нужно принципиально переосмысливать собственную историю.

Не менее любопытны будут и моменты «принципиальных» расхождений. Что за ними? Почему произошла эта «инаковоеть»? Вот и получается, что тщательное сопоставление источников, информации, центонный метод, словом, антропологический подход, пожалуй, единственный путь понять своих предков и все-таки написать свою историю. Несколько иной, чем прежде.

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ!

Стройность впитывают с молоком матери

Мюнхенские медики пришли к выводу, что чем дольше ребенка кормили грудью, тем меньше он будет подвержен ожирению в дальнейшем. «Искусственники» и дети, которые питались материнским молоком меньше двух месяцев, подвержены этому недугу вдвое чаще, чем их сверстники, получавшие естественное вскармливание. Врачи рекомендуют кормить новорожденных грудью не меньше года.

Осторожно, лазер!

Исследования медиков и гигиенистов из Дюссельдорфа показали, что активно применяемые в учебном процессе лазеры весьма опасны и при обращении с ними необходимо соблюдать максимальную осторожность. Это связано с тем, что попадание прямого или отраженного лазерного луча на сетчатку глаза может вызвать стойкое снижение зрения вплоть до полной слепоты.

Бег нужен не только мускулам

Оказывается, бег трусцой позволяет нарастить не только мускулы, но и мозги. Калифорнийские ученые, проводя опыты над животными, обнаружили, что во время бега в мозгу млекопитающего с удвоенной силой образуются новые клетки. То есть мозг увеличивается, и животное умнеет. Хотя последнее утверждение пока лишь гипотеза и лабораторными исследованиями еще не подтверждено.

С человеком – та же самая ситуация. Причем благотворно влияет на мозг именно бег, а не плавание или другие виды физкультуры. В ближайшее время американцы намерены исследовать бегемота. Его заставят побегать и посмотрят, насколько в результате этой зарядки увеличивается его «интеллект».

Жвачка для… ушей

Не примите за рекламу, а лишь за информацию! Английские медики обнаружили, что жевательная резинка с ксилитом не только очищает зубы, но и способствует профилактике отита у детей. Оказалось, что малыши 4-5 лет, которым после еды давали жвачку с ксилитом, значительно реже заболевали отитом и некоторыми респираторными заболеваниями, чем дети, жующие обычную резинку с сахаром.

Причина медикам пока не совсем понятна, но они сходятся во мнении, что скорее всего дело в противомикробном действии ксилита.

Звоните на здоровье!

Споры о том, возрастает ли от регулярного пользования мобильным телефоном вероятность заболеваний головного мозга, ведутся с момента изобретения «мобильника». Недавно в защиту прогресса выступил Американский национальный институт по изучению проблем рака. Исследования ученых доказали: шансов заболеть раком головного мозга у владельцев сотовых телефонов не больше, чем у тех, кто ими никогда не пользовался.

Сплю и вижу…

В университете Огайо (США) проведены независимые испытания новых контактных линз, ношение которых во время сна позволяет обходиться без каких-либо средств коррекции зрения днем.

Этот метод известен давно, он называется ортокератологическим и основан на способности роговицы глаза менять свою кривизну. Однако его применение стало возможным лишь с изобретением проницаемых для кислорода контактных линз, которые можно не снимать на время сна. Суть лечения заключается в том, что линзы меняют форму роговицы, улучшая фокусировку глаза, однако именно в силу податливости роговицы такое воздействие необходимо будет повторять по крайней мере два-три раза в неделю.

Если вы раздражены…

Исследователи Гарвардского университета, изучив истории болезни 1305 мужчин в возрасте от 40 до 90 лет, установили, что вспыльчивые мужчины втрое чаще страдают заболеваниями сердца. Более того, гневливые люди более подвержены разрушительному воздействию курения и алкоголя.

Если вы раздражены, сядьте удобно на стул, закройте глаза и досчитайте до ста.

Смотря какая вода

Известно, что минерал магний участвует во многих процессах, происходящих в организме, – в выработке энергии, передаче нервного сигнала, синтезе белков, построении костной ткани.

Дефицит магния, даже не слишком большой, может быть причиной сердечных болезней, а серьезный недостаток этого минерала приводит даже к инфаркту.

Мы получаем магний с пищей и водой. Английские медики провели интересные наблюдения. В Глазго, где самая мягкая вода в стране, смертность от болезней сердечно-сосудистой системы оказалась на 50 процентов выше, чем в Лондоне, где вода очень жесткая. Ученые рекомендуют жителям районов, где питьевая вода мягкая, ежедневно принимать 60 миллиграммов магния и 100 миллиграммов кальция, что равноценно двум литрам жесткой питьевой воды.

Надо ли блюсти «сухой закон»?

18 лет исследований, проведенных американскими специалистами, показали, что мужчины среднего возраста, которые нормально питаются, занимаются умственной работой и выпивают 1-2 бокала вина в день, в пожилом возрасте лучше выглядят и успешно справляются с заданиями интеллектуальных тестов. Были обследованы 3500 мужчин старше пятидесяти лет. Обнаружилось, что интеллектуальные показатели у них лучше, чем у совсем непьющих или злоупотребля ющих спиртным.

ПРОБЛЕМЫ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ

Мыслитель должен отличаться усидчивостью

(Роден)

Палеонтологическая летопись: переписывая заново

Андрей Журавлев

Пытаюсь не читать газет и не смотреть телевизор, радиоточку отключил напрочь. Как только затрагивается история Земли и жизни на ней, звучат, мельтешат и наползают строка за строкой сплошные несуразности. (Неужели другие предметы подаются на таком же, граничащем с полным идиотизмом уровне?) Краткий курс эволюции в газетнотелевизионном исполнении: на Земле жили динозавры, их убило метеоритом, затем от пришельцев (атлантов, параллельных миров и т.п.) появились люди, происхождение которых ученые, представляющие «официальную» науку, тщательно скрывают. Скрывают, потому что продажны. (Это за зарплату доктора наук, которая в три – пять раз ниже, чем у грузчика на базаре.)

Обратимся к книгам, призванным популяризовать науку (научной попсе). Снова динозавры, динозавры и еще раз динозавры на глянцевых обложках и цветастых разворотах таблоидов. На картинках красуются толстые неповоротливые твари, не способные ступить и двух шагов, не опрокинувшись.

Открываю любой таблоид на любой странице. «Первые рыбы, вышедшие на сушу, имели ле| кие, с помощью которых они могли дышать в условиях воздушной среды, а плавники их были мускулистыми и парными, чтобы рыбы могли передвигаться по грунту. В то время, а это был девонский период, сушу в изобилии покрывали растения, а значит, пиши было вдоволь». Вспоминается школьный анекдот братьев Стругацких: Учитель: «Дети, запишите предложение: «Рыба сидела на дереве». Ученик: «А разве рыбы сидят на деревьях?» Учитель: «Ну… Это была сумасшедшая рыба». Надо быть сумасшедшей рыбой, чтобы плавать, не имея парных мускулистых плавников. И надо совсем уж спятить, чтобы на плавниках полезть на сушу. В это негостеприимное пространство вышли уже совсем не рыбы, и передвигались они на вполне оформившихся лапах. Обилие растительности к первому шагу тоже отношения не имеет, поскольку к столь грубой пище четвероногие начали приспосабливаться только к концу каменноугольного периода (каких-то 70 миллионов лет спустя!).

Учебники… Но это отдельная невеселая история. Хотя в последнее время на данном фронте некоторый прорыв наметился. (См., например, учебное пособие для продвинутых старшеклассников «История Земли и жизни на ней» от Кирилла Еськова. О нем шла речь в шестом номере «Знание – сила» за этот год.)

Не удивительно, что вместо того чтобы читать, я стал писать. Правда, все больше на языках иностранных Не только и не столько из меркантильных соображений, сколько от невозможности подыскать отечественного издателя. Лишь в Новосибирске, и то благодаря счастливому случаю, удалось найти добротное издательство, занимающееся в наше время (!) научно-просветительской деятельностью и популяризацией незаурядных сибирских ученых. Так что я очень благодарен «ИНФО- ЛИО-пресс» за возможность выпустить книгу «До и после динозавров» (особенности нашего маркетинга требуют упоминания этих зверей хотя бы на обложке).

Цель я поставил непростую: по возможности понятным нормальному человеку языком описать историю земной жизни, причем используя самые свежие научные сведения. Хотел убедить (наверное, в первую очередь самого себя), что наша наука не такая скучная и бессмысленная, какой она предстает в развлекательных изданиях (да и в сугубо научной литературе). Для чего проштудировал подшивки основных палеонтологических изданий за последние десять лет, пытаясь разобраться в дебрях статистики, физических констант и всего прочего, на чем держится современная палеонтология. Благо, прохаживаясь по ночам среди полок в библиотеках крупнейших научных центров, эти издания найти нетрудно. (Без спокойного ночного общения со свежей периодикой прогресс в науке вряд ли вообще возможен, и личный ключ от библиотеки для ученого значит больше, чем ключи от врат рая.)

Так совершенствовался мир

1 – мощность ракушников; 2 – размер хищников; 3 – следы биотурбаторов

Почти все самое интересное печатается на английском языке. Но по-прежнему довольно много непереводимых на другие языки интересных мыслей излагается по-русски. Непереводимы они, потому что слишком оригинальны и оставляют в полном недоумении редакторов международных журналов, привыкших работать в рамках существующих парадигм. (Только не стоит использовать критерий «непубликуемости» для оценки оригинальности произведения. Откровенную халтуру, вроде грибов, собранных на метеоритах некоторыми нашими спецами в надежде получить госпремию имени О.Б. Лепешинской, там тоже печатать не будут. Она предназначена исключительно для своих «карманных» сборников.)

В итоге сложилась картина, которую я и сам не вполне ожидал.

Самая большая неожиданность, пожалуй, заключается в том, что, раскручивая биологическую земную историю, можно обойти вниманием внешние причины. Я имею в виду не пресловутые метеориты, а всю систему геологических процессов в целом. Не следует, конечно, считать, что они не оказывали никакого влияния. Но и без них весь биологический событийный ряд выстроился бы практически так же.

Никого давно не удивляет, что состав атмосферы, крупнейшие месторождения полезных ископаемых, включая не только горючие ископаемые, но и железо, марганец, фосфориты, возможно, золото, – производные биосферы. Кроме того, какие бы спусковые механизмы для наступления великих оледенений мы не искали (изменение альбедо вследствие усиления облачного покрова или прироста суши, снижение содержания парниковых газов в атмосфере), без влияния биосферы, особенно водорослевого планктона, наземной растительности и бактериальных сообществ не обойтись.

Донные океанические накопления мела, которые опять же нацело сложены раковинками микроскопических организмов, ускорили подачу извести в зоны субдукции, где океаническая кора погружается под континентальную. Не эта ли многомиллиардотонная добавка для углекислых вулканических выбросов спровоцировала среднемеловое потепление (около ста миллионов лет назад) со всеми его последствиями для жизни в океане и на суше? А если «всего навсего» убрать с планеты цветковые растения и заменить кокколитофорид (их скелетики и образуют писчий мел) на динофлагеллят среди одноклеточных водорослей, то средняя температура повысится на три градуса. Таково влияние этих двух групп на атмосферные процессы.

Каждая из прошлых биосфер выводила из обращения свою долю природных соединений. Одновременно она создавала на планете новые условия, не вполне пригодные для нее и, следовательно, требующие существенных качественных и количественных изменений в самой биосфере. В результате почти четыре миллиарда лет земная жизнь плодилась, размножалась и становилась все неуемнее.

Рост разнообразия организмов, отмеченный в геологической летописи планеты, уже никому не кажется артефактом. За последние 600 миллионов лет число родов организмов, поддающихся подсчету (высших растений, скелетных животных и водорослей), выросло не менее чем в пятьдесят раз, а общее число видов, наверное, намного больше. Число видов в отдельных сообществах за то же время подскочило на два порядка.

Явно увеличивались средние и абсолютные размеры организмов. Понятно, что раннепротерозойские одноклеточные водоросли были крупнее архейских бактерий, а многоклеточные и подавно. Например, древнейшее многоклеточное существо грипания, которому около 2,1 миллиарда лет, дорастало в длину до полусантиметра. Почему и зачем во всем себя обеспечивающем, замкнутом, по-своему уютном бактериальном мире возникли настоящие организмы с ядром, пока ответить никто не может. Действительно ли сошлись разные группы бактерий в единую клетку, ставшую первым таким организмом? Но как только он появился на свет, дальнейшие преобразования органического мира пошли ускоренными темпами. В самом конце протерозоя (примерно 620 – 610 миллионов лет назад) организмы размером в три – пять сантиметров стали обычным явлением. Среди этих извилистых лент и трубок, наверное, встречались не только водоросли. Еше через 60 миллионов лет по всей планете развернулась вендэдиакарская биота, среди которой метровые и даже трехметровые особи не были редкостью. Впрочем, что это были за особи, для нас остается загадкой. С исчезновением вендобионтов организмы снова несколько измельчали, чтобы затем начать поступательно наращивать размеры.

Это не выдуманные челюсти. а – всамделишные

Время течет… (Дали)

Особенно хорошо эта тенденция выражена в абсолютных размерах морских хищников. 530 миллионов лет назад крупнейшие представители этой группы не превышали в длину одного метра. Около 460 миллионов лет назад среди членистоногих и головоногих появились хищники по два – шесть метров длиной. Примерно с 400 миллионов лет назад эта ниша была прочно занята позвоночными, которые тогда доросли до девяти метров (отдаленные родственники скатов и акул – пластинокожие рыбы). В первой половине мезозойской эры морские рептилии-ихтиозавры достигли, видимо, предельных для хищников размеров в пятнадцать метров. Позднемезозойские плиозавры и кайнозойские акулы остановились на этом же рубеже. (В популярной литературе. часто можно встретить упоминания об ископаемых акулах-мегалодонах в двадцать и даже тридцать метров длиной, но, кроме фильмов Спилберга, данных о существовании таких суперхищников не имеется.) Крупнейшие плотоядные туши (динозавры- тираннозавриды) тоже остановились на этой отметке, ограниченной максимальным размером жертвы (в пределах тридцати, максимум сорока метров), который в свою очередь определен сугубо химическими и физическими явлениями.

Однако абсолютный размер хищника представляет собой знаковую величину опять же для оценки разнообразия. Чем больше этот размер, тем длиннее можно выстроить пищевую цепочку, которая в морской среде практически целиком состоит из хищников. Не случайно все три взрывные волны роста разнообразия, стартовавшие 530, 460 и 210 миллионов лет назад, соответственно совпали с внедрением в биоту новых и более мощных групп хищников.

Теперь от хищников нигде не скрыться

Не исключено, что именно появление животных, выполнявших эту роль» спровоцировало первую и самую важную из них. В какой-то степени всю историю жизни на планете можно представить как гонку вооружений. Внедрение все новых групп хищников, вооруженных зубами, давящими пластинами, клешнями и другими приспособлениями для перекусывания, пробивания и раздавливания жертвы, вызывало развитие либо все более мощных и укрепленных панцирей, либо изощренных способов бегства. Уже в середине палеозойской эры (около 400 миллионов лет назад) на мелководье низких широт с более теплым и устойчивым климатом почти не осталось животных с тонкостенными раковинами. (Так же обстоят дела и ныне.) Именно в таких условиях хищники, нуждающиеся в постоянном разогреве, особенно многочисленны. Видимо, не случайно темпы эволюции были значительно выше в пределах экваториального пояса. Лишь потом прошедшие проверку на надежность новшества распространялись по всему земному шару. Так что же все-таки ускоряло процесс видообразования – тепличное постоянство условий или «страшная раскрытая пасть с зубами»?

Вместе с размерами и количеством особей подрастала их общая масса. К такому выводу можно прийти, рассчитав средние и предельные мощности ракушняков, накопившихся за последние 550 миллионов лет земной истории. Если мощность ракушняков 550-миллионолетней давности едва изредка доходила до пяти миллиметров, то 50 миллионов лет спустя она возросла в сто раз, еще через такой же промежуток времени (во время второй волны нарастания разнообразия) – еще в два раза и в кайнозойскую эру достигла пяти метров. Причем для накопления древнейшего пяти миллиметрового ракушнякового пласта времени требовалось на десятки – сотни тысяч лет больше, чем для образования почти современного нам пятиметрового слоя. В какой-то степени эту страсть к накопительству остатков жизнедеятельности унаследовал человек: если в средние века среднестатистическая европейская семья (из семи-восьми человек) накапливала кубометр отходов за неделю, то ныне в изрядно измельчавшей, но столь же средней европейской семье (из трех-четырех человек) для создания кубометра мусора требуются сутки.

Но вернемся к ракушнякам. Не менее важно, чьи раковины их слагали. В подавляющем большинстве это скелетные остатки животных-фильтраторов, пропускающих сквозь свое тело потоки воды, чтобы насытиться отцеженными оттуда бактериями, водорослями, личинками животных или растворенными органическими веществами. Древнейшие фильтраторы (археоциатовые губки, хиолиты и некоторые другие давно вымершие животные), населявшие раннепалеозойские моря (550 – 490 миллионов лет назад), пассивно цедили воду. Они целиком полагались на естественные течения, вызванные приливами, перепадом температур между водными слоями и прочими физическими явлениями. Заместившие их в течение мезозойской эры основные конкуренты – двустворчатые моллюски – при той же массе особи пропускают сквозь свои органы фильтрации в пять – десять раз больше воды в час. Одновременно замещение пассивных активными произошло и среди мшанок, морских лилий и других групп животных. Взявшись вместе, нынешние фильтраторы (главным образом именно двустворки) способны процедить весь объем Мирового океана всего за пол года.

Биотурбаторы за работой

Так что к середине мезозойской эры океан не только пополнился новым количеством (организмов), но и перешел в новое качество. Просветленная и основательно прочищенная водная толша, пронизываемая лучами солнца, стала действительно толщей, а не приповерхностным тонким слоем. А в такой толще, что было доказано и теоретически, и практически, вмешается гораздо больше разных плавающих одноклеточных водорослей. (Ничто так не способствует многообразию и расцвету, как чистота.) И опять же, чем разнообразнее те, кого можно съесть, тем менее схожи будут те, кто их ест. Но водоросли и светолюбивые бактерии можно не только непосредственно кушать. В последние 230 миллионов лет в морской среде распространились животные- «колхозы» (особенно среди кораллов и двустворок), которые содержат в своих тканях водорослевых и бактериальных сожителей. Благодаря им они не только почти напрямую используют энергию света, но и вырастают быстрее и больше. W раскидистые ветви современных кораллов, и гигантские створки тридакн – все это плоды такого сожительства. А чем крупнее большие организмы, тем лучше себя на них чувствует всякая прилепившаяся и обрастающая мелочь (те же мшанки, губки, черви). Вот и еще несколько причин стремительного подъема последней волны разнообразия.

Повышали производительность труда не только фильтраторы.

Рыться в иле (преимущественно в приповерхностных пяти сантиметрах) животные начали еще 550 миллионов лет назад, за что получили звучное научное название – биотурбаторы. Вероятно, в первую очередь они искали там убежище от хищников. Незатвердевшее дно стало местом обитания не только «илоедов», но и засадных хищников, и фильтраторов, намного раньше Бернулли познавших законы сохранения в применении к потоку воды по трубам разного диаметра и открывающихся наружу на разных уровнях.

Еще одним показателем работоспособности копателей яа1яется степень переработки осадка. На продольном срезе образца осадочной горной породы, отложившейся до появления биотурбаторов (ранее 550 миллионов лет назад), можно разглядеть каждый слоек. А в породах, которым 400 миллионов и менее лет, не видно ничего, кроме однородной массы, – это осадок, неоднократно перемешанный и пропущенный сквозь многочисленные желудки и кишечники.

И это – уже ископаемая история

Кембрийский риф можно перешагнуть

Даже затвердевший осадок (куски которого мы называем камнями) не может устоять перед нашествием различных организмов. Цели камнеточцы преследуют разные (для одних каменный дом стал укрытием, для других – там запасена пища), но результат один: ни одна бетонная свая не простоит в морской среде и тридцати лет. И вновь в геологической летописи с каждой ее страницей наблюдается обострение сюжета. К незаметной для глаз работе бактерий, начавших преобразование твердых пород более двух миллиардов лет назад, пятьсот миллионов лет назад присоединяются более шустрые губки, некоторые черви и, возможно, хитоны, проникавшие в породу на два-три сантиметра. Двести миллионов лет назад от подводных скал буквально «щепки полетели». Это морские ежи заработали своими челюстями, с помощью которых они вбуравливаются на глубину десять сантиметров даже в базальт. Тогда же вокруг рифов засверкали разноцветной чешуей рыбы-попугаи и рыбы-хирурги, способные сгрызть целый риф, если за ними, конечно, хищники не углядят.

Со временем и хищники, и биотурбаторы, и сверлильщики-камнеточны, и фильтраторы становились все активнее, разнообразнее и мощнее, но особенно заметно интенсивность работ во всех цехах усилилась за последние четыреста миллионов лет (начиная с середины палеозойской эры). Примерно в это же время резко стал меняться облик суши. На смену мокрым низкорослым порослям пришли леса с деревьями и кустарниками, а это значит, что на единицу использованной энергии (одного атома фосфора) стало производиться в восемь раз больше растительной массы, сосредоточенной в коре и древесине. (Именно тогда, пока внутри сообществ происходила перестройка и поиск организмов, способных разложить эти не очень- то питательные запасы углеводов, мы и получили свои основные энергетические ресурсы в виде каменного угля.)

Там на проеденных дорожках…

Параллельно с мезокайнозойской морской революцией, когда активность всех вышеназванных цехов возросла еще на несколько поряд- ' ков, наземная растительность осваивала не использованные до сих пор почти дармовые ресурсы. Возникли сложные взаимоотношения бактерий и высших растений, позволившие усваивать один из жизненно важных элементов – азот – прямо из воздуха. Еше позднее, с появлением трав, выработавших новые пути фотосинтетических реакций, более полно, без отбора определенных изотопов стал потребляться углекислый газ. Травянистые ландшафты стали основой самой продуктивной наземной экосистемы с особенно разнообразными травоядными и зерноядными насекомыми, птицами и млекопитающими. В значительной степени именно способность последних поддерживать постоянную температуру тела (теплокровность) благодаря активизации обменных процессов позволила им в избытке потреблять грубоволокнистую травянистую пищу.

Само по себе улучшение дыхательных процессов служит ярким показателем увеличения энергозатрат в истории земных организмов. Переход на кислородное дыхание потребовал четырнадцатикратного прироста в потреблении пиши. Теплокровность, параллельно развивавшаяся в нескольких группах четвероногих позвоночных (млекопитающие, различные птицы, динозавры и птерозавры), вызвала следующий десятикратный скачок в увеличении энергозатрат.

И тогда как итог эволюции биосферы появился человек, сочетающий в себе качества хищника, биотурбатора, камнеточна, фильтратора и так далее, и все с приставкой «супер» («супер» – значит «сверх», «слишком», а отнюдь не «хорошо»). Из всех земных организмов только человек (причем каждый, независимо от того, является ли он циничным бюрократом или свято верующим в чистоту своих деяний гринписовцем) потребляет энергии больше, чем требует его естественная физиология, – от 8400 до 17000 килоджоулей. И этот процесс уже необратим. Недавний «эксперимент» с Германией, когда две части ее населения проживали в неодинаковых условиях, показал, что се западная и более энергоемкая половина проживала на 2,5 (мужчины) – 7 (женщины) лет дольше, чем восточная. (Это означает, что снизить потребление энергоресурсов можно, только превратив всю страну в некое подобие тюрьмы.)

…А из девонского рифа возвели дворцы Франции. И еще остаюсь

Наша страница земной летописи

Можно лишь гадать, случайно ли возник именно такой вид, как «человек», но получается, что появление вида с человеческими потребностями и возможностями было совершенно закономерным явлением в ходе земной эволюции, начавшейся четыре миллиарда лет назад.

РЕПОРТАЖ ИЗ ЕГИПТА

Ожившие камни Гизы

Михаил Чегодаев

Статья вторая, первая – в № 10 «Знание – сила» за 2001 год

Пирамиды Гизы, вид с запада

План гробницы Хафраанха

На земле найдется не много мест, столь же сшьно притягивающих археологов со всего света, как Египет. Десятки стран имеют здесь свои археологические миссии. И только российские египтологи за последние семьдесят лет их не имели. Правда, в начале шестидесятых, когда весь мир занимался спасением египетских памятников, которым угрожало затопление после возведения высотной Асуанской плотины, два полевых сезона наши археологи там работали. Но обстоятельства сложились так, что после этого больше поработать не пришлось. Только в 1996 году, наконец, произошло то, о чем долгие десятилетия не приходилось и мечтать: благодаря поистине героическим усилиям сотрудника Института востоковедения РАН доктора исторических наук Элеоноры Ефимовны Кормышевой российская экспедиция получила разрешение работать в некрополе Гизы.

Надо сказать, что получить в Египте лицензию на раскопки и разрешение на открытие новой миссии очень непросто. Однако руководство Службы древностей пошло навстречу российским археологам, сделав для них редчайшее исключение – гизехский некрополь изучается египетскими учеными и ныне практически закрыт для иностранцев. Возможно, на это решение повлияли «особые отношения» между отечественной египтологией и Египтом: Владимир Семенович Голенищев, первый русский египтолог, чья коллекция составляет нашу национальную гордость, основал в Каирском (!) университете кафедру египтологии. Его ученик, русский египтолог В. Викентьев стал профессором Каирского университета и воспитал плеяду египтологов, в числе которых нынешний глава Службы древностей и многие из членов Высшего совета археологии. Раскопки в Египте никакого дохода не приносят, и все работающие там экспедиции «сидят» на очень скудном бюджете. Российским ученым пришлось преодолевать и эту трудность. К сожалению, государственных денег не нашлось, и только благодаря бескорыстной спонсорской помощи Московской межбанковской валютной биржи все-таки удалось успешно провести сезоны 1997 – 2001 годов.

Гиза… Это слово обладает магическом притягательностью. И неудивительно – эта местность на южной окраине Каира не менее известна, чем афинский Акрополь или римский форум. Здесь находятся три самые большие и самые знаменитые из египетских пирамид – пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина (XXVII – XXVI вв. до н.э.). Тысячи туристов ежегодно посещают их и гигантский некрополь, раскинувшийся у их подножья. Гиза изучается десятки лет, и, казалось бы, ничего нового узнать о ней уже нельзя. Но египетская земля хранит такое несметное количество сокровищ, что еще не одно поколение археологов может рассчитывать на сенсационные открытия.

Небольшая российская экспедиция – сначала нас было только трое – три московских египтолога – Элеонора Кормышева (Институт востоковедения РАН), Ольга Томашевич (МГУ) и автор этих строк (ИВРАН) – получила для исследования гробницу весьма примечательной особы – хранителя пирамиды Хефрена, начальника коллегии жрецов, служивших в ее заупокойном храме [* Всего за прошедшие годы в составе российской экспедиции в Гизе в разное время приняли участие около двадцати человек: специалисты разных отраслей – наши и иностранны, студенты, практиканты. Всем им – великая благодарность за очень непростую, самоотверженную работу]. Звали его Хафраанх, что означает «Да живет Хефрен». Гробница эта была совершенно не изучена. Кроме имени и титулатуры хозяина и сделанных в середине прошлого века прорисовок рельефов о ней ничего определенного известно не было.

Поначалу цель у нашей экспедиции была только одна – исследовать иероглифические надписи и изображения на стенах гробницы. Но, как часто бывает, очень скоро эти планы изменились в корне.

У высеченной в скале гробницы Хафраанха странная судьба. О ее существовании знали всегда, но, в отличие от множества других погребений, она осталась фактически неисследованной. Еше в начале XIX столетия ее время от времени посещали любопытствующие путешественники и среди них – к несчастью – любители оставлять свои имена на стенах великих сооружений. От этих, с позволения сказать, цивилизованных визитеров рельефы и надписи гробницы изрядно пострадали. В 40-х годах прошлого века гробницу посетила прусская экспедиция Карла Рихарда Лепсиуса, которая скопировала изображения и – тогда это считалось нормальным делом – выломала и увезла кое-какие детали в Берлин. Более гробница Хафраанха никем не изучалась. Приезжие продолжали царапать свои имена на стенах, а ветер заносил ее песком. Уже в наше время Служба древностей навесила на вход железную дверь и установила кирпичную подпорку под треснувший потолок…

Когда в 1996 году на восточном плато Гизы появились русские археологи, из-под песка виднелась только верхняя часть железной двери. Таким образом, нам с самого начала пришлось заниматься раскопками. Но когда часовня была расчищена, мы увидели, что под слоем песка скрываются совершенно неизвестные подземные помещения. В гробнице оказались четыре колодца и один наклонный пандус, ведущий в огромную погребальную камеру. Все это требовало немедленного археологического обследования.

Вот так, совершенно неожиданно, мы стали «Российской археологической миссией». Раскопки, которые нам пришлось вести, были очень сложны для маленькой экспедиции, только начинающей свою деятельность. Но, тем не менее, за прошедшие годы было сделано очень много. Подземные помещения гробницы расчищены – причем мы нашли останки погребенных там людей, множество керамических сосудов (некоторые из них – совершенно замечательные), надписи древних рабочих, сооружавших гробницу. И что очень важно – исследована во многом уникальная структура погребений.

Постепенно гробница Хафраанха переставала быть только безликим «номером» на археологическом плане Гизы. Из глубины пяти тысячелетий начала проступать история создания гробницы и ее драматическая судьба. Эта гробница оказалась совершенно особым сооружением и, видимо, заставит задуматься не одного исследователя египетских гробниц.

И наконец, расчищая ее от песка, мы множество раз обнаруживали следы присутствия «соседей» нашего хранителя. Его гробница далеко не одинока на этом склоне и где-то вокруг нее скрывается никому еще не известный некрополь.

К северу от Великого Сфинкса, на самом отроге восточного плато Гизы, там, где оно круто обрывается вниз, нашли свое вечное упокоение некоторые из хранителей пирамид. Отсюда открывался вид на Долину, покрытую дивной и буйной растительностью, на сверкающую серебром гладь великой реки, а вдалеке виднелись «Белые стены» Мемфиса – блистательной столицы Древнего царства.

Вход в гробницу Хафраанха

Видно отсюда и другое: за уходящими на юг бескрайними волнами ослепительно белого песка вздымаются ввысь пирамиды Абусира – гробницы царей V династии. Начиная с их правления, когда IV династия, видимо, после каких-то потрясений, ушла в прошлое, египетские владыки, будучи уже не в состоянии соперничать с колоссальными надгробиями предков, навсегда покидают Гизу. Они возвращаются в Западный Мемфис – Саккару и Абусир – чей относительно мягкий по сравнению с Гизой грунт не выдержал бы чудовищного веса великих пирамид. Но зато из расположенного непосредственно рядом города их шестидесятисемидесятиметровые надгробия вовсе не казались карликами по сравнению с вдвое превышающими их гизехскими исполинами, а великолепная облицовка скрывала их убогие (по сравнению с теми) каменные «тела».

Это теперь, когда большинство из них превратилось в бесформенные холмы, а то и просто кучи мусора, все встало на свои места. А тогда они блистали великолепием и именно они постоянно пребывали перед глазами подданных, а не теряющиеся в желтой дымке туманные треугольники далекой Гизы. Для современников V – VI династий гизехский некрополь вставал грандиозным исполинским призраком великой эпохи, блиставшей, но «ушедшей к своему ка», а потому не менее сакральной и не менее отдаленной, чем время, когда землею непосредственно правили боги.

Глядя со своего плато на абусирский некрополь, хранители гизехских пирамид находились от него и от бурлящей жизни великого Мемфиса не только в двадцати километрах к северу – они принадлежали другому, давно ушедшему миру…

Михаил Чегодаев старается не пропустить ничего интересного и по совместительству работает фотографом

Многие их гробницы не были мастабами, а вырубались прямо в скале, так что снаружи был виден только вход. Хафраанх устроил себе именно такую усыпальницу с вытянутой с юга на север прямоугольной часовней семь метров длиной, трех – шириной и высотой около трех метров. Вход в гробницу располагался, как и положено, на востоке, возле северной стены, на которой резчики по камню изобразили плавание Хафраанха через болотные заросли, где среди папирусов и камыша порхали птицы и бабочки, а болотные кошки подстерегали добычу.

На широких косяках входа они изобразили самого хозяина гробницы. Слева – молодым человеком, только начинающим свою карьеру, а справа – полным пожилым начальником жрецов, служивших «Большому Хафра» – пирамиде Хефрена. Слева от входа, на восточной стене, входившие в гробницу видели большие рельефные изображения Хафраанха, опирающегося на посох и держащего на поводке собаку. Его сопровождает Итети, брат покойного, чья гробница тоже находится в Гизе. Судя по одеянию Итети – на плечи его наброшена леопардовая шкура, – он был заупокойным жрецом Хафраанха.

Перед хозяином гробницы стоит его сын, писец Хафра-усеркау со списком заупокойных жертв в руках. Хафраанх слушает длинный перечень и наблюдает за тем, как все это доставляется. Шесть длинных регистров изображений показывают, как исправно ловится для него рыба и птица, как крестьяне собирают урожай и ссыпают зерно в хранилища, а погонщики скота гонят к нему 835 быков и 220 коров, 760 ослов, 2235 коз и 974 барана. Конечно, в реальности изображено гораздо меньше животных, но над ними записано точное их число. Именно из-за такого огромного количества скота гробницу Хафраанха иногда называют «Гробницей Чисел».

На южной стене мы снова видим Хафраанха, сидящего на широком кресле в обществе своей жены Херен ка – жрицы двух богинь: Хатхор – владычицы сикоморы, госпожи города Дендеры и богини Нэйт – открывательницы путей. Херен ка нежно обнимает мужа за плечо, а у кресла, поджав ноги, сидит их дочь Уретка. Все необходимое пропитание уже приготовлено и сложено на жертвенный стол перед хозяином гробницы. Поминальные жрецы подносят ему ритуальную пищу: бычью ногу тут же разделываемой туши быка, напитки. Трое сыновей Хафраанха и Херенка – Хафра-усеркау, Неферку и Хафраанх-младший играют на свирелях и флейтах, а трое их дочерей, Джефка, Херенка-младшая и Уретка, поют под их аккомпанемент.

Рельеф с изображением хозяина Хафраанха у входа в его гробницу

Западная стена, наверное, самая интересная. В южной ее части вырезана ниша, где стоит статуя покойного (только ее спина соприкасается с толщей камня, из которого она высечена), а дальше, одна за другой – пять «ложных дверей». Возле западной стены высечены три колодца, ведущие в погребальные камеры. Первый – десятиметровой глубины – принадлежал самому Хафраанху. Два других-трехметровых-жене покойного и, возможно, каким- то их родственникам – Херимеру и его жене Ишепет. Мумия хранителя пирамиды покоилась в прямоугольном деревянном саркофаге, отштукатуренном и покрытом желто-розовой краской. Саркофаг, в свою очередь, был помешен в табут – прямоугольное углубление, высеченное в полу камеры возле западной стены. При этом он опирался натри деревянные балки, входившие в специально сделанные пазы по краям табута. Таким образом, сам саркофаг не касался земли. Пространство под саркофагом было заполнено чистейшим речным (!) песком – он словно плыл по волнам потусторонней реки туда, где пребывают души египтян, пока им не придет время воссоединиться с телом. Возле саркофага были помещены сосуды (некоторые – очень ценные) с едой и напитками. Все это вместе с саркофагом, на три четверти возвышающимся над табутом, было закрыто тремя слоями тщательно пригнанных друг к другу каменных блоков. Надо заметить, что в этом «Гробница Чисел» уникальна – других примеров подобной системы погребения гизехский некрополь не знает. Блоками же был замурован и вход в погребальную камеру.

Когда гробница была закончена, она представляла собой замечательное зрелище: великолепные рельефы, статуя и «ложные двери» были раскрашены, и прекрасная яркая жизнь вечно плыла перед каменными глазами Хафраанха, смотрящего из своей ниши…

Хафраанх, видимо, прожил вполне счастливую жизнь. Он сделал блестящую карьеру, оставил после себя трех сыновей и трех дочерей, обеспечил себя прекрасным местом последнего упокоения и мог быть весьма доволен своей судьбою.

Шли века. Ушло в прошлое Древнее царство, потом Среднее, Новое… Одна династия фараонов сменяла другую, а покойный хранитель второй гизехской пирамиды и его родственники мирно почивали в своих погребальных шахтах. Давно уже перестали служить в гробнице поминальные жрецы, но крестьяне и слуги на рельефах все продолжали доставлять пропитание своему хозяину.

Но вот настал день, когда в гробницу пришли совсем чужие люди, искавшие подходящее место для нового погребения в заполненном до предела гизехском некрополе. Они уже не испытывали почтения перед хранителем, умершим тысячу лет назад. Пришельцы расширили гробницу, уничтожив северную стену со сиеной плавания в зарослях папируса; вырубили в скале новую погребальную камеру, в которую вел круто спускающийся пандус.

У новой, оставшейся необработанной северной стены они высекли двухметровый колодец с крохотной погребальной камерой. Новые хозяева заменили давно истлевшую дверь на большую по размерам и окончательно изуродовали остатки рельефов с болотной сценой.

Кто были эти люди? Скорее всего, мы этого никогда не узнаем: ни на стенах, ни на камнях не сохранилось ни одного имени.

Потом в фобнице побывали грабители, тоже сильно ее попортившие. Проверяя, нет ли за статуей скрытого помещения, они просверлили коловоротом отверстие и сбили мешавшее им лицо статуи (а может быть, опасались гнева хозяина?), уничтожили часть «ложной двери»… В поисках ценностей они выкинули из гробов мумии и хозяев, и пришельцев и скорее всего разломали их на куски. Это было чудовищным несчастьем, по представлениям древних египтян, но рельефы, а главное, написанные иероглифами имена, по тем же представлениям, хоть как-то восполняли гибель останков Херенка и Ишепет.

Вход в гробницу Хафраанха

Судьба отомстила узурпаторам «Гробницы Чисел» – от них не осталось ничего. Но и сама природа оказалась безжалостной к праху хранителя пирамиды: за несколько тысячелетий грунтовые воды много раз затопляли погребение, неумолимо уничтожая его (печальный опыт многих археологов, работавших в Египте, показывает, что для преврашения древних предметов в пыль достаточно и однократного затопления). В конце концов, одряхлевший саркофаг рассыпался под массой каменных блоков, всей своей тяжестью рухнувших на мумию. Погребение погибло: в раздавленных, сгнивших и сплющенных останках ба Хафраанха уже никогда бы не узнал своего тела. Отныне дух хранителя пирамиды обитал в часовне – в чудесных рельефах на границе миров…

Столетие за столетием протекали над Гизой. Безвозвратно ушла древнеегипетская цивилизация, и на всей земле уже не было человека, который смог бы прочесть имя хранителя, высеченное над входом в его гробницу. Память об этом человеке растворилась во тьме веков и ничто не напоминало о нем, пока в 1842 году Карл Рихард Лепсиус не прочел его имени, и Хафраанх, начальник жреиов пирамиды Хефрена, вышел из потустороннего мира сквозь дверь-рельеф в пространство своей гробницы…

Вот, пожалуй, и все, что мы сегодня можем сказать о Хафраанхе и его «доме вечности» – одной из лучших скальных гробниц Гизы. Будем надеяться, что несмотря на все трудности, переживаемые нашей страной, мы сможем закончить исследования «Гробницы Чисел». Когда все, что необходимо сделать на месте, будет сделано, и тишина, нарушенная нашим вторжением, вновь установится в капелле и погребальных камерах, наступит время «кабинетной» работы – научной обработки всего, что мы обнаружим. И прочтения надписей, часть которых, похоже, вполне может поставить исследователя в тупик. И значит – новые вопросы и снова работа, чтобы ответить на них.

AD MEM ORIAM

Выбор героя, или в поисках благородства

Яков Гордин

Натан Эндельман «стремительно ворвался в нашу литературу, в нашу историческую науку, более того – в нашу общественную и духовную жизнь и еще того более – в частную жизнь каждого из нас, в наше сознание, в нашу душу, определил многие наши представления, оценки, интересы, стал одним из тех, кто своей деятельностью, своими суждениями, своим присутствием обозначает духовный уровень своего времени».

Так вскоре после смерти Эйдельмана писал Владимир Поруцоминский. Сегодня, двенадцать лет спустя, его слова мы повторяем с еще большим основанием – время все ставит на свои места, отделяя зерна от плевел, высвечивая новые грани, оттенки истинной драгоценности.

Поиски исторической истины всегда воедино сплавлены с нравственностью историка. Тем и притягательны поиски Натана, что «не подгоняют ответ» задачи, а выставляют «живые противоречия живой жизни». Слова Эйдельмана о Щербатове мы можем сказать о нем самом. Его всегда эмоциональное искреннее и неиссякаемое стремление понять эти живые противоречия, явив их своим ярким воображением и свободным словом перед читателем, оставляют его исторические книги и по сей день непревзойденными и любимыми для всех, кому интересна не просто история, но сама жизнь.

Его книги востребованы, все эти двенадцать лет они выходили и находили своего читателя. Б1993 году вышла книга «Из потаенной истории России XVIII – XIX веков», далее в 1999 вышло «Свободное слово Герцена». Затем благодаря работе вдовы Ю.М. Эйдельман вышло новое издание «Грани веков» с не опубликованными ранее пятью авторскими листами, по сути – новая книга. В 2000 – «Статьи о Пушкине» и, наконец, только что вышел сборник «Удивительное поколение. Декабристы: лица и судьбы».

Появлению этих книг мы обязаны усилиям, таланту и любви к Эйдельману его ближайших друзей и соратников – Вадиму Эразмовичу Вацуро, Андрею Григорьевичу Тартаковскому, к сожалению, ныне покойным, и прекрасным исследователям и авторам Евгении Львовне Рудницкой и Якову Аркадьевичу Гордину.

Мы предлагаем читателю сокращенный вариант вступительной статьи Я. Гордина к сборнику «Удивительное поколение».

Уникальность Эйдельмана не в его собственно исследовательской работе. Высокий профессионал – несметно образованный историк, архивист с поразительным чутьем, владевший всем методологическим арсеналом, он тем не менее как ученый стоит в ряду многих замечательных русских историков XX века, не уступавших ему в профессиональных достоинствах.

Но при этом Эйдельман обладал редким для историка художественным талантом, заключавшимся не просто в стилистическом искусстве, но в особости подхода к предмету. Мир людей, а не ситуаций, сумма поступков, а не политический и экономический процесс, – вот чем была для него история.

Он не изучал историю, он жил в ней. Он не говорил об истории. Он творил с историей в лине ее «действователей». Он изучал и воспроизводил только персонифицированные идеи, то есть – личности и судьбы.

Всерьез он мог писать только о тех, кого любил и уважал, с кем мог обменяться опытом.

Да. он писал о Дубельте. Но это была, собственно, публикация семейной переписки генерала, элемент общего фона. Его, как и почитаемого им Валима Вацуро, остро интересовал Булгарин. Но если бы он и собрался писать о Булгарине, то и Фаддей Венедиктович, уверен, рассматривался бы им как некий элемент быта его главных героев, поскольку душевного общения с Булгариным у него быть не могло…

При всем многообразии научных и литературных занятий Эйдельмана в его работе были две основные темы – декабристы и Пушкин. Причем сюжетно декабристы превалировали.

Герцен – а именно книга «Тайные корреспонденты «Полярной звезды»» сделала имя Эйдельмана известным – не стал его героем. При безусловной идейной близости. В планах Эйдельмана, зафиксированных в дневнике, нет книги о Герцене как таковом.

Осмелюсь сказать, что и Пушкин не был героем Эйдельмана. Характер их отношений был иной. И об этом у нас еще пойдет речь.

Декабристы привлекали Эйдельмана именно своей противоречивостью. Безжалостный XVI11 век сочетался в них с гуманистическими идеалами XIX века. Для Герцена как «действователя» не было роковой проблемы «цель и средства». В декабризме, для конкретных декабристов она стояла чрезвычайно остро. Собственно, эта проблема задана в предлагаемой читателю книге с самого начала – в очерке «Из предыстории декабризма». Встреча и беседа Палена, организовавшего переворот 11 марта 1801 года, убийцы императора Павла, и молодого Пестеля, еще только начинающего свой путь заговорщика, – встреча двух веков. И встреча принципиальная в отношении нравственных установок: «…Все дело в том, что Пестель, учась, соглашаясь, отвергая, размышляя над чужим опытом, никогда бы не смог стать Паленом. У того, старого генерала, дело вышло, может быть, именно благодаря недостатку принципов; у этого, молодого полковника, не выйдет, и, может быть, обилие благородных идей отчасти мешает…» Говорить об «обилии благородных идей» у Пестеля, на первый взгляд, рискованно – Пестель, как известно, планировал убийство всей августейшей фамилии – с женщинами и детьми! – идеологически предвосхитив Ленина и Свердлова.

Эйдельман был убежден, и не без оснований, что свирепые замыслы Пестеля, касающиеся царской семьи, равно как и авантюрные предложения Лунина, как и иезуитские проекты Рылеева относительно убийства Николая, – все это не более чем замыслы. Реальность декабрьских дней 1825 года это подтверждает. У северян, среди которых было достаточно решительных людей (Каховский на площади – в боевой обстановке – убил двоих и ранил третьего), явилось немало возможностей убить императора, что в высокой степени обеспечивало их победу. Но ни у кого из потенциальных цареубийц не поднялась на него рука. Можно сказать, что они принесли свой успех в жертву собственному благородству, «обилию благородных идей». Невозможно представить себе даже неистового Бестужева-Рюмина убиваюшим мальчика – наследника Александра Николаевича или девочек – великих княжен… Сергей Муравье в-Апостол, любимец Эйдельмана наравне с Луниным, жаждущий действия, не побоявшийся взбунтовать свой полк – в отличие от Пестеля, решительно возражает против цареубийства, не говоря уже об уничтожении царской семьи.

Роковой конфликт цели и средств решался в конце концов в пользу цели.

Гуманисту Эйдельману, но при этом мыслителю-историософу, трезво оценивающему «силу вещей» (любимое выражение Пушкина-историософа), определяющую человеческое поведение, важно было понять реальное соотношение в практической политике необходимого и неизбежного насилия и «правового сопротивления». Ему важно было понять – до какой черты может идти «действователь», оставаясь «человеком благородным». Это – важнейшее для него – исследование Эйдельман мог осуществить эффективнее всего в диалоге с декабристами.

В том же очерке «Из предыстории декабризма» он сочувственно цитирует Никиту Муравьева, писавшего в Сибири: «Заговор под руководством Александра лишает Павла престола и жизни без пользы для России». Если с пользой для отечества – то убийство императора допустимо…

Цель и средства в реальной политике – неразрешимое противоречие. Но благородство цели, если не снимает это противоречие, то переводит его в другой план.

…Историософские искания Эйдельмана были по своим устремлениям глубже, чем нам обычно кажется. Очевидно, для их реализации была задумана его «главная книга», о которой он постоянно вспоминает в дневниках. И которую он не успел написать.

Одно из ключевых слов в этих исканиях наряду с «благородством идей» – «жертва». Оба героя Эйдельмана – Лунин и Сергей Муравьев-Алостол – люди истово религиозные. В советской подцензурной печати Эйдельман не мог углубляться в эти материи. Но он смог сказать о роли жертвенности – главной составляющей христианской идеологии – в судьбе России достаточно определенно.

В замечательном очерке (или обширном историческом эссе) «Доброе дело делать» он подробно описывает предсмертные часы Сергея Муравьева-Апостола: «…Судя по всему, Сергей Иванович стоически спокоен, сдержан и говорит сестре о том, что дух его свободен и намерения чисты (мотив каждого тюремного письма). Мы даже уверены в таком его настроении, так как после свидания он заметит, что «радость, спокойствие, воцарившиеся в душе моей после сей благодатной минуты, дают мне сладостное упование, что жертва моя не отвергнута». Вот каков был Сергей Муравьев-Апостол: если перед казнью сумел не согнуться перед горестями, а даже обрести радость, спокойствие, – значит, решает он, жил правильно, жертва не напрасна».

Эйдельман не просто согласен со своим героем. Он им восхищен. «Положительный идеал, новый тип святого»… Очевидно, отсюда и приведенная им восторженная фраза Толстого: «Сергей Иванович Муравьев, один из лучших людей того, да и всякого времени». При том, что Муравьев торопил гражданскую войну, пролил кровь, и не только собственную… Но и Христос своей проповедью спровоцировал гибель многих своих последователей. Для Толстого и Эйдельмана великий постулат – «Душу свою за други своя» – оказывается превыше всего прочего.

Идея «новой святости» доведена до апогея в «Эфирной поступи». Александр Одоевский, молодой, бесшабашный, готовый в канун восстания умереть и убивать, жалко каявшийся на следствии, но из Сибири написавший знаменитое послание Пушкину – манифест непримиримости, наверняка совершенно искренний, в ссылке и на Кавказе поднявшийся до истинно христианского просветления, оказывается для Эйдельмана тем самым «новым типом святого»: «…Ценою карьеры, здоровья, жизни, ценою тяжких спадов и новых взлетов – он выработал столь неповторимо тихий, светлый дух, такую необыкновенную личность… Память Одоевского странным светом, «Легким паром вечерних облаков» засветилась над Россией. Частицею «тихого пламени» попала в лучшие умы и сердца, которые стали оттого умнее, добрее». Знавший Одоевского на Кавказе юный Огарев вынес из этого общения великий урок – «не ожесточиться, не зачерстветь в борьбе; остаться хорошим, свободным человеком, иначе – не стоит, да и нельзя бороться!» Так этот урок сформулирован Эйдельманом.

И здесь мы подходим к еще одному существеннейшему аспекту нашего сюжета.

Отчего Эйдельман, пристально изучавший русское освободительное движение, так явно отдавал предпочтение декабристам перед народовольцами? Ведь и там, и там насилие было вынужденным. Упрямая власть в лице либерального Александра 1 вытолкнула лояльных реформатов в радикализм, заставила их выбрать военный переворот как единственное средство реализации реформистских идей. Не менее упрямая власть в лице либерального Александра II его советников ожесточила мирных народников-пропагандистов, приведя их к мысли о терроре как единственном средстве защиты от несправедливости. И там, и там силен мотив жертвенности. Причем у народовольцев он интенсивнее, чем у декабристов. В чем же дело?

Разумеется, были чисто человеческие и, скажем так, культурно-эстетические предпочтения – высокий интеллектуализм декабристских лидеров, их установка на «благородство» – важнейший элемент «пушкинской эстетики» поведения, основанной на понятии чести, были ближе Эйдельману, чем угрюмый революционный демократизм героического и безжалостного Исполнительного комитета «Народной воли».

Но главное – с точки зрения политической прагматики, Эйдельман ясно различат созидательность декабристской оппозиции, опиравшейся на гуманные европейские ценности, и разрушительность оппозиции народовольческой, ориентированной на стихийный бунт. Военный переворот предполагал минимальное насилие, народный бунт – максимальное. Декабристы ставили своей целью усовершенствование государственного устройства, народовольцы – полное разрушение.

…Горькая любовь Эйдельмана к декабристам объясняется еще и тем, что он сознавал плодотворность дворянской оппозиционной политической культуры, которую самоубийственно неуступчивая власть подавила, не заменив чем-либо нравственно равноценным, и тем освободила место для революционно-демократической политической культуры с ее этическим релятивизмом, трансформировавшимся в принципиальную аморальность большевизма.

…Следуя великой традиции русской литературы, Эйдельман искал «положительную идею, новый тип святого». И делалось это не для собственного душевного успокоения, хотя и личная потребность в «положительной идее» была велика.

Чем бы ни занимался Эйдельман, он старался отыскать составляющие этой «положительной идеи». Как ни странно это может прозвучать, но в «Грани веков», одной из лучших своих книг, посвященной царствованию и гибели императора Павла I, главное – не личность и судьба Павла. На этом материале Эйдельман исследует рождение и развитие той человеческой среды, той многообразной общности, из которой вышли его «новые святые». В финале книги он формулирует свои любимые постулаты: …то были лучшие плоды двух или трех «непоротых» поколений, ибо не могли явиться из времен Бирона и Тайной канцелярии ни Саблуков, ни Пушкин, ни декабристы…

Это был тот замечательный социально-исторический тип, которого не заметил Павел. Тот круг (куда более широкий, чем декабристский), которым основаны и великая русская литература, и русское просвсшенис, и русское освободительное движение. С ним связано все лучшее, что заложено в России XVIII-XIX веков. …Генеральное направление российского просвещения, разумеется, не определялось одним или несколькими событиями, но были такие ситуации, которые как бы экзаменовали, «испытывали на прочность…» …Запись в дневнике об «активном самоиспытании, самоизгнании».

Особенностью творческого метода Эйдельмана, выделявшего его среди собратьев-историков, было органичное вхождение в систему жизневидения своих героев, стремление примерить к себе их судьбы. В этом пассаже из «Грани веков» содержится ешеодно ключевое понятие – «просвещение». Но об этом чуть позже.

Меня всегда удивлял настойчивый интерес Эйдельмана к явно фантастической версии «ухода» Александра I. (Публикация в первом номере «Звезды» за 2001 год писем императрицы Елизаветы Алексеевны к матери… закрывает проблему»). Но, читая дневники Эйдельмана, начинаешь понимать, что идея «самоизгнания», неоднократно осуществлявшаяся людьми XIX века, была не просто внятна Эйдельману, но и постоянно его преследовала. При том, что XIX век ощущался им как свое, родное время. В октябре 1979 года он подарил нам с женой «Пушкина и декабристов» с надписью: «Дорогим Тате, Яше – и их XVIII веку – с напоминанием, что XIX век еще не кончился». XIX век для него длился со всеми его духовными коллизиями, включая характерный для пушкинского времени «сплин», тоску, душевный надрыв от неудовлетворенности собой и миром. В январе 1983 года он записывает: «Работаю, как бегу в трансе, по инерции. Меж тем моя жизнь мне все более не нравится». Ему попадается роман Сомерсета Моэма и потрясает его: «Дело не в романе, который умен и блестящ: дело во мне. Исходя из принципа неслучайности – он резко объяснил мне, старый Сомерсет, необходимость ухода из этого мира, особенно поразил меня министр финансов, 50-летний индус, ушедший в простую жизнь.

…Спокойствие, выдержка, самоотречение, покорность, твердость духа, жажда свободы»[* «Звезда». – 2000. – № 4.].

Сами идеи восходили к александровской легенде и клунинскому постоянному самоиспытанию (последняя фраза: перечисление необходимых свойств – генеральная характеристика Лунина, Сергея Муравьева-Апостола, Пушкина…), к толстовским сюжетам, к пушкинскому «Страннику», беглецу из этого мира.

Максимум самоотождестъления с избранным героем – в «Большом Жанно», любимом и, быть может, самом значительном сочинении Эйдельмана. Здесь он решился на дерзкий прием – имитацию мемуаров Ивана Ивановича Пущина. Он прямо заговорил от лица декабриста. И, как всегда, выбор его был безупречно точен. Пущин – загадочен, но в понятной части его личности максимально близок самому Эйдельману: мягкость и лояльность при неуклонном следовании фундаментальным принципам, открытость и веселость натуры, культ дружбы и многое другое. Лунин и Муравьев – военные профессионалы со многими особенностями этого психологического типа Пущин – при его недолгой службе в гвардейской артиллерии – человек совершенно штатский. Лунин и Муравьев стремительно шли к своей цели и погибли, не успев спокойно обдумать происшедшее. (Лунин в Сибири еще более целеустремлен, чем на воле.) Пущин имел такую возможность, хотя и не зафиксировал в полной мере эту духовную ретроспекцию. Это сделал за него Эйдельман, выстроив многомерную, двоящуюся фигуру «условного автора» (Пущина) и реального автора (Эйдельмана). Этот «историко-спиритический сеанс» вызвал такую ярость оппонентов вовсе не по методологическим причинам. Им оказался глубоко чужд и неприемлем Эйдельман, заговоривший в советском распаде от имени декабристов, с позиций чести и благородства.

В «инстанциях» Эйдельмана терпеть не могли, но после бурного успеха его первых книг – особенно «Лунина» – «закрыть» его было не так-то просто. Люди, присутствовавшие на его бесчисленных публичных лекциях, ощущали совершенно иной уровень духовной свободы, слышали проповедь непривычных, но бесконечно притягательных нравственных постулатов. Обаяние декабризма как средоточия благородства, бескорыстия, жертвенности, политического интеллектуализма, сыгравшее немалую роль в трансформации представлений советского интеллигента, – далеко не в последнюю очередь результат просветительского напора Эйдельмана. И одна из причин влияния Эйдельмана – его трезвый оптимизм.

Свою последнюю книгу «Революция сверху»» вышедшую незадолго до его смерти в 1989 году, Эйдельман закончил следующими соображениями: «Революции сверху», нередко длящиеся 10-20 лет, в течение сравнительно короткого времени приводят к немалым, однако недостаточно гарантированным изменениям.

…Наиболее надежная основа под коренными реформами сверху – их постоянное продолжение, расширение, создание более или менее надежных систем обратной связи (рынок, гласность, демократия), позволяющих эффективно координировать политику и жизнь. В этих процессах огромную, часто недооцениваемую роль играет прогрессивная интеллигенция, чья позиция очень многое определяет в ходе преобразований – их успехи, исторические границы…

Несколько раз, начиная с XVI века, в русской истории возникали альтернативы «европейского» и «азиатского» пути.

Иногда товарность и самоупрааление брали верх, порою возникали сложные, смешанные ситуации: но часто, увы, торжествовали барщина и деспотизм.

Каждое такое торжество было исторической трагедией народа и страны, стоило жизни сотням тысяч, миллионам людей, унижало, обкрадывало, растлевало страхом и рабством души уцелевших.

Очередная великая попытка – на наших глазах… Мы верим в удачу – не одноразовый подарок судьбы, а трудное движение с приливами и отливами, – но все же вперед».

Запомним: «Трудное движение с приливами и отливами…».

И здесь надо сказать о взаимоотношениях Эйдельмана и Пушкина. Он был его учителем. Трезвый оптимизм, мужество прямо посмотреть в лицо исторической трагедии и разглядеть сквозь кровь и дым слабые контуры нормальной жизни, которая в конце концов должна осилить навязанное ей уродство, способность уловить сквозь имперский гром и пыточный вой твердые и гордые голоса людей честных, гуманных и благородных – это уроки Пушкина.

Эйдельман вослед Пушкину мыслил себя не свидетелем и исследователем истории, но ее полноправным участником. Это – принципиально. Эйдельман говорил с историей так же открыто и бурно, как спорил с друзьями. Как и Пушкин, он смотрел вперед без боязни. Но при этом осознавал принципиальную возможность катастроф. И на преодоление этого «исторического ужаса» уходило слишком много сил. Исторический оптимизм не дается даром, как и прозрение «холода и мрака грядущих дней». «Зуб истории гораздо ядовитее, чем вы думаете…» – писал 30 декабря 1918 года все осознавший Блок торжествующему Маяковскому. Жизнь в истории требует предельного напряжения сил. Гибель Пушкина тому доказательство. Именно Пушкин был главным участником разговора Эйдельмана с историей. На пиру богов и героев Пушкин был его Вергилием. Сам принцип собеседничества – определяющий для творчества Эйдельмана, как принцип методологический, был заимствован им у Пушкина. «Пушкин избирает Тацита собеседником…» – это из второй книги о Пушкине.

Перед биографами Эйдельмана неизбежно встанет вопрос – почему он так самоубийственно жил последние годы? Почему он – как и Пушкин – не реализовал идею «побега», «ухода», о которой Пушкин писал в стихах, а Эйдельман в дневнике и которая в легендарном своем варианте столь мощно гипнотизировала его? Потому ли, что и для того и для другого это означало уход из истории? Сдачу позиций? Измену принципу, который так бесхитростно сформулировал Пущин в канун 14 декабря: «Если ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов»?

Вслед за Пушкиным, понимая определяющую роль «силы вещей», логики исторического процесса, Эйдельман видел историю как совокупность человеческих поступков, ни один из которых не теряется…

Заочный тур открытого молодежного фестиваля интеллектуальных игр

Мы продолжаем печатать задания Школы заочного турнира открытого молодежного фестиваля интеллектуальных игр «Зеленый шум-2002». Напоминаем, что первые задания турнира (словесные и числовые номинации) были опубликованы в № 10 «Знание – сила» за этот год.

Сегодня мы предлагаем вам испытать свои интеллектуальные способности в номинациях «Логические» и «Пространственно-комбинаторные игры».

Психологи утверждают, что эти два класса интеллектуальных игр базируются на двух основных вариантах мыслительных стратегий – рассудочной и интуитивной. В наше время, более других насыщенное информацией, самый распространенный, как кажется, способ ее обработки – логический. Почти каждый считает, что его логика, по крайней мере в данном случае, безупречна. Но это не вполне так. Вам предлагается вступить в единоборство с авторами задач, содержащих логические ловушки разной степени сложности. Если вам удастся миновать их все, можно вас поздравить: с логикой у вас действительно все в порядке.

Во втором случае к процессу поиска присоединяется (и чаще всего доминирует) интуитивная стратегия решения задачи. При этом процесс поиска подчиняется не столько критериям логичности, разумности, сколько критериям оптимальности, гармоничности, красоты информационной комбинации. Решения при этом варианте чаще всего приходят внезапно в виде озарения и лишь потом проверяются логикой. Каждая задача предполагает много вариантов решения; вычленить самый оригинальный, самый красивый вариант от задачи к задаче становится все труднее.

Действительно, и прекрасное знание правил грамматики не гарантирует вам возможность написать даже простенькое стихотворение, разве что заявление на отпуск. Именно пространственно-комбинаторное мышление связано со способностью к интеллектуальному творчеству. В сочетании со способностью к логическому мышлению, здравомыслием он дает неплохой шанс (но, увы, не гарантирует) становления в талантливого мыслителя, творца.

Попробуйте и вы оценить уровень выраженности своих мыслительных стратегий, решая задания представленных ниже номинаций.

Высылая ответы на задания, вложите, пожалуйста, конверт с собственным обратным адресом. На конверте сделайте пометку «Заочный тур». Сообщите также свое полное имя и фамилию, возраст, место учебы, адрес связи (почтовый, электронный). Ответ следует выслать не позднее 15 декабря 2001 года по адресу:

почтовый: 103617, K-6I7, Москва, Зеленоград, корп. 1464, ЗПМСЦ; тел./факс: (095) 538-50-20.

Ответы на все задания, предложенные в 10 и 11 номерах журнала, читайте в № 12 сего года. Имена победителей вы узнаете позже.

Третий Открытый фестиваль интеллектуальных игр молодежи «Зеленый шум – 2002»

Номинация: «Логические игры»

Задание I: Взрослый и мальчик стоят на противоположных сторонах длинного глубокого рва шириной 4 метра. На каждой стороне лежит по одной доске длиной 3,9 метра Как им обоим переправиться на противоположные стороны?

Задание 2: Куда едет этот зеленоградский автобус: вправо или влево?

Задание 3: Человек в панельном доме позвонил вечером по телефону и о чем-то спросил. В три часа ночи он проснулся, вновь позвонил по телефону, дождался ответа, ничего не сказал и положил трубку. Объясните ситуацию.

Задание 4: Стрелки по краям квадрата 5x5 пронизывают его по горизонталям, вертикалям и диагоналям таким образом, что число в каждом из маленьких квадратиков указывает сумму пронизывающих его стрелок. Восстановите положение стрелок, как это сделано на примере справа.

Номинация: «Пространственные игры»

Задание I: 1оворят, что выкройка на рисунке позволяет склеить два существенно различных восьмигранных тела. Если это так, то покажите стрелками стороны склеиваемых граней.

Задание 2: На поле 2x3 расположены 5 квадратных фишек, на 4 из которых нарисованы две контрастные башни. За наименьшее число скользящих ходов поменяйте башни местами.

Задание 3: Найдите закономерность размещения снежинок в образцовых квадратах и заполните квадрат 5x5 снежинками.

Задание 4: Расположите на поле 12x12 комплект из 12 элементов пентамино так, чтобы они не касались друг друга, а число занятых ими квадратиков по вертикали и горизонтали соответствовало числу сверху-справа, как в решенном примере.

Решения принимаются в письменном или электронном виде до 15 января 2002 года. Лучшие решатели получат приглашения на финал «Зеленого шума», который состоится в марте 2002 года в Зеленограде

СКЕПТИК

Думайте этой частью тела!

Александр Волков

«Человек использует всего десять процентов возможностей своего мозга» – эту броскую фразу наверняка слышал каждый из вас. До сих пор непонятно, кто первым сказал этот трюизм, послушно повторенный многими людьми. Некоторые ссылаются на Альберта Эйнштейна, но это сомнительно. Именем этого едва ли не единственного известного широкой публике ученого XX века старались «освятить» самые разные события и открытия. Так, в средние века моши одного и того же чудотворца «освящали» десятки и даже сотни церквей.

Фраза прижилась. «Миф о неисчерпаемом потенциале нашего мозга особенно популярен в эзотерических кругах. Его любят повторять всевозможные «учителя жизни» и гуру, – пишет немецкий психолог Рольф Деген, автор «Лексикона прописных заблуждений психологии». – Как правило, чтобы включить в оборот не освоенные пока девять десятых частей мозга, новоиспеченные поклонники этих учителей должны выложить греховно большую сумму и пройти курс погружения, лечения или очищения сознания».

Другие поборники этого мифа предлагают расширить ваше сознание с помощью наркотиков или транквилизаторов. Это якобы открывает бездны, недоступные вам прежде. Подобная «терапия» скорее увлекает человека в бездну и 1убит в ней, чем что-либо очищает и просветляет.

«Данный миф. – в этом мнении серьезные психологи едины, – чистое порождение фантазии. Результаты исследований мозга полностью опровергают это заблуждение». Современные приборы, например позитронноэмиссионные томографы, могут воочию наблюдать за работой головного мозга. Все его участки давно исследованы и описаны. Пресловутые десять процентов – дань нашему невежеству, а не неведению. Наш мозг вовсе не представляет собой обширную пустыню, в которой затеряны крохотные активные зоны.

На самом деле, в течение дня рано или поздно активизируются все, абсолютно все участки головного мозга. Мозг нужен нам весь, полностью. Он не спит годами в ожидании гуру. Он уже используется нами не на десять, не на девяносто, а на все сто процентов. Какие-то участки мозга включаются, когда мы едим, какие-то, когда разгуливаем по улице, какие-то, когда смотрим телевизор, и так далее.

Миф о десяти процентах не ладит и с эволюционной теорией- Природа, пишет Деген, «стремится использовать с выгодой любые, самые скудные ресурсы». Почему же в данном случае она так расточительна? Почему она наделила нас огромным, по сравнению с другими живыми существами, органом. большая часть которого не делает ровным счетом ничего и – в отсутствии очередного гуру – ни на что не пригодна? Нет, Природа трезва и справедлива; она ничуть не напоминав шутника, готового положить в пустую коробку из-под торта крохотную ириску. Забудьте слова «десять процентов»! Другого, «пустующего» мозга у вас нет. Думайте этой частью тела!

«Чем больше нагружен головной мозг, тем лучше мы думаем!» – эта прописная истина проистекает из предыдущей. Если мы используем наш мозг всего на десять процентов, значит большая часть нейронов бездействует. Чем сильнее мы нагружаем мозг, тем больше нервных клеток включается в процесс мышления, тем лучше мы думаем.

Томограф четко показывает, что происходит в нашем мозгу, когда мы ломаем голову в размышлениях.

Р. Магритт. «Мысль, которая видит», 1965

В разных странах не раз проводились опыты, в которых люди – и способные, и не очень – решали трудные логические задачи. Самые умные среди опрашиваемых, этакие «светлые головы», затрачивали меньше всего усилий, они щелкали задачи, как орехи. Вещество их мозга, судя по томограмме, в основном пребывало в покое, светясь почти одинаково ровно. А вот неудачники, плохо справившиеся с тестом, наоборот, думали «изо всех сил». Они напрягали все свое серое вещество, это хорошо видно по биоэлектрической активности мозга; но нет, «воз и ныне там». Задачка так и оставалась нерешенной.

Итак, что можно сказать? Интеллект – это умение справляться с самыми сложными проблемами при минимальной затрате энергетических ресурсов головного мозга. Или, говоря более образно, мозг мыслит не числом нервных клеток, а их талантом.

– Простите, вы не смогли бы ответить на пару вопросов?

Наной марки ваш холодильник и когда вы его купили?

– Если Зюганов не выйдет во второй тур, вы будете голосовать за Жириновского?

– Где вы отдыхали в прошлом году?

Тем, кто пытается продать нам колбасу новой марки или политика новой формации, очень важно знать наши с вами привычки и предпочтения. Опросы давно стали неотъемлемой частью политической жизни и маркетинговой индустрии; это прямая примета демократизма нашей жизни: наше с вами мнение действительно многих интересует…

Со времен первых опросов, проведенных в Америке в начале прошлого века, они сами превратились в мощное информационное производство и обросли серьезнейшей научной базой• И если уже не ломают копья по поводу того, какая выборка самая представительная, то другие проблемы остаются предметом острейших споров: как сформулировать вопрос, не подсказывая ответ и не отсекая ответы неожиданные? Как предупредить ложь и куда спрятать контрольный вопрос?

Как избежать предвзятой интерпретации результатов и возможно ли ее избежать в принципе?

А начиналось все так…

Джордж Гэллап: человек идей и идеалов

(К 100-летию со дня рождения)

Борис Докторов

В скандинавских странах слово «гэллап» означает просто опрос общественного мнения. Когда имя человека отделяется от него, это говорит о многом: такова одна из высших форм общественного признания заслуг человека, которому это имя принадлежало.

Но бывают моменты, когда необходимо вспомнить и самого человека.

18 ноября 2001 года исполняется 100 лет со дня рождения Гэллапа.

Джордж Гэллап – американец в десятом поколении. Уже в детстве он слышал от отца семейные предания о том, как первые поселенцы осваивали Новый Свет и как много им приходилось работать, чтобы выжить и добиться успеха. Летом 2000 года Джон Гэллап, который многие годы возглавлял созданную в 1902 году ассоциацию потомков первого Гэллапа, вступившего на американский континент, писал автору настоящей статьи: «Долгая история нашей семьи заставляет нас сильнее беспокоиться по поводу состояния дел в нашей стране и усиливает наше чувство принадлежности к этой земле. Нам присуще огромное чувство гордости за то, что мы являемся частью процесса развития и истории этой великой страны. Мы не больше американцы, чем другие, но, живя здесь с 1630 года, мы понимаем, кто мы и какова наша роль в великом общеисторическом потоке событий».

Джордж Гэллап родился, провел детство и юность, получил образование в Айове – небольшом богатом штате Америки. «Возможно, потому, что Гэллап родился в типичном среднезападном городке Джефферсоне, ему казалось естественным, что взгляды небольшой выборочной группы могут представить точки зрения всей Америки», – писал один из его биографов. Есть и иная, более практическая аргументация оглушительного успеха Гэллапа: выборочные опросы давно и эффективно использовались в его штате, когда измеряли влияние различных факторов на урожайность кукурузы.

К тридцати годам Гэллап сделал немало: он имел высшую американскую научную степень, накопил многолетний опыт журналиста и редактора, сложился как преподаватель. Выполняя заказы многих газет, он разработал эффективные приемы изучения читательских интересов.

В рекламные исследования его привел Раймонд Рубикам (1882 – 1978), автор легендарных реклам, создатель первого в рекламной индустрии исследовательского отдела, разглядевший талант Гэллапа и пригласивший его возглавить этот отдел. Когда в 1923 году Рубикам и Джон Янг создали рекламное агентство «Young amp; Rubicam (Y amp;R)», в рекламе господствовала концепция «доминирующего пространства»: большие размеры и высокая циркуляция рекламы. Философия новой фирмы акцентировала роль творчества, профессионализма. Кредо Руби кама было «сопротивляйся обыденности». Уже через несколько лет Y amp;R заняло лидирующее положение в американском рекламном бизнесе.

При наборе сотрудников Рубикам пользовался простой формулой: «пытайтесь знать о рынке больше, чем знают ваши конкуренты, и вложите это знание в руки писателей и художников, имеющих воображение и глубокое уважение к людям». Гэллап был молодым, но уже известным аналитиком. Рубикам мог сразу заметить в нем творческую агрессивность, высоко котируемую в американском деловом мире. Сам Гэллап говорил о себе: «Я думаю, что у меня всегда были мессианские иллюзии».

Гэллап должен был определить все, что объясняет работу рекламы, и найти способы повышения ее эффективности. Ему была дана полная свобода в том, что и как исследовать. Это, к слову, не характерно для мира бизнеса. Гэллап работал в Y amp;R пятнадцать лет, десять – вице-президентом фирмы и никогда не сожалел о том, что оставил академическую жизнь. «У меня всегда было столько денег, сколько я полагал необходимым для проведения экспериментов, которые мне хотелось выполнить, – говорил ученый, – и меня ни разу не просили сделать того, что было бы не в полной мере этично».

Один из первых его результатов: он обнаружил особую любовь к комиксам у жителей небольших городков Айовы, потом зафиксировал то же в многоязычном Нью-Йорке. Позже это стало называться «таблоидным сознанием».

Гэллап – автор множества частных приемов, с помошью которых удалось резко увеличить аудиторию рекламы: юмор в рекламных текстах, введение в текст небольших вводных параграфов и структурирование текстов подзаголовками, короткие заголовки, разные шрифты и прямоугольные картинки, размещение внутри рекламы «окон», свободных от текста, и т.д. Он показал, что двухуровневые аргументы типа «так же, как…», «также и…» могут вызвать непонимание текста, что фотографии лучше других видов иллюстраций, что фото, премируемые профессиональными клубами, сложны и не работают в рекламе, а нужны «курьезы». Рекламу, заявляющую: «Наш продукт – самый лучший в мире», Гэллап называл «Brag and Boost», то есть ничто.

Гэллап доказал эффективность предварительного тестирования рекламы, а ведь в те годы многие фирмы тратили на рекламирование своих товаров и услуг миллионы долларов, но предварительно не анализировали действенность реклам и их соответствие избранной маркетинговой стратегии.

Допуская, что реклама оставляет в сознании человека определенные следы, Гэллап предложил тесты для измерения глубины этих следов и разработал технологию анализа эффективности радио- и телевизионных реклам. Эти приемы не устарели и сейчас. Они могут сегодня казаться очевидными, а потому тривиальными; но с этих находок семьдесят – сто лет назад начиналась социология, до них вообще ничего не было.

Без практики изучения рынка не было бы Гэллапа – исследователя общественного мнения. Решая рутинные задачи рекламного бизнеса, он пришел к выводу общенаучного значения: создававшаяся им опросная технология верно отражала мнения людей и позволяла делать обоснованные выводы об их потребительском поведении. Он понимал, что эта же технология будет работать и в сфере политического рынка.

Победа, ставшая триумфом

По одной из легенд, свой первый опрос Гэллап провел в кампусе колледжа в 1925 году. Студентам было предложено назвать самую хорошенькую девушку. Победила Офелия Миллер, дочь издателя газеты из небольшого айованского городка Вашингтон. В рождественские дни 1925 года Гэллап на ней женился.

Жизнь в бурлящем событиями Нью-Йорке, регулярное общение с представителями крупных фирм, анализ аудиторий различных газет и радиопрограмм, чтение лекций в Пулитцеровской школе журнализма, в Колумбийском университете и многое другое расширило кругозор недавнего провинциала. Гэллап искал что-то новое. Он говорил: «У меня есть система, но я не знаю, что с ней делать». В 1935 в Принстоне был основан Американский институт общественного мнения. В институте была одна комната, стол, телефон и пишущая машинка.

20 октября 1935 года институт выпустил первое сообщение по итогам анализа мнений американцев об извечной проблеме: целесообразность государственных затрат. Газеты разместили эти материалы на первых полосах. Вскоре еженедельная колонка Гэллапа «America Speaks» с результатами опросов общественного мнения стала публиковаться во многих американских изданиях.

Наступал 1936 год, новые президентские выборы, в которых демократу Франклину Рузвельту противостоял республиканец Алфред Ландон. Этот год стал началом современной эры опросов общественного мнения, сменившей «темный век» соломенных опросов, возникших в 1824 году.

Термин «соломенный опрос», или «соломенное голосование» перекликается с простейшим методом установления направления ветра: надо подбросить немного соломы и посмотреть, в какую сторону ветер отнесет ее. «Соломенные опросы» для определения направления политических ветров впервые использовали газеты во время президентской кампании 1824 года. Опросив 359 человек, журналисты выявили возможного победителя: за Джона Адамса было подано 335 голосов. И действительно, он стал президентом Америки.

Во второй половине XIX века «соломенные опросы» проводили многие журналы, газеты и политические организации. Комплектованию выборки в ней не придавалось особого значения.

Самую широкую известность и высокое доверие имели «соломенные опросы» еженедельника «Литерари дайджест», в 1916 году начавшего публиковать президентские прогнозы. В 1920 году владельцам телефонов в шести штатах было разослано 11 миллионов почтовых карточек; в 1924 году обладателям телефонов и автомобилей направили уже 16,5 миллиона карточек, а еще через четыре года – 18 миллионов. Хотя предсказания не были очень точными, они верно называли победителей. В 1932 году были побиты все рекорды: отправив 20 миллионов почтовых карточек и получив 3 миллиона ответов, редакция ошиблась в прогнозе итогов голосований всего на 0,9 процента.

В 1936 году сотрудники «Литерари дайжест» направили 10 миллионов почтовых карточек владельцам телефонов и автомобилей. По двум миллионам полученных ответов они предсказали победу Ландона над Рузвельтом со счетом 57:43.

Гэллап также изучал электорат и сразу привлек к себе всеобщее внимание: более чем за шесть недель до того как «Литерари дайджест» начал свой опрос, он опубликовал сообщение о том, что журнал предскажет победу Ландона с 56 процентов голосов избирателей и, соответственно, поражение Ф. Рузвельта (44 процента). Более того, он заявил, то прогноз журнала будет ошибочным. Именно потому, что респонденты для опроса отбираются неправильно.

Редактор дайджеста возмутился и в открытом письме напомнил «своему другу-статистику» о прошлых успешных прогнозах. Но Гэллап, как он писал позже, не очень рисковал: его вывод был основан на итогах небольшого методического опроса. Он разослал три тысячи почтовых карточек по адресам, аналогичным тем, которые использовались редакцией, и был уверен в том, что его результат не будет значимо отличаться оттого, что получит редакция еженедельника.

Мнения, замеренные в общенациональных опросах, дали возможность Гэллапу предложить свой прогноз: победит Рузвельт с 56 процентами голосов, а его соперник наберет много меньше (44 процента). Этот прогноз не был очень точным, в действительности победитель набрал 62,5 процента. Но он «был на верной стороне».

Многомиллионный по объему, но неверно организованный опрос «Литерари дайджест» «ловил» в основном мнения республиканского электората. Представители новой технологии опросов использовали относительно небольшие (до 20 тысяч) выборки, но они стремились к тому, чтобы был представлен американский электорат в целом. Потому они смогли услышать голос всего населения. Это был триумф новой технологии. Наступила эра научного измерения общественного мнения.

Инициировав публичный спор вокруг прогнозов, Гэллап превратил зондаж общественного мнения в действие социальное, публичное, чего ранее никогда не было. Возможно, он уже тогда начинал видеть себя «апостолом демократии». Это был его звездный час – его и его дела.

Поражение, ставшее победой

В 1940 и 1944 годах Америка голосовала за Рузвельта, и оба раза прогнозы Гэллапа были безукоризненными. В 1948 году это победоносное шествие было приостановлено: вместо Томаса Девейя, которому Гэллап предсказывал победу, президентом стал демократ Гарри Трумен. Это серьезно подорвало доверие американцев к опросам общественного мнения. Вскоре после объявления победы Трумена полицейский остановил Гэллапа за нарушение правил уличного движения. Прочитав имя Гэллапа в его водительских правах, он усмехнулся и воскликнул:

«Опять неверно!». Кто-то прислал по почте Гэллапу книгу под названием «Что знает доктор Гэллап об опросах», в ней были лишь чистые страницы. Правда, писали Гэллапу и письма иного содержания: «Каждый совершает ошибки. Опросы – это полезное дело. Полагаем, вы продолжите публиковать ваши результаты».

Джордж Гэллап как-то пошутил, что на его надгробной плите будет выбито: 1948.

Фиаско-48 показывает, как тяжело идти первым. Сегодня общеизвестно, что электоральные установки подвижны и подвержены влиянию средств массовой информации; что публикация рейтингов может использоваться как инструмент манипуляции сознанием; что важно знать не только тех, кто определил свой выбор, но также мотивы сомнений не решивших, за кого они будут голосовать; что необходимо точно знать, какая часть потенциального электората придет на избирательные участки, а какая не сделает этого ни при каких условиях; что опросы надо проводить регулярно и тем чаше, чем ближе день голосования, и т.д. Все это – азбучные истины, но какой ценой пишется этот «букварь»!

Пришлось анализировать и делать выводы.

Во-первых, было обнаружено, что исследователи рано прекратили замеры мнений электората; в прежние годы структура мнений слабо менялась с момента номинации до дня выборов, и казалось, что так будет и в 1948 году. Во-вторых, увидев прогноз, потенциальные избиратели Девейя решили, что победа ему обеспечена и без их голосов, и не участвовали в выборах. В-третьих, Трумэн боролся до последней минуты. У него был специально оборудованный вагон, в котором он «со свистом» пронесся по Америке. Накануне дня выборов он проехал около десяти тысяч миль и выступил с 73 речами перед жителями небольших городов. И все же в конце этого решающего дня Трумэн не знал, к чему готовиться. Следующим утром, уже зная о своей победе, он получил свежий выпуск газеты «The Chicago Daily Tribune», поторопившейся опубликовать статью под названием «Девей побеждает Трумэна». Фотография Трумэна-победителя, держащего в руках газету с сообщением о своем поражении, стала известной всему миру.

В последний момент избиратели, предполагавшие сделать выбор в пользу двух неосновных кандидатов, решили, что Трумэн – «меньшее из двух зол», и проголосовали за него. Наконец, три четверти из тех, кто при опросах отвечал «не знаю», поддержали Трумэна.

Случившееся заставило Гэллапа осознать, что измерение общественного мнения – это дело его жизни. Он понимал, что еще одна его ошибка общенационального масштаба станет смертельной для его дела. Работали много, и результат был виден через два года; предвыборная серия опросов 1950 года, проведенных американским Институтом общественного мнения, дала самый точный прогноз исхода национальных выборов за пятнадцать лет: отклонение от прогноза составило 0,7 процента. За пятнадцать лет институт задал американцам свыше пяти тысяч вопросов по многим актуальным темам, сделал восемь прогнозов относительно итогов общенациональных выборов и двести тридцать семь – по поводу локальных голосований; среднее отклонение от итогов выборов не превысило 4 процентов; в общенациональных опросах семь раз из восьми победители были названы верно, и средняя ошибка составила 3,2 процента.

Такими достижениями можно было гордиться. И через несколько лет Гэллап имел полное право ответить его критикам, которые, говоря о его опросах, заключали слово «научные» в кавычки. Он писал: «Если наша работа не научная, то никто из работающих в области социальных наук и немногие из занимающихся естественнонаучными поисками имеют право использовать это слово. Я рискую сказать, что даже при самой жесткой интерпретации этого слова оно в полной мере распространяется на нашу работу».

После 1936 года все американское общество стало регулярно получать информацию о мнении населения обо всех важнейших аспектах внутренней и внешней политики Америки. Люди начали сопоставлять свое отношение к происходящему с мнениями других; понимать, многие ли придерживаются подобных взглядов; искать возможность выразить свою точку зрения, стремиться к объединению с единомышленниками. Общественное мнение постепенно находило себя и начинало осознавать свою силу.

Долгое время население огромной страны ориентировалось прежде всего на результаты опросов Гэллапа. Безусловно, он понимал, какая огромная ответственность лежала на нем. Такую ношу мог вынести лишь человек, способный годами генерировать новые идеи и в сложнейших обстоятельствах претворять их в жизнь. Но и этого мало, он должен был глубоко верить в необходимость своего дела и в то общество, в котором общественное мнение займет достойное место.

Джордж Гэллап был счастливым человеком: он воплотил в себе и в своем творчестве две доминанты американской общественной жизни – рациональность и демократию. Джордж Гэллап-младший охарактеризовал отца как человека идей и идеалов.

На надгробии Гэллапа, умершего 26 июля 1984 года, и его жены выбит девиз: «Будь смелым. Будь мудрым», бывший частью средневекового герба клана Гэллапов.

РАЗМЫШЛЕНИЯ У КНИЖНОЙ ПОЛКИ

Вечный спор о Москве

Сергей Смирнов

Князь Даниил Александрович Московский

Все началось давно, случайно и просто: в руки автора этих строк (тогда – студента-математика) попал курс лекций В.О- Ключевского по русской истории. Друзья посоветовали: вот, прочти, что писали умные люди о Руси перед революцией! Студент прочел – с интересом и глубоким неудовольствием. Где привычная и логичная последовательность важнейших событий русской истории? Оказывается, ее составляет по-своему каждый историк – а прошлое оставило нам лишь россыпь отдельных фактов, неполно и неточно описанных разными хронистами!

Далее: где привычный ансамбль персон, чьи замыслы и подвиги упорядочили историю Руси, привели к синтезу Российской империи и СССР?

Студент-математик знал, конечно, что интервалы между правлениями Андрея Боголюбского, Александра Невского и Дмитрия Донского гораздо длиннее, чем сами эти правления; но такие пробелы должны быть заполнены чьими-то биографиями. Одним Иваном Калитой эдакую брешь не заткнуть! Вдруг всплыло имя «Юрий Московский»: старший брат Калиты, который правил дольше него, но почему-то не упомянут ни в школьном учебнике истории, ни в исторических романах той поры… Почему?

Начались многолетние размышления, которые постепенно превратили «чистого» математика в учителя новых поколений школьников и студентов, жаждущих органично вписать Историю в физико-математическую картину мира – либо наоборот, найти в Истории достойное место для математических законов. И вот на рубеже тысячелетий в руки постаревшего студента попали сразу три книги разных авторов, пытающихся объяснить чудо возрождения Руси в XIV веке и роль правителей Москвы в этом процессе.

Все три автора – Николай Борисов, Игорь Данилевский и Антон Горский – известные профессора, авторы глубоких монографий по русской истории. Каков успех их общего труда по моделированию реалий и тайн XIV века? Сравним ли он с успехом В.О. Ключевского – бесспорного властителя дум московских студентов на рубеже XIX-XX веков?

Увы, ничего подобного давнему успеху мы не видим сейчас даже у патриархов исторической науки – таких, как СО. Шмидт или В.Л. Янин. Их младший коллега И.Н. Данилевский даже не пытался создать у студентов РГГУ иллюзию, будто он читает универсальный курс Российской Истории.

Нет – его курс посвящен важнейшим достижениям Российской историософии. Тому, что и как умнейшие россияне XII, XIII, XIV,… XX столетия поняли в вековом процессе формирования своего Отечества. При этом мнения Андрея Никитина и Андрея Юрганова, Бориса Рыбакова и Льва Гумилева – в одной цене. Каждое из них подвергается конструктивной и беспощадной критике как автором курса, так и всеми его слушателями. Таков черный хлеб будущего историка: кто не получает удовольствия, поедая его, тому лучше избрать другую профессию…

Каков же «десерт» исторического обеда: те шедевры, ради которых тратятся годы чернового труда? И.Н. Данилевский принял (вслед за Ключевским) отважное решение: не включать ни один шедевр-иллюстрацию в печатный текст своих лекций! В устном варианте они, конечно, были: без такого «гарнира» невозможно пленить воображение студентов, которое лектор потом упорядочивает анализом «черных сухарей».

Читатели «Знание – сила» знакомы с рядом шедевров Данилевского: например, с анализом судьбы Святополка Окаянного или с литературным творчеством митрополита Кирилла – партнера и биографа Даниила Галицкого и Александра Невского. Вероятно, сходные шедевры были посвящены братьям Даниловичам: безудержному Юрию и тихому умнику Ивану. Но напечатать подробные тексты о них решились только Н.С. Борисов и А.А. Горский.

Интересно, что в обоих книгах Юрию уделено больше места, чем Ивану. Это, пожалуй, справедливо: ведь именно Юрий своевольно начал борьбу за ханский ярлык на великое Владимирское княжение, не признав законным право Михаила Тверского на высшую власть. Покойный писатель Дмитрий Балашов посвятил этой борьбе самый драматичный из своих романов: «Великий Стол». Что могут добавить к этой картине разыскания новейших историков?

Оказывается, многое: тут равный успех выпал на долю двух жестких скептиков – Николая Борисова и Антона Горского. Первый из них рассмотрел яростное соперничество Юрия с Михаилом холодным взглядом финансиста (не так ли смотрел на брата Иван Калита?). Был ли бурный спор перед ханом Тохтой за Владимирский ярлык ответственной партией с обеих сторон – или это был блеф, где один игрок норовил разорить другого, повышая ставку сверх реальных возможностей, а затем выходя из игры? Н.С .Борисов доказывает, что Юрий намеренно блефовал, а Михаил поддался на блеф, тоже заиграл «не по карману», выиграл – и этим обрек на неудачу всю великокняжескую политику Твери.

Князь Иван Данилович Калита

Вероятно, так и было – но был ли блеф Юрия в Орде пустой бравадой? Князь, конечно, играл не по своему московскому карману но, возможно, он играл из чужого кармана, гораздо более полного? Вспомним, куда подался Юрий, проиграв в свою очередь Владимирский ярлык Дмитрию Тверскому: он бежал не в родную Москву, а в Великий Новгород и три года процветал там в роли служилого князя, сохраняя претензии на Владимирский престол! Так не новгородская ли «господа» взялась финансировать дерзкого и храброго, но небогатого Юрия с самого начала его борьбы против богатой и враждебной Новгороду Твери?

Если так, то именно хитроумные новгородцы уверенно переиграли в начале XIV века рыцарственных тверичей – и лишь после этого, в 1330-е годы, они оказались противниками усилившейся Москвы. Ибо Иван Калита, учтя опыт брата, решил играть только из своего кармана, регулярно пополняя оный за счет умелой политики в Орде. Разгром и грабеж мятежной Твери в 1327 году дал Ивану половину великокняжьего ярлыка; вторая половина была вскоре выкуплена на доходы от новых промыслов Калиты. Так укрепилось преобладание Москвы в финансах, политике и экономике обновленной Руси…

А с чего оно вообще началось? Еше до Ивана и Юрия, при их тихом отце – Данииле Московском? Разгадку этой вековой тайны А.А. Горский видит в кадровой политике сыновей Александра Невского, которая приобрела нечаянный размах в уникальной обстановке раскола Золотой Орды на Поволжье (где с 1281 года правил Тудан-Менгу, а позднее – Тохта) и Крымский улус, где укрепился Ногай. Старшие братья-соперники: Дмитрий Переяславский и Андрей Городецкий – выбрали своими покровителями ханов-соперников, надеясь с их помощью добыть и удержать Владимирский престол. В итоге престол трижды переходил из рук в руки, а Русь столько же раз была разорена ордынскими карателями.

Тут А.А. 1орский задается неожиданным вопросом: не было ли синхронных походов на Русь из обоих ордынских лагерей: с Волги и из Крыма, причем одна рать поддерживала князя Дмитрия, а другая – его брата Андрея? Не так ли было в роковом 1293 году – во время Дюденевой рати, завершившейся смертью побежденного Дмитрия и разорением союзной ему Москвы, причем Тверь уцелела от погрома – возможно, прикрытая небольшой крымской ратью Ногая? Если через семь лет Москва оправилась от разгрома настолько, что начала отбирать прилежащие города у ослабевших соседей – то не потому ли, что после гибели Ногая (в 1300 году) московское боярство пополнилось многими активными беглецами с Юга – бывалыми воеводами и администраторами? Прежде они ходили под рукой Ногая и Дмитрия, а теперь готовы были служить спокойному Даниилу в Москве, который не предал Дмитрия в трудный час, пострадал за это и который, наверное, унаследует Владимирский престол от своего ненавистного и бездетного брата Андрея…

Именно эти южане – Федор Бяконт из Чернигова, Нестор Рябец из Киева и другие, чьи имена не сохранила летопись, – они начали неожиданную для соседей экспансию маленького Московского княжества в 1300-е годы. Они поддержали ничем не обоснованную претензию молодого князя Юрия на Владимирский престол в 1304 году, когда великий князь Андрей умер, пережив на год своего младшего брата Даниила. Сплоченная общей надеждой дружина дважды обездоленных удальцов – вот кто были истинные основатели Третьего Рима семь веков назад! Двадцатью веками раньше такие же обездоленные люди стекались на берега Тибра, под знамя разбойника Ромула – чтобы стать первыми патрициями Первого Рима. История любит и умеет повторяться…

Счастлив тот историк, который заметил очередное повторение вечного сюжета на знакомой почве – и сумел обосновать свою догадку фактами, почерпнутыми из черного хлеба привычных исторических источников! Спасибо очередным наследникам В.О. Ключевского – нашим современникам, продолжающим обучать новых студентов давнему мастерству дешифровки тайн Истории! Их учебники и монографии, краткие статьи и отчеты о раскопках – все пути ведут в тот Рим, гражданами которого нас сделала прихотливая Судьба.

1. И.С. Борисов. «Политика Московских князей в коше ХШ – первой половине XIVвеков». М., 1999.

2. И.И. Данилевский. «Русские земли глазами современников и потомков». М., 2001 3. А.Л. Горский. «Москва и Орда». М., 2000.

ЛЮДИ НАУКИ

«Все это ушло далеко в вечность» – дневник и жизнь Степана Борисовича Веселовского*

Андрей Юрганов

*Сокращенный вариант. Полный текст статьи А Л. Юрганова читайте в журнале «Интеллектуальный форум», 2001, № 7.

Дневники чаще всего – факт личной биографии. Другое дело, если дневник принадлежит человеку выдающемуся, да еще крупнейшему историку, тогда это – событие культуры, значение которого переоценить трудно. Тогда время и его наполнение, просмотренное через призму личных качеств и особенностей восприятия, переживания и профессии, предстают отрефлексированными, обозначенными, названными.

Но в нашем случае есть и еще одно редкое везение – такой дневник попадает в руки другого историка, тоже милостью Божией, и он комментирует его уже из своего времени, через свою призму, со своей блестящей способностью к саморефлексии. Такая уникальная ситуация сложилась, когда дневник Степана Борисовича Веселовского попал в руки Андрея Львовича Юрганова, и читатель в полной мере может это оценить.

3 июня 1946 года Степан Борисович Веселовский, великий историк, автор классических трудов по русской истории, действительный член Академии наук СССР, составил свою автобиографию. О чем он думал, когда ставил подпись под документом, мы не узнаем никогда. Возможно, удивлялся самому себе и миру, в котором продолжал существовать. Как далека эта формальная бумага от него! Разве объяснишь, как он жил даже тогда, когда жить было невмоготу, что чувствовал, когда единственным чувством становилось безразличие ко всему?..

Но для всех – и по их правилам – он написал:

«В мае 1917 года назначен был экстраординарным профессором Московского университета;

в марте 1918 года избран и утвержден в звании профессора того же университета;

работая в нем до 1923 года, одновременно числился Главным инспектором и Членом Коллегии Центрархива в 1919-1920 годах.

После же упразднения Юридического факультета Университета в марте 1923 года был назначен научным сотрудником Института истории, где и трудился до его упразднения, до 1929 года».

Для себя и тайно вел дневник. Думал о нем, заботился о его сохранности, переписывал. Не расставался с ним даже тогда, когда осенью 1941 года вынужден был, как и многие академические работники, покинуть Москву и выехать в Ташкент. Он не уничтожил дневник, а мог бы, ведь была угроза обыска и ареста, и найденный текст стал бы смертным приговором.

Степан Семенович Веселовский, подполковник Александрийского гусарского полки, помещик Могилевской губернии, дед Степана Борисовича

Дневник за 1915 – 1923 годы он писал в обычных ученических тетрадях. Разными чернилами, порой бойко, иногда озорно и всегда грустно – о себе и времени.

Последняя запись, отдельная, короткая – 1944 года. Прощальный взгляд на случившееся.

Родился он в 1876 году в старой дворянской семье, известной с XVII века. Ко второй половине XIX Веселовские вошли в круг научной интеллигенции: дядя историка, Константин Степанович Веселовский (1819 – 1901), был известным экономистом и статистиком, долгие годы являлся непременным секретарей Академии наук; двоюродный брат Николай Иванович Веселовский (1848 – 1918) – археолог и востоковед; троюродный брат отца Александр Николаевич Веселовский (1836-1906) – видный литературовед. Отец, Борис Степанович (1829-1911), – агроном.

Мить, Леонида Степановна, урожденная Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинская

Степан Борисович Веселовский стал историком, специалистом по средним векам Руси в прошедшем уже, XX веке – историком номер один. Не потому, что его работы безупречны и по прошествии многих лет совсем не устарели. Устаревает все. Но у каждой науки есть клад (не путать со складом), в нем откладывается на вечное хранение то, что сыграло особую роль в жизни науки. Речь идет не только о трудах. Между наукой и личностью ученого всегда существует неразрывная связь. Когда-то, много лет назад, другой историк, А.А. Зимин (1920 – 1980), сказал в устной беседе своему коллеге: знаете ли, я думаю, хороший историк не может быть плохим человеком. Можно спорить с этим утверждением, но в нем обнаруживается своя логика: историк изучает человека в прошлом, он обязан его понимать, а значит, от склонностей исследователя, добрых или злых, зависит, как он оценит в «другом» такие свойства, как благородство, мужество, смелость, правдивость. В конце концов, не случайно все тираны любят цитировать друг друга, даже если они жили в разные эпохи, думали по- разному, что-то неуловимое роднит их, тогда как людей, исполненных духовным смыслом, не может не беспокоить «чужая одушевленность» со всей разнообразной ее воплощаемостью в хитросплетениях времени и пространства. На «вешах» – всегда отпечатки личности их хозяина. Они узнаваемы.

Когда историческая наука в начале XX века превращалась в придаток будущей марксистской исторической доктрины, Веселовский, будто юродивый, не слышал и не видел «разумности» в этих превращениях, он, как одинокий путник, наблюдал не грязь под ногами, а чистое и голубое небо над головой. Его влекла к истине не чья-то воля, а своя собственная интуиция: изучать надо не голые абстракции, но живых людей, весь процесс их жизненного цикла. В 1909 году выходит в свет одна из первых крупных его работ – «Азартные игры как источник дохода Московского государства в XVII веке».

С.Б. Веселовский по образованию юрист. Создав в исторической науке свой собственный мир, он начинал сам, без всякой «школы», без учителей и особой близости к каким-либо традициям. Жил не «благодаря», а «вопреки» всему.

Отец, Борис Степанович Веселовский, выпускник Гори-Горецкой сельскохозяйственной школы

Учился в московской и тамбовской гимназиях, в 1896 году поступил на юридический факультет Московского университета, который окончил в 1902 году. Под руководством профессора И.Х. Озерова изучал философию права. Перевел с латинского «Политический трактат» Б. Спинозы и написал сочинение на тему «Политические воззрения Спинозы»>. Дипломная работа была посвящена истории финансов дореволюционной Франции. Около года провел, еще будучи студентом, в Германии, Франции, Швейцарии, собирая материалы.

Но с 1903 года происходит перерождение – Веселовский начинает заниматься Россией XVII века. Уже как историк.

Как все же совпадают порой даты! Сто лет назад (в 1803 году) первый русский историк и «последний летописец» Н.М. Карамзин, не переставая числиться в литераторах, «записывается» в историки и к концу своей жизни создает первое цельное произведение о русской истории.

Следующий труд С.Б. Веселовского, «Сошное письмо», принес ему почти всеобщее признание историков. За это фундаментальное исследование, опубликованное в 1915-1916 годах Московский университет присудил ему звание доктора истории русского права honoris causa. Что такое сошное письмо? Это описание земель в городах и сельской местности России XVII века, осуществляемое для того, чтобы затем обложить поземельным налогом все население страны. Ключевой механизм для понимания самой сути государственно-общественной жизни.

Познание жизненного процесса во всем многообразии его проявлений сдерживало историка в любых обобщениях. Веселовский отдавал предпочтение изучению жизненной повседневности русской истории и только в ней находил вдохновение.

Чем дальше, тем больше он становился чуждым мейнстриму исторической науки. Доктрина придавливала, как плита, грозящая предать забвению живую мысль и творческое начало. Однако историк умудрялся публиковать свои статьи в сталинские годы почти без ссылок на классиков марксизма.

Меж тем ученый отнюдь не «витал в облаках». Дневник свидетельствует. Веселовский был исключительно тонким наблюдателем жизни и философски мыслящим человеком. Отрешенность отшельника совмещалась в нем с предельной самостоятельностью, духовной свободой личности, способной к сопротивлению внешним обстоятельствам и насилию над мыслью.

Сталину нравился Иван Грозный как тип политического руководителя, и он наказывал нерадивых художников за «непонимание» роли великого царя. В эту весьма небезопасную эпоху Веселовский находил в себе мужество не только молчать, то есть не вовлекаться в обший хор прославляющих, но и тайно сопротивляться прямой апологии насилия. Историк писал «в стол». Писал ядовито, желчно, приводя аргументы «против» не от другого идеологического взгляда, а от науки. Он исследовал опричнину, находя в ней новые факты, открывая новые документы в архивах. Веселовский говорил: «Созревание исторической науки подвигается так медленно, что может поколебать нашу веру в силу человеческого разума вообще, а не только в вопросе о царе Иване и его времени».

В 1940 году вышло его исследование «Синодик опальных царя Ивана как исторический источник». А.А. Зимин, написавший едва ли не самую знаменитую книгу об опричнине, в своих дневниковых записях (частично опубликованных) с искренним удивлением и нежностью по отношению к Веселовскому вспоминал, что когда все воспевали террор, лишь один «старый дурак» позволял себе черт знает что – писать о жертвах террора. «Синодик» – одна из тех «вешей», которые никогда не потеряют своего значения; беря его в руки, понимаешь, какой невиданной свободой творческого полета обладал ученый: его труд – материально зафиксированный образ свободной личности.

Сын Веселовского Борис в Татариновке

С.Б. Веселовский не боялся открывать новые области знания. Одним из первых он стал серьезно писать о топонимике и антропонике в исторических исследованиях, осуществил целую серию работ по генеалогии, когда сама эта наука была почти под запретом. В частности, реконструировал историю дворянского рода Пушкиных, предков великого поэта. Вместе с тем ученый писал и о современном ему сельском хозяйстве. Разнообразие его интересов удивительно.

В его жизни были непонятные «застои» и «водопады». Он мог несколько лет не подавать признаков научной жизни, а затем опубликовать серию блестящих работ.

В 1947 году появляется монография «Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси», после выхода которой Веселовский уже не выступал публично, хотя и не переставал писать «в стол». Через год его причислят к «буржуазным объективистам». Это были своеобразные двойники «космополитов», чтобы никто в Стране Советов не подумал, что начавшаяся кампания – обыкновенный и даже государственный антисемитизм.

Самопровозглашенное одиночество Веселовского было непростительно ни в научной, ни в общественной среде. Критика, которая обрушилась на него с выходом в свет книги о феодальном землевладении, стала индикатором неприятия личности ученого. Самое страшное обвинение некоего А. Кротова, публично высказанное в адрес С. Б. Веселовского, выглядит по истечении времени – вот уж в самом деле «неисповедимы пути Господни»! – как совершеннейшая правда: «Читая книгу С. Б. Веселовского, трудно поверить, что ее автор – советский ученый».

Кто же вы. Степан Борисович? С кем вы? Почему себе позволяете? Такие вопросы могли возникать и, наверно, возникали в головах его коллег. Тот, кто его любил, домысливал свое, кто не любил – приписывал разное. И те, и другие гадали.

Дневник открыл многое в понимании личности ученого. Говорят, время влияет на сознание, и нередко этим объясняют неблаговидные поступки человека. На обычных людей время, то есть общественно значимые мифы и символы, пронизывающие плоть хронотопа, действительно влияют, и потому говорят даже: из времени «не выпрыгнешь». Веселовский был человеком, способным преодолевать эти границы, он умел жить в собственных пределах времени и пространства – мыслящим, свободным и совершенно одиноким.

Любопытно, что в сознании поколений историков С.Б. Веселовский навсегда остался «стариком». На всех почти его книгах – фотография автора: подслеповатый, в очках, с острыми скулами и резкими чертами заостренного лица, выражающего проницательность и ум. Меньше всего в его уже немолодом лице радости, следов прежней лихости, и уж совсем невозможно допустить, что оно когда-то было молодым, влюбленным и страстным. А.А Зимин, например, рассказывая о том, что в двадцатые – тридцатые годы Веселовский много работал, пишет: «Это был старик с подслеповатыми глазами, любивший в своей жизни только книжные и архивные полки и не замечавший ничего вокруг себя». Да, именно таким запомнил Зимин ученого, но это было много позже, а в двадцатые годы Веселовский был человеком средних лет, полным сил и совсем не похожим на «старика», круг интересов которого замыкался бы книжными или архивными полками. Это проговорка и не Зимина, а в его лине – всей исторической науки шестидесятых – восьмидесятых годов XX столетия. «Стариком» представляют его и в современной историографии.

Дневник производит настоящую революцию в понимании личной жизни историка. Возникает, выражаясь языком постмодерна, деконструкция, но не текста, а существующего стереотипа.

Степан, будущий историк, со своим старшим братом Костей. 1880-е годы

Кажется, читатель уже вправе потребовать от меня рассказать о самом дневнике.

После смерти ученого в 1952 году дневник некоторое время сохраняла его вторая жена Ольга Александровна, урожденная Бессарабова (с первой женой, Еленой Евгеньевной, урожденной Сифферлен, С.Б. Веселовский развелся около 1928 года). Ольга Александровна передала дневник на хранение Борису Степановичу, сыну Веселовского (1903-1983), который хранил его у себя дома. Теперь он находится в семейном архиве сына Бориса Степановича Константина.

Что такое дневник? Почему человек начинает его вести? Можно ли сказать, что дневник всегда «для себя»? А если не для себя, то для кого? Видимо, в самом этом жанре заключена какая-то тайна человеческого существования, потому что в каждом конкретном случае чаше всего приходится иметь дело с немотивированной сферой душевной жизни человека.

Трудно пересказать дневник, по объему это – приличная монография. Да и нет смысла. Попробуем что-то понять в авторской драматургии: зачем? почему? для кого? что хотел и что сказал?..

Первые строки дневника:

«7 января 1915 г. Следует писать так. чтобы и читателю оставалось, что додумывать. Искусство – в том, чтобы читатель додумывал то, что имел в виду автор, и сам дополнял недосказанное автором».

Итак, между ним, автором, и читателем сразу устанавливаются «правила игры» – уметь додумывать. Читатель – фигура неясная, но, быть может, мы к ней приблизимся, когда увидим глубинную предпосылку дневника. Она в том, что рвется наружу, что помогает установить равновесие в душе.

Степан Борисович. 1915 год

«10 ноября 1915 г. Странное время! Время, когда в головах российских обывателей, и раньше-то не крепких, все перемешалось. Всевозможные организации, бюро, комитеты, советы и т.п. захватом делают кому что вздумается. Правительства как единой власти, ведущей внутреннюю политику, нет. Полный разброд. На местах дела не лучше, чем в центре. Кажется, будто люди хотят заглушить суетой, беспорядочной работой и спазматическими усилиями воли гнетущее их смутное сознание надвинувшейся и непоправимой беды. Опять то же! От моей ли это природы или от продолжительной кабинетной работы, не могу понять. Вижу только, что моя способность сильно и тонко чувствовать и в то же время холодно и строго логически рассуждать, относиться ко всему осмотрительно и вдумчиво сделала меня совершенно негодным для деловой толкотни и сношений с людьми на деловой почве. На этом поприще нужны толстые бока, крепкие кулаки, самодовольная уверенность, а главное – никогда ни в чем не сомневаться; а сильная самостоятельная мысль и выдержанная воля совершенно не нужны. Когда очнешься, становится холодно, тяжело, и все окружающее кажется чуждым».

Предчувствие неотвратимого – жестокая реальность, в которой ему невыносимо тяжко быть. Веселовский работал во время Первой мировой войны в структуре, которая призвана была оказывать помошь беженцам.

Он ощушает катастрофу «изнутри». (7 декабря 1915 года: «…везде такая кутерьма, такой развал, неразбериха»; 21 декабря 1915 года: «…опять грусть и тревога. Когда этому конец? И будет ли когда-нибудь?.. Трудно, пожалуй, совсем невозможно изложить все то, что я переживаю.., я так разбит физически и духовно, что не способен сойти с рельс… Такие калеки, как я, с рельс не сходят; их и сбить трудно»). Историк завершил работу над «Сошным письмом» – что скажут коллеги? С женой – непонимание, в семье – почти разлад.

1 января 1916 года: «…я давно и постоянно испытываю тягостное чувство пустоты, расхолаживающее влияние этой тупой, эгоистической, плебейски- завистливой и прозаически настроенной ученой братии. Мысль о том, что мое увлечение наукой и все мои труды, на их взгляд, есть чудачество обеспеченного человека, меня не покидает… Для близких и для новых людей, с которыми знакомишься, я становлюсь болезненно-сложной загадкой. Сложность и тонкость моих переживаний становится роковым препятствием для всяких сближений. Остается жить в себе и в своих мечтах. Да чего ждать от чужих и новых людей, когда самые близкие не понимают».

«26 апреля 1916: вечером – Н.В. Якушкин. С ним я чувствую ясно то, что мне не раз приходило в голову и что я замечал в себе: ни с одним из своих близких знакомых я не могу быть откровенным и естественным во всех отношениях: для каждого из них закрыты то один, то другой, то многие закоулки моей души».

Выход – обратиться к тому, кому не надо все объяснять, потому что он «все понимает»! В этой проекции предполагаемого читателя видится и смысл его дневников: преодолеть внутреннее глубокое противоречие собственного духа. Открыться, обнажить личное, самому увидеть и понять! Предполагаемый читатель – это и мыслимая дефиниция, и одновременно он сам.

Может быть, я что-то домысливаю?..

Е1ена Евгеньевна, урожденная Сифферлен, первая жена Веселовского

«18 сентября 1917 г. Ужасное состояние духа. Провел пять дней в Татариновке, отдыхал, был не только в сносном, но даже в хорошем настроении. Вчера вечером вернулся в Москву и потерял равновесие. Причина? Но кто ее знает. Как будто без особой причины, а может быть, «он», внутренний он. живущий во мне независимо (или кажется, что независимо), есть «я», обеспокоенное не без причины».

«Внутренний он» – это не раздвоение личности, а глубочайшая саморефлексия, на какую способен только истинный интеллектуал. «Независимость» внутреннего «я» парадоксальна и естественна одновременно. Как душа и дух – не одно и то же, но пребывают в одном теле, так и «я» внутри себя – подлинная субстанция жизни.

Веселовский сознает, что написанное им имеет ценность, потому что мысль бессмертна. Мысль порождает мысль – эта цепь неистребима… И вновь он возвращается к читателю. С ним его внутренний диалого бессмертии. Природа мысли столь сложна, а механизмы ее проецирования в пределы сознания столь неуправляемы, что человек не может познать себя и лишь постоянно ишет себя в себе.

Наташа, дочь старшего брата Константина. Зимой 1941 года спасла Новогиреевский архив академика Веселовского от расхищения. Именно в ее семье будут собраны и сохранены дневники, письма и воспоминания родных историка

«15 июня 1916 г. Мысль бессмертна – не только «материя» и то, что называют силой или энергией. Написанная и высказанная мысль входит в голову читателя и слушателя, преломляясь в цепи других мыслей. Если она жизненна, то живет и порождает на новой почве потомство. Если не возрождается на новой почве, не дает потомства, то все-таки живет: я это видел, слышал, я это знаю, я это забыл, но в моем мозгу от этого остался след, и эти новые «следы» наслаиваются не на девственную почву, а на следы же. Следы живут отчасти в сознании, а большею частью за пределами сознания. Там, во тьме происходит непрерывная работа, неуправляемая волей, не освещенная сознанием. Изредка эта работа или, вернее, отдельные моменты ее освещаются сознанием. Помню, в детстве мне приходилось слушать разговоры взрослых. Не понимая их, я тотчас их забывал. Много лет спустя, выросши и пережив то, что переживали собеседники, я по какому-нибудь случайному поводу вспоминал с удивительной ясностью забытый разговор. И при этом впервые в жизни понимал его значение…»

Когда любовная история с неизвестной 3. шла к драматическому завершению, Веселовский обращается к дневнику как к спасительной идее самовыражения и самопонимания. Освободиться от хаоса в душе – значит сделать тягостное понятным, а чувство вины перед женщиной осмысленным.

«Попробую набросать ее портрет, чтобы уяснить себе и оформить себе свои наблюдения. Она держит себя постоянно очень просто и с тактом, но неизменно сдержанна и потому не «навязывает» своей индивидуальности никому из окружающих. Есть люди, которые своей экспансивностью, своими действительно ценными или только внешними талантами блещут, ум которых сверкает остроумием, живостью и гибкостью, в которых сразу видна сильная воля, про которых говорят: интересный мужчина или интересная женщина. Ее сдержанность, большое и неоднократно, по-видимому, сильно оскорбленное самолюбие, забитость, даже сказал бы я, человека, затоптанного в грязь и не отмывшегося от нее, лишили ее непосредственности, живости и блеска, если она имела их в молодости. Когда она оживляется, в духе, забывает свои огорчения, то ее добрые, умные глаза смотрят ласково и удивительно красивы; обыкновенно же в них видна глубокая усталость, опасение новых оскорблений самолюбия, недоверчивость и осторожность. Ее спокойные движения производили бы всегда хорошее впечатление, если бы временами в них не проглядывала лень, лень человека, не имеющего хороших и разумных стимулов в жизни, лень женщины испорченной и дурно избалованной мужчинами, которые больше всего ценили ее тело и не заботились о ее душе».

Любовь, которую стремишься понять умом, неизбежно придется потерять, и Веселовский был неечастливым человеком: его неугомонная мысль разрушала зыбкую грань реальности и любовной феерии, способной чувствами поглотить «я», если нет сопротивления. А оно, вопреки всем законам естества, было.

С.Б. Веселовский рассказывает далеко не обо всем – многое приходится «додумывать». Это принцип общения с предполагаемым читателем: иначе ему, Веселовскому, не интересно. Он не открывает имени своей возлюбленной. Не открывает некоторых имен своих близких, даже друзей. Это – свидетельство того, что дневник изначально ориентирован на внешний мир, которому не все позволительно знать. Не все до конца. Что-то остается тайной его жизни.

Но кое-что удается расшифровать.

«7 мая 1917 г. То, что называют теперь великой революцией (это уже вторая! сколько сил!), в сущности, есть не революция и даже не политический переворот, а распад, разложение, государственное и социальное».

Чем ближе к роковым для страны событиям, тем больше явных мотиваций необходимости дневника. Если вначале это кризис душевный, par exellence, то затем – и душевный, и общественный кризисы совмещаются. И одно объясняет другое. «Общественные» причины ведения дневника вскоре обнаруживают себя. Возникает идея «послания». Надо донести правду.

Татариновка – дача по Павелецкой дороге, где жил историк со своей многочисленной семьей. После 1917-го года многие родные и близкие находили здесь приют

«17 марта 1918 г. Сегодня после разговора с В.М. Хвостовым, который был у меня с ответным визитом, я опять вернулся к мыслям о причинах нашей катастрофы и о будущем. Как хотелось заняться обработкой их и собиранием материала, но сейчас это кажется почти невозможным. Буду записывать отдельные мысли и делать выписки».

Главное теперь – ничего не забыть.

Минуты отчаяния тоже не забыть. Они – свидетели.

«27 февраля 1918 г. Москва празднует годовшину пролетарской революции без одушевления. Сейчас, в 3 часа дня, на улицах пустынно; на перекрестках – милиционеры. Магазины и лавки заперты и закрыты железными решетками, ставнями и наскоро сделанными щитами…

Я совершенно ясно вижу на себе отражение и проявление общей деморализации, составляющей самую сущность нашего крушения и распада всего государства и общества. У всех утрачена вера в себя и свои силы, утрачен стыд и затемнена совесть. Утрачено совершенно желание работать и сознание необходимости труда. Да, труд становится совершенно невозможным при теперешней анархии, когда никто не знает, воспользуется ли он или грабитель плодами своего труда. Обесценение денег разрушает всякий критерий для справедливой оценки труда. Все вертится, как в водовороте, и все живут изо дня в день. Последнее, то есть полная неуверенность в завтрашнем дне, страшно истощает и деморализует с своей стороны окончательно. Я, при всей свосй привычке и любви к труду, не могу работать. Сажусь за свои научные темы, и неотвязно преследует мысль: это никому не нужно, бессмысленно, что, быть может, через неделю или через месяц я буду стерт с лица земли голодом или грабителем, что та же участь ждет мою семью, и т.д.».

Веселовский в своем кабинете

Мысль о самоубийстве возникает не раз, но отчаяние отступает в последнюю минуту. Может быть, спасает «научное нутро»? Ученый начинает осознавать свой дневник как исторический источник: запомнить – сохранить – передать.

«25 апреля 1919 г С прошлого четверга я в Татариновке. Доехал с большим трудом. Беспорядок на железн. дороге превосходит всякое описание. Мы вышли из дому в 1 [час] дня. До Зубовской дошли пешком, затем сели на трамвай- На Крымской площади трамвай стал, т. к. оборвались электрич. провода. Пришлось идти пешком. В начале третьего часа дошли до вокзала.

…Поезд состоял из одного вагона 3-го класса для советских служащих и 7-8 товарных вагонов. В них набилось народа по крайней мере вдвое более нормы, т. е. человек по 80-90. Многие размешались на буферах, а в Бирюлеве полезли и на крыши те, кто не мог сесть в Москве и пропустил уже несколько поездов. В Расторгуеве ж-дорожная охрана стреляла по сидевшим на крышах.

…Женя не дождался билета, пошел пешком до Бирюлева (16 верст) и там сел без билета на веневский поезд и пришел домой в 2 ч. ночи. В его вагон во время пути внесли два трупа. Красноармеец стрелял во время пути по крышникам и убил одного из них. Матросы и добровольцы из публики приняли сторону убитого, остановили поезд и избили до смерти красноармейца. Трупы были уложены в вагон, и поезд продолжал путь. Пассажиры, деятели и свидетели сходили на станциях, где кому следовало, а трупы ехали в Венев. Народный суд без всяких формальностей».

Повседневная жизнь людей для него сильнее любой теории, это и настоящее, и полноценное «прошлое». Минута, и уже – история, всегда безвозвратная.

Дневник Веселовского – послание, написанное без жалоб, стонов, нытья, с величайшим достоинством, на которое способен далеко не каждый. Я процитирую то, что нелегко читать, но читать надо, чтобы помнить и понимать:

«4 апреля 1919 г. Сегодня я опять думал об отношении к народу. Невозможно жить, невозможно даже продолжать жить среди народа, в который не веришь, которого презираешь и не уважаешь. Такой огромный разрыв со средой неизбежно поведет к духовному уродству, вырождению. Относясь так к народу и оставаясь среди него, можно жить только в круге интересов эгоистической наживы; никакой душевный подъем, без которого невозможно творчество высшей культуры, при таких условиях немыслим. Если так, то надо выбирать: или идти в добровольное изгнание, что почти равносильно осуждению себя на пожизненное одиночество, или остаться в прежней среде, но оставить всякую мысль о научной работе, об аскетизме работника науки и направить все свои силы и образование на материальное обеспечение, которое позволило бы оградить свою личную и семейную жизнь от соприкосновения, вне сферы деловых, безличных сношений, с так наз. народом».

Идея «послания» нерасторжимо сливается с саморефлексией. Не все мысли историка кажутся бесспорными. Высказывания о собственном народе выглядят порой чересчур жесткими: я ловлю себя на мысли, что это невыносимо тяжко сознавать, и понимаю, как страдал Веселовский.

«17 апреля 1920 г. Вчера вернулся из Москвы. Видел многих профессоров при получении профессорского пайка. Как все похудели, постарели, осунулись. У некоторых вид совершенно разбитых людей, ходят как тени. Особенно тяжелое впечатление производит старик Филиппов, у которого умерли за зиму жена и сын. У него вид совершенно разбитого, изнуренного старика, дни которого сочтены: второй такой зимы он не вынесет. Очень похудел и имеет не совсем нормальный вид Н.И. Новосадский. А.А. Грушка поседел и похудел, но сравнительно с другими очень бодр. Лучший, чем зимой, виду М.К. Любавского, на которого свалилось столько бед.

Почти все, с кем пришлось говорить, находятся в состоянии какой-то безнадежности. Не только на поворот, но и на улучшение никто в ближайшем не надеется. Истощение и усталость так велики, что большинство даже не интересуется никакими политическими известиями и слухами.

Еще такой год, и от верхов русской интеллигенции останутся никуда не годные обломки – кто не вымрет, тот будет на всю жизнь разбитым физически и духовно человеком. И не удивительно, т.к. то, что мы переживаем, хуже самого жестокого иноземного завоевания и рабства, хуже каторги. Не только разбито все, чем мы жили, но нас уничтожают медленным измором физически, травят как зверей, издеваются, унижают. До чего измучились и изголодались люди! У лавки бывшей Бландова на Петровке я стоял в большой очереди за профессорским пайком профессоров, их жен и родственников. Нужно было видеть, с какой нервностью и нетерпением ждали очереди, переспрашивали друг у друга, как и что дают, с какой лихорадочной поспешностью укладывали и уносили полученное, как бы боясь, что кто-нибудь отнимет, и не веря своему счастью. У стоявших около прилавка загорались глаза при виде больших кругов масла, бочек простых селедок, мешков плохой муки и прочих давно недоступных в достаточном количестве товаров. Женщины относились спокойнее и укладывали полученное быстро и умело, но беспомощные ученые дрожащими руками торопливо и бестолково клали селедки вместе с мукой, постное масло – в мешок с крупой и т.д. Старик Филиппов пришел с своей сильно похудевшей слабой дочкой, забыл свою палку и повез паек на другой конец Москвы на маленькой, самодельной тележке. Другие увозили свою добычу на детских колясках, тачках и т.п. Н.И. Шапошников понес на спине один мешок. 1олод гонит из Москвы многих, и не только из «буржуев» и интеллигенции, но и из простонародья».

Начиная с 1920 года, у автора дневника появляется новая идея. Возникает мысль об исследовании реальностей текущей жизни и теоретических основ социализма. В это трудно поверить, но дневник в самом деле становится «научной площадкой». Дневник обретает совершенно иной язык – научный. Веселовский совмещает трудно совместимое: живое переживание действительности, ее фиксацию, саморефлексию, осмысление и исследование.

Вот какое концептуальное начало вырастало из анализа современной реальности:

– эта революция не есть настоящая революция. Еще в 1905 году, по словам Веселовского, он говорил Ключевскому, что империя недолговечна и скоро рухнет, – по сути, это не революция, а разложение старого строя, не способного быть созидающей основой гражданского общества. Разложение продолжалось и при большевиках, усугубляясь разрухой, нищетой и гибелью культуры. «Пока не видно, по крайней мере я не вижу, чтобы хоть в чем-либо процесс разложения и разрушения остановился и сменился обратным – процессом строительства нового». 26 января 1920 года;

– в основе этого разложения – культурная незрелость народа, никогда не жившего в условиях гражданского общества, соединенная с утопией коммунизма, «злоба первобытного, ленивого и распущенного дикаря против дисциплины и субординации, которые налагал на него общественный строй в более высоких и сложных, чем раньше, формах труда и собственности; зависть и озлобление дикаря к своим более культурным соперникам на жизненном поприще». «Коммунизм потому имел успех, что прекрасно подходил как сколько-нибудь приличная личина для прикрытия лика озверевшего раба. Вовсе не коммунистический строй привлекал массы. Для них были дороги в коммунизме первые посылки, «переходные меры». Долой собственность (чужую), грабь награбленное, долой всякий авторитет, долой всякое превосходство, в чем бы и в ком бы оно не выражалось». Народу «нет никакого дела до отвлеченных построений марксизма с его диалектической эквилибристикой. Он видит перед собой не капиталистический строй, а знакомых ему лично людей и предметы, и против них обращает свою злобу. Отсюда полная безыдейность, а следовательно, и бесплодие русской революции. В теории это – утопия, а на практике анархический захват чужой собственности или бессмысленный бунт раба против господина, раба, который хочет, но не в состоянии сам стать господином». 12 ноября 1921 года;

– интеллигенция – один из самых разрушительных ферментов в «революции-разложении». «Интеллигенция подготовляла революцию, и не только пропагандой, практической революционной подпольной и легальной деятельностью… Но когда началось движение, то она стала от него отворачиваться. Почему? Эксцессы? Да, отчасти. Выводы до конца, которые сделал народ. Звериный характер движения. Расхождение с обеих сторон. Интеллигенция стала отходить, и народ с своей стороны стал терять к ней уважение и доверие и откинул от себя. Во главе движения остались только те, которые изменили (если имели раньше) своим принципам и поплыли по течению. Словом, самые малоизвестные, худшие элементы». 12 ноября 1921 года;

– русская и французская революции – глубоко чуждые друг другу явления мировой истории… Во Франции не было такого разрыва между образованными элементами нации и низами… Все время революции оставались незыблемыми два принципа – свобода и собственность. У нас не то. Непонимание неразрывной связи между свободой и собственностью. С одной стороны, идеалы свободы, в той или иной форме и мере входившие в состав программ всех оттенков революционной интеллигенции. С другой – ограничения или отрицания собственности и проповедь ее разрушения…» 12 ноября 1921 года.

Если бы это было написано сегодня, то звучало бы современно, умно и глубоко, но, зная, что это написано восемьдесят лет назад, поражаешься прозорливости этого человека, его безошибочности в оценках ситуации.

«Во многом знании немалая печаль». Результат понимания происходящего – ни с чем не соизмеримая тоска. Того же, кто набирался мужества эту «тоску» исследовать, ожидала настоящая Голгофа.

«20 января 1922 г. Вчера после перерыва в 3 недели пришлось прочесть № Известий. Какая отвратительная пытка быть осужденным ничего не читать, ничего не знать, что творится в России и во всем мире, кроме гнусной, грубой и подлой лжи советских изуверов и сумасшедших! Сидишь как в каменном мешке, куда не проникает ни света, ни свежего воздуха, и слышишь только вопли или исступленный вой гнусов и безумных. И это – четвертый год. Такой отвратительной тюрьмы не создавал ни один деспотизм, ни даже террор во Франции. Чтобы не сойти с ума и не дойти до самоубийства, одно средство – зажать уши и закрыть глаза… и жить в таком положении».

Дневник и Он – не одно и то же, но вместе с тем Он без дневника и дневник без него, как мысль и слово, составляющие его личность, нерасторжимы.

Дневник по определению сиюминутен, но дневник С. Б. Веселовского – исключение. Он вмешает в себя разные слои: синхронные и явно мемуарные.

20 января 1944 года. С.Б. Веселовский сделал последнюю запись в дневнике.

Подвел итог.

Наступило другое время, и он не в силах был его понять.

Некоторые слова последней записи были замараны его женой Ольгой Александровной.

«20 января 1944 г. Все это ушло далеко в вечность. Быть может, так и следует. Что наши беды, мысли и переживанья в потоке событий? Но отделаться и не отделиться от личного невозможно, т.к. мое личное разумно или кажется мне разумным и полным смысла, а поток событий – это, по Шопенгауэру, бесконечная и непрерывная цепь человеческой глупости и злодеяний.

К чему мы пришли после сумасшествия и мерзостей семнадцатого года? Немецкий и коричневый фашизм – против красного.

…Все карты спутаны, над всем царит волевой авантюрист – проходимец без вчерашнего дня и без будущего. Рядовое быдло остается по-прежнему быдлом, навозом и пушечным мясом для авантюристов всех мастей. Куда идти дальше? Плебисциты? Но они оплеваны и втоптаны в грязь. Наполеон III показал, что такое плебисцит. Ему или его делу (перевороту) не поверили. А ведь то, что мы переживаем, есть продолжение плебисцита Наполеона. В Италии – Муссолини, в Германии – Гитлер, у нас – т. Ленин и т.д. (слова замараны синими чернилами. -А. Ю.).

И подумаешь, как долго Европа и все (почти) культурное человечество жили миражем принципов великой и славной Французской революции!».

Если бы Веселовский произносил эти слова, то, наверно, говорил бы спокойным голосом, но безнадежным и обреченным.

Он устал.

От жизни.

Дневник, как и жизнь, уникален. Как и жизнь, дневник совмещает порой несочетаемые компоненты. Фиксация и рефлексия – привычные доминанты подобных текстов. Но не всякий дневник дает столь глубокую саморефлексию и самопонимание. Осознание своего текста историческим источником придает дневнику невиданную ранее геометрию пространства. А относительность жанра подтверждается фактом исследования действительности самим автором. Но подлинную жизнь рождает дух присутствия и такого мемуарного вторжения, которое в этих относительных пределах бытия составляет то, что мы можем уверенно назвать его «я»>.

Если бы он испугался и уничтожил дневник, то совершил бы самоубийство.

Я перелистываю рукопись и почти физически ощущаю, что он не умер.

МОЗАИКА

Который же из иих беглец?

Из зоопарка американского города Гилберта, что в штате Аризона, сбежал кенгуру. Более часа он прыгал по центру города, внося некоторое оживление в монотонный городской быт и создавая помехи уличному движению. Местные полицейские, которым до этого случая приходилось отлавливать разве что сбежавшего поросенка, сбились с ног, пытаясь задержать непоседливого беглеца. В конце концов, стражам порядка все-таки удалось оттеснить кенгуру на окраину, где он скрылся за забором общего заднего двора группы коттеджей. «У вас на заднем дворе кенгуру» – сообщил полицейский жилице одного из коттеджей.

«Верно, – услышал он в ответ, – у нас их два». Недоразумение выяснилось, когда полицейскому рассказали, что хозяин коттеджей, побывав в Австралии, просто влюбился в кенгуру и приобрел парочку для развлечения жильцов. Стало быть, всего их теперь три, но все же, который из них беглец?

Армия экономит на мисках

Британское военное ведомство решило сократить свои расходы. Статья, которую при этом собираются урезать, весьма необычна – миски для кормления собак. На службе в британских вооруженных силах сегодня состоят 2000 собак. Они охраняют территорию частей, ищут мины, наркотики. До сих пор животные получали пищу в мисках из нержавейки по цене 15,28 фунта стерлингов (около 22 долларов) за штуку, которые поставлялись в вооруженные силы неким производителем медицинского оборудования. Но военные чиновники решили, что четвероногие военнослужащие вполне могут есть из дешевой пластмассовой посуды по 1,8 фунта стерлингов за миску. «Сейчас министерство должно закупить 250 новых мисок, и очевидно, что даже на этом заказе мы экономим пару тысяч фунтов», – разъяснил ситуацию представитель министерства.

Священное число

Старинный швейцарский город Золотурн, раскинувшийся на берегу Ааре у подножия гор Юра, гордится своими памятниками и зданиями в стиле барокко. Знаменит он еще и тем, что его жители хранят стойкую привязанность к числу 11. В 1481 году Золотурн стал одиннадцатым кантоном Швейцарской конфедерации, после чего это число стало поистине священным для граждан. В городе 11 храмов, 11 фонтанов, 11 башен, 11 кантональных советников, 11 рот солдат. Посетив Золотурн, вы убедитесь, что в нем ровно 11 банков и 11 ресторанов, а с достопримечательностями вас познакомят 11 экскурсоводов в красной униформе.

Художник – природа

Говорят, что знаменитый индийский писатель Рабиндранат Тагор искал красоту по всему свету, но оказалось, что она была рядом, буквально за порогом дома. Следовало только внимательно приглядеться к тому, что тебя окружает. Однако важно не только найти ее, но и запечатлеть. Как?

Кто-то умеет пользоваться кистью, кто-то – фото- и киноаппаратом или видеокамерой. Сегодня цветная фотография дает возможность навсегда сохранить произведения, созданные великим художником Природа. Нужно только суметь отыскать их и удачно сфотографировать. Ну, а для того чтобы ими смогли любоваться многие, должны постараться полиграфисты.

На этих снимках индийского фотографа ГБ. Мукерджи «Пирог» (цветок кактуса), «Фейерверк» (снятый в необычном ракурсе паук),«Лампа» (цветок), «Рисунки на песке».

Золотая марка

Известно, что почтовые марки – это не только средство оплаты при пересылке писем, но и объект коллекционирования, зародившегося в сороковые годы XIX века.

Марки бывают не только прямоугольные. В 1853 году на мысе Доброй Надежды впервые была выпущена марка треугольной формы. Сейчас – это раритет, доступный по цене не каждому.

А на острове Джерси в первый день 2000 года появилась в обращении марка номиналом 10 фунтов стерлингов. Она золотая. Выполнена на золотой фольге, а на оформление герба и сопроводительного текста затрачено 22 карата золота. Разумеется, ни один джерсийский крестьянин не отправит письмо с такой маркой.

На IV стр. обл. Деревья и люди – они бывают похожи!