sf adv_geo Леонид Дмитриевич Платов Повести о Ветлугине

В своей повести «Архипелаг Исчезающих Островов» Л. Платов использовал богатейший географический материал. Замысел повести правдив. В Арктике существуют острова, сложенные из осадочных пород и ископаемого льда. Они постепенно разрушаются. В море Лаптевых исчезли таким образом острова Васильевский и Семеновский. Такие острова и описаны в повести Л.Платова.

В повести «Страна Семи Трав» рассказывается о советской этнографической экспедиции, которая обнаруживает в горах Бырранга на Таймырском полуострове затерявшееся племя самоедов-нганасанов и спасает их от вымирания.

1969 ru ru
astap920 Book Designer 5.0, FictionBook Editor Release 2.6 22.01.2016 428FAD23-2A6A-4B35-AFB8-9D7E3BCBA9B2 1.0 Повести о Ветлугине Детская литература Москва 1969 Платов Леонид Дмитриевич ПОВЕСТИ О ВЕТЛУГИНЕ Ответственный редактор М. М. Калакуцкая Художественный редактор Н. 3. Левинская Технический редактор М. А. Кутузова Корректоры Л.М. Короткина и Н. А. Сафронова Иллюстрации П. Павлинова Сдано в набор 27/VI 1969 г. Подписано к печати 18/ХI 1969 г. Формал 84Х1081/32. Печ. л. 20,5. Усл. печ. л. 34,44. (Уч. — изд. л. 34,76). Тираж 100 000 экз. А06325. Цена 1 р. 19 к. на бум. № 2. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Комитета по печати при Совете Министров РСФСР, Москва, Цетр, М. Черкасский пер., I. Ордена Трудового Красного Знамени фабрика «Детская книга» № I Росглавполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров РСФСР. Москва. Сущевский вал, 49. Заказ № 4446.

Леонид Дмитриевич Платов

Повести о Ветлугине

Повесть первая

АРХИПЕЛАГ ИСЧЕЗАЮЩИХ ОСТРОВОВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

УЧИТЕЛЬ ГЕОГРАФИИ

Непонятное началось с первых же его шагов. Стремительно растворилась дверь, и в класс вошел человек в распахнутой форменной тужурке, быстрый в движениях, не похожий на остальных педагогов реального училища.

Загрохотали крышки парт. Мы встали.

Пока дежурный частил молитву, новый учитель рассеянно смотрел в окно и ни разу не перекрестился, что было замечено всеми. Потом не поднялся на кафедру, как ожидали, а подошел к партам.

— Ну-с, — сказал он приятным баском, — будем, значит, путешествовать вместе… Кто любит путешествовать?

Недоуменное молчание было ему ответом. На задних партах неуверенно хихикнули.

Учитель был молод, лет двадцати семи, и если бы не очки, выглядел еще моложе.

У него было большое доброе лицо и простецкий, торчащий вперед нос, чуть раздвоенный на конце (обычно такие носы называют утиными). Лоб был не особенно высокий, но широкий, с выдающимися надбровными дугами, придававшими лицу выражение упорства и силы. Надо лбом нависала непокорная прядь светлых, почти соломенных волос, которую то и дело приходилось отбрасывать назад.

Замечена была еще одна интересная подробность: на часовой цепочке вместо брелока болтался миниатюрный компас. Может быть, это был талисман?…

И Петр Арианович (так звали нового учителя), казалось, удивился, познакомившись с нами. Получая назначение в Весьегонск, наверное, не ждал, что у него будут такие ученики.

С недоумением вглядывался он в Толстоносова, неуклюжего верзилу, сына местного лавочника и племянника протоиерея, усилиями всей родни, будто мешок с камнями, перегружавшегося из класса в класс.

Толстоносов топтался у карты и нерешительно тыкал пальцем куда-то между Уралом и Волгой.

— Выше бери, выше! — неслась через весь класс подсказка. — Ох, ты!.. Каму ищи, реку Каму. На ней Пермь…

Но Толстоносов не знал ничего и о Каме и мог только, сигнализируя полную растерянность, еще выше поднимать свои реденькие брови.

— Садитесь, Толстоносов, — говорил учитель с огорчением.

Огорчение тоже было непонятно. Не все ли равно учителю, что получит Толстоносов — кол или пятерку?

Сейчас мне кажется очень странным, почему предшественник Петра Ариановича так скучно преподавал географию — предмет, интереснее которого, по теперешнему моему, может быть пристрастному, мнению, нет ничего.

Помню, даже описание кругосветного плавания Магеллана, сделанное старым географом, разочаровало меня. Как! Все дело, стало быть, сводилось к корице, перцу и ванили?

Каждый день я ходил в училище мимо лавки Толстоносовых. За окном, на витрине, стояли баночки с перцем и сахарные головы в синей обертке. Над дверями висела вывеска: «Бакалейные и колониальные товары». Согласно разъяснению Толстоносова-сына, бакалейными (или бокалейными) назывались мука и крупа, которые отмеривали покупателям, по старинке, бокалами. На уроке географии разъяснялся смысл и второго загадочного слова — «колониальные».

Получалось, что Магеллан стремился к Островам Пряностей в обход Америки для того лишь, чтобы отец нашего Толстоносова мог в своей лавке торговать ванилью и перцем. Это уронило Магеллана в моих глазах.

Зато новый учитель умел повернуть самые обыкновенные вещи вокруг их оси так, что на них падал откуда-то яркий, волшебный, романтический свет. Что увлекательного, например, могло таиться в понятии «меридиан»? С первого класса мы зазубрили, что это «воображаемая дуга, соединяющая…» и т. д. От одного этого скучнейшего определения сводило в зевоте рот. Петр Арианович сумел за понятием показать человека, русского человека!.. Он рассказал нам, как измерили меридиан.

Сделал это скромный народный учитель Василий Яковлевич Струве, ставший благодаря своему трудолюбию первым директором Пулковской обсерватории. Зимой он занимался астрономическими наблюдениями, а летом забирался с геодезическими инструментами в леса Финляндии или на дюны Прибалтики, ночуя у костра, добывая себе пищу охотой.

Гигантский труд занял чуть ли не четверть века. Струве измерил самый длинный отрезок дуги меридиана, какой когда-либо удавалось измерить — от одного края России до другого, от Ледовитого океана до Черного моря, — а это явилось ценнейшим вкладом русских в науку о Земле — географию.

Карта оживала под магической указкой учителя. Мы видели, как уточняются очертания берегов, меняется направление рек, всплывают посреди моря новые острова.

Петр Арианович с торжествующей улыбкой отбрасывал со лба волосы.

— Земля живет, — говорил он. — А карта — это зеркало Земли. Знаете ли, что не проходит часа, чтобы где-нибудь не совершалось землетрясения? Известно ли вам, что самое высокое в мире плоскогорье — Тибетское — миллионы лет назад было морским дном?… Прибой — удар за ударом — разрушает берега, ветер — песчинка за песчинкой — горы. Природа не терпит застоя, неподвижности! Согласно гипотезе нашего соотечественника, в результате вращения Земли целые материки, со всеми своими горными кряжами, внутренними морями, реками, плоскогорьями, плывут с востока на запад в полужидкой магме, как льдины по воде…

Петр Арианович взмахивал указкой, показывая маршрут материков.

— И главное, запомните: меняется не только Земля — меняется наше представление о ней! Когда-то Косьма Индикоплов втискивал Землю в сундук. Да-да, в священную скинию, в ящик! Но человеческой мысли было тесно там. Она взломала ящик изнутри. — Учитель делал быстрый, решительный жест, показывая нам, как мысль ломает тесный ящик. — Смелые путешественники раздвинули границы мира… Возьмите хотя бы Крайний Север (название-то какое — Крайний!). Еще в средние века моря, омывающие Сибирь, казались человеку пределом его дерзаний, концом света. А потом выяснилось, что конца-то краю нет, потому что Земля — шар!

При упоминании о Сибири учитель воодушевлялся. Север России, насколько удалось подметить, был его слабостью, его коньком. Иногда он до того увлекался описанием северных морей, что забывал спросить урок. Этим не замедлили воспользоваться лентяи. Когда с устрашающим душу шелестом учитель раскрывал журнал и произносил: «Ну-с, а теперь попросим к карте…» — и не выучившие урок втягивали голову в плечи, отводя от учителя взгляд, с первой парты приходило спасение:

— Извините, Петр Арианович, прошлый раз вы рассказывали о плавучих льдах. Мне интересно было бы ещё…

Это называлось «оттеснять на север». Не подозревая заговора, Петр Арианович разъяснял недоуменный вопрос. Иногда — не слишком часто — подобными уловками удавалось отвлекать его от рокового классного журнала до тех пор, пока в коридоре не раздавался звонок на перемену. «Оттеснять» надо было с умом, не слишком назойливо. Класс облек своим доверием двух человек: Союшкина, первого ученика, а также пишущего эти строки, о котором в училище ходили легенды, что он «Майн-Рида знает на зубок». Лентяи, расположившиеся на последних партах, чувствовали себя за нашими спинами в полной безопасности.

— Ну, братцы, выручайте! Сегодня не выучил урока, — объявлял на переменке какой-нибудь горемыка, останавливаясь передо мной и Союшкиным. — Вот и Толстоносов не выучил, и Пересядько, и Кошатников. Всем пропадать!

Толстоносов, Пересядько и Кошатников стояли тут же молча, с погребальным выражением на лицах.

И снова в напряженной тишине раздавался вкрадчивый голос:

— А вот еще скажите, Петр Арианович…

И лентяи на задних партах облегченно переводили дыхание.

— Как выглядят плавучие льды, хотите вы знать? — задумчиво повторял Петр Арианович.

Глаза его щурились, лицо светлело, точно вдали перед ним проплывала льдина, отбрасывая слепящие солнечные лучи от всех своих граней.

Он рассказывал не торопясь, с паузами, будто приглядывался к однообразному морю, постепенно различая в нем всё новые и новые детали. Мне представлялось иногда, что это капитан стоит на мостике у штурвала, а мы — команда — смотрим на него снизу, ожидая, когда же он наконец крикнет: «Земля!»

Нам не пришлось долго ждать.

Осенью того года Вилькицкий открыл Северную Землю, и хотя ее, понятно, еще не было, не могло быть в учебнике, Петр Арианович на радостях посвятил открытию весь урок.

— Видите? Видите? — возбужденно говорил он, укрепляя карту на доске. — Просторнее делается мир. Раздвигается наша Россия… И вот карта негодна уже, устарела! Действительно, на нашей учебной карте к северу от Таймыра все было закрашено в ровный голубой цвет. Петр Арианович торопливо подскочил к ней с мелом в руке и порывистыми штрихами изобразил мыс, основание которого наметил беглым пунктиром. Там пока новая земля еще не была исследована.

— Ледовитый океан называют «маре инкогнитум» — море неизвестное, — сообщил Петр Арианович, потряхивая на ладони таинственный компас-брелок и рассеянно улыбаясь своим непонятным для нас мыслям.

Удивительнее всего, по его словам, было то, что Северная Земля лежала совсем рядом с материком, в пятидесяти пяти километрах от мыса Челюскин. К ней приближались, мимо нее проходили, но так и не видели, не могли обнаружить в тумане. Плотная стена тумана стояла вдоль побережья Сибири, охраняя тайны Ледовитого океана.

— А говорят еще — нет белых пятен! — восклицал наш учитель, расхаживая по классу и с воодушевлением поглядывая на только что появившуюся на карте землю. — Врут, врут! Это лежебоки говорят, лентяи, которым с печи лень сойти, в окно выглянуть. Считали же когда-то, что Азия с Америкой — один материк. А пришли наши Дежнев, Беринг, Чириков, увидели — вода, пролив!.. И заметьте — всё большей частью простые люди: казаки, поморы, якуты-проводники! Или же лейтенанты морского флота, как Овцын, Малыгин, братья Лаптевы… Простые, простые люди! Не адмиралы, не члены академий королевских…

Мысль эта, видимо, доставляла ему особое удовольствие. Об открытии Северной Земли Петр Арианович говорил с таким волнением, словно это событие имело непосредственное и самое живое отношение к чему-то личному, очень важному для него.

Как сейчас слышу его низкий, чуть хрипловатый голос, повторяющий медлительно, в раздумье:

— Маре инкогнитум — море неизвестное… Море тайн, море тьмы…

Почему он был так увлечен этим морем? Почему рассказывал о нем с такими красочными подробностями, так ощутительно реально?…

Минули уже и рождественские каникулы; а новый учитель по-прежнему оставался непонятным, неразгаданным. Об этом свидетельствовало хотя бы то, что он до сих пор не имел прозвища.

По плохим школьным традициям того времени, мы наделяли прозвищами почти всех учителей. Это получалось легко, само собой. Математик был у нас Перпендикуляр, потому что держался чрезвычайно прямо, не сгибая шеи и спины. Законоучитель, отец Фома, назывался Лампадкой. — уж очень был елейный, какой-то весь масленый.

Но для нового учителя прозвища не находили.

Могли ли мы ожидать, что прозвище для учителя географии придумают в недалеком будущем не школьники, а взрослые?

…Но теперь попрошу вас последовать за шумной гурьбой мальчиков, закидывающих за спину ранцы и обменивающихся веселыми тычками, спуститься вместе с ними по лестнице мимо заспанных, позеленевших от дождя чугунных драконов, которые охраняют вход в весьегонское реальное училище, и выйти на улицу.

Справа, над крышами домов, торчит каланча; слева, у подножия собора с ярко-синими маковками куполов, расползлись по площади лабазы.

Таков Весьегонск, уездный город, где я провел детство.

Глава вторая

ДУША ОБЩЕСТВА

Это был очень скучный город.

Возможно, многие в нем готовы были поверить Косьме Индикоплову, который помещал мир внутри сундука.

Им было, по-видимому, хорошо там, несмотря на тесноту и спертый воздух. А если крышка приоткрывалась над ними и пропускала немного света, они начинали метаться, зажмурив глаза, ударяясь сослепу о стены и больно ушибаясь…

Помню, как были все удивлены, узнав, что в энциклопедии упомянут наш город.

Этому не поверили. Кинулись к словарю, перелистали. Да, точно: после весов аптекарских и императора Веспасиана значился Весьегонск!

Мой дядюшка вышутил это «событие».

— Чего хорошего-то? — спрашивал он. — Теперь все знают про нас, вся Россия. И в Петербурге знают и в Москве. А может, лучше бы не знали? — И, далеко отставив словарь, декламировал с ироническими интонациями: — «Весьегонск, уездный город Тверской губернии. Церквей каменных четыре, домов каменных четыре, деревянных семьсот пятьдесят девять. Грамотных среди городского населения пятьдесят семь и четыре десятых процента…» Это, стало быть, каждый второй неграмотный… — комментировал он, отрываясь от чтения. — Ага! Вот оно, вот-вот, самое смешное! «Герб города, — дядюшка возвышал голос, — герб города Весьегонска составляет черный рак на золотом поле!..» — Живот его, выпиравший из-под пиджака, колыхался от беззвучного хохота. — Каково, а? Рак! У других, как полагается, лев там, единорог или сокол, а у нас — рак, снедь речная… А вы радуетесь, пляшете, в литавры бьете… Энциклопедисты!

Посмеявшись, весьегонцы отходили от полки с книгами.

— Шутник ты, Федор Матвеич! Тебе бы придраться к случаю, ничего святого нет…

Этой своей репутацией шутника, для которого ничего святого нет, дядюшка дорожил, пожалуй, не меньше, чем недавно полученной медалью в честь трехсотлетия дома Романовых.

Не знаю, какую должность занимал он в городской управе, что-то мизерное — служил чуть ли не секретарем, хотя имел университетское образование. Положение его определялось, впрочем, не должностью. Дядюшка был в Весьегонске признанным остряком, душой общества.

Сама наружность соответствовала его призванию. Щеки были такие румяные и круглые, точно он хотел сказать: «Ф-фу, жара!» Борода расчесана на обе стороны, «на отлет», и усы заботливо завиты кольцами. Только голос был нехорош: какой-то писклявый, квакающий. А из-за век поблескивали иногда беспокойные, злые огоньки.

Издавна он коллекционировал в нашем городе чудаков, как другие от нечего делать коллекционируют марки.

Так, был найден им старый, выживший из ума помещик, которому показалось, что он изобрел вечный двигатель. Потом в коллекцию угодил податной инспектор, увлекавшийся индусской философией и занимавшийся нравственным усовершенствованием по самоучителю.

Проходило немало времени, прежде чем коллекционируемые догадывались, что их, так сказать, поместили вод стекло и насадили на булавку.

А дядюшка между тем резвился и шалил, как дитя.

Каждый раз он менял обличье и тон при встречах со своей жертвой. Иногда принимал вид добродушного сочувствия, спрашивал участливым голосом, не болен ли дражайший имярек. Рекомендовал домашние средства лечения, послабляющие, компресс из льда на голову и прочее. В другой раз изображал, наоборот, доверенного друга и даже наперсника тайн. Бормотал невнятно какую-то чушь, которая должна была означать, что он на правах единомышленника посвящен во все сокровенные замыслы своего «драгоценного приятеля». Многозначительные подмигивания и покашливания, с которыми он через всю комнату адресовался к своей жертве, обычно вызывали шумный восторг зрителей. Называлось это «делать фигуру умолчания».

Иногда мне представлялось, что дядюшка шутки ради прицепил себе фальшивую бороду, а в действительности он злой мальчишка, чуть постарше меня, второгодник, озорник, из тех, которые любят мучить малышей.

С годами, однако, дядюшка стал сдавать.

— Э-эх, посмотрели бы вы, какой он раньше был! — рассказывали старожилы. — Пикадор! Либерал! Самому исправнику к фалдам бумажного чертика на маскараде прицепил. Чуть до дуэли не дошло! Вот как!.. Ну, а теперь не то, нет…

И старожилы грустно качали головами.

— Что это с тобой, Феденька? — спрашивали они с участием. — Не болен ли ты? Не то у тебя выходит, знаешь ли!..

Сам дядюшка чувствовал, что не то. Он мог поперхнуться водкой, чего с ним ранее не случалось, мог забыть припасенный с утра экспромт, повторить в один вечер тот же анекдот и только по смущенным лицам друзей догадаться, что снова не то.

Постарел-поглупел? Нет. Он понимал, что дело в другом.

Коллекция нуждалась в пополнении.

В этот-то критический для него момент замаячила на горизонте коренастая, невысокая фигура, двигавшаяся по улицам Весьегонска быстро, почти бегом. Полы старомодной черной крылатки раздувались. Толстая палка бодро постукивала по тротуару.

Чудак? Несомненно. Но какой масти чудак? В чем суть его чудачества?

Оказалось, по наведенным справкам, что Петр Арианович Ветлугин — сын местного почтового чиновника, умершего несколько лет назад. Чиновник ничем примечателен не был, кроме того, что из последних средств, отказывая себе во всем, старался дать сыну высшее образование. «В этом, — говорил он друзьям, — вся моя мечта, утверждение жизни…»

Мать Петра Ариановича, тихая, чистенькая старушка, почти неслышно жила в одном из весьегонских переулков, снимая квартиру у вдовы исправника. Сын по приезде из Москвы поселился там же…

Исправница была поразительно глупа даже для Весьегонска. Гренадерского роста и осанки, с багровым неподвижным лицом и мелко завитым шиньоном а ля вдовствующая императрица Мария Федоровна, она говорила басом и слово «монпансье» произносила в нос с такой выразительностью, что на подсвечниках звякали стекляшки.

Когда ее обокрала горничная, она ездила по знакомым и с порога объявляла трагически: «Finita la comedia!». Затем, не снимая шляпы, грузно опускалась в кресло и, приняв чашку с чаем, переходила к подробностям.

Однажды, тряся шиньоном и подмигивая (у нее был тик, придававший значительность каждому сказанному ею слову), она возвестила слушателям, что ее квартирант — чудак. Чудачества его начинались с утра.

— Телешом, да-с, почти что телешом выбегает во двор, — рассказывала она вздрагивающим голосом, — и ну, знаете ли, снегом посыпать себя!

Дамы всплескивали руками.

Зрелище голого по пояс человека, выбегающего на мороз и обтирающегося снегом из сугроба, привлекало любопытных. У окон теснились жильцы. В задумчивой позе, наподобие монумента, застывал дворник с лопатой, расчищавший дорожки.

— Мне-то каково, а? — негодовала исправница. — У меня не цирк, у меня дом! Хочешь кувыркаться в снегу, вон поди! В цирк, в цирк!..

Узнав о пересудах, Петр Арианович вскоре перенес свои обтирания в сенцы, куда ему приносили снег в лохани.

Странным казалось также, что приезжий не курит, не пьет.

— Я, признаться, как-то не вытерпела. «Вы, — говорю, — Петр Арианыч, может, из секты какой-нибудь? Молоканин, штундист?» Посмотрел на меня через очки свои, будто, знаете, пронзил взглядом! «Нет, — отвечает, — Серафима Львовна. Просто берегу себя». — «А для чего бережете?» — «А для будущего», — говорит. «Для какого же будущего, позвольте узнать?» Молчит!..

В городе не удивились, узнав, что дядюшка уговорил; нового учителя прийти к нему. В тот вечер он приглашал гостей «на чудака», как приглашают на блины или уху:

…С Петром Ариановичем дядюшка сразу же поспешил стать на короткую ногу.

— Боже мой, я ведь тоже в Москве, в университете… — бормотал он. — Ну как же, боже мой!..

И, легонько обняв гостя за талию, притопывая, начинал:

— Гаудэамус игитур…

Гость не подтягивал. Он стоял посреди гостиной, свесив свой молодецкий чуб и поглядывая на нас исподлобья.

— Это племянник ваш? — спросил он, заметив меня и подавая мне руку. — Столько на уроках спрашивает всегда… Любознательный!

— Как я! Точь-в-точь, как я! — заспешил дядюшка, потирая руки, поеживаясь и похохатывая, будто только что выскочил из-под холодного душа.

Он начал расставлять ловушки непонятному человеку еще за чаем, но осторожно, опасаясь, как бы не спугнуть. Когда же гости уселись играть в лото, дядюшка свернул разговор на географию: нюхом чуял, что смешное — то, за чем охотился — связано с географией.

— Вот вы говорите: Вилькицкий, Вилькицкий, — донесся до меня квакающий дядюшкин голос. — А что хорошего-то? Подумаешь: клочок тундры нашел! Или какие-то две скалы в океане… Это не Пири, нет.

— Открытие Вилькицкого считаю еще более важным! — с горячностью отвечал учитель. — Самое значительное пока географическое событие нашего времени.

— Ой ли?

— Да ведь земля!.. И не две скалы, как вы говорите, а архипелаг! По территории, думаю, не меньше, чем, скажем, Бельгия или Ирландия… А принципиальный смысл открытия? — Петр Арианович отодвинул кубики лото. — Нашли землю там, где не рассчитывали ничего найти…

Меня услали за чем-то из комнаты, а когда я вернулся, наш учитель уже стоял, держась за спинку стула и сверху вниз сердито глядя на дядюшку.

— …потому что американцы — вот что! Не нашим чета, — втолковывал ему дядюшка.

— Американцы? — переспросил Петр Арианович и фыркнул. — А чем они встретили своего Пири, знаете?

— Нуте-с?

— Помоями. Ушатом помоев.

— Почему?

— Другой путешественник, Кук, представил доказательства, что побывал на полюсе раньше Пири.

— Пири, конечно, в амбицию?

— Еще бы! Подумайте, в каком оказался положении! Газеты подняли шум…

— Нехорошо.

— Чего хуже! Сплетни, гадость. Как в последнем уездном городишке… Пири обвиняет Кука в том, что тот подкупил своих спутников. Кук обвиняет Пири в многоженстве… А выражения!.. Я в Москве, в Румянцевской библиотеке, читал — там получают американские газеты. «Живые свидетели пакостей Пири!», «Человек с греховными руками!», «Похититель денег у детей!», «Покрыт паршой невыразимого порока»… Фу, мерзость!

— Стало быть, не Кук открыл?

— Кук до полюса не дошел пятисот миль. «Величайшая мистификация двадцатого века» — так писали газеты потом. А вы говорите — американцы!.. Рекорд, сенсация для американца — это все! Славу спешат разменять на деньги…

Петр Арианович быстро прошелся по комнате:

— Рекорд? Согласен. Но не географическое открытие. Даже глубины подо льдом не смог промерить. Троса не хватило. Слышите ли, троса!.. А возьмите плавание Текльтона. Это уже совсем недавно, наши дни. Его протащило во льдах по окраине Восточно-Сибирского моря. Тоже спешил к полюсу, видел только полюс впереди. И потому прошел мимо замечательного открытия, проглядел, прозевал!.. Уж потом другие разобрались и поняли, что… — Он запнулся и замолчал.

Впоследствии Петр Арианович рассказывал мне, что его поразила наступившая в гостиной тишина. Смолкли разговоры за столом и мерный стук кубиков, лото. Шеи гостей по-гусиному были вытянуты в его сторону.

Здесь были самые разнообразные лица — одутловатые и длинные, багровые и бледные, — но все они сохраняли одинаковое выражение напряженного ожидания.

Прикрыв коротенькими пальцами выигранные гривенники, исподлобья смотрел на него училищный священник, отец Фома, в фиолетовой рясе. Рядом помаргивала и трясла шиньоном исправница. Помощник классных наставников, Фим Фимыч, выкликавший номера лото, застыл с кубиком в руке. Рот его, растянутый в улыбке, западал так сильно, что, казалось, все лицо можно сложить пополам. А впереди всех, верхом на стуле, восседал дядюшка.

— Да-да, другие разобрались и поняли, сказали вы? — нетерпеливо повторил он, подавшись всем туловищем к гостю.

Петр Арианович нервным движением поправил очки.

— Нет, ничего, так… — пробормотал он садясь. — Мысли вслух… И, конечно, некстати…

После этого он перестал бывать у нас, несмотря на все ухищрения моего дядюшки.

Он решительно не желал пополнять собой его коллекцию.

Глава третья

СВЕТ В ОКНЕ

А в училище больше всех интересовались учителем я и мой друг Звонков.

Дружба наша началась на уроке арифметики, при довольно странных обстоятельствах.

В ту зиму я долго болел, а когда опять явился в класс, за моей партой сидел новичок — стриженый, черненький, на вид бука, с толстым лицом и забавно вздернутым носом.

Условия предложенной классу задачи выглядели, кажется, так: два путешественника отправились из пункта А в пункт Б, причем, как водится, один позже другого. Требовалось узнать, через сколько времени второй догонит первого, если… И так далее.

Покосившись на соседа, я увидел, что он отложил перо и рассеянно смотрит в угол, шевеля губами. — Ты что? — шепотом спросил я.

— Да вот не пойму, почему второй догонял первого, — также шепотом ответил он. — Может, сыщик был? Или мститель?

Я задумался.

— И что за пункты такие? — продолжал бормотать сосед. — А и Б?… А и Б?…

— Если А — это Африка, — неуверенно предположил я. — Б — Бразилия… Тогда можно понять. Оба путешественника добывали алмазы в Африке на копях…

— Ага! И первый у второго похитил алмаз? Обстановка уточнялась. Было совершенно очевидно, что составители задачника Шапошников и Вальцев умолчали о многом. Одна красочная подробность выяснялась за другой.

— А тот — в погоню за ним…

— На шхуне через Атлантический океан…

— Да, на шхуне… Настигает его в Бразилии на берегу и…

— Звонков Андрей, — донеслось до нас издалека. — Какой ответ получился у тебя, Звонков?

Мой сосед медленно поднялся и застыл потупясь. Поза его говорила сама за себя.

Глаза математика остановились на мне, он ласково кивнул. Я вздохнул и тоже поднялся…

Нас оставили в наказание без обеда. (Впрочем, судьба, говорят, поступала так не раз и со взрослыми мечтателями.)

Сидя рядышком в пустом классе, мы некоторое время приглядывались друг к другу.

— Слушай, — произнес мой сосед, видимо проникшись ко мне доверием, — тебя лупцуют дома?

— Н-нет, — ответил я нерешительно. — А тебя?

— Ого!.. Еще как!

Отец Андрей, конторщик на речной пристани, овдовел в прошлом году. После этого характер его переменился. Он начал пить запоем, как умеют только отчаявшиеся вконец русские люди. В пьяном виде он становился страшен, смертным боем бил сына, если тот подвертывался под руку, жег его учебники и тетрадки, выгонял из дому на мороз или под дождь. Протрезвившись, был тих, плакал, просил прощения.

— Рассерчал я раз на него, — рассказывал мой сосед, — решил совсем из дому уйти. Ну тебя, думаю, к богу с пьянством с твоим…

— Уйти?… А куда уйти?

— Ну, мало ли куда! На Волгу к плотовщикам. Или к верному морю, в Одессу. А там — юнгой на корабль…

— Не ушел все-таки?

— Не ушел. Вернулся из Рыбинска.

— Почему же так?

— Отца жалко стало…

Он неожиданно улыбнулся, немного сконфуженно. Улыбка у него была замечательная. Улыбались не только рот и глаза, но даже нос, который забавно морщился, будто владелец его собирался чихнуть.

Так в то томительно длинное, голодное «безобеда» завязалась моя дружба с Андреем Звонковым…

Кто лучше меня мог понять его? Нет, в доме тетки, у которой я жил, никто не «лупцевал» меня, но что из того? Иной раз с горя тоже хотелось податься куда-нибудь на Волгу или в Одессу.

Мы с дядюшкой не терпели друг друга.

Возможно, ему неприятен был мой приезд (меня к ним привезли совсем малышом). Во всяком случае, он хмурился, когда в сопровождении тетки входил в гостиную, посреди которой стоял я.

Потом сразу же заулыбался и стал тормошить меня, спеша завязать знакомство, в котором не был заинтересован. Дети очень чутки ко всякой фальши.

Заметив, что я дуюсь, тетка, добрая женщина, решила; исправить положение. Она сказала:

— Что ты, Леша, такой? Дядя шутит. Дядя всегда шутит. Он будет тебе вместо папы.

— Мой папа умер, — сказал я, глядя в пол.

И как ни уговаривали меня, я повторял эти слова упрямо, как заклинание, изо всех своих детских сил защищаясь от чужого человека с неискренней улыбкой, которого хотели навязать мне в папы.

— Чудак какой-то! — сказал дядюшка отходя. Этими словами он как бы вынес приговор. Он презирал чудаков.

С годами антипатия между нами углублялась. Видимо, все более определялось во мне то, что он считал проявлением смешного чудачества.

Не раз, подняв глаза от книги, я ловил на себе его испытующе-недоброжелательный взгляд.

— И в кого такой? — говорил он, поворачиваясь к тетке. — Никогда у нас не бывало таких… — И пророчествовал: — Ой, смотри, Алексей, зачитаешься, мозги свихнешь! Фантазии до добра не доведут… Слыхал поговорку: «Чудак все таланты имеет, а главного нет: таланта жить…»

Или принимался вышучивать.

— Алексей уже пугач прочистил, — сообщал он тетке, — и кусочки сахара стал откладывать. Остановка за двойкой по арифметике. Двойку получит — и к индейцам сбежит.

И сам смеялся своей выдумке.

Бывало по вечерам от нечего делать он начинал придираться к моей наружности:

— Ну разве путешественники такими бывают? Погляди на себя в зеркало, погляди! Подбородок — как у девочки, брови жиденькие… А нос?…

Я глядел на себя в зеркало и тосковал. Возразить дядюшке было нечего. Я не любил своего лица. Характер на нем был намечен пунктиром.

Сделав уроки, я спешил взяться за книгу, торопливо распахивал ее, как окно в другой, яркий, залитый солнечным светом мир. Однако и сюда из глубины комнаты доносился противный, квакающий смех…

Так тошно делалось от этого кваканья за спиной, что я откладывал книгу и кидался к выходу.

— Леша, куда?

— К Андрею. Уроки делать…

Перебежав улицу, я приникал к стене дома и издавал условный свист. Троекратный, согласно хорошим романтическим традициям!

Тотчас в окне появлялся силуэт моего приятеля. Я видел, как он мечется по кухне, торопливо натягивая шинель.

— Андрюшка, куда?

От грубого голоса его отца дребезжали стекла.

— «Куда, куда»! — бранчливо отвечал Андрей. — Сами знаете куда. К Лешке. Уроки готовить…

Он кубарем скатывался с крыльца, и мы мчались по улице, будто подхваченные снежным вихрем.

В кружащейся белой пелене возникали справа и слева низенькие домики с нахлобученными по самые, окна крышами.

Одна игра сменяла другую. То мы пробирались вдоль заборов, сжимая в руках воображаемые карабины, то перепрыгивали через канавки и сугробы, «сбивая след». А если нас нагонял случайный прохожий, трусивший по тротуару озабоченной рысцой, мы сопровождали его иногда до самого дома, оберегая от предполагаемых преследователей.

Город в эти часы принадлежал только нам. Он волшебно преображался. Собор, купол которого нависал над улицей, превращался в вершину Скалистых гор. Сами улицы казались то ущельями, то руслами рек. И мы без устали кружили в этом маленьком, выдуманном нами мирке, как белки в колесе, подгоняемые своим воображением.

Вспоминая сейчас это время, понимаю, что мы грезили на ходу. Свойство возраста!..

А когда надо было расходиться по домам, наши спутники — индейцы в длинном, до пят, перьевом уборе, пираты со сверкающими кинжалами в зубах, переодетые графы и герцоги в черных полумасках, сгорбившись, исчезали в переулках. Улицы были пустынны и тихи. Лишь снег негромко поскрипывал под ногами. Мелькали мимо низенькие дома, провожая нас тусклым взглядом подслеповатых окон…

Но однажды мы увидели яркий свет в окне.

— Вон лампу зажгли, — сказал Андрей без особого интереса. — У исправницы…

Подле невысокого деревянного дома стояло дерево. В столбе света, падавшем из окна — почему-то он был зеленым, — иней на ветках искрился подобно стеклярусу на празднично убранной елке.

— Отчего зеленый?

— Лампа под абажуром, — пробормотал Андрей и отвернулся.

Я собирался сделать то же, как вдруг к окну подошел человек и отдернул штору.

Это был наш Петр Арианович.

Нет, он не заметил меня. Он смотрел поверх моей головы, куда-то вдаль, со знакомым, задумчиво-рассеянным выражением. Таким бывало его лицо на уроках, когда он рассказывал о северных морях.

— О! Петр Арианович!..

Он отошел от окна, позабыв задернуть штору. Комната была теперь хорошо видна. Множества карт лежало повсюду — на столе, на узкой койке, даже на полу. В углу возвышалось громоздкое сооружение наподобие чана, в котором тускло отсвечивала вода.

Что бы это могло быть?

Лампа под зеленым абажуром бросала спокойный круг света на исписанный до половины лист бумаги.

Несомненно, именно здесь, в этой тесной комнате, доверху набитой географическими картами, на столе, заваленном раскрытыми книгами, скрывалась тайна нашего учителя.

Потянувшись, Петр Арианович вернулся к чану.

Мы, поднявшись на цыпочки, продолжали смотреть в окно.

Стоя к нам спиной, учитель географии что-то сделал с чаном, от чего тот стал медленно вращаться. По потолку над ним побежали, закружились светлые пятна. Ага, это учитель нарезает ножницами бумагу на маленькие кусочки и бросает зачем-то в воду…

Я знал, что нехорошо подглядывать в окна, но так уж случилось в тот вечер. В извинение себе и Андрею могу сказать только, что подглядывание продолжалось не более двух или трех минут.

Старушка в чепце, сидевшая у стола с вязаньем — вначале мы не заметили ее, — что-то сказала, посмотрев в глубь комнаты. Тотчас оттуда протянулась узкая смуглая рука и задернула штору.

Андрей тихонько выругался…

С того вечера мы зачастили в переулок, где жил учитель. Тайна притягивала нас, как магнит. Прижавшись к изгороди или втиснувшись между присыпанными снегом кустами, мы надолго, в ожидании новых чудес, замирали перед освещенным окном. Но штора больше не раздвигалась…

Между тем туман таинственности, как выражался дядюшка, сгущался вокруг учителя все больше и больше.

— Оригинал, своеобразного ума человек, — с двусмысленной улыбкой говорил помощник классных наставников Фим Фимыч. — На почтамте даже удивляются: состоит в переписке чуть ли не с половиной России!.. Письма на его имя приходят из Москвы, из Петербурга, из Архангельска. Даже, можете себе представить, из Якутска!

— Непонятно! Из Якутска — в Весьегонск?! — изумленно спрашивал дядюшка. — Кто же может ему писать? И о чем?

Фим Фимыч разводил руками.

Ему пришлось развести их еще шире, когда стало известно, что во время ледохода учитель, как маленький, пускал с ребятами кораблики.

Да, так оно и было. Мы видели это с Андреем собственными своими глазами.

Обычно ледоход в наших местах начинается в первой половине апреля. Однако в том году весна была необычайно ранней. В середине марта вдруг потеплело… Подули южные ветры, снег растаял, и по реке поплыли льдины.

Тотчас ребята, жившие вблизи реки, и мы в том числе, кинулись туда. Наперегонки с нами бежали ручьи.

Делая плавные повороты, неторопливая Молога текла среди бурых огородов и деревянных домиков, вплотную подступивших к воде. Тоненькие льдинки кружились в завихрениях пены и задевали за низко нависший прибрежный кустарник.

Ярко сверкали на солнце кресты собора. Бамкал колокол на звоннице. День, к нашему удовольствию, был воскресный.

Мы стояли с Андреем в толпе на деревянном мосту, навалившись грудью на перила, оцепенев от восторга.

— Глянь-ка, учитель! — удивленно сказали рядом.

Я посмотрел на берег, но увидел только стадо гусей. Надменно озираясь, они проследовали огородами к реке.

— Левее, левее!.. Вон там, — подтолкнул меня локтем Андрей.

Действительно, левее, у самой воды, я увидел учителя географии.

В своей развевающейся черной крылатке, в сдвинутой на затылок чиновничьей фуражке, он неторопливо шел по берегу, сопровождая игрушечный деревянный кораблик. За ним, соблюдая приличную дистанцию, двигалась гурьба зареченских мальчишек, мал мала меньше, в отцовских просторных ватниках и хлопающих по икрам сапогах.

— С ребятами связался! — вздохнул кто-то в толпе.

В руках у Петра Ариановича был длинный шест, которым он отталкивал кораблик подальше от берега. Иногда учитель останавливался, вынимал часы и что-то торопливо записывал в книжечку.

Нет, видно, он не просто забавлялся. Вот послюнил указательный палец, поднял вверх. Из Майн-Рида я знал, что так определяют направление ветра.

Странная процессия приблизилась к мосту.

Волнение охватило меня. Не знаю, чего я ждал. Быть может, чуда? Хотелось, чтобы мановением своего жезла Петр Арианович превратил игрушечный кораблик в настоящий ледокольный пароход с высокими бортами и мачтами, на которых развевались бы разноцветные сигнальные флажки…

Но этого не случилось.

Осторожно придерживая шестом кораблик, Петр Арианович направил его под мост. Почетный конвой в отцовских ватниках и сапогах забежал вперед, чтобы: лучше видеть. Мы перевесились через перила.

Кораблик, который несло прямо на бык моста, сделал разворот и обошел препятствие зигзагом. Льдины стиснули и затопили его уже по другую сторону моста.

— Доигрался? — беззлобно спросили сверху.

Петр Арианович поднял лицо. Оно было разгоряченное, потное и радостно улыбалось, точно учитель нашел решение давно мучившей его загадки. Фуражка держалась на самой макушке.

— Чудак! — сказали в толпе скорее недоумевающим, чем укоризненным тоном.

Глава четвертая

ЧЕЛОВЕК С ТЕНЬЮ

Чудак ли?…

Наше представление о чудаках было иным. Нам рисовался сварливый старик, с угловатыми движениями, в глубоких калошах, разгоняющий зонтиком ребят, играющих в бабки перед окном его кабинета.

Петр же Арианович выглядел почти нашим сверстником. Что-то мальчишеское, очень привлекавшее нас, было в нем, какая-то веселая, размашистая удаль. Увлекшись изложением своего предмета, он не мог усидеть на месте — принимался бегать по классу, то и дело откидывая со лба прямые светлые волосы.

Замечено было, что в классе некоторые уже практикуются в этом откидывании волос, подражая учителю, — верный признак, что учитель нравится.

А как он рассказывал! Кто бы мог еще так рассказывать?…

И потом, у него была тайна, что выгодно отличало его от остальных известных нам людей…

В середине зимы в училище была доставлена посылка на его имя. Мы с Андреем видели через стеклянную дверь учительской, как он распаковывал объемистый ящик. Ничего необычного там не оказалось, только книги.

Петр Арианович бережно, обеими руками, вынимал их одну за другой, перелистывал, сдувал с переплетов пыль.

В тот день наш учитель не остался на репетиция спектакля, который, готовила вод его руководством старшеклассники, — сразу после уроков побежал домой, прижимая к себе стопку книг. Видно, ему не терпелось просмотреть их.

Книга были, наверное, интересными, потому что после их получения настроение нашего учителя заметно улучшилось. Чаще обычного он откидывал волосы со лба. На широких скулах рдел румянец.

С воодушевлением рассказывал он об эпохе великих русских географических открытий, прослеживая по карте путь храброго Василия Бугра или хладнокровного Бузы Елисея.

Архангельские поморы, мангазейские купцы, казаки якутского острога двигались на север и восток чаще всего по воде, зигзагом, то спускаясь многоводными сибирскими реками в тундру, то по их притокам забираясь в недра тайги.

Отважные русские люди даже решались выходить в океан на своих утлых кодах.

Это были широкие плоскодонные лодки, которые шли обычно на веслах и лишь при попутном ветре — на парусах. Парусами служили сыромятные оленьи шкуры. В кечах не было ни одного железного гвоздя, ни одной скобы. Даже якорь делали из дерева, а для тяжести прикрепляла к нему камни.

— Какую смелость надо было иметь, — восклицал Петр Арианович, — какими искусными быть мореходами, чтобы на таких суденышках совершать вылазки в Ледовитый океан!.. Недаром наш Ломоносов сказал: «Колумбы!.. Колумбы русские!..

Петр Арианович признавал, что сравнение удачно и есть много общего в двух этих, встречных людских потоках, почти одновременно с разных концов, огибавших землю. Но были и важные различия между западноевропейскими и русскими Колумбами.

Западноевропейские, по его словам, становились в случае удачи вице-королями, наместниками, губернаторами, получали богатую долю в доходах, награждались гербами, поместьями, титулами, русские же как были, так и оставались простыми людьми. Сам народ присвоил им общий скромный титул — «землепроходцы».

— Конечно, и личная выгода имела значение, — пояснял Петр Арианович, — но забота о славе отечества была у русских открывателей земель на первом месте!.. До нас дошли слова Василия Тимофеевича Аленина, более известного под именем Ермака: «Постоим же крепко, я память наша не оскудеет в сих странах, и слава об нас пойдет во веки».

Петр Арианович победоносно оглядывал класс.

— Мало того, — сказал учитель, таинственно понижая голос, — иностранные шпионы из кожи лезли вой, чтобы разузнать о морском пути в Индию вдоль Сибири. Большинство наших открытий поэтому сохранялось в секрете. Некоторым так и суждено было погибнуть в архивах. Даже о плавании Дежнева узнали только спустя сто лет. Петр Первый послал Беринга проведать, сходится ли Америка с Азией, не зная, что Дежнев уже решил эту задачу… Я прочту вам, что писал об этом русский мореплаватель Федор Литке… — Петр Арианович вытащил из кармана записную книжку. — «История первых покушений россиян в Ледовитое море, — прочел он вслух, — и постепенных открытий всех мест, оным омываемых, представила бы, конечно, не менее удивления и любопытства достойных подвигов, как и подобная история норманнов: но все они скрыты от нас непроницаемой завесой неизвестности…» Непроницаемой ли, вот вопрос!

Петр Арианович прервал чтение и, заложив пальцем страницу, многозначительно посмотрел на нас поверх очков:

— Не все архивы подняты, далеко не все. Много документов, относящихся к эпохе великих русских географических открытий, не опубликовано… Представьте: какому-нибудь счастливцу географу вдруг удалось бы приподнять завесу, на которую жаловался Литке…

Он замолчал, досадливо морщась и покашливая, как бы сердясь на себя за то, что сказал лишнее.

Несомненным было одно: из всех географических открытий XVI, XVII и XVIII веков больше всего интересовали нашего учителя открытия на Крайнем Севере России, и именно в той его части, что примыкает к, Америке.

Почему?

Ответ на этот вопрос дала исправница, первая вестовщица в городе, явившись к нам в гости с очередной новостью.

— Учитель-то! — не сказала, а выдохнула она, монументально возникая на пороге.

— Что учитель?… Милости просим! Да входите же, Серафима Львовна!

Парадным шагом, как была — в шубе и ботах, исправница прошла по комнате и рухнула в кресло.

— Голубушка, Серафима Львовна! — всполошилась Тетка. — Что случилось? На вас лица нет!

Исправница торопливо расстегнула шубу, вытерла платком распаренное, багровое лицо и уставилась на слушателей.

— Учитель-то! Жилец мой! — повторила она.

— Что? Ну что?

— Человек с тенью!

— Как так?

— А так! Не то ссылался, не то привлекался… Его мать проговорилась вчера… В общем, верно вам говорю: человек с тенью.

— Позвольте, — усомнился дядюшка. — Если ссылался, то как же в училище преподает? Ему не разрешили бы.

— Не знаю, не знаю. Привлекался, подозревался… Что-то такое, в общем…

Дядюшка задумался и некоторое время барабанил пальцами по столу.

— Это, знаете ли, идея!.. — начал он бодро.

Но тут с колен у меня, к моему ужасу, со стуком свалилась книга. Потрепанные страницы Майн-Рида разлетелись по комнате.

— Опять ты здесь! — раздраженно воскликнул дядюшка. — Зачем ты здесь? Вот наказание с тобой!

— Наш Леша — странный мальчик, — пожаловалась тетка гостье. — Почему-то всегда со взрослыми, в гостиной… Будто в доме места нет.

Да, в доме было много места, но более уютного, чем здесь, не было.

Часы после уроков я предпочитал проводить в гостиной, укрывшись за карликовой комнатной пальмой. Возможно, что за фикусом или геранью я не чувствовал бы себя так хорошо. Все-таки это была пальма, хоть и в кадке. Шорох ее метелкообразных листьев навевал приятное настроение. Голоса взрослых доходили сюда, как бы пробиваясь сквозь густые тропические заросли.

Но слова исправницы я услышал ясно.

«Ссыльный?… Вот как! — думал поспешно собирая с полу разлетевшиеся страницы. — Может, отбывал ссылку в Сибири? Может, бежал оттуда?…»

Это было важно. Это давало новое направление нашим с Андреем догадкам.

Я зашвырнул, книгу на самый верх этажерки, схватил первые попавшиеся под руку учебники и кинулся с ними к выходу.

— Леша, куда? — окликнула тетка из гостиной.

— К Андрею. Дали задачу на дом. Хочу проверить решение…

«Человек с тенью»… Петра Ариановича преследуют! Тень — это преследователь! Кто-то идет за Петром Ариановичем по пятам!

Мне представился наш учитель географии в своей развевающейся крылатке, перебегающий улицу. Ночь. Луна. Мгновенье улица пуста. Затем из-за угла, ярко освещенного луной, медленно выдвигается зловещий силуэт. Только тень! Самого человека не видно…

Кто же он такой — наш учитель географии? Почему его преследуют?

— Ссыльный, понимаешь? — втолковывал я Андрею. — Был ссыльным. Долго скитался по Сибири…

— Может, с рудника бежал?

— Ага! Прятался в тайге…

— Переплыл Байкал…

Мы то вскакивали с места, то снова садились, то снижали голос до шепота, то принимались кричать друг на друга. Все правдоподобнее становилась наша догадка-вымысел, разматываясь виток за витком, как волшебная, далеко уводящая нить.

И когда Андрей, прикинувшись простачком, вдруг спросил Петра Ариановича на уроке, не бывал ли он в Сибири, а тот, вздохнув, ответил, что за всю свою жизнь из Центральной России никуда не выезжал, мы только многозначительно и важно, переглянулись.

Еще бы! Станет он на уроке выкладывать всю подноготную!

С презрением поглядывая на одноклассников, мы надувались, как голуби-трубачи. Тайна переполняла нас. Никто не догадывался, почему учитель хорошо знает Север России, а мы с Андреем догадались. Два человека в Весьегонске, больше никто!

Но задача была решена неправильно.

Глава пятая

ПРОЗВИЩЕ

Дядюшка решил ее иначе.

Он раньше нас проник в тайну учителя, причем, со свойственной ему суетливостью, забежал с задворок, с черного хода. Впоследствии Андрей утверждал, что не иначе, как дядюшке помогли его приятели из жандармского управления.

Возможно, что перехватывалась и читалась обширная переписка Петра Ариановича; возможно, что кое-какие сведения были добыты непосредственно в Москве.

Дядюшка, во всяком случае, был вознагражден за все, свои хлопоты. Приезжий явился украшением его коллекции.

— Вдумайтесь, вдумайтесь только, господа! — упрашивал дядюшка, простирая руки к сидящим на диване и в креслах удивленным гостям. — Живет учитель географии. И где живет? В Весьегонске в нашем, то есть посреди болот, за тридевять земель от всякой цивилизации. — В горле его что-то восторженно попискивало. — Нуте-с… И вот из дремучей глуши увидал вдруг острова. Не один, заметьте, — много, целый архипелаг! Новехонький, даже без названия, не открытый еще никем… Где же увидал? В Северном Ледовитом океане. Как увидал? Почему?

Весьегонцы ошеломленно смотрели на дядюшку.

— Через телескоп или в бинокль? Ничуть! Умозрительным путем. Силой мысли, так сказать.

— Это смешно!

— Уж так, то есть, смешно…

Входили новые гости.

— Приезжий-то, знаете?… — бросался к ним дядюшка.

— Что?

— Острова открыл!

Гости пугались.

— Где?

— То-то и есть, что где! На краю света! В Северном Ледовитом океане!

— Бывал, что ли, там?

— То-то и есть, что не бывал. За письменным столом сидючи открыл… Другие путешественники — на корабле, верхом, пешком, а наш путешественник — в кресле сидючи.

— Как так?

— А так. Ткнул карандашиком в карту. «Здесь, — говорит, — мой архипелаг! Негде ему больше быть, как здесь».

В гостиной смеялись. Один дядюшка не смеялся.

Подлинно счастье привалило ему! Он бы год трудился — такого смешного сюжета не выдумал. А тут сюжет для анекдота, серии анекдотов сам давался в руки!

— Ну вас! — говорил он, поблескивая глазами и расправляя бороду. — Радоваться бы, торжествовать, что среди нас такое светило живет, а вы со смеху помираете, туда из него делаете!

— Позвольте, Федор Матвеич! — поднимала голову исправница. — Как же говорите: в Сибири не бывал? Он именно бывал: ссылался, привлекался…

— Не ссылался! Точно знаю! Не ссылался!.. Привлекался, да. Участвовал в студенческой забастовке… И вот результат! Имея влечение к научной географической деятельности, к таковой не допущен! Вместо Северного полюса и всемирной славы пожалуйте на болото, в Весьегонск!

— Скажите! — качали головами гости, усаживаясь за стол и продолжая разговор под однообразное постукиванье бочоночков лото. — Человек еще молодой…

— Заучился, бедный… Это бывает. Учится, учится, а потом…

— Двадцать пять…

— Закрыто!

Один лишь обстоятельный отец Фома, училищный священник, пытался доискаться тайного смысла в причудах учителя.

— Позвольте, — бормотал он, — что за острова? К чему острова? Может иносказание, конспиративная аллегория?

Тогда же, за лото, сообща придумали и прозвище: Робинзон.

— Робинзон… Очень хорошо! Остров открыл…

— Он и у нас, как на острове, живет. В лото не играет, сторонится приличного общества…

— Ха-ха! Робинзон! Только без Пятницы!..

Впрочем, может быть им даже гордились немного — собственным городским чудаком — наравне со знаменитой весьегонской ярмаркой и собором.

А купцы из Вятки, Твери и Ярославля, побывав на ярмарке, разнесли по своим городам анекдот о чудаке-учителе, который, не отходя от письменного стола, в Ледовитом океане острова открыл.

Прозвище из гостиной перекочевало на улицу.

Представьте себе длинную, узкую улицу. Вечереет. Вдоль деревянных тротуаров, по-местному «мостков», шаркая подошвами, двигаются пары. Дойдя до конца улицы, они круто поворачивают и идут обратно.

Это «гулянье».

Песен на «гулянье» не слышно. В городе не дозволено петь — не деревня! Зато звонко, как из граммофонной трубы, вырывается на улицу треньканье балалаек или молодецкий перебор трехрядки. И так же разом вдруг обрывается. Это открылась и закрылась дверь одного из трактиров. На главной улице Весьегонска девять трактиров…

Иногда можно увидеть на улице и крылатку учителя географии.

Свою вечернюю прогулку Петр Арианович совершал обычно в одиночестве. Он шел, как всегда, очень быстро, энергично постукивая палкой, чуть подавшись вперед, погруженный, в размышления.

Простой люд уступал ему дорогу молча и с уважением.

Но вот со звоном и грохотом распахивалась дверь трактира. Загулявший купчик вываливался оттуда. Утвердившись на шатких ногах и оглядевшись, он замечал крылатку учителя.

— Господину Робинзону! — орал он, сдергивая с головы шапку и потрясая ею. — Наше вам! С кисточкой!

Петр Арианович строго смотрел на крикуна и, не замедляя шага, проходил мимо…

Однако в реальном училище прозвище, данное дядюшкой, не привилось. Петр Арианович был единственным из преподавателей, которого мы, ученики, звали по имени и отчеству как в глаза, так и за глаза…

Глава шестая

ТЕНЬ ЧЕЛОВЕКА

Но каково было нам с Андреем!

В грустном молчании проводили мы переменки на широком подоконнике в коридоре. Мимо шныряли наши товарищи, весело толкаясь и подставляя друг другу ножку. Семенил, как всегда держась ближе к стеночке, первый ученик Союшкин. Широко вышагивал, вертя во все стороны маленькой головой, помощник классных наставников Фим Фимыч.

Итак, всё? Тайны нет-больше?

Андрей не мог примириться с этим.

— Врут, врут! — повторял мой друг, сердито морща вздернутый нос. — Глупости: на Севере не бывал!.. Самим завидно, сами, небось, не бывали нигде, вот и наговаривают на него.

Андрей был сторонником решительных действий.

— Слушай, пойдем спросим, — уговаривал он. — Прямо пойдем в учительскую и скажем.

— Чего скажем-то?

— Не может быть, скажем, чтобы вы не бывали в Сибири…

Начав решительно и громко, Андрей переходил постепенно на сбивчивый шепот.

Да, легко сказать — пойдем и спросим!

Однажды мы явились в переулок засветло, в часы, когда учитель отправлялся на прогулку, и прошлись мимо его окон. Надеялись на что-то неопределенное, на случай. Учитель, однако, не вышел.

Мы расхрабрились до того, что подошли к входной двери и совсем было собрались постучать, но слишком долго топтались у крыльца, препираясь, кому войти первому.

Этим воспользовалась девчонка, жившая в прислугах у исправницы. Она высыпала на нас совок золы со второго этажа.

И мы даже не могли забросать ее снежками, потому что круглое ухмыляющееся лицо то появлялось, то исчезало в форточке, как Петрушка.

Ну и противная же была девчонка! Даже куцые, рыжеватого цвета косички торчали на голове с нелепым, раздражающим вызовом.

Мы знали, что ее зовут Лизкой, потому что слышали, как окликала хозяйка. Лизка не ходила, как все люди, а носилась всегда стремглав, дробно стуча по полу босыми пятками.

Конечно, ниже нашего достоинства было связываться с девчонкой, и мы сделали вид, что ошиблись домом.

Мы снова пришли в переулок вечером. Что-то по-прежнему тянуло нас сюда. Наверное, луч света, падавший на снег из окна. Он был ярко-зеленый, какой-то очень уютный и приветливый.

Глядя на него как завороженные, мы простояли в молчании минут десять и уже собрались было уходить, как вдруг штора колыхнулась.

Но раздвинул ее не Петр Арианович.

Человек, смотревший в окно, повертел в разные стороны маленькой головой, будто принюхиваясь к морозному воздуху, швырнул в открытую форточку окурок и снова отошел от окна.

Это был Фим Фимыч.

Удивленные, мы приблизились к дому и, приподнявшись на носки, заглянули в окно.

Видно все-таки было неважно.

Тогда я недолго думая проворно вскарабкался на дерево, которое росло как раз против окна, и, скорчившись, пристроился на ветке, хотя она потрескивала и гнулась подо мной.

Испытанный прием разведчика! Отсюда, со своего наблюдательного поста, я передавал краткие волнующие сообщения Андрею, нетерпеливо подскакивавшему внизу.

Комната была хорошо видна. Фим Фимыч, скрестив длинные ноги, раскачивался на качалке. У книжного шкафа стоял Петр Арианович. Лицо его было повернуто вполоборота. По брезгливо выдвинутой нижней губе можно было судить о том, что он не очень-то обрадован посещением.

О чем говорили собеседники, слышно не было — нас разделяли двойные рамы.

Видимо, Петр Арианович не нашел на полке книгу, которую искал. Он сказал что-то Фим Фимычу и, взяв со стола лампу, вышел.

С полминуты, наверное, в комнате было темно.

Потом вспыхнул колеблющийся огонек спички. Он поплыл по диагонали через всю комнату от качалки к письменному столу. Пятна света падали на книжные шкафы, на разбросанные повсюду географические карты.

Спичка потухла. Тотчас Фим Фимыч зажег другую. Он, видимо, волновался, потому что, шагнув к столу, свалил стул и некоторое время стоял неподвижно, втянув голову в плечи, уставившись на дверь.

Все в комнате приняло совсем другой вид — причудливый, тревожный. Пламя спички покачивалось в высоко поднятой руке. На стеклах шкафов появились отблески. Казалось, вещами в комнате овладело беспокойство. Враг, вор, чужой был среди них!

Горящая спичка — уже четвертая или пятая по счету — совершала порывистые зигзагообразные движения в руке Фим Фимыча. Он кинулся к столу, остановился, с раздражением оттолкнул свиток карт, который подкатился под ноги, преграждая дорогу.

Скрюченная, как вопросительный знак, зловеще длинная тень скользнула по потолку. Она закрыла от меня стол.

Так вот что означало это выражение: «человек с тенью»!

У Петра Ариановича действительно была тень. И она, как в сказке, существовала самостоятельно, отдельно от него. Стоило человеку уйти за дверь, как тень тотчас же принималась хозяйничать в оставленной им комнате, притворяясь человеком.

Вдруг спичка, догорев, пролетела по комнате. За ней мелькнул длинный светящийся след.

Секунду было темно. Затем в дверь вплыла лампа под зеленым абажуром. И все вещи сразу же встали на свои места.

А посреди комнаты на качалке, удобно скрестив длинные тощие ноги, все так же покачивался Фим Фимыч.

Надо было что-то сделать, подать Петру Ариановичу сигнал. Но как?

С удивлением я увидел, как помощник классных наставников, изогнувшись, принял у Петра Ариановича книгу. Нижняя, брезгливо оттопыренная губа нашего учителя оставалась в прежней позиции. Впрочем, он проводил своего гостя до дверей.

Спускаясь с крыльца, Фим Фимыч прошел так близко от нас, что я мог бы коснуться его рукой. Доски тротуара заскрипели под его ногами. Скрип затих удаляясь.

Петр Арианович в раздумье стоял у стола, над исписанными листками.

Бедный, доверчивый человек! Он невдомек, кого он принимает у себя. Фим Фимыч — его враг, это было ясно для нас. Фим Фимыч стремится выведать важную тайну, быть может похитить со стола одну из драгоценных записей учителя географии…

Записи!

Мы с ужасом переглянулись и кинулись опрометью к входной двери. Нельзя медлить ни минуты!

Но судьба, приняв на мгновенье образ известной читателю девчонки с торчащими косичками, помешала нам выступить в роли благородных спасителей Петра Ариановича, раскрывающих глаза на вероломство его врагов.

Едва мы шагнули на крыльцо, как распахнулась дверь и что-то визжащее кубарем подкатилось мне под ноги. То была рыжая девчонка.

Она больно ущипнула меня за руку и рывком втащила в прихожую. Здесь, запнувшись об порог, я бесславно упал.

Это еще было бы ничего. Но, по обыкновению мальчиков нашего города, карманы мои были набиты разнообразной, преимущественно металлической, дрянью, и, покатившись по полу, я затарахтел всеми своими жестяными коробочками, медяками, свистками, как гремучая змея.

Рыжая злорадно хохотала.

— Ага, попался! Ага! — кричала она над самым ухом невыносимо пронзительным, торжествующим голосом. — Одного держу, другой убег!.. Скорее, Петр Арианыч!

Я отмахнулся от девчонки, угодив ей, кажется, в нос и вскочил на ноги. Но сильная рука придержала меня за шиворот.

— Подожди, голубчик, — сказал надо мной голос Петра Ариановича. — Как это ты попал сюда? Из рогатки тобой выстрелили или как?

Я зажмурил глаза.

— Вот оно что! Ладыгин Алексей? Странно!

Я открыл глаза. Петр Арианович смотрел на меня в упор, чуть прищурясь.

Рядом суетилась девчонка, продолжая цепляться за мой рукав.

— Вышла за вашим гостем двери закрыть, смотрю — а он у окна, — торопливо докладывала она, то и дело срываясь снова на визг. — Подглядывал в ваше окно. Я пугнула его раз от дома, а он…

— Как же, пугнула ты! — пробормотал я. — Мы сами не захотели, ушли.

— Да у тебя, брат, синяк, — вдруг сказал Петр Арианович. — Вон и кровь на руке. О порожек разбился? Тебя надо перевязать, умыть. Так?

— Так, — сказал я, ничего не понимая.

— Матери моей нету, в гостях, — сообщил Петр Арианович, пропуская меня внутрь дома. — Но мы сами, сами… Вот бинт достанем, йод…

Он принялся с грохотом открывать ящики комода.

— Где же йод, а?

— Двери вышла закрыть, — сказала девчонка, входя за нами следом и стряхивая снег со своего короткого ситцевого платья. — Глянула в щелку, а он у окна…

— Хорошо, хорошо. Йод подай!

Она подала йод и, обиженно поджав губы, помогла Петру Ариановичу размотать длиннейший бинт. Наверное, с большим удовольствием она задушила бы меня этим бинтом.

Потом девчонка ушла. Слышно было, как она бурчала себе под нос в соседней комнате. Вскоре на другой половине гулко захлопали двери.

— Сердитая! — улыбнулся Петр Арианович. — Значит, ты уже бывал здесь? А зачем?

Он сел на стул и посмотрел на меня. Некуда было деться от этого спокойного серьезно-вопросительного взгляда.

Можно было, конечно, попытаться убежать, но тогда Петр Арианович не узнал бы ничего о поведении Фим Фимыча. Я должен был предостеречь его.

Запинаясь, дрожа, не заканчивая фраз, я рассказал обо всем, что мы видели в окне. Петр Арианович выслушал меня, не прерывая, ничем не выражая своего удивления.

— Спасибо, не пропало ничего, — сказал он. Потом, поморщившись, добавил непонятно: — Я ведь знаю, кто он. Его подсылает ко мне инспектор училища…

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Но ты сказал — мы. Кто же это — мы? Разве вас, таких вот взъерошенных мальчишек, еще много под окном?

— Еще один.

— Кто же?

— Товарищ мой.

— И сейчас там?

— Да.

— Небось убежал, — предположил Петр Арианович, взглядывая на меня исподлобья.

— Нет, не такой, — сказал я уверенно. — Не бросит товарища в беде.

Я подошел к окну. Мой взгляд встретился с испуганным взглядом Андрея. Он сидел на корточках под самой стеной и смотрел на меня снизу вверх.

— Сидит, — доложил я Петру Ариановичу.

— Вот как?

Петр Арианович с любопытством заглянул через мое плечо и вдруг захохотал — раскатисто, отмахиваясь от меня руками, вытирая слезы, выступившие на глаза. Я и не думал, что взрослый человек может так смеяться.

Он смеялся долго, пока опять не явилась девчонка и не принялась с ожесточением вытирать тряпкой пол, на котором блестели мокрые следы от моих сапог.

— Правильно, Лизочка, правильно! — рассеянно сказал Петр Арианович. — А то нам от мамаши попадет. Мамаша, знаешь, Ладыгин, строгая у меня!

Он придвинул ко мне стул.

— Ну, а все-таки, каким же ветром кинуло вас к моему окну?

Я подождал, пока девчонка ушла.

— Не верим взрослым, что они про вас говорят!

— А что взрослые говорят?

— Что вы не бывали нигде… На Севере не бывали, и вообще…

Петр Арианович стал серьезным. Помолчал.

— Правду говорят, — кивнул он. — На Севере не бывал.

Наверное, лицо мое стало очень несчастным, потому что он поспешил добавить:

— Но острова есть. Я нашел эти острова!

— А как же… — начал я.

Однако Петр Арианович поднялся со стула и положил мне руку на плечо:

— Вот и все на этом!.. Теперь домой, Ладыгин Алексей. Попадет тебе за синяк? Очень хорошо! Не будешь в окна подглядывать… Да, чтобы не забыть. В будущее воскресенье опять приходи. С верным товарищем со своим. Расскажу, как нашел острова…

И уже вдогонку сказал с крыльца:

— Только без шума и драки, пожалуйста!

Глава седьмая

ЗИГЗАГ НА КАРТЕ

Как странно все устроено на свете! Почему-то обязательно перед воскресеньем должны быть суббота, пятница, четверг, среда (мое вторжение к Петру Ариановичу состоялось во вторник). Хорошо бы перескочить через эти дни, чтобы воскресенье было завтра!

Но чудес, увы, не бывает. Проходит положенный срок, и вот, в праздничных гимнастерках, с обильно смоченными волосами — чтобы не торчали на макушке — мы с Андреем присаживаемся на краешек дивана, робко осматриваясь.

Вокруг — карты, множество карт: свернутые в трубку, развешанные на стенах, брошенные на стульях. В шкафах поблескивают красивыми переплетами книги — конечно, описания путешествий, и, наверное, с картинками.

А вот загадочный чан! В него налита вода, по краям закреплены какие-то маленькие вентиляторы. Вблизи он еще более непонятен, чем издали.

Заметив, что мы украдкой поглядываем на него, Петр Арианович делает гостеприимный приглашающий жест.

Оказывается, в чане можно воссоздать любое из морских течений. И это совсем не трудно.

Учитель географии кладет на воду вырезанные из фанеры листы. Что-то знакомое угадывается в их угловатых очертаниях. Ага! Это восточный берег Северной Америки, а это — западный берег Европы. Между ними — Атлантический океан.

Бойко затрещали вентиляторы, приводимые в движение рукой. Вода завертелась в миниатюрном «Мексиканском заливе», потом веселая рябь побежала вдоль берегов «Америки» и быстро пересекла «океан», ширина которого не более аршина.

— Гольфстрим, — пояснил Петр Арианович. — Модель зарождения Гольфстрима… Постоянно дующие от берегов Африки ветры пассаты нагоняют в залив нагретую воду, а отсюда она поднимается на северо-восток, к Баренцеву морю и к полюсу… Помните, я рассказывал на уроке? Да, водяное отопление Европы.

Он положил на воду листы, вырезанные уже иначе, и пустил в ход другую группу вентиляторов.

— Узнаете? Правильно! Тихий океан, течение Куросиво…

Но это было только вступлением. С особой тщательностью учитель расположил в чане новые игрушечные материки и острова. Мы вслух называли их, радуясь им, как старым знакомым. Вот легла на воду крошечная Гренландия. На противоположной стороне чана появились знакомые берега Сибири, а рядом выгнутая, как лук, Новая Земля, несколько скрепленных проволокой Новосибирских островов и одинокий остров Врангеля.

— Я покажу вам удивительный, продолжающийся круглый год ледоход, — сказал Петр Арианович, — иначе говоря — ледяную реку, которая пересекает Полярный бассейн.

Он бросил на воду мелко нарезанные клочки бумаги.

— Истоки этой реки, — продолжал он, — здесь, у берегов Сибири. Устье — там, между Норвегией и Гренландией…

Покачиваясь на волнах, бумажные «льдинки» тронулись в путь через чан.

Мы заметили, что, повинуясь скрытому внутри механизму, чан очень медленно вращается вокруг своей оси. Ну конечно, надо соблюсти и это условие: Земля ведь вращается!..

Вскоре поверхность воды побелела. По мере приближения к узким выходным воротам, к «устью» реки, движение клочков бумаги ускорялось. «Атлантический океан», куда впадала река, находился уже за пределами чана.

— Купель, — усмехнулся Петр Арианович. — Ледяная арктическая купель…

Он облокотился на край чана, задумчиво провожая глазами игрушечные «льдинки», которые, кружась и сталкиваясь, плыли по воде.

— Еще в университете заинтересовал меня Север России, — начал он негромко и медленно, как начинают обычно рассказ о собственной жизни…

Это и был рассказ о его жизни.

Итак, еще в университете заинтересовал его таинственный Крайний Север России, «где всякая география кончается». Там еще оставались «белые пятна». Там были реки, истоки которых терялись в непроходимой тайге, горные кряжи, очертания которых обводились пунктиром, моря, скрытые за сплошной завесой тумана.

А в самом центре Арктики находился полюс — заповедная точка, к которой стремилось изо всех сил и которой никак не могло достигнуть человечество.

То было время, когда адмирал Макаров выдвинул лозунг: «К Северному полюсу напролом!», когда по чертежам его строили первый в мире мощный ледокол «Ермак», а семидесятилетний Менделеев писал: «Завоевав себе научное имя, на старости лет я не страшусь его посрамить, пускаясь в страны Северного полюса».

Мечтал о полюсе и молодой студент Ветлугин. Исследования Арктики были его призванием. Он знал это и чувствовал в себе достаточно сил, чтобы горы своротить на пути к Северному полюсу. Его географические открытия в Арктике со временем должны были прославить Россию!

Для этого надо было упорно учиться. И он учился. Ночи напролет молодой Ветлугин просиживал над книгами.

Русские ученые давно уже догадывались о том, что плавучие льды, начиная путь в прилегающих к Сибири морях, проходят затем через весь Полярный бассейн. Арктику продувает сквознячком. Впервые своим зорким оком подметил это наш великий Ломоносов.

Нельзя ли использовать попутные ветры в Арктике, так же как Колумб использовал пассаты, пригнавшие его каравеллы к американским берегам?

Судно «Фрам» полярного исследователя Фритьофа Нансена вмерзло во льды в море Лаптевых и тронулось с ними на северо-запад. Нансен надеялся, что его пронесет через полюс. Надежда не оправдалась: «Фрам» прошел значительно южнее полюса.

Почему это произошло? Почему Нансен промахнулся?

Не следовало ли ему взять правее, то есть начать свой дрейф восточнее — не в море Лаптевых, а в Чукотском или в Восточно-Сибирском море? Не там ли зарождался тот могучий поток льдов, который спустя два-три года достигал, наконец, полюса?

Вот о чем думал Ветлугин, мечтая в тиши своей низенькой студенческой комнатки повторить плавание Нансена, только держа гораздо круче к востоку.

Однако к этой же мысли пришли и по другую сторону океана.

Из газет Ветлугин узнал о Текльтоне.

Примерно на меридиане острова Врангеля предприимчивый американец отправился к полюсу вместе со льдами. Ему не повезло. Вскоре его корабль был раздавлен и пошел ко дну. Текльтону с частью команды удалось добраться до берега, сохранив в непромокаемой клеенке шканечный журнал и другие судовые документы.

Отчет о путешествии Текльтона был напечатан, и Ветлугин успел ознакомиться с ним лишь совсем недавно, накануне своего ареста.

В то время он разбирался в политике слабо и участие в студенческой забастовке принял потому, что в ней участвовали его друзья, уважением которых он дорожил и с мнением которых считался.

Так случилось, что свое необычное географическое открытие молодой Ветлугин совершил в камере предварительного заключения.

Была ночь. На нарах рядом и наверху вздыхали, храпели, стонали во сне товарищи. Петру Ариановичу не спалось. Он был слишком взбудоражен событиями — шумным митингом, схваткой с полицией. Кровь еще громко стучала в висках.

Чтобы успокоиться, он принялся думать об оставленных дома книгах. Мысль повернула от книжного шкафа к письменному столу, на котором лежали раскрытый на середине отчет Текльтона и вычерченная Ветлугиным схема дрейфа. Изучая показания астрономических приборов, с помощью которых день за днем определялись координаты, Петр Арианович попытался восстановить на карте путь корабля.

Ему представлялась ломаная линия. Она двигалась вверх, слегка изгибаясь то влево, то вправо. Это напоминало спокойные излучины реки. Так плыли к Северному полюсу льды, подталкиваемые ветром. Вдруг — резкий скачок в сторону!

Что такое? Почему корабль сделал в этом месте зигзаг?…

Мерные шаги часового продолжали раздаваться за дверью. В гулком коридоре время от времени стучал приклад винтовки. Ветлугин уже не слышал ничего.

Что за препятствие возникло на пути льдов, с которыми двигался корабль? Что наставляло их делать такой зигзаг?…

Спокойствие, спокойствие! Не спешить, не фантазировать. Хладнокровно додумать до конца…

Память развернула перед Ветлугиным свитки географических карт, где зигзаг повторялся. Река текла по зеленой просторной низменности и вдруг круто отклонялась в сторону. Ей встретилось на пути препятствие — скала, горный кряж.

Аналогия казалась подходящей. Не на остров ли натыкались плавучие льды, дрейфуя на северо-запад? Не остров ли вместе со льдами обогнул путешественник, так и не заподозрив его существования?

Всю ночь прошагал Ветлугин по камере, осторожно обходя спящих студентов, которым не хватило места на нарах.

Когда его выпустили из тюрьмы, он пошел к профессору, считавшему его своим лучшим учеником и, возможно, преемником. Профессор отнесся к новой географической гипотезе сочувственно, ободрил Петра Ариановича и помог ему опубликовать статью, названную довольно скучно: «О возможности нахождения острова или группы островов в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря».

Статья прошла незамеченной.

Петр Арианович продолжал разрабатывать свое открытие. Теперь уже Северный полюс интересовал его гораздо меньше, чем неизвестная земля во льдах.

Настойчивый студент принялся обивать пороги соответствующих ведомств с предложением организовать экспедицию.

Но повторялась история с Землей Франца-Иосифа.

Обширный архипелаг в Арктике получил имя одного из бездарных австрийских императоров потому лишь, что русское правительство пожалело тридцать тысяч рублей на снаряжение экспедиции. Австрийские путешественники наткнулись на архипелаг случайно, хотя его существование было абсолютно точно предсказано за несколько лет до этого русскими географами и моряками.

Впрочем, Петр Арианович не складывал оружия.

Мысли его летели теперь через необозримые пространства не на север, к полюсу, а на северо-восток, к туманному и пустынному Восточно-Сибирскому морю.

Ясная цель была перед ним. Он приналег на занятия и с блеском закончил университет. Считалось решенным, что его оставят при кафедре для научной работы.

Однако после поражения революции мракобесы торжествовали в науке. Все передовое, прогрессивное, патриотическое в высоком смысле этого слова изгонялось. Из Московского университета — уже во второй раз! — вынужден был уйти его краса и гордость — Тимирязев.

Петр Арианович попал в число людей «политически неблагонадежных».

Ректор сказал:

— Позвольте, вы же бастовали, отказывались учиться! Вместе с революционерами выставляли какие-то там… политические требования. Это не говорит о вашей привязанности к науке. Наука, молодой человек, должна быть чиста, свободна от политики!

Друзья советовали Петру Ариановичу набраться терпения, переждать трудное время.

Легко сказать — ждать! На руках у Петра Ариановича была старуха мать. Надо было подумать и о ней. Он принял назначение учителем в Весьегонск.

Но, живя здесь, не расстался со своей мечтой, не отступил от задуманного, продолжая обосновывать свою гипотезу.

Петр Арианович провел ряд опытов (один из них во время ледохода так удивил весьегонцев), выписывал географические новинки, состоял в переписке с виднейшими русскими географами-полярниками.

Профессор, очень любивший Петра Ариановича, регулярно снабжал его книгами. В последний раз в присланном им ящике оказалось несколько книг о славных русских землепроходцах, путешественниках XVI и XVII веков.

Исторические заслуги их к нашему времени были уже основательно забыты.

Ветлугин с интересом углубился в присланные книги. Прикованный к Весьегонску, лишенный возможности путешествовать, он странствовал теперь под серыми в заплатах парусами из оленьей кожи вместе с отважными Дежневым и Ребровым. Вслед за ними выходил на плоский, поросший редким мхом берег, пытливо осматриваясь. Зимовал долгую полярную ночь в наспех сколоченном срубе с маленькими оконцами, в которых синевато поблескивали вставленные вместо стекла льдинки…

В одной из книг он наткнулся на «скаску», то есть отчет о путешествии зверопромышленника Веденея, фамилия которого указана не была.

«Скаски», как знал Петр Арианович, могли быть двух родов.

Некоторые представляли собой всего лишь занимательное чтение, своеобразную приключенческую литературу того времени. Быль в них перемешивалась с небылицами.

Другие являлись деловыми отчетами путешественников, тщательно засекречивались и вынырнули из мрака архивов уже в позднейшие годы.

Трудно было определить, к какому роду «скасок» отнести историю странствований зверопромышленника Веденея «со товарищи».

Бесспорно, в ней было много фантастического. Нельзя же в самом деле поверить в появление каких-то водяных, пытавшихся задержать путешественников! И вместе с тем изложение отличалось точностью, последовательностью, какой-то подкупающей достоверностью деталей.

Заинтересовавшись рассказами о баснословно богатой корге, то есть отмели, где собираются моржи, зверопромышленники отправились на поиски ее. Из устья не названной в повествовании реки они выходят в море, держа курс «промеж сивер на полуношник», иначе — на северо-восток. Вскоре им преграждает путь какая-то загадочная «мертвая вода». Согласно описанию могучая рука поднимается из пучины. Судно перестает слушаться руля, хотя погода стоит безветренная.

Всех охватывает ужас. Однако чары спадают, и судно под парусом и веслами снова весело бежит по волнам.

По пути к заколдованной корге приходится преодолеть еще несколько таких же сказочных препятствий. Путешественники приходят к мысли, что водяной упорно не желает пускать их дальше. Корщик (очевидно, сам Веденей) творит молитву. Но молитва не помогает.

Надвинулись льды.

«И понесло нас неволею на сивер, — пишет автор «скаски», — и несло три дни. И стали ждать лютыя смерти, голодны и холодны, сами себе пути не знаем…»

Однако спустя несколько дней зверопромышленники увидели землю.

С волнением Петр Арианович вчитывался в описание:

«Оная реченная земля обширна есть. Берега ее подлеглы (не круты). Посредине гора, ей же высота не мене пяти сот сажон».

Зверопромышленники решили добраться до неведомой земли. Возможно, там и была богатейшая корга, о которой толковали на материке. В этом случае обеспечена была бы благополучная зимовка на острове, вдоволь мяса и жиру для топлива.

Но как туда добраться сквозь сплошные льды?

«Уже не о заморной кости (бивнях) помышляли, а токмо о спасении живота своего», — пояснял автор «скаски».

Двинулись к темневшим на горизонте горам, таща коч по льду волоком. Но ведь двигались и льды. Они продолжали свой путь, огибая землю.

Зверопромышленники поволокли бы коч бегом, если бы не мешали нагромождения льдин. С ужасом видели, как земля отдаляется от них как бы медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

На другой день она исчезла совсем, будто нырнула под воду или растаяла в воздухе, как мираж.

Неизвестно, как вернулись землепроходцы на материк. Часть их, по словам Веденея, погибла на обратном пути от голода.

В родных местах путешественников встретили неприветливо. Веденей жалуется:

«Награждения нам за наше терпение нету, и веры нам и нашим словам про дивный в море камень не имут…»

С тем большей убеждающей силой звучат заключительные слова «скаски».

Автор ее обращается к «русским людям, которые проведывать новые землицы идут». Настойчиво уговаривает их двинуться по его следам, чтобы найти «землицу», которую он видел среди льдов в океане.

Дальше, впрочем, указываются уже чисто сказочные «приметы»: «Егда мертвую воду пройдешь, поворотишь», «егда птиц летящих узришь, то вскорости и быть той сказанной земле…»

Исходный пункт, во всяком случае, был ясен. Это могло быть только устье Колымы. Значит, путь «Веденея со товарищи» пролегал между Новосибирскими островами и островом Врангеля.

А если так, то увиденная им земля была именно той, мимо которой прошел Текльтон, не заметив ее, и которую угадал, которую увидел сквозь мглу и туман Ледовитого океана весьегонский учитель географии.

— Продолжим эту линию от устья Колымы, — сказал Петр Арианович. — Она поднимается на северо-восток. Где-то здесь зверопромышленники вошли во льды, и в этой точке пересеклись обе линии: путь, по которому следовали наши землепроходцы, и путь дрейфующего корабля Текльтона.

Мы с Андреем жадно всматривались в беловато-голубое пустое море, где красным пунктиром обведено было несколько силуэтов.

— Очень длинный остров, по-видимому, несколько выгнутый к северо-западу, — пояснил Петр Арианович. — А возможно, и группа островов. В существовании их в этом районе я убежден не меньше, чем в существовании Весьегонска, где мы находимся с вами сейчас…

И мы снова, уже втроем — сзади на цыпочках подошла девчонка с торчащими косами, — наклонились над картой, с трепетом радостного ожидания вглядываясь в нее.

За нашей спиной Петр Арианович спокойно сказал:

— Так, с помощью книг я во второй раз увидел эту землю. Теперь я видел ее еще яснее…

Глава восьмая

ВПЕРЕД, К ОСТРОВАМ!

Из дома исправницы мы вышли с Андреем, не чуя ног под собой.

В острова на окраине Восточно-Сибирского моря поверили сразу, без колебаний и сомнений. Нам очень хотелось, чтобы там были острова.

Петр Арианович не взял с нас никаких клятв — ни на мече, ни на Библии, — но молчание подразумевалось.

Звезды, висевшие на небе, как сверкающие елочные украшения, казалось, многозначительно щурились и мигали нам: «Молчание, мальчики, молчание…»

Удивительно хорошо было на улице! Тихо и бело. Под ногами — поскрипывающий снежок, чистый, искрящийся, над головой — Млечный Путь, как ласково осеняющая нас, присыпанная инеем ветвь.

Даже привычный Весьегонск выглядел сейчас по-другому.

Мы оглянулись. На деревянный тротуар падал из окна луч, и был он очень яркого зеленого цвета…

Поспевая за быстро шагающим Андреем, я заметил, что он размахивает рукой, будто отбивая такт.

— Слушай, как это? — бормотал он. — «Умными очами… Я вижу умными…» А дальше?

— О чем ты, Андрей? — спросил я испугавшись. Мне было известно, что он не любил и даже презирал стихи, считая, что это «занятие для девчонок».

Андрей остановился, взмахнул рукой и, повернув ко мне воодушевленное лицо, освещенное звездами, продекламировал:

Напрасно строгая природа

От нас скрывает место входа

С брегов вечерних на восток.

Я вижу умными очами:

Колумб российский между льдами

Спешит и презирает рок…

Откуда это, помнишь?

— Ломоносов?

— Ну да! На уроке русского языка читали. У Ломоносова сказано: «умными очами»!.. Понимаешь? Будто это он о Петре Ариановиче нашем!

Мы расстались с Андреем у крыльца моего дома. Я побаивался, что мне попадет за то, что я был у Петра Ариановича. Однако дядюшка отнесся к этому с непонятным благодушием. Он даже поощрил меня к дальнейшим посещениям и всякий раз по возвращении расспрашивал:

— Чему же учит вас там? Географии? А насчет рабочих не говорил? И насчет самодержавия тоже ничего? Ну-ну…

Помощника классных наставников мы не видели больше у Петра Ариановича. В городе как бы притихли, выжидали чего-то.

Но меня, поглощенного мечтой об островах, все это не интересовало.

…Вижу себя идущим по улице, слабо освещенной раскачивающимися висячими фонарями. Март. Вечер. После короткого потепления снова похолодало, выпал снежок. И все же это март, не январь. Весна чувствуется в воздухе.

Ветер дует порывами. Я расстегнул ворот, жадно дышу. Побежал бы, такая беспокойная радость на сердце, но не подобает будущему путешественнику бегать по улицам.

То непередаваемое восторженное предчувствие счастья, которое в юности испытывал, думаю, каждый, охватило меня.

И что, собственно, случилось со мной? Мартовский ветер повстречался в пути, стремительный, влажный. До смерти люблю такой ветер! Пусть бы всю жизнь дул в лицо, шумел в парусах над головой, швырял пенистые брызги через борт!..

Из-за сонных домов мигнул зеленый огонек.

На приветливое: «Ты, Леша? Войди!» — открываю дверь. Лампа под зеленым абажуром бросает круг света на две склоненные над столом головы: светло-русую Петра Ариановича, черную Андрея. Видимо, Андрей торчит здесь давно. Озабоченно пыхтя, он измеряет что-то на карте циркулем.

Углы комнаты теряются в полутьме. У стола, нагнувшись над бесконечным вязаньем, сидит старушка — мать Петра Ариановича. Она ничуть не строгая и не придирчивая: Петр Арианович шутил в тот вечер, когда я попал к нему в первый раз. Ее почти не слышно в доме.

Зато из-за печки выглядывает нахмуренное лицо. Это Лиза. Даже не оборачиваясь в ее сторону, я знаю, что она следит за мной сердитым, ревнивым, уничтожающим взглядом.

Вот кто совершенно не переносил наших с Андреем посещений!

Видимо до сих пор мы оставались для нее «теми с улицы… которые подглядывали…».

Встречала нас она неизменно с поджатыми губами. Открыв двери, никогда не упускала случая мстительно сказать вдогонку:

— Эй! Ноги надо вытирать!

Потом проскальзывала следом и, усевшись в напряженной позе на диван, до самого конца визита не спускала с нас недоверчиво-испытующего взгляда.

Она похожа была в это время на кошку, которая встревожена тем, что ее наивный, доверчивый хозяин притащил с улицы каких-то неизвестных дворняг и возится с ними.

Между тем мы вели себя очень хорошо. Смирение наше доходило до того, что мы даже к девчонке с торчащими косами обращались на «вы», потому что она жила в одной квартире с Петром Ариановичем.

Наш учитель шутливо называл ее Елизавет Воробей.

— Не робей, Елизавет Воробей, — повторял он. — Пробивайся, проталкивайся вперед!

— Почему так зовете ее — Воробей? — недоумевали мы.

— По Гоголю. Помните, у Николая Васильевича? В список плотников, каретников, кузнецов вдруг чудом каким-то затесалась женщина — Елизавет Воробей… Вот и наша такая же. По сердцу ей только мужская профессия.

Он, конечно, шутил.

Родом Лиза была из села Мокрый Лог, где избы в предвидении паводка ставят на сваях. Десяти лет ее привезли в город и отдали в прислуги. Пребывание у исправницы имело то преимущество, что по вечерам хозяйка не бывала дома (разносила новости по городу) и Лиза могла посидеть на половине Петра Ариановича.

В свободную минуту Петр Арианович занимался с девочкой: обучал грамоте, арифметике.

Но едва лишь раздавался с лестницы пронзительный вопль: «Эй! Лизка! Заснула, раззява?… Двери открой!» — как Лиза срывалась с места, и через минуту до нас доносилась хроматическая гамма. Ступеньки деревянной лестницы звучали под ее быстрыми босыми пятками, как клавиши.

Потом гамма повторялась в обратном порядке, и уже в значительно более замедленном, почти похоронном темпе. То грузно поднималась к себе на второй этаж хозяйка.

Стихали наконец и эти посторонние надоедливые звуки, и мы снова поворачивались к Петру Ариановичу.

Наш учитель географии садился на своего конька.

Это был чудесный конек-горбунок, уносивший седока в причудливый край, где над острыми зубцами торосов простирались складки северного сияния. И нам с Андреем оставлено было место на широком крупе сказочного конька, за спиной Петра Ариановича.

Подхваченные ветрами юго-западных румбов, мы мчались вперед, в неизведанное море, на северо-восток…

Думаю, что Петр Арианович испытывал удовольствие от наших посещений. Наверное, они были нужны ему.

Как-то он обронил слова, которые я тогда не понял: «Горькое одиночество ума и сердца». Много позже я узнал, что слова эти произнес Чернышевский.

Видимо, Петра Ариановича тянуло выговориться, помечтать вслух, поделиться планами. Может быть, он даже чувствовал себя смелее, увереннее, когда видел обращенные к нему разгоревшиеся мальчишеские лица и восторженно блестевшие глаза?…

Что касается нас, то круг наших друзей после знакомства с Петром Ариановичем значительно расширился.

Твердой рукой отстранив теснившихся вокруг индейцев в устрашающей боевой раскраске и африканских охотников на львов, шагнул вперед суровый корщик Веденей. Следом за ним, расталкивая пеструю толпу иноземцев, приблизились Ермак и Дежнев. За высокими казацкими шапками и тускло поблескивающими из-под тулупов кольчугами темнели кафтаны и треуголки Лаптевых, Овцына, Челюскина.

Они с разных сторон сходились к нам, знаменитые русские путешественники, будто Петр Арианович кликнул клич по всему свету.

От берегов Тихого океана спешил Иван Москвитин. С голубого Амура — Поярков и Хабаров. С Камчатки — Атласов и Крашенинников. Из недр Центральной Азии скакал на низеньком мохнатом коне Пржевальский. Под нависшими над водой листьями пальмы проплывал в челне друг и защитник папуасов Миклухо-Маклай. С другого конца Земли, лавируя между айсбергами, двигались корабли Беллинсгаузена и Лазарева — первых исследователей Антарктики.

Конечно, никакие романы Майн-Рида не могли сравниться с правдивым описанием их приключений. И главное — это были такие же русские, как мы, наши великие соотечественники!

Весь мир исходили они с широко открытыми, внимательными глазами. Нет, наверное, уголка на земном шаре, куда не донесли они гордый русский флаг.

Какое было бы счастье хоть немного походить на них!

Но возникали помехи на этом пути.

Как-то я пожаловался Петру Ариановичу на свою наружность.

— Наружность? — переспросил он, глядя на меня с удивлением. — А что тебе до твоей наружности? Ты же не девица…

— Да, — согласился я. — А вот дядюшка подбородок мой вышучивает. Круглый, говорит, как у девочки… И нос не тот.

— Как это не тот?

— Не орлиный… Путешественникам полагается орлиный. А подбородок должен быть выдвинутый вперед, квадратный…

Поняв, в чем дело, Петр Арианович долго смеялся.

Этот смех, как ни странно, не обидел меня, а успокоил. Я сам стал улыбаться, глядя на учителя географии.

— Нет, ты педант, брат, — сказал он, вытирая слезы, выступившие на глаза. — В первый раз такого педанта встречаю! Специальный подбородок ему подавай, нос там еще какой-то…

— Вот вы смеетесь, — сказал я, — а ведь в книгах говорится: у каждого на лице написана его судьба…

— Ну и что из того? А ты поборись со своей судьбой, наперекор подбородку и носу сделайся знаменитым путешественником! Больше чести будет, только и всего.

Такой выход из положения мне понравился.

Дружба наша с Андреем окрепла за эту весну.

Было между нами небольшое соперничество — каждому хотелось заслужить похвалу, а Петр Арианович был скуп на похвалы. Но соперничество шло нам на пользу. Приятно было помогать друг другу, ощущать себя сильнее, добрее товарища. Уроки мы обычно готовили вместе (Андрей приходил ко мне). И на переменках всегда были вместе — драчуны-второгодники знали: попробуй затронь одного, будешь иметь дело с обоими.

Дядюшку почему-то раздражали наши отношения.

Как-то вечером он долго наблюдал за нами и мы, сидя под пальмой и тесно сдвинув головы, решали какой-то заданный на завтра пример, — потом изрек, мудро кивая головой:

— Ничего, ничего! Вырастете — поумнеете… А то еще женщина между вами черной кошкой пройдет. Вот и дружбе вашей конец…

По-видимому, ему очень хотелось, чтобы случилось именно так.

Иначе разговаривал с нами Петр Арианович. Однажды ласково взял нас за руки и долго испытующе всматривался попеременно в обоих. Он будто сравнивал, взвешивал наши характеры, ум.

— Вы очень хорошо дополняете друг друга, — задумчиво сказал он. — Держитесь всегда вместе!

Нам, впрочем, казалось, что это понятно само собой. Как же держаться порознь, если мечта у нас общая?

К открытию островов в Восточно-Сибирском море мы с Андреем готовились всерьез.

То Андрею приходило в голову, что сон в кровати изнеживает, и он, устроив из одеяла нечто вроде спального мешка, перебирался на пол, за что получал очередную «лупцовку» от отца; то, узнав, как страдают путешественники в снегах от жажды — снег не утоляет, а разжигает ее еще больше, — я принимался упражнять волю и в течение трех дней отказывался не только от воды, но и от супа…

В пригородной роще был у нас любимый уголок — живописный и крутой яр, такой глубокий, что даже в начале лета на дне его залеживался снег. Хорошо было постоять над яром, выпрямившись и скрестив руки на груди, как подобало, по нашим представлениям, открывателям «новых землиц». Потом ухнуть по-озорному, с присвистом, так, чтобы галки снялись с деревьев, и, согнув колени, ринуться вниз по лыжне навстречу ветру, мимо мелькающих елей и берез.

Но как ни нравились нам знаменитые братья Лаптевы и Дежнев, скромный весьегонский учитель географии в нашем представлении не уступал никому из них.

Конечно, он не странствовал в тундре на собаках, не ел медвежатину, не бил тюленей на их лежбище дубиной. Зато наш учитель совершил нечто еще более удивительное — открыл острова в океане, не вставая из-за письменного стола!

Торжество человеческой мысли и духа, которое лежит в основе всякого научного открытия, в том числе и географического, проявилось здесь с наибольшей силой.

Мы сказали Петру Ариановичу, что Ломоносов в свое время уже писал о нем стихи.

Он засмеялся:

— Это хорошо. Но ведь это сказано не обо мне. Это сказано об ученых вообще. Наука тем и сильна, что может заглянуть далеко вперед, может видеть и предвидеть… А что касается географии… — Он поднял глобус и заставил его завертеться. — Пифагор две с половиной тысячи лет назад впервые высказал мысль, что Земля — шар. Но ведь ему не пришлось забираться на Луну и смотреть на Землю со стороны. Он дошел до своих выводов умозрительным путем, сопоставляя, вычисляя…

Вот что пленяло нас в учителе: радость научного открытия! Даже больше того — радость научного труда!

Труд этот совершался у нас на глазах. Мы были свидетелями его, были посвящены во все его перипетии. Мы видели, как систематизируются факты, подбираются доводы, как постепенно разрастается научная база гипотезы. Острова точно всплывали из пучины на наших глазах.

А в апреле, когда деревья зазеленели, мы стали совершать дальние загородные прогулки.

Петр Арианович учил нас обращаться с компасом, а так же обходиться без него, ориентируясь по звездам, по солнцу и часам, по мху на стволах деревьев, находить друг друга в лесу по условным знакам. По дороге развертывал целую цепь замысловатых задач-приключений и сам был увлечен и доволен не меньше нас.

Помню одну из таких воскресных прогулок.

День выдался теплый, солнечный. Широкой поймой Мологи шагали мы все дальше и дальше от Весьегонска. Следом за нами плыли в воде облака. Распрямлялся полегший за зиму камыш. Хлопотливо журчащие струи обегали островки с одиноко торчащими ветлами. Кое-где темнели на островах избы.

С компасом в руке мы определяли части света. На восток от нас, за холмами, покрытыми березняком, располагался город Пошехонье, родной брат Весьегонска. На севере был Череповец, на западе — Вышний Волочек. Все болотистые, низменные места, страна озер, которую населяло когда-то диковинное племя вёсь.

Правый берег Мологи — высокий, крутой. Левый — низменный. Перейдя на него по плотам, сбившимся у излучины реки, мы сразу словно бы затерялись среди бесчисленных проток, островков и перешейков.

В волнении я и Андрей то и дело окликали Петра Ариановича (мы шли гуськом, он — впереди).

— Вот мыс Счастливых Предзнаменований, Петр Арианович!.. А там — бухта Радости! А вон какой красивый островок! Назовем его островом Удачи, хорошо?… И будто на нем до нас не бывал никто. Пусть он считается необитаемым островом!

— Ну что ж, пусть!

По голосу мы догадывались, что Петр Арианович улыбается.

Кустарник был очень высок, почти в рост человека. На упругих плетях его уже появились листочки. Мы двигались как бы в сплошном зеленом, нежнейших оттенков тумане. А наверху, в просветах, синело небо.

Весело было перекликаться друг с другом, перебегать по хлипким жердочкам через ручьи или, остановившись, в молчании наблюдать за хлопотливой беготней всякой водяной мошкары. Немолчно свистели птицы вокруг. Иногда подавали голос лягушки — не совсем уверенно еще, сипловатым баском.

Солнце начало сильно припекать, когда Петр Арианович остановился. Я подбежал к нему. Раздвинув руками заросли, он смотрел на группу построек, черневших вдали.

— Петр Арианович! Человеческое поселение! — сказали мы с удивлением. (К полудню мы совсем уже поверили в то, что находимся в необитаемой стране).

Петр Арианович молчал.

Избы были странные: они стояли посреди болота на сваях!

Часть деревеньки была затоплена. Ребятишки, игравшие на пригорке, с воробьиным гомоном разбежались при виде нас во все стороны. Потом, когда мы устроились на привал, к нам подплыла лодка. В ней стоял во весь рост высокий худой старик с шестом в руках.

Он был какой-то весь пегий от заплат. Еще на середине реки старик начал улыбаться и стащил с головы замасленный картуз.

Это был знакомый Петра Ариановича, дед Лизы.

Взрослые мужчины в Мокром Логе занимались обычным для весьегонских крестьян отхожим промыслом — гоняли плоты — и сейчас отсутствовали в деревне. Один старик сидел дома.

— Я и дома при деле нахожуся, — сказал он, открывая в улыбке беззубый рот. — Мы птичкой кормимся.

— Охотники? — спросил Андрей с уважением.

— Нет. На продажу разводим.

Он проводил нас к своей избе на сваях, поднялся по шаткой лесенке и распахнул дверь. Мы заглянули туда. Шум внутри стоял такой, будто одновременно работало несколько прялок. То были канарейки, множество канареек. Прижившиеся на чужбине переселенцы из жарких стран суетливо прыгали в своих клетках, наполняя тесное помещение оглушительным свистом и щебетом.

— Мы из Медыни, калужские, — пояснил дед, осторожно притворяя дверь. — У нас каждая волость имеет свое предназначение. Из Хотисина идут по всей России бутоломы, иначе — камнерои, из Дворцов — столяры, из Желохова — печники, маляры, штукатуры. Наша Медынская волость занимается канарейками…

— Сами их продаете?

— Зачем сами? Скупщики скупают, потом развозят птичек по всей России.

— Кто же у вас, у калужских, землей занимается? — спросил Петр Арианович прищурясь.

— Землей? — удивился дед. — А откуда ей быть, земле-то? У нас, слышь ты, одних графьев да князей, почитай, десятка полтора или два. Им-то кормиться надоть?

— А Лиза говорила — была у вас земля.

— Ну, это когда была!.. Была, да сплыла. Вода теперь на нашем поле, заливные луга.

— Чьи?

— Княгини Юсуповой, графини Сумароковой-Эльстон!..

Дед произнес двойной титул своей обидчицы чуть не с гордостью, будто ему приятнее было, что землю оттягала не простая помещица, а сиятельная.

— Мельницу она воздвигла на речушке, — словоохотливо продолжал он, — и плотину к ней. Вот и затопила вода землицу. Пошли мы к княгине, в ноги упали. Смеется; «Не виновата — паводок, вода!» С тем и ушли.

— Судились с ней?

— Что ж судиться-то? К ней губернатор чай приезжает пить…

— Ну, и как же?

— А так же. Безземельные остались мужики. Одно название — мужик. Таких у нас дразнят бобылями. Бобыль — стало быть, ненастоящий человек, одинокий, без земли, все одно что холостой…

Петр Арианович слушал внимательно, что-то занося время от времени к себе в книжечку.

Захлопнул ее, встал, сердито дернув плечом, сказал:

— Канареечная волость!.. Подстрочные примечания к учебнику Иванова!..

Я отошел от него, заинтересовавшись, по своему ребячьему неразумению, тем, как Андрей кидает камешки в воду. До меня донеслись только последние слова.

— Ну и что ж, что далеко? — сказал Петр Арианович. — Ты до моря не дойдешь — оно до тебя, может, дойдет!

Старик опять засмеялся, широко открывая рот и показывая голые десны. Он понимал, что барин шутит.

А про море зашла речь вот почему. Старик вспомнил, что служил «действительную» в городе Дербенте. И полюбилось ему море с той поры. Вот уж море так море! Правду в сказках говорят: синь-море!.. Перед смертью мечталось побывать еще разок.» Дербенте, на море взглянуть. Да где уж! Ноги плохи стали, не дойти до Дербента…

Петр Арианович на обратном пути долго молчал, думая о чем-то своем. Потом обернулся к нам:

— Дед не поверил мне, засмеялся… А почему? Человек давно начал менять мир вокруг себя. На то он человек! Силен, да, но будет еще сильнее, во сто крат сильнее…

Он сделал широкий жест, будто обнял всю затопленную половодьем пойму Мологи.

— Тогда все волшебно преобразится вокруг… Моря будем передвигать, направление рек менять… Появится точка опоры, понимаете?… Точка опоры, которую искал Архимед, чтобы перевернуть мир… И то, на что природе требовались века, человек станет совершать в самые короткие сроки… Но для этого необходимо, чтобы произошло одно великое, величайшее событие!

Много позже я понял, что Петр Арианович говорил о революции.

Вспоминая сейчас об этом вечере, ясно представляю себе Петра Ариановича стоящим на высоком берегу. Фуражка в руке, прямые волосы треплет ветер.

Солнце уже садилось за лес. Золотисто-красная рябь бежала по воде. Вечер был ветреный. Полы крылатки Петра Ариановича взлетали и падали. Казалось, еще немного — и он расправит их, как крылья, снимется с высокого берега и полетит над широкой поймой, над лесом, к черной черте горизонта, все дальше и дальше от нас…

Возвращались другой дорогой, по шоссе. Быстро темнело. Чтобы согреться и стряхнуть усталость, запели песню. Пели в отрывистом темпе, «под ногу».

Начинал Петр Арианович:

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно…

Мы подхватывали:

В роковом его просторе

Много бед погребено.

Была в этой песне какая-то ширь, удаль. Мы словно видели, прислушиваясь к ее ритму, как под полным парусом взлетает на волну «быстрокрылая ладья».

Облака плывут над морем,

Крепнет ветер, даль черней.

Будет буря, мы поспорим,

И поборемся мы с ней!..

Буря! Что может быть лучше бури?!.

А особого, волнующего значения полны были для нас строки:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна.

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина…

Там, впереди, был только Весьегонск, подслеповато щурившийся из тумана своими оконцами. Но за Весьегонском, в далеком туманном Восточно-Сибирском море, поджидали нас загадочные, еще не открытые, не положенные никем на карту острова!

Глава девятая

«СКОРЕЙ ВЕСЬЕГОНСК С МЕСТА СОЙДЕТ…»

Нам преграждали путь к островам.

Опасность все время подстерегала его. Мы чувствовали ее в многозначительных косых взглядах Фим Фимыча, в осторожно прощупывающих вопросах моего дядюшки. Мы чувствовали ее всю весну — за каждым кустом, за каждым углом.

Однажды после привала в лесу Андрей обнаружил несколько окурков у куста. Место было примято, от свежей земли шел пар. Значит, только что кто-то лежал здесь и подслушивал нас.

В другой раз, сидя над картой в комнате Петра Ариановича, я ощутил холодок в спине и быстро оглянулся. В просвете между шторами темнело чье-то прижавшееся к оконному стеклу лицо. Оно тотчас исчезло.

Кто же это мог быть? Круглые глаза, очень толстые губы, приплюснутый — пуговкой — нос. Лицо, прижатое вплотную к стеклу, как бы превратилось в маску. Я бы не смог потом узнать его.

Андрей предположил, что это был Фим Фимыч.

Очень приятно было думать, что мы сидим сейчас в тепле, а он, желая подслужиться инспектору, мерзнет на улице (почки на дубе уже начали распускаться, в эту пору всегда холодает).

Наверное, помощник классных наставников подпрыгивал на месте, чтобы согреться. Мороз хватал его за ноги, и он быстро отдергивал их, будто обороняясь от собак.

Попрыгай, попрыгай!..

Имя-отчество помощника классных наставников было Ефим Ефимович, но дети и взрослые звали его сокращенно Фим Фимычем. О, если бы можно было укоротить и самого его, как сделали это с именем-отчеством!.. Я никогда, ни до того, ни после, не видел таких длинных людей. Он выглядел именно длинным, а не высоким, потому что плечи его были необыкновенно покаты и узки. На тощей шее рывками поворачивалась маленькая голова.

Во взгляде его было что-то больное. Говорили, что в жизни ему не повезло и он вымещает это на учениках. Замечали: чем способнее, инициативнее, талантливее ученик, тем больше придирается к нему Фим Фимыч.

В обязанности Фим Фимыча входило следить за тем, чтобы, встречаясь на улице с педагогами, ученики приветствовали их согласно ритуалу (полагалось не просто козырнуть, а, плавно отведя фуражку в сторону, вполоборота повернуться к приветствуемому, причем желательно — с улыбкой). Он должен был также пресекать всякую школьную крамолу. Можно было почувствовать на затылке сдерживаемое дыхание и увидеть, как через плечо простирается к тетрадкам длинная рука: а не малюешь ли ты карикатуру на инспектора или на самого Фим Фимыча?

Нужное и важное дело — поддержание в училище дисциплины — превращалось в унизительную слежку.

Видно, рамки своих обычных обязанностей показались Фим Фимычу тесны. Он взялся следить не только за учениками, но и за учителями.

С нами он стал подозрительно ласков. Как-то даже назвал «милыми мальчиками». Это было, конечно, неспроста.

Но что это означало, ни я, ни Андрей не понимали.

Мы многого не понимали. Главное, совершенно не представляли себе, что в борьбе, которую против Петра Ариановича вели его враги, играем самую незавидную, самую жалкую роль, именно — роль приманки.

Много беспокойства доставлял нам также Союшкин.

Сейчас я уверен, что он не был доносчиком и шпионом, хотя на протяжении многих лет не сомневался в этом. Тогдашнее поведение нашего первого ученика можно объяснить проще.

Союшкин был самолюбив и обидчив. Между тем получалось так, будто его выбросили из игры.

Давно уже само собой прекратилось «оттеснение учителя на север». Это было ни к чему. Приглашение к географической карте перестало пугать. В классе, однако, стало известно, что мы со Звонковым вхожи к учителю в дом. Мне бы Союшкин еще простил — как-никак, я «знал Майн-Рида на зубок», — но почему Звонков?…

Подталкиваемый завистью и любопытством, Союшкин принялся набиваться к нам в товарищи. Мы с Андреем отклонили эти домогательства и после этого стали перехватывать на уроках географии его угрюмые и обиженные взгляды.

В классе не любили Союшкина.

Разные бывали первые ученики. Некоторые становились ими благодаря своим способностям и трудолюбию, другие — в мое время их было большинство — брали зубрежкой. Зубрежка в нашем училище поощрялась.

Союшкин, например, никогда не вдумывался в смысл того, что заучивал. Он был безнадежный, скучнейший зубрила. Ни проблеска мысли не проявлялось на его лице, когда торчал у доски и «рапортовал» урок. Он знал только «от сих до сих», не больше.

Кроме того, Союшкин был тихоня. Он и ходил как тихоня: семенил бочком по коридору, держась у стены, чтобы не дали подножку или не вытолкнули на середину.

Странно, что я не запомнил в детстве его лица. Мне оно представляется теперь таким, каким мы видели его с Андреем много лет спустя, — торжественно-снисходительным, с какой-то приклеенной улыбкой, всплывающим, как луна, над огромным письменным столом…

Толчок событиям дал скандал в Летнем саду. Виновником скандала был мой дядюшка.

Сад располагался через три улицы от нашего дома. Андрей и я частенько убегали туда по вечерам. Внутрь, понятно, нас не пускали, и мы пристраивались у щелей в заборе, как у наблюдательных пунктов.

Зрелище, открывавшееся глазам, за отсутствием других развлечений могло показаться интересным.

По аллеям, тускло освещенным висячими лампами, как заводные, двигались пары. Слышались шарканье ног, смех, деланно веселые голоса.

Против главной аллеи возвышалась «раковина», где солдаты местного гарнизона с распаренными лицами, шевеля усами, дули в трубы. Вальс «Ожидание» сменялся звуками марша лейб-гвардии Кексгольмского полка, а затем подскакивающими взвизгами «Ойры».

Поодаль, в глубине сада, находится ресторан, рядом — бильярдная. Оттуда обычно доносились хлопанье пробок, стук шаров и неразборчивые выкрики.

В тот воскресный вечер в бильярдной было более шумно, чем всегда. Вскоре туда с обеспокоенным лицом пробежал распорядитель.

Скандалы случались в Весьегонске не часто. Заинтересованные событием, мы перешли из галерки в партер, то есть попросту перемахнули через забор.

Толпа жестикулирующих людей, бесцеремонно расталкивая гуляющих, покатилась от бильярдной к выходу. До нас донеслось:

— Полегче, полегче! Уберите руки, вам говорят!..

— Ну бросьте, стоил ли, бросьте…

— Скорей наш город с места сойдет!..

— Да бросьте же, бросьте, господа!..

На секунду мелькнула крылатка учителя, за ней багровая лысина моего дядюшки, вся в испарине, а вокруг колыхались фуражки с кокардами и соломенные шляпы-канотье, довольно быстро подвигавшиеся к выходу.

Обиженные голоса, хохот, чье-то однообразное: «Да бросьте же, бросьте, господа!» — удаляясь, стихли наконец, и цветастая, шаркающая ногами карусель возобновила свое движение.

Много позже я узнал, с чего все началось.

Иногда, чтобы размяться, Петр Арианович игрывал на бильярде.

Он заканчивал партию с молодым фельдшером, когда в бильярдную, ввалился дядюшка. Его сопровождали приятели, «Рыцари Веселой Утробы», все в достаточно приподнятом настроении.

— Чур, чур! — закричал дядюшка с порога бильярдной. — Следующую партию — со мной! Согласны?

Петр Арианович отклонил предложение.

— Почему? — поразился дядюшка, с аффектацией откидываясь назад.

— Так.

— Нет, тут не «так». Тут начинка… А какая?

Петр Арианович пожал плечами.

— Что же, брезгуете нашим обществом? — не отставал дядюшка. — Мы ничего. Пьяненькие, но… У нас культурному человеку не пить нельзя!

Петр Арианович отвернулся и занялся шаром.

— Потому что болото, провинция, — продолжал дядюшка. — Потому что рак на гербе… Весьегонск!

— Я сам из Весьегонска, — коротко сказал учитель, прицеливаясь по шару.

— Я ж и говорю, — подхватил дядюшка. — А с кем тягаться вздумали? Страшно сказать — с Текльтоном! Вы — и Текльтон! Хо-хо! Сам Текльтон не открыл острова, а учитель географии открыл… В Весьегонске, в провинции!.. Не смешите!

— Да что вы привязались: провинция, провинция! — вступился за Петра Ариановича фельдшер. — А Ломоносов откуда был?

— Ну, Ломоносов! Сравнили! То академик! И в Петербурге! Добро бы господин Пирикукий… то бишь Ветлугин… в Петербурге жил… А у нас в Весьегонске академий нет.

Приятели вразнобой поддержали дядюшку:

— В Калуге, говорят, тоже учитель на звезды собрался лететь! Все ракету какую-то строит…

— В Козлове и того лучше: не учитель — часовщик новые растения стал выдумывать!

— Ну вот видите, видите? Вот она вам, провинция ваша!

Дядюшка захохотал.

Петр Арианович с полным самообладанием натирал кий мелом.

— Могу продолжить список, — как бы вскользь заметил он.

— Собой?

— Зачем же? Было бы нескромно — собой. Но из своей области, из географии… Есть такая гипотеза Вегенера — о пловучих материках. Теперь на ней, можно сказать, весь мир держится. А ведь гипотеза не Вегенера.

— Чья же?

— Нашего с вами соотечественника. Сорок лет тому назад книгу издал. И где? В Ливнах. Слышали про город такой?

— И про город не слышал и про соотечественника… Фамилия-то его как?

— Неизвестна фамилия. Так и осталась неизвестной…

— Опять насмешили! Неизвестна! Зачем же старался, лбом стену прошибал?

— А он не для себя. Для славы России.

— Ах, славы! — Дядюшка подмигнул приятелям. — Все слава, слава… Ну именно — чудаки! В каждом городе по чудаку!

— Какие же чудаки! Патриоты России!

Дядюшка удивился:

— Этак, скажете, и вы — патриот России?

— Да.

Дядюшка вдруг обиделся:

— Позвольте! Если вы патриот, то кто же тогда я?

Он обвел всех оскорбленным взглядом. Вид у него был, наверное, очень глупый, потому что в бильярдной засмеялись.

— Нет, не шучу! Господин Ветлугин говорит: я, мол, патриот России! Хорошо-с! Кто же тогда мы все? — Он сделал паузу, потом ударил себя кулаком в грудь: — Врете! Я патриот, я!..

— Почему?

— То есть как это — почему? Потому что доволен своим отечеством. Зако-за-а-конопослушен! Не придумываю всяких теорий. Служу…

Петр Арианович усмехнулся.

— Ни к чему ваша усмешка! — Дядюшка рассердился. — Служу, да! А вы? Острова нашли? Не верю в ваши острова! Не видал!

Петр Арианович, не обращая больше внимания на его болтовню, стал расплачиваться с маркером.

— Не верю! — продолжал выкрикивать дядюшка, бестолково размахивая руками и обращаясь больше к висячей лампе, чем к Петру Ариановичу. — Ни в часовщика не верю, ни в этого… с ракетой! Ни в острова там какие-то еще!.. Скорей я… — Он оглянулся, подбирая сравнение.

Оно должно было быть хлестким и кратким. Что-нибудь вроде пословицы или афоризма. Требовалось выразить в одной фразе все свое превосходство над этим «очкарём» с утиным носом.

На фоне звездного неба четко вырисовывался купол собора. Чуть поодаль торчала каланча пожарной части, словно это была долговязая шея великана, с любопытством заглядывавшего в сад через деревья. Еще дальше темнели крыши домов.

Весьегонск был строен прочно, на века. В его приземистых домах можно было отсидеться от жизненных бурь, как в бревенчатых блокгаузах во время осады.

Сравнение пришло.

— Скорее я… — Дядюшка покачнулся, чуть было не упал, но удержался за бильярд широко расставленными руками.

Приятели нетерпеливо подались вперед, открыв рты, будто приготовившись к артиллерийскому залпу.

— Скорее Весьегонск с места сойдет, — крикнул дядюшка, — чем ты свои острова найдешь?…

Залп грянул.

Много раз потом представляли мы с Андреем эту сцену. В ней, наверное, было что-то пошлое. С сухим щелканьем сталкивались и разлетались шары. Раздавались возгласы: «К себе в середину!», «Кладу своего в левую лузу!» У стен, хватаясь от смеха за животы, корчились «Рыцари Веселой Утробы». А посредине стоял дядюшка. Лысина его воинственно сверкала. Одну руку он устремлял вперед с видом пророка, другой продолжал цепляться за спасительный бильярд.

Спор закончился безобразно, скандалом.

Кажется, не насладившись до конца триумфом, дядюшка захотел удержать Петра Ариановича. Он потребовал вина и стал упрашивать, чтобы тот выпил с ним на брудершафт. Повторялась, в общем, обычная, известная уже читателю, программа смехотворных издевательств. Петр Арианович попытался уйти, но ему преградили дорогу к двери. Дядюшка уцепился за рукав его кителя. Рукав треснул.

Тогда Петр Арианович пустил в приставалу шаром.

Их кинулись разнимать. Подскочил Фим Фимыч, до того смирно сидевший в уголке и что-то записывавший в блокнотик. Толпа подхватила его, дядюшку, Петра Ариановича, вынесла из бильярдной и потащила к выходу из Летнего сада.

В тот же вечер, пылая жаждой мщения, дядюшка сделал обыск на моей полке с тетрадями и книгами…

Глава десятая

ТРОЙКА ПО ПОВЕДЕНИЮ

Меня разбудили шелест перевертываемых страниц и сердитое бормотание.

Открыв глаза, я увидел дядюшку, который сидел на корточках в нескольких шагах от кровати, спиной ко мне, и рылся на книжной полке.

— Поглядим, поглядим, — бормотал дядюшка с ожесточением, — каков он из себя, этот патриот, поборник славы отечества!

Одну за другой он раскрывал тетради, порывисто перелистывал и, раздраженно фыркнув, швырял на пол.

Зажженная свеча стояла у дядюшкиных ног. Длинные тени раскачивались на стенах и потолке. Они были похожи на щупальца осьминога. Будто чудом каким-то я очутился не в своей комнате, в которой улегся спать, а в зловещей подводной пещере.

Было в этом что-то знакомое, мучительно знакомое. Видел я уже и тени на потолке, и хищно согнутую спину, и беспокойно раскачивающийся язычок пламени. И так же надо было подать сигнал, предупредить кого-то об опасности.

Кого?…

Я так и не успел вспомнить, потому что с торжествующим возгласом дядюшка сдернул с полки одну из тетрадей и обернулся ко мне:

— Ага, не спишь? Совесть нечиста? То-то! Ну-ка, объясни, отвечай: что означает «С.с.»?

Я спрыгнул с кровати и, шлепая босыми пятками, подошел к этажерке.

— Что это, что?!

Он тыкал в страницу с такой злостью, что наконец прорвал ее указательным пальцем.

Это была моя тетрадь по географии. С недавнего времени я принялся заносить сюда кое-что из того, что рассказывал нам Петр Арианович. На обложке тетради, как водится, красовались якоря, а также переводные картинки с пейзажами тундры, кораблями и белыми медведями.

— Две буквы — «С.с.»! — размахивал передо мной дядюшка тетрадью. — Отвечай! Как понимать?

Переступая босыми ногами — от пола дуло, — я объяснил, что это географическая пометка, известная всем географам. («Я не географ!» — мотнул дядюшка головой.) А означает: «Существование сомнительно», сокращенно «С.с.». («Ага, сокращенно!») Если человек находит на карте или в справочнике буквы «С.с.» подле какого-нибудь острова, горного кряжа или реки, то…

— Врешь, врешь! — прервал дядюшка. — По голосу слышу, что врешь! Нет, брат, я не глупей тебя с учителем с твоим… Какое там еще придумали «сомнительно»! Ничего не сомнительно! Ясно-понятно все! «С.с.» — это есть «Совершенно секретно»! Ага, угадал? Ну-с, а что же именно секретно?

Я молчал.

Он с жадностью принялся листать тетрадку дальше.

— Стишки? Что за стишки? «Первое мая, солнце играя»?… Нет. «Нелюдимо наше море…». Вот оно что! Не-лю-ди-мо!.. Ну-ка, ну-ка…

Он пробубнил несколько строк себе под нос, потом остановился и почмокал губами, как бы пробуя стихотворение на вкус.

— Это как же понимать? — повернулся он ко мне. — «Блаженная страна…» Что это?

Делая многозначительные паузы, дядюшка прочел:

Там, за далью непогоды

Есть блаженная страна.

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Он глубокомысленно смотрел на меня снизу, не вставая с, корточек.

— «Блаженная страна»! Очень хорошо! Именно — совершенно секретно!

Внимание его привлекли строки, где говорится о волнах, которые выносят только смелого душой.

— Вот и приоткрылся учитель твой! — Дядюшка захохотал и пошатнулся. (Только сейчас я заметил, что он пьян.) — Вот как сразу стало хорошо!.. Упирался, лукавил… А сейчас и приоткрылся!.. Ну что стоишь? Брысь в постель! Досыпай!.. А тетрадочку под замок спрячем.

Он бережно закрыл мою тетрадь по географии.

Утром в училище я узнал от Андрея, что на рассвете у него побывал Фим Фимыч и также перетряхнул все учебники и тетради.

Найдены были те же подозрительные буквы «С.с.» и песня, но, кроме того, длинная выписка из сочинений какого-то опасного революционера, подрывающая уважение к правительству.

Собственно, выписок в Андреевой тетради было две. Первая из них разочаровала помощника классных наставников. Она была озаглавлена: «Мечта».

«Моя мечта может обгонять естественный ход событий (слово «обгонять» было подчеркнуто). Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать таким образом… тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни…»

Спрошенный Фим Фимычем, кто автор рассуждения о мечте, Андрей ответил, что не знает.

Он действительно не знал автора. (Только много лет спустя мы узнали, что это цитата из сочинений Писарева, которую любил приводить в своих выступлениях Ленин.)

Фим Фимычу рассуждения о мечте не показались опасными.

— Ну, это не серьезный человек писал, — сказал он, пробегая глазами выписку. — Поэт какой-нибудь…

Зато вторая выписка с лихвой вознаградила его за все хлопоты. Там было сказано следующее:

«Недавно приходилось читать в «The Atheneum», что в России варварство простонародья часто губит благие намерения правительства (по организации экспедиций)… Но никогда не произносилось ничего более неверного. Наоборот, простонародье почти всегда пролагало путь научным изысканиям. Вся Сибирь с ее берегами открыта таким образом. Правительство всегда только присваивало себе то, что народ открывал. Таким образом присоединены Камчатка и Курильские острова. Только позже они были осмотрены правительством. Предприимчивые люди из простонародья впервые открыли всю цепь островов Берингова моря и весь русский берег северо-западной Америки».

Я привожу здесь эту выписку целиком, потому что именно она послужила причиной увольнения Петра Ариановича.

Со всеми предосторожностями, как пойманную ядовитую змею, выписку доставили инспектору, (директор был в отъезде). Тотчас же был вызван для объяснений Петр Арианович.

— «Простонародье пролагало путь…», «Правительство присваивало…», — с ужасом вчитывался инспектор в Андреевы каракули. — Боже мой, боже мой! И это география? Разве у Иванова это есть? Я помню Иванова… Полюбуйтесь! Пропаганда, чуть ли не прокламация!

Петр Арианович, нагнувшись, близоруко разглядывал лежавшую на столе раскрытую тетрадь.

— Позвольте… «Простонародье пролагало путь научным изысканиям»? Да, я это говорил. Не помню уж, на каком уроке, но говорил…

— Боже мой, на уроке!

— Чему вы ужасаетесь? Это отнюдь не прокламация, а ученая статья! Написал ее действительный член Императорской академии наук…

— Не верю!

— Знаменитый русский ученый Карл Максимович Бэр. Прочитав о том, как в иностранном журнале пытаются ошельмовать наших русских землепроходцев, он, естественно, вступился за них и…

— А стихи? Как тут? «Блаженная страна». «Там, за далью непогоды…» Это как понимать? А «совершенно секретно»?… Все, знаете, одно к одному… Наконец, эти ваши загадочные прогулки с учениками, какой-то конспиративный географический кружок! Нет-с, извините, я умываю руки…

Инспектор с таким ожесточением потер рука об Руку, что даже поморщился от боли.

— Объясняйтесь с господином попечителем учебного округа или с кем он сочтет нужным. Это дело политическое. Все! Я умыл руки…

Мы сидели с Андреем на подоконнике, в коридоре, когда с шумом распахнулась дверь учительской и оттуда, встряхивая волосами, вышел Петр Арианович. На широких скулах его рдели два красных пятнышка. Брови были сдвинуты.

Фим Фимыч, беспокойно расхаживающий у двери, едва успел отскочить. Петр Арианович шел прямо на него. Еще шаг — и оттолкнул бы в сторону.

Мы вскочили с подоконника, поклонились. Петр Арианович кивком ответил на поклон. Он посмотрел на нас прищурясь, со странным выражением. Потом чуть заметно покачал головой. Это означало, что подходить к нему нельзя.

Тогда же, на перемене, стало известно, что Петр Арианович временно, «по болезни», не будет продолжать занятия.

Некоторые учителя открыто выражали ему сочувствие, другие пожимали плечами. Зато отец Фома был доволен свыше меры и не скрывал этого. Взмахивая рукавами рясы, он радостно вскрикивал:

— Вот она, аллегория-то! Я же говорил! Неизвестные острова суть одна аллегория!

Ждали прибытия попечителя.

Это были томительные дни. По вечерам меня держали взаперти, а домой из училища конвоировала тетка.

Вдруг на большой перемене пронесся слух, что попечитель уже приехал и к нему в учительскую вызывают старшеклассников.

Я и Андрей с ужасом переглянулись.

— Звонков Андрей! За ним Ладыгин Алексей! — провозгласил Фим Фимыч, вышагивая по коридору.

Он торжественно препроводил нас к учительской, втолкнул Андрея первым, меня придержал за плечо. Потом взмахом руки разогнал малышей, в волнении шнырявших вокруг.

Через стеклянную дверь я видел спину Андрея, его узенькие плечи и большую голову с торчащими вихрами. Он волновался. Все время оттягивал складки гимнастерки под поясом, хотя те и так торчали воробьиным хвостиком.

Прямо против двери сидели за столом наш инспектор и осанистый старик в вицмундире, то поднимавший, то опускавший очень толстые черные брови. Отец Фома пристроился у окна, на солнышке.

Видимо, ответы Андрея были неудовлетворительны, потому что инспектор погрозил ему пальцем.

От гулкого окрика задребезжало стекло двери:

— Ладыгин!

Я очутился перед столом, рядом с Андреем.

— Вот второй экземпляр, ваше превосходительство, — печальным голосом сказал инспектор, выворачивая ладонь в мою сторону. — Племянник уважаемого в городе чиновника, н-но…

Отец Фома шумно вздохнул.

Брови попечителя выжидательно поднялись.

— Расскажи нам, Ладыгин, все, — продолжал инспектор. — Покажи товарищу пример. Товарищ твой — из молчунов, язык проглотил…

Я искоса посмотрел на Андрея.

Он был взъерошен и больше обычного смотрел букой.

Со своими торчащими на макушке вихрами и гимнастеркой, оттопыривающейся сзади в виде хвостика, он напоминал сейчас очень маленькую сердитую птицу. Я, наверное, выглядел не лучше.

— Ну, что же молчишь, сыне? — вопросил отец Фома, склонив голову набок. — Чему учитель научает тебя? Молчать?…

Допрос тянулся очень долго.

То, взмахивая длинными рукавами рясы, с вкрадчивыми увещеваниями приступал отец Фома:

— Нет?… Что нет, сыне?

— Не знаю, батюшка.

— А почему так тряхнуло тебя, когда я спросил?

То грозно качал указательным пальцем инспектор:

— Ты мне тут симфонию не разводи! — И непередаваемое презрение было в слове «симфония». — Не разводи мне симфонию, а ответь: про капиталистический строй говорил он тебе?

Некоторые вопросы были совершенно непонятны, но инстинктом мы чуяли в них подвох, опасность, грозящую Петру Ариановичу.

Черные брови попечителя продолжали то подниматься, то опускаться. Вдруг я заметил, что лицо его начинает багроветь.

— Тройка по поведению! — неожиданно тонким голосом крикнул он, и так громко, что отец Фома поперхнулся вопросом, а любопытных приготовишек, толпившихся у стеклянной двери, кинуло в сторону, как ветром. — Тройка по поведению — вот что угрожает вам, понимаете ли, дураки?… Что будете делать после этого? С тройкой только во второразрядное юнкерское принимают!..

Отец Фома возвел глаза к потолку. Инспектор скорчил соболезнующее лицо. Нас вывели.

В течение нескольких дней в учительской перебывали другие ученики. Никто не понимал, в чем дело, но молчали все, как в рот воды набрали. Петр Арианович был самым любимым педагогом.

Подробности разговора Петра Ариановича с попечителем остались неизвестными. О них можно было судить по поведению дядюшки. В тот день он был оживлен более обычного и обедал с аппетитом.

— Уволен! — сообщил он, шумно высасывая из кости мозг. — Уволили нашего Робинзона! Вызван для объяснений в Москву!

Тетка взглянула на меня и перекрестилась…

Вечером у нас были гости.

Ломберный столик для лото расставили в палисаднике. Оттуда в мою комнату доносились веселые голоса, стук кубиков.

В руках у меня был Майн Рид, но читать не хотелось.

Может быть, в тот вечер кончилось мое детство?… Выдуманное перестало увлекать. Настоящая, реальная, суровая жизнь со всеми ее радостями, горестями, опасностями подхватила и понесла куда-то в неведомое — из тихой заводи в океан…

Я услышал, как камешек ударился в подоконник. Пауза. Дробно ударился еще один.

Распахнув окно, выглянул наружу. Темно было, хоть глаз выколи. Спросил шепотом:

— Ты, Андрей?

Что-то зашуршало в кустах под окном, шмыгнуло носом, сердито сказало:

— Не Андрей… Я, Лизка…

— О! Лиза! Что ты, Лиза?

— Попрощаться зовет…

— Кто?

— Петр Арианович. Уезжает сегодня…

Я, по существу, находился под домашним арестом, впереди маячила предсказанная попечителем тройка по поведению, но, понятно, не колебался ни минуты. Кинувшись к кровати, быстро сдернул подушки, бросил их особым образом, прикрыл одеялом. Отошел, оценивая взглядом. Уложил складки еще небрежнее.

Лиза с удивлением следила за мной через окно.

Да, теперь будет хорошо! Человек спит на кровати. Человек читал Майн Рида, уронил на пол, заснул.

Я перемахнул через подоконник. Майн Рид остался лежать раскрытый на середине…

Держась за руки, мы побежали с Лизой вдоль изгороди. За густыми кустами сирени горела лампа. Мошкара трещала крыльями вокруг нее.

У калитки пришлось переждать, пока отойдет гость, куривший папиросу.

Кто-то сказал за столом, подавляя зевок:

— А без него, что ни говори, скучно будет в Весьегонске!

Стук кубиков лото. Голос исправницы:

— У кого тринадцать? У вас? Он революционер! И опасный.

Дядюшка поддержал:

— Учил, говорят, что ничего незыблемого в географии нет… Как — нет? А существующий в Российской империи государственный строй? Ага! То-то и оно!

— Не революционер… (Голос отца Фомы.) Не революционер, но закономерно шел к тому, чтобы стать таковым…

— Вы фаталист, отец Фома!

Гость, куривший папиросу, отошел. Мы скользнули в калитку.

Бежали молча. Перепрыгивали через канавки, шарахались от возникавших силуэтов прохожих. Вечер был сырой. От Мологи медленно наползал туман, по-местному называемый мга.

Я заметил, что мы направляемся не к дому исправницы, а через весь город к заставе.

— Зачем? Не туда!

— Туда! Подъедет Петр Арианович… И Андрей там…

Андрей действительно был уже там. Он сидел на перекладине шлагбаума и вяло ответил на мое приветствие.

Вскоре из тумана послышалось тпруканье извозчика. (Железная дорога в те годы еще не доходила до Весьегонска. До станции надо было ехать несколько верст.)

Петр Арианович сначала пожал нам руки, как взрослым, потом обнял и расцеловал, как маленьких.

— Спасибо, ребятки. Спасибо за все!

— За что же, Петр Арианович?

— О! За многое! Вам не понять сейчас… За бодрость, верность, за веру в мечту!.. — Он спохватился: — А подарок? Что же подарить вам? Из головы вон! Все вещи запакованы… Хотя…

Он порылся в карманах. Послышался тонкий металлический хруст. Петр Арианович протянул нам на обрывке цепочки крохотный компас, служивший ему брелоком к часам.

— Всем троим: Андрею, Леше, Лизе!

— Но как же троим? Один компас — троим, Петр Арианович?… Мы же разъедемся, расстанемся…

— И-эх! Залетные! — неожиданно сказал извозчик, щелкнул кнутом.

«Залетные» налегли и дернули. Захлюпала грязь под копытами.

— А вы не расставайтесь! — крикнул Петр Арианович, уже отъезжая.

И туман, как вода, сомкнулся за ним…

От заставы возвращались молча. Лиза все чаще и чаще шмыгала носом. Наверное, она застыдилась, наконец, этого шмыганья, потому что, не попрощавшись, нырнула в переулок, который вел к дому исправницы.

Туман наползал от реки, постепенно заполняя все улицы. Колышущаяся синеватая пелена пахла водорослями. Легко можно было вообразить, что наш Весьегонск затонул и мы бродим по дну реки.

Эта мысль на короткое время развлекла меня. Я сообщил о ней Андрею, желая утешить, но он сердито дернул меня за рукав:

— Тш! Слышишь?

— Шаги!

— От самой заставы!..

Да, сзади мерно поскрипывал деревянный тротуар. Это не мог быть случайный прохожий, потому что стоило нам остановиться, как прекращался и скрип. Двинулись дальше — доски снова заскрипели под чьими-то осторожными, крадущимися шагами.

— Пропустим его, — шепнул я.

Мы юркнули во двор. Пауза.

Настороженно прислушиваемся к тишине. Кто-то стоит там, за серой занавесью тумана, сдерживая дыхание.

Вдруг рядом, и совсем не в той стороне, куда мы смотрели, раздался торжествующий голос Фим Фимыча:

— Я вижу вас, не прячьтесь! Это вы — Ладыгин и Звонков! Я вижу вас!..

И тогда мы тоже увидели его, точнее, длинные его ноги. Помощник классных наставников был как бы перерезан пополам: голова и туловище терялись в тумане.

Он шагнул к нам:

— Провожали уволенного педагога? Очень хорошо! Похвально! Я завтра инспектору… А это что? Он дал? Покажи!

— Пустите!

Но помощник классных наставников ловко выхватил у меня из рук подаренный Петром Ариановичем компас, чиркнул спичкой и поднес трофей к глазам. Брови его удивленно поднялись. Потом тонкие губы растянулись в улыбке.

Невыносимо было стоять и слушать, как он смеется. Будто что-то толкнуло нас, и мы разом, не сговариваясь, кинулись к Фим Фимычу.

Я больно оцарапал щеку о пуговицу или запонку на его манжете. Андрей крикнул: «Отдайте!» И вот уже мы, вернув свое достояние, несемся скачками вдоль улицы. Полосы тумана бесшумно раздергиваются перед нами. Сзади грохочет деревянный тротуар.

— У тебя?

— У меня!

Маленький компас-брелок я прижимал к груди, как талисман.

Конечно, не Фим Фимычу, даже с его длинными ногами, было догнать нас. Мы безошибочно ориентировались в тумане. Кидались в переулки, в проходные дворы. Довольно долго, к раздражению своего преследователя, кружили на площади, среди лабазов. Мы знали город так, что прошли бы по нему с завязанными глазами.

Вскоре помощник классных наставников отстал.

Талисман со всеми предосторожностями был спрятан в тайнике, на чердаке дома, где жил Андрей. Потом я отправился домой.

Гости уже перешли из палисадника в столовую, и там над звоном рюмок, над звяканьем ножей и вилок, как обычно, царил квакающий голос дядюшки.

Я влез в окно, размышляя о своем будущем. Теперь уже никак не миновать второразрядного юнкерского училища, куда принимают «штрафных» — с тройкой по поведению.

Ночь я спал плохо. Снилась все та же тройка по поведению. Вначале она свернулась кольцами на коврике у моей кровати, затем стала медленно подниматься на кончике хвоста, как черная змея, пока не коснулась потолка…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

СНОВА ВМЕСТЕ

Мне бы хотелось, чтобы переход от первой ко второй части читатель ощутил так, будто вместе со мной шагнул через порог темной комнаты в светлую…

Остался за спиной дореволюционный уездный город на болоте, почти целиком затопленный туманом. Перед нами — просторная Манежная площадь. Она кажется залитой солнцем даже в пасмурный день, потому что здания на ней окрашены в ярко-желтый цвет. Вдали видны красные пятна. То угловая, немного отлогая, башня Кремля и кирпичная громада Исторического музея. Часовня рядом с музеем уже снесена (мешала прохождению колонн демонстрантов), но многоэтажное здание гостиницы «Москва» еще не поднялось на углу Манежной и Охотного ряда.

Да угадали: это Москва конца двадцатых годов!

Мы сидим с Андреем на скамейке за оградой Московского университета. Деревья задумчиво шелестят листвой над нашими головами. А перед зданием университета стоит Ломоносов. Складки его длинной парадной мантии заботливо уложены скульптором. Великий ученый опирается на глобус.

Чугунные глобусы возвышаются и по обе стороны ворот, там, где обычно помещают дремлющих львов или драконов. То я, то Андрей искоса поглядываем на них. Теперь это наши глобусы, наша скамеечка, наш университет.

Мы — студенты!

Поглядел бы на нас сегодня попечитель учебного округа с его дурацкими черными бровями! Ведь он все-таки исполнил свою угрозу. После проводов Петра Ариановича роковая отметка была выведена каллиграфическим почерком Фим Фимыча против моей и Андрея фамилий.

После этого об университете нечего было и думать. С тройкой по поведению пути туда были заказаны. А как можно достигнуть неизвестных островов в Восточно-Сибирском море, не имея высшего образования?…

Отныне тройка по поведению предопределяла наше будущее. Куда б мы ни направляли в мечтах свои шаги, она неизменно с шипением, как змея, поднималась из-под ног.

— Штрафной! Штрафной! — восклицал дядюшка, бегая взад и вперед по комнате. (Тетка в изнеможении лежала на диване, повязав голову полотенцем, намоченным в уксусе). — Я же говорил? Я предупреждал! Теперь куда? В вольноопределяющиеся? Или сразу уж в босяки, в босую команду — по дворам воровать?…

Тетка в ужасе вскрикивала на своем диване. Я угрюмо молчал.

Однако произошло нечто, совершенно непредвиденное дядюшкой. Великая Октябрьская революция, отменив множество больших и малых несправедливостей, заодно смахнула со счетов и нашу злосчастную отметку.

Мы благополучно закончили трудовую школу. Работая, деятельно разузнавали, из какого вуза ближе всего до нашего Восточно-Сибирского моря. Выходило: надо поступать в МГУ, в Московский государственный университет!

Жаль, что в комсомол вступали мы не вместе с Андреем, не в одной организации.

Андрей тогда находился в вологодских лесах, где работал на сплаве. Я же оставался в Весьегонске. С дядюшкой к тому времени рассорился окончательно и, уйдя из семьи, начал самостоятельную жизнь. Товарищи по школе помогли мне устроится в местной типографии.

Навсегда с той поры запомнился волнующий запах свежей типографской краски! Стоит услышать его, и тотчас длинное, неярко освещенное помещение упаковочного цеха предстает передо мной. Из-за стены доносятся мерные удары, будто с размаху бьют вальком по воде. То работает плоская машина, на которой печатают местную газету. Комсомольцы типографии сидят в разных позах на подоконниках и рулонах бумаги и выжидательно смотрят на меня.

— Ну же, начинай, Ладыгин! — говорит ободряющим тоном председатель.

В горле пересохло от волнения. Я тянусь к графину с водой (выпил уже залпом два или три стакана), но председатель, засмеявшись, отодвигает от меня графин.

— Я родился… — начинаю я прерывающимся голосом.

Неожиданно из глубины зала раздается:

— Неинтересно! Знаем!

Председатель строго стучит карандашом по столу.

— Нет, правда же, неинтересно! — С подоконника поднимается один из комсомольцев. — Дай я скажу!.. Сколько тебе лет, Ладыгин?… Ага! Вот видите! Какая у него может быть биография? Ну родился… Ну Учился…

— Тем более, с детства в Весьегонске живет, — поддерживают из зала. — Всё про него знаем: и как учился, и почему из дому ушел…

— Полагается о прошлом, — пытается возражать председатель.

— Не надо о прошлом! Пускай лучше о будущем!

— Это как же — о будущем?

— А так!.. Вот, скажем, станешь ты, Леша, комсомольцем, передовым человеком… Что будешь дальше делать?

— Работать буду. Учиться.

— Очень хорошо. А на кого учиться?

Я отвечаю с запинкой:

— На этого… на полярного исследователя…

— Почему же именно на полярного?

— Нет, не дело, ребята! — слабо протестует председатель. — Вопросы потом… — Он оглядывается на секретаря комсомольской организации, ища поддержки.

Тот улыбается:

— А это уж как собрание решит. Если будущее Ладыгина интересует комсомольцев больше, чем его прошлое, пусть о нем и расскажет.

— Правильно! Ставь на голосование, председатель!..

— Голосую!.. Один, два… четыре… семь… двенадцать… Кто против? Воздержавшихся нет?… Так. Говори, Лодыгин!

И тогда, путаясь и запинаясь, я принимаюсь рассказывать общему собранию о незаконченном открытии своего учителя географии, об островах в далеком Восточно-Сибирском море, куда во что бы то ни стало надо добраться, чтобы на вершине самого большого острова водрузить наконец наш гордый советский флаг!..

Пауза. Тишина. Потом кто-то медленно, будто думая вслух, произносит в глубине зала:

— Что скажете, ребята? Я так считаю: можно принять!..

И непонятно, что он имеет в виду: считает ли меня с моей мечтой достойным высокого звания комсомольца, сам ли мечту об Арктике включает в перечень романтических дерзновенных мечтаний нашего поколения…

Все время, что жили с Андреем порознь, я — работая в типографии, он — на сплаве в вологодских лесах, переписка не прекращалась между нами. Особенно оживилась она летом того года, когда решено было наконец подать документы в МГУ.

Признаться, несколько смущала тригонометрия. Почему-то ее не изучали в нашей трудшколе, и теперь приходилось кряхтеть над нею дома, самим.

Даже когда съехались в Москве — в условленный день и час встретились на перроне Ярославского вокзала, — лицо моего друга сохраняло угнетенное выражение, как будто соседи по вагону всю дорогу донимали его вопросами: «А не назовете ли, молодой человек, формулы двойных и половинных углов?… А не вспомните ли формулы преобразования произведений тригонометрических функций в алгебраические суммы?…»

Но тригонометрия не подвела нас. Мы выдержали!

Только что, побывав под низкими сводами университетской канцелярии, прочли свои фамилии в списке, вывешенном на стене. Мы выдержали экзамены и были приняты! Мы — студенты!

Какое-то блаженное состояние охватило нас. Не хотелось уходить отсюда, с этой скамеечки, от этих чугунных глобусов и приветливой зеленой листвы. Очень хорошо было сидеть так у подножия памятника и смотреть на Манежную площадь. Даже тихо накрапывающий дождик не мешал нам.

По-видимому, это испытывали не мы одни. Вскоре к нам подсел улыбающийся парень в майке — как выяснилось, пошехонец, наш земляк, — потом кучерявая черненькая девушка из Минска, сразу же принявшаяся цитировать Маяковского. Позже подошли несколько сибиряков: один из Бийска, остальные из Читы. Им уже не хватило места на скамейке, и они уселись по-турецки прямо на траву.

Не помню, почему зашел разговор о природе подвига.

— Обязательно ли совершается подвиг на войне, в бою? — спросил один из сибиряков. — Длится ли он всего мгновенье или может растянуться на долгие годы?

Кучерявая девушка из Минска вспомнила волнующие слова Энгельса: «венец жизни — подвиг!..»

Да, это было так! Это было прекрасно. Любая, самая скромная жизнь получает смысл, если человек стремиться увенчать ее подвигом.

Труд — это та же битва. Хорошо ворваться первым во вражескую крепость и водрузить на ней красное знамя. Но можно ведь поставить его и над станком в цехе!

Наше поколение решает спор между капитализмом и коммунизмом — между прошлым и будущим человечества. Мы — вестники будущего. Творя его, приближая его, мы различаем впереди прекрасные, tit не построенные города, диковинные, созданные руками человека растения, новые химические элементы в пустующих квадратах периодической системы Менделеева.

Нам предстоит свершить все это, чтобы победил коммунизм!..

Конечно, выражено это было как-то иначе, не помню уже, в каких именно словах, и, наверное, не так связно. Но ведь мы были в том счастливом возрасте, когда друг друга понимают с полунамека.

Ломоносов со своего пьедестала ласково смотрел на нас. Втайне я считал, что особенно ласково он смотрит на меня с Андреем. Всю жизнь свою великий помор был привязан к Сибирскому морю, как он называл Ледовитый океан. С десяти лет до девятнадцати ходил на рыбную ловлю с отцом. Став ученым, снаряжал экспедиции для достижения полюса. Первым разгадал вековую тайну льдов, зарождающихся у берегов Сибири и пересекающих океан.

Однако так разнообразна была деятельность этого русского гения, чтобы любой из студентов — будущий физик, будущий химик, будущий филолог — с тем же основанием мог принять на свой счет ласково-благосклонное выражение его лица.

Да, отсюда, с Моховой, острова Восточно-Сибирском море были куда лучше видны, чем из Весьегонска. До них, казалось, рукой было подать!..

А еще через несколько месяцев мы встретились с Лизой — неожиданно, в библиотеке имени Ленина.

В конце двадцатых годов новое здание еще не было построено, и все многочисленные посетители, преимущественно студенты, теснились в старом зале.

Был тот час, когда в зале делается особенно уютно от зеленого, теплого света абажуров. Мы стояли с Андреем на «антресолях», у перил, как раз там, где прибита дощечка с надписью «Стоять воспрещается» и где, несмотря на это, всегда толкутся влюбленные парочки, шепчущиеся о своем счастье, а также одиночки, мрачно пережевывающие бутерброды.

— Петр Арианович сидел за одним из этих столов, — сказал я, глядя вниз.

— Угу! — пробормотал Андрей. — В году, наверно, одиннадцатом или двенадцатом…

— Как странно, что мы теперь здесь, где он обдумывал свою гипотезу!

— Что же странного?

Стоявшая неподалеку девушка с любопытством поглядела на нас и придвинулась. Я принял небрежную позу, Андрей отвернулся.

Вдруг меня тронули за локоть и шепнули:

— Курс норд-ост, верно?

Это могла быть только Лиза! Кто же еще, кроме нее, знал курс к нашим островам?

Но девушка ничем не напоминала бывшую девчонку с косичками. Над головой не торчали смешные мышиные хвостики. Веснушки остались в самом ограниченном количестве, и то лишь на кончике носа. Волосы были острижены коротко, под мальчика, только надо лбом оставлена небольшая гривка, которой она ловко встряхивала по временам. Но ладошка на ощупь была такой же теплой и твердой.

— Я сразу поняла, что это вы, — затараторила она, держа нас за руки. — Ты так же щуришься, Леша, а Андрей глядит таким же букой.

Но тут с кислым лицом приблизилась библиотекарша и попросила «восторги по случаю встречи» перенести на лестницу.

— Я знала, что встретимся, знала! — повторяла она. — Ведь Петр Арианович велел нам, чтобы мы были вместе…

— Не забыла Петра Ариановича?

— Что ты! — удивилась она. — Ведь он научил меня читать и писать. Этого забыть нельзя!..

Лиза оказалась самой нетерпеливой, самой азартной из нас. Она готова была отправиться на поиски островов в Восточно-Сибирском море хоть сейчас.

Но, кроме того, по ее словам, она должна «найти себя».

Что, собственно, это означало: «найти себя»?

— Обратилась бы в милицию, в бюро утерянных вещей, — поддразнивал я.

Она не обиделась. Только повернула ко мне расширенные карие, довольно красивые глаза и сказала:

— Ах, Леша, ты ничего не понимаешь, ничего!..

«Поиски», по-видимому, давались нелегко. Как-то Лиза, возвращаясь с диспута Луначарского и митрополита Введенского, сказала нам со вздохом:

— До чего же хочется на Луначарского быть похожей!..

— Как! — притворно удивился я. — Чтобы в пенсне и с бородой?

— Чтобы все знать, как он! Чтобы уметь сразить врага остротой, сшибить с ног!.. Я подумаю еще, может, на литфак пойду… — Она опять вздохнула. — Отчего, ребята, я такая жадная? Всюду хочу поспеть сама. Музыку слушаю — хочу быть композитором или дирижером. Книгу читаю — мечтаю писать. По мосту иду (мы переходили Москву-реку) — хочу, чтобы мой был мост, чтобы я строила его. И всюду хочу первой… Это плохо — хотеть быть первой?

— Отчего же? — пробормотал я, осторожно перепрыгивая через лужу. — Есть блестящее предложение: можешь стать чьей-нибудь первой… любовью — Андрея, например…

— Вечно шутишь, Леша! — недовольно сказала она. — Как не надоест — шутить и шутить!

Мы с Андреем побывали у нее в гостях. В комнате у нее было очень уютно, несмотря на то, что там жили еще четыре девушки. Наша Лиза умела создать уют из пустяков, из ничего, воткнув в стакан букетик ландышей или разбросав на этажерке вырезанные из цветной бумаги салфеточки.

У нее был талант, свойственный, кажется, только женщинам: обживать любое, самое неуютное помещение. Она обжила бы, по-моему, даже льдину среди океана, заставив морских зайцев и нерп потесниться к краешку.

Наблюдая за тем, как она носится по комнате, накрывая на стол, дружески перебраниваясь со мной и ловко нарезая присланное из Весьегонска сало, я заметил — просто так, к слову:

— Представляю себе жену полярного путешественника именно такой, как ты. Да! Домовитой, заботливой и…

— Ага! — Она тотчас накинулась на меня, так как по-прежнему была забиякой. — Это значит: ждать-поджидать, поддерживать огонь в очаге? Англо-саксонские образцы, вычитано из книг!

— Ну что ты! — удивился я. — Какие же образцы? Вообрази усталого путешественника с заиндевелой бородой, с которой падают сосульки на коврик перед камином…

И я изобразил путешественника довольно яркими красками.

— Разве ему, — продолжал я, — не нужен отдых, не нужна заботливая, любящая жена?

— Нужна, — смягчилась Лиза. — Но самой женщине мало этого. Я имею в виду советскую женщину, тем более комсомолку. У нее… у меня… у нас должна быть своя собственная яркая жизнь! И своя слава, а не только отблеск мужниной славы.

И пошла, и пошла!.. На эту тему она могла говорить часами.

— Нет, Лешенька, милый! Уж если быть женой путешественника, то такой лишь, как Ольга Федченко или Мария Прончищева! Чтобы с мужем всюду рука об руку, чтобы вместе и в горы Средней Азии, и в тундру на собаках…

— И чтобы бухту назвали твоим именем?

— А что ж? Прончищева заслужила это… Впрочем, лично я не хочу заниматься открыванием новых земель, — неожиданно добавила она.

— Почему?

— Отмирающая профессия!

— Что-о?!

Андрей с изумлением посмотрел на меня, я — с изумлением на Андрея. Так-таки и бухнула: отмирающая!

— Это ты, чтобы позлить, — сказал я, придя в себя.

— Нет, докажу, как дважды два! Ответь-ка: настает время, когда сотрете все «белые пятна» на карте, откроете все острова, измерите все моря?

— Ну, допустим.

— Не «допустим», а так и есть!.. Но и тогда останется на земле огромная, неизученная, таинственная страна…

— Какая же?

— Страна Завтрашнего Дня. Наш Советский Союз в будущем. И каждый человек, обгоняет свое время — новатор, изобретатель, мыслитель, — прокладывает путь в Страну Завтрашнего Дня!

— Вычитала где-нибудь! — пробормотал Андрей недоверчиво.

— Ну и что ж, что вычитала? Правильно ведь?

— А разве мы собираемся с Лешей путешествовать во Вчерашний День? Новые острова, открытые в Советской Арктике, — это разве не Завтрашний День?

— Так ведь острова уже были до вас! Как ты не понимаешь? Вот если бы вы их создали, построили на дне морском…

Споря об этих не открытых еще островах, мы не предполагали, что жизнь самым удивительным образом помирит нас — даст работу и мне с Андреем и нашей неугомонной приятельнице.

Глава вторая

СТРЕЛКА УКАЗЫВАЕТ НА НОРД-ОСТ

В отличие от Лизы, у нас с Андреем не было и не могло быть колебаний в выборе профессии.

Над нашим общим письменным столом, между расписанием лекций в университете и программой футбольных состязаний, висел маленький компас-брелок — подарок Петра Ариановича. Стрелка, закрепленная неподвижно, указывала на NO — норд-ост, северо-восток.

(Именно там, на северо-востоке Советской Арктики, если помнит читатель, должна была находится гипотетическая, то есть предполагаемая, Земля Ветлугина).

Образ учителя географии не потускнел с годами. В споре, в ссорах мы постоянно прибегали к авторитету Петра Ариановича. То и дело я, либо Андрей повторяли: «Петр Арианович, думаю, не сделал бы так… Петр Арианович по этому поводу сказал бы…»

Долго верили в то, что встретимся с ним.

В первый же год по приезде навели справки в Наркомпросе. Нет, в списках педагогов Ветлугин не числился.

Списались с отделом кадров Академии наук, находившейся тогда в Ленинграде. Среди научных сотрудников Ветлугина не было.

Умер?…

Но это нелегко было себе представить. О людях, всеми помыслами и делами устремленных в будущее, не так-то просто сказать: «умер».

Умер, не нанеся на карту свои острова?!

Личность Петра Ариановича неразрывно слилась в нашей памяти с удивительными, неразгаданными островами.

Помнили о них всегда. Видели их как бы боковым зрением, отправляясь в Москву, в университет, проверяя друг друга по программе вступительных экзаменов, расхаживая по московским улицам и восторженно разглядывая афиши: «Балет «Красный мак», «Вечер Маяковского», «Концерт Собинова и Неждановой».

Так бывает в поезде. Можно оживленно разговаривать с попутчиком, читать журнал или играть в домино и в то же время краем глаза следить за пейзажем, проплывающим за окном.

Иногда мы надеялись, что узнаем одновременно о Петре Ариановиче и об островах.

Разве нельзя было, остановившись по дороге в университет у щита, где вывешивалась «Правда», увидеть заголовок: «Открытие новых островов в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря»?

А под ним:

«С борта ледокола. От нашего специального корреспондента… Только что начальником экспедиции П.А.Ветлугиным под грохот салюта поднят флаг Советского Союза на вновь открытом архипелаге… Величественная картина крутых лесистых склонов… Конические горы, снежными вершинами упирающиеся в облачное небо…»

Но не появлялось такого сообщения в «Правде»…

Клад, завещанный нам Петром Ариановичем, оставался нетронутым. То был географический клад — острова, охраняемые льдами и туманом!.. Нельзя было на пути к островам «рыскать», как говорят моряки, то есть откланяться от заданного курса. Стрелка компаса, закрепленная неподвижно, указывала на NO — северо-восток.

— Не забывай афоризм, — поучительным тоном повторял Андрей: — «Если хочешь достигнуть чего-нибудь в жизни, будь целеустремленным».

Андрей гордился своей целеустремленностью. Я иногда разбрасывался, по его мнению.

— У тебя шквалистый характер, Леша, — сказал он однажды. (Кажется, мы проходили в то время шкалу ветров Бофорта).

— То есть?

— Как ветер, налетающий порывами.

— А у тебя?

— О! Постоянно дующий легкий бриз, — поспешно сказал он, но сам не выдержал и захохотал.

Вот уж действительно ничего похожего на бриз, на его нежнейшее, ласкающее дуновение! Скорее мужественный и суровый северный ветер!..

Наружность моего друга соответствовала его характеру. Он остался букой, таким же, каким был в детстве. Смуглый, черный, как жук, с круглой, коротко остриженной головой. («Прическу там какую-то заводить! Пробор делать!..»)

Он не имел уменьшительного имени. Язык не повернулся бы назвать его Андрюша или Андрейка. Андрей — это было то, что полагалось. Андрей — это было хорошо!

Только довольно крупный вздернутый нос нарушал общее впечатление. Очень забавны были эти широкие, будто любопытные ноздри. И по-прежнему нос смеялся со всем лицом — покрывался мелкими складочками и морщинками, точно Андрей собирался чихнуть. Смеялся мой друг не часто, но зато уж закатывался надолго, совсем как Петр Арианович.

Оглядываясь назад, я вижу, что мы были по-настоящему счастливы в свои студенческие годы. Мы были молоды, полны сил, находились в Москве, в мировом научном центре, учились в старейшем русском университете, где все напоминало о славных традициях русской науки, самой передовой в мире.

А впереди — впереди были наши острова! Казалось, каждая прослушанная нами лекция, каждый сданный зачет приближают нас еще на шаг к островам!

Жили мы в тесной комнатке в одном из переулков между Пречистенкой и Остоженкой, жили отлично, хотя считалось, что настоящая жизнь начинается только за Полярным кругом.

В Москве наш день начинался с того, что мы любовались городом. Любовались им с крыши, потому что именно здесь делали свою утреннюю зарядку.

Даже зимой выскакивали на чердак, голые по пояс, быстро пролезали в узкое чердачное окно и выбегали на крышу, делая такие движения руками, точно плыли брасом.

Холодно? Вздор! Сейчас будет тепло!

Пританцовывая, обеими горстями захватываем побольше хрустящего чистого снега, с силой растираем спину, грудь. Потом — бегом вниз, по винтовой лестнице, к крану на кухне. Вода после снега кажется всего лишь прохладной.

Довольное урчанье и фырканье оглашают коммунальную квартиру. Соседи, зевая, отрывают головы от подушек. Ого! Уже семь часов?… Студенты из угловой комнаты поднялись…

Говорят, по-настоящему здоров тот, кто не ощущает своего здоровья. Это не так. Мы ощущали свое здоровье.

Мы даже щеголяли приобретенной на крыше неуязвимостью. В лютые морозы, когда на улице все горбились и прятали носы в воротник, я и Андрей беззаботно сдвигали фуражки на затылок. Ни кашне, ни меховых шапок, ни зимних пальто не носили из принципа. Подумаешь: 56-я параллель! А нам в будущем зимовать на 76-й или 86-й!..

Крыша была нашим владением не только зимой, но и летом. Выходили сюда в одних трусах и готовились к зачетам, подстилая коврик, чтобы не так обжигало железо. Надо было набрать солнышка внутрь побольше, про запас, в предвидении долгих бессолнечных зим в Арктике.

На крыше было удобно проверять друг друга по метеорологии.

— Какие облака проплывают, Леша?

— Цирусы.

— Врешь, врешь! В учебник загляни. Куммулюсы! Видишь — пышные, будто взбитая мыльная пена.

Крыша называлась у нас верхней палубой. Комнату снисходительно называли кубриком. Она и на самом деле была похожа на кубрик: узкая, длинная, отделенная тонкой переборкой от соседней.

Стоит упомянуть и о том, что за время ученья в университете мы не пропустили ни одного ледохода на Москве-реке.

Часами могли стоять у каменного парапета, следя за тем, как медленно вспучивается на стреже река, делается выпуклой, как шоссе. Происходило это оттого, что течение всего быстрее на середине русла.

Стоя на Каменном мосту, чувствовали себя как бы на стыке прошлого и будущего. Воображением уносились в Арктику, представляя себе, как будем пробираться на ледоколе через плавучие многолетние льды к земле, синеющей на горизонте. Памятью же возвращались в Весьегонск, в тот солнечный день, когда так же вот стояли на мосту через Мологу, а Петр Арианович с озабоченной доброй улыбкой шел по берегу за игрушечным корабликом, поддерживая его шестом.

— Опять на ледоход бегали смотреть? — возмущалась Лиза и недоверчиво оглядывала нас с головы до ног. — Ну конечно, брюки в снегу, пальто мокрое… Дети! Ну, просто как маленькие дети!

Она усвоила интонации старшей сестры, хотя была года на три — четыре моложе нас. Журила за непрактичность, неэкономичность, неаккуратность. Проверяла наличность белья, иногда самолично штопала его. Перед ее приходом — она забегала к нам раза два в месяц — приходилось старательнее обычного подметать комнату. И все-таки Лиза оставалась недовольна, сердито хватала веник и подметала по-своему.

Она любила присутствовать при наших нескончаемых спорах о Земле Ветлугина.

Иногда, оборачиваясь, я видел, что она сидит в уголке и задумчиво смотрит на меня своими блестящими светло-карими глазами. Если я делал промах, запинался, глаза тускнели. Если же «срезал» Андрея ловким возражением или шуткой — делались теплыми-теплыми…

Живейшее участие принимала она и в наших сердечных делах, главным образом в моих.

— Разбрасываешься! Нехорошо! — говорила она. — Размениваешь свое чувство на гривенники!..

— Посмотрим, как ты не будешь разменивать! — обидчиво отвечал я. — У тебя поучусь…

— Гривенников не будет! Не хочу мельчить любовь! Мне, знаешь, подавай все сразу, в большущем золотом слитке! Я жадная!

В кино, музеи, на публичные лекции мы ходили всегда вместе, три неразлучных друга-земляка: Лиза — посередине, я и Андрей — по бокам.

Только в тот вечер, о котором я расскажу сейчас, я и Лиза остались вдвоем. Андрей совсем уж собрался идти с нами, повязал даже галстук — впервые в жизни, — но в последний момент задержали какие-то дела.

Очень красиво выглядела Москва-река. Похоже было, что устроители молодежного карнавала в Нескучном саду одолжили на время радугу, сняли ее с неба и аккуратно уложили между кустами.

Стоя на берегу, мы смотрели с Лизой на воду. Ветки деревьев закрывали от нас небо, но праздничный фейерверк был хорошо виден в воде. Было первое или второе мая.

Сначала, как это обычно бывает, говорили об отсутствующих — хвалили Андрея за собранность и целеустремленность. Потом Лиза запела вполголоса:

Живет моя отрада

В высоком терему…

Оборвала, вопросительно посмотрела на меня.

Я предложил съесть мороженого. Затем мы катались на «чертовом колесе», хохотали над своими дурацкими изображениями в зеркальной «комнате смеха» и немного потанцевали на танцплощадке под баян.

Почему-то мы снова очутились на старом месте, на нашей аллейке у воды. Было очень тепло. По Москве-реке плыли украшенные фонариками катера с пассажирами, толпившимися на верхней палубе. Оттуда нам кричали что-то, какую-то карнавальную чепуху.

Я был в приподнятом настроении, что называется, «в ударе». Только что пришла в голову мысль: в поисках островов в Восточно-Сибирском море воспользоваться помощью эхолота. Хорошо бы сразу рассказать об этом Андрею, проверить, правильна ли мысль. Но Андрея не было. Рядом была только Лиза.

— Понимаешь, — начал я издалека, — в сплошном тумане штурман находит место корабля по глубинам. На карте обозначены глубины. Если применить этот принцип к гипотетическим землям…

Лиза обернулась ко мне. Голос ее странно дрогнул:

— Какая ночь, Леша! — сказала она. Пауза. И нетерпеливо, почти сердито: — Такой ночи, Леша, больше не будет!

Меня удивило ее волнение. Эти слова прозвучали проникновенно, совсем как пророчество.

Я заглянул своей спутнице в глаза. Они были обращены ко мне, широко раскрытые, очень яркие, все с тем же странным вопросительным выражением.

Мне захотелось взять ее за руку и спросить, что с нею, не устала ли она от «чертова колеса» или от этой дурацкой «комнаты смеха». А может быть, у нее разболелся живот от мороженного?

— Я хотел тебе рассказать о глубинах, — начал я неуверенно.

Но Лиза продолжала молчать.

— Ты здорова, Рыжик? — спросил я, беря ее за руку. — Что с тобой?

Неистово защелкал соловей в листве над нашими головами. Теплая ладошка дрогнула в моей руке.

Внезапно затрещали сзади кусты, послышалось прерывистое дыхание, и на тропинку подле нас прыгнул, почти свалился с косогора Андрей.

— Ф-фу, жара! — сказал он, отдуваясь и вытирая шею платком. — В мыле весь, так бежал!.. Извините, ребята, что запоздал!..

Мы довольно долго еще гуляли по парку, распевая песни.

Лиза заводила:

Сидели два медведя

На ветке на одной…

Мы с Андреем подхватывали:

Один смотрел на небо,

Другой качал ногой.

И опять заводила Лиза:

И так они сидели

Всю ночку напролет…

А мы мрачно подтверждали:

Один смотрел на небо,

Другой качал ногой…

Кончилось тем, что Андрей потерял свой галстук. (Под шумок, пользуясь темнотой, он снял его с шеи и засунул в задний карман брюк.) Мы с Лизой помирали со смеху, а он вертелся на месте, пытаясь посмотреть, не свешивается ли галстук из кармана.

Отличный, веселый был вечер! И все-таки странный. Показалось ли мне, что Лиза за что-то сердится на меня?… Впрочем, на другой день она была такая же, как всегда.

Глава третья

«СКРЫТНЫЙ ПЕСЕЦ»

…С шелестом перевертываются страницы учебников. Открываются и закрываются двери в высокие, светлые аудитории. Диковинными цветами расцветают абажуры на столах в университетской читальне.

Словом, быстрой чередой проходит несколько лет, и вот в жаркий июльский полдень спешит по Манежной площади загорелый молодой человек, с любопытством озираясь по сторонам.

Поразительно! Стоит на год отлучиться из Москвы, чтобы по возвращению обязательно найти в ней значительные перемены. Взять хотя бы Манежную. На углу Охотного ряда, словно из-под земли, выросла вышка шахты, обнесенная забором, похожая на старинную деревянную крепость, и сразу же привычный вид площади изменился.

Москва строится! Она строится сейчас не только ввысь, но и вглубь!

— Прошу извинить. Это, наверное, метро? — обращается молодой человек к прохожему в белых брюках и панаме, суетливой рысцой пробегающему мимо.

— Да, вышка Метростроя. Вы в Москве первый раз?…

— Нет, я москвич. Вернулся из длительной командировки…

Сдвинув панаму на затылок, прохожий удивленно глядит вслед молодому человеку.

Удивляться есть чему.

Термометр у «Метрополя» показывает 28 градусов в тени. Москвичи по этому случаю разгуливают в белых парусиновых брюках, а москвички — в невесомых сарафанах. Только молодой человек, вернувшийся из командировки, одет не по сезону. На нем унты, опущенные до икр и раздувшиеся подобно ботфортам мушкетеров. Через левую руку переброшен комбинезон на меху, в правой — меховой треух, которым приезжий обмахивается, как веером.

Его появление в трамвае, где пассажиры стоят плотно, плечом к плечу, не вызвало восторга.

— Хоть бы на подножке ехали! — простонал кто-то, притиснутый комбинезоном к стене. — Такая духота, а вы с медведями со своими!

— Это олень, — пояснил владелец комбинезона, точно от оленя было менее жарко, чем от медведя. — Я только что с аэродрома. Извините, пожалуйста…

— С периферии?

— Из Арктики.

Это признание сделало его центром внимания в трамвае. Пионер попытался уступить место. Гражданин, притиснутый комбинезоном, сказал подобревшим голосом:

— А двери за собой в Арктику не забыли закрыть? Хоть бы щелочку догадались оставить, чтобы ветерком пахнуло…

Даже кондукторша, со свирепым видом отрывавшая билетики, милостиво разрешила сойти с задней площадки, когда трамвай остановился у Кропоткинских ворот. («Где уж вам шагать через весь вагон в сапогах таких!»)

Так — почти триумфально! — состоялся мой приезд в Москву, потому что молодым человеком в унтах был я (читатель, наверное, уже догадался об этом).

Какая-то девушка, обогнав меня на тротуаре, засмеялась и оглянулась. Ей, вероятно, понравился треух. Я даже не улыбнулся в ответ. Не до улыбок было сейчас. Чем ближе к дому, тем серьезнее и сосредоточеннее я становился.

Медленно, стараясь протянуть время, поднялся по лестнице, повернул ключ в замке.

— Алексей Петрович приехал! — крикнули на кухне.

Тотчас население коммунальной квартиры высыпало в коридор — выбежали сразу все, будто сидели, притаясь за дверью, в ожидании моего возвращения.

— Где же Андрей? — удивился я.

— Андрей Иванович в институте. Хоть и выходной, а в институте. Прилетел на прошлой неделе. Думал, что вы уже дома. Загорел больше вас!

— Спрашивал меня кто-нибудь?

— Елизавета Гавриловна. Каждый день…

Еще бы!

Я подошел к телефону:

— Лиза? Это я. Здравствуй!.. Да, только что… Приезжай — расскажу… Здоров, здоров… И вот что: захвати Андрея по дороге. Он в лаборатории… Там нет телефона… Фотографии? Привез. Получилось хорошо… Увидишь…

Завтра или послезавтра фотографии появятся в газетах. Нехорошо, если Лиза узнает обо всем не от меня, а из газет.

Переодевшись, я поднялся на крышу, чтобы полюбоваться городом.

Внизу текла Москва-река. В воде отражались белые облака, зеленые деревья бульваров и красная Кремлевская стена. Будто крылья вырастали, когда смотрел отсюда на Москву.

Я любил ее такой — в яркий солнечный день. Но мне нравилась она и в туман, и звездной ночью, и в искрящемся зимнем уборе.

Всегда ободряла, радовала, успокаивала.

Только сегодня, несмотря ни на что, оставался осадок на душе. Я не мог забыть о фотографиях.

Да, ни одно из моих возвращений не было таким печальным. Какое же это было по счету возвращение?…

После окончания университета я зимовал на Северной Земле. Второе лето плавал в море Лаптевых и на гидрографическом судне «Гусляр», уточняя границы материковой отмели. Отплавал — вернулся. Зиму провел в Москве и снова улетел в Арктику, на этот раз на остров Котельный, в группе Новосибирских островов.

С каждым годом, как видит читатель, подбирался все ближе к «нашей» земле, к району «белого пятна» в Восточно-Сибирском море.

«Белые пятна» на географической карте нельзя закрепить за собой. В любой момент может выдвинуться из тьмы некто, шагнуть к «белому пятну» и стереть его с карты одним взмахом руки.

Текльтон, правда, уже не мог сделать этого. Он умер, «не прозрев», как говорили мы с Андреем, то есть так и не узнав, что слева по борту остались неизвестные острова.

Это был один из последних иностранных путешественников, побывавших в русском секторе Арктики. Кончилось время, когда к берегам Сибири жались норвежские, американский, английские корабли, пытавшиеся подобраться отсюда к полюсу. Кончилась эпоха случайных набегов, одиночных вылазок в Арктику. Советский Союз предпринял ее планомерное, последовательное освоение.

Ни одно капиталистическое государство, конечно, не смогло бы действовать с таким размахом и, главное, так целеустремленно. За короткий срок советские полярники продвинулись очень далеко в Арктике, закрепляясь на отвоеванных у природы позициях.

Уже зареял гордый советский флаг над островом Врангеля — крайней восточной точкой советской территории в полярных морях. Уже взметнулся он по флагштоку вверх над островом Виктории — крайней западной точкой Советской Арктики. Плещущий по ветру красный флаг подняли и в бухте тихой. Отважный советский ученый, академик Шмидт, высадился со своими спутниками на Земле Франца-Иосифа и утвердил права Советского Союза на этот обширный архипелаг, расположенный наиболее близко к полюсу.

Осуществилась мечта всех передовых русских людей: за одну навигацию был пройден Северный морской путь. Экспедиция на ледокольном пароходе «Сибиряков», возглавляемая академиком Шмидтом, совершила то, что многим казалось невозможным: за два месяца прошла из Белого моря в Берингов пролив.

«Белые пятна» исчезали на карте одно за другим, и я следил за этим со странным чувством, в котором, кроме радости, было и ревнивое нетерпение.

— Недолго осталось ждать, — говорил я Андрею. — Очередь дойдет и до наших островов в Восточно-Сибирском море.

Но при этом мы все чаще беспокойно переглядывались.

Петр Арианович считал, что острова располагаются не очень далеко от материка. Однако, по мере того как советские полярники продвигались в глубь «моря тайн», «моря тьмы», гипотетическая земля отступала все дальше на северо-восток.

Открытые до сих пор в Советской Арктике острова находятся в пределах материковой отмели, то есть на дне окраинных сибирских морей, которое является как бы подводным продолжением материка. Глубины здесь сравнительно невелики. Дальше глубины резко падают, начинается материковый склон, а за ним — ложе океана. На большой океанической глубине существование гипотетических земель, конечно, гораздо менее вероятно.

— Ну, а Земля Ветлугина — вулканического происхождения, как Ян-Майен? — с надеждой спрашивал я.

Андрей с сомнением качал головой.

Он утешал меня тем, что северо-восточная граница Восточно-Сибирского моря, то есть граница отмели, до сих пор не уточнена гидрографами. Это поддерживало в нас надежду.

По окончании университета мы с Андреем выбрали специальность гидрографа. На этот счет сомнений не было: гидрографом был Ломоносов, гидрографом был и Седов. И наш Петр Арианович, наверное, был бы гидрографом, если бы ему не преградили дорогу в Арктику.

Двум гидрографам трудно устроится на одну и ту же полярную станцию. За порогом университета наши пути с Андреем временно разошлись.

В отличие от меня, он двигался к Восточно-Сибирскому морю не с запада, а с востока. Две зимы провел в бухте Провидения, потом перекочевал на мыс Уэлен.

Только на третий год Андрею посчастливилось приблизится к нашему «белому пятну». Он получил назначение на полярную станцию острова Врангеля.

Я с интересом прочел в «Гидрографическом вестнике» его сообщение о том, что в середине зимы им замечены айсберги, приткнувшиеся к северному берегу острова. Мы так привыкли с полуслова понимать друг друга, что сразу же стало понятно значение, которое Андрей придавал этому.

«Откуда приплыли айсберги? — задавал он себе, наверное, вопрос. — Не из района ли нашего «белого пятна»?»

Ведь именно так был открыт в свое время остров Ушакова. О существовании его не подозревал никто, пока с гидрографического корабля «Садко» не заметили множество айсбергов, плывущих по морю. Предположили, что где-то близко находится их отправной пункт — «месторождение». Двинулись навстречу айсбергам и, действительно, вскоре увидели на горизонте остров — ледяную шапку. От нее и откалывались ледяные глыбы, уносимые по воде ветром.

Не терпелось встретиться с Андреем, чтобы расспросить его о сделанных им наблюдениях и обсудить их.

Наши пути, однако, скрестились не в Москве, а над белой пустыней Восточно-Сибирского моря.

Весной донеслись оттуда тревожные сигналы «SOS». Вмерзшее осенью во льды и дрейфовавшее с ними нефтеналивное судно «Ямал» было раздавлено во время одного из сжатий. Люди высадились на пловучую льдину.

Тотчас были организованы спасательные работы. Первым к месту аварии добрался самолет, базировавшийся на остров Врангеля. Андрей был на нем. Я прилетел позже, с группой самолетов, направленных с Новосибирских островов.

Дела было невпроворот. Научным работникам, включенным в состав экспедиции, приходилось все время быть начеку. Погода капризничала. Льды непрерывно двигались. Нетрудно представить себе, что произошло бы, если в разгар эвакуации сюда проник циклон…

Я знал, что Андрей совершил только один рейс на льдину и затем вернулся на остров Врангеля. Группа же самолетов, которую я обслуживал как гидрограф-ледовик, базировалась на Котельный. Нам так и не удалось повидаться, хотя, по арктическим понятиям, мы были соседи — нас разделяло всего несколько сотен километров.

Во время одного из рейсов я пролетел над районом «белого пятна», в центре которого, по мнению Петра Ариановича, находились острова. Мне посчастливилось сфотографировать этот неисследованный до последнего времени закоулок Арктики. Я сделал несколько снимков.

Вот они здесь, все до одного, отпечатанные на самой лучшей, блестящей, глянцевой бумаге!..

Эх, лучше бы их не было!.. Я досадливо оттолкнул полевую сумку с фотографиями.

На секунду снова увидел льды под крылом самолета — почти так же отчетливо, как улицу внизу, полосатую от пересекавших ее теней. Потом издалека донеслось мое имя.

На тротуаре у подъезда стояли и смотрели вверх улыбающиеся Андрей и Лиза.

Через несколько минут железные листы загромыхали под их шагами.

— Греешься?… Промерз? — спросила Лиза.

Светло-карие глаза ее стали совсем ореховыми. Высоко взбитая челка выгорела за лето и выглядела, как маленькая корона из золота, ловко укрепленная в волосах.

Метания ее, «поиски себя» давным-давно кончились. Она училась в Строительном институте, выбрав одну из наиболее популярных в те годы профессий.

Отвернувшись, чтобы не видеть ее счастливого лица (не хотелось причинять ей боль), я вытащил из сумки фотографии. Андрей и Лиза нетерпеливо нагнулись над ними.

Льды и туман… Туман и льды… Больше там не было ничего!

Ни единого, самого маленького, черного пятнышка! Ни признака суши. Безотрадно плоская равнина льдов с темнеющими кое-где полыньями.

Лиза ошеломленно опустилась на коврик, не отводя взгляда от фотографий.

Андрей снова перебрал их одну за другой, вертя в руках, придирчиво рассматривая и так и этак.

— На каких координатах снято? — допрашивал он. — А тут?… А тут?…

Координаты, как полагается, были записаны мною на обороте.

— А точно ли определялся? — спросил Андрей. — Как определялся? Может быть, по магнитному компасу?

Кто не знает, что в Арктике из-за близости магнитного полюса обычный магнитный компас — ненадежный путеводитель?

Нет, я определялся по солнечному указателю курса.

Мы летели в тот раз налегке, и летчик, по моей просьбе, сделал небольшой круг, дважды пройдя над районом, внутри которого, по расчетам Петра Ариановича, должна была находиться земля.

Фотографии последовательно фиксировали наш путь. Ничего, кроме льдов и тумана, обнаружено не было.

— А Петр Арианович не мог ошибиться, неправильно вычислить? — неуверенно спросила Лиза.

— Петр Арианович? — переспросил я с негодованием. Вопрос показался мне чуть ли не кощунственным. — Ну что ты! Нет, дело в другом…

— В чем же?

Андрей со всегдашней своей, изводившей меня методичностью принялся рыться в карманах.

— Пока я не знаю, понимаешь, но…

Он бережно вытащил маленькую фотографию.

Ничего замечательного на ней не было. Снят был песец. Тощий, облезлый, сфотографированный скорее всего весной, после зимней голодухи. Он одиноко стоял на льдине у ропаков.

Поза его была напряженной, хвост поджат, уши насторожены. Видно, чуял опасность и в любое мгновенье готов был задать стрекача.

— Обыкновенный песец, — сказала Лиза разочарованно.

— Не совсем обыкновенный. Важно то, где он снят.

— А где?

— Не очень далеко от этих мест… — Андрей кивнул на мои фотографии.

— Снято не с самолета?

— С земли. Точнее, со льда. Нам, видишь ли, пришлось сделать вынужденную посадку. На обратном пути, когда возвращались с эвакуированными.

— Ну?

— Посидели малость на льду. Пока исправляли маслопровод. Закусили чем бог послал. Тут песец и пожаловал с визитом. На запах рыбных консервов.

— Убили?

— Пожалели. Уж очень отощал за зиму. А надо бы! Как-никак, вещественное доказательство.

— Доказательство?

— Ну, как же! Вспомни повадки и образ жизни песцов… Где живут песцы?

Я с удивлением смотрел на Андрея. Неужели?…

Дело в том, что песцы отличаются любовью к комфорту. Они не довольствуются скромным биваком на льду, как белые медведи, — живут в норах, вырытых в земле. Им обязательно требуется земля для жилья!

— Есть одно возражение, — сказал я, всей душой желая, чтобы мой друг разбил это возражение. — Известно, что в поисках пищи песцы откочевывают очень далеко. Учти: дело было весной, после зимней голодухи…

— Думал об этом. Откочевывают, да. Но не такие расстояния. Погляди на карту. Каково расстояние до ближайшей земли — то есть до острова Врангеля?… Ага, то-то и оно! На многие сотни километров вокруг и признака суши нет… То есть на карте нет!

— Значит, ты считаешь…

— Пока не считаю ничего. Просто перед нами две фотографии. Сличаем. Та, где песец, противоречит той, где ледяная пустыня.

— Противоречит, конечно, — пробормотал я, с надеждой глядя на фотографии. — Загадочная картинка: где острова? Может, погребены под снегом? Но ведь сказано: горы высотой до небес?…

Смуглая рука протянулась сзади, схватила снимок песца.

— Нет, вы всмотритесь в него! — потребовала Лиза. — Уши торчком, глаза — как бусинки. Сторож тайны!.. Ну только что не говорит. Скрытный!

Глава четвертая

ПОСЛЕДНИЙ МИРАЖ

На следующий день вышли газеты с фотоснимками Восточно-Сибирского моря.

Большинство читателей почти не обратили на них внимания. Интересовали подробности спасения людей с «Ямала». Почти незамеченными прошли следующие слова в одной из статей:

«Попутно решена проблема гипотетической земли к северо-западу от острова Врангеля, о существовании которой высказывались догадки до революции; полеты двух научных работников на самолетах, эвакуировавших команду «Ямала», с очевидностью показали, что земли в этом районе нет…»

Однако заграничная, главным образом американская, печать придала большое значение моим фотоснимкам. Их напыщенно именовали «беспристрастным рефери».

«Фотографический аппарат рассудил людей, — заявлял, например, «Манхэттен кроникл». — Земли в этом районе нет. Земли и не могло быть. Иначе ее нашел бы Текльтон. Глупо было сомневаться в этом».

Расторопный корреспондент «Манхэттен кроникл» в Москве перетряхнул старые журнальные комплекты и вытащил на свет известную читателю статью Петра Ариановича «О возможности нахождения острова или группы островов…». Мало того: он заинтересовался мною и Андреем и разведал наши биографии.

То, что мы учились когда-то у Петра Ариановича, придавало всему, в понимании американца, привкус сенсации:

«Ученики опровергают учителя!», «Конец арктической сказки», «Текльтон был прав!» Тройной заголовок оглушал, сбивал с ног!

По нашему адресу корреспондент рассыпался в комплиментах. Больше всего пришлась ему по душе наша «объективность», «свободная, — как он писал, — от мелочного и узкого национального самолюбия!»

Читатель, я думаю, поймет, какие ощущения пробудила в нас эта статейка.

— Хвалят? — спросил я, поднимая глаза от газетного листа.

— Хвалят, черт бы их побрал!

Лицо моего друга было красно, сердито, сконфужено. Такое лицо было, наверно, и у меня.

Мы сидели друг против друга в библиотеке. Только что получены были последние иностранные газеты и журналы с откликами на спасение «Ямала».

— А помнишь афоризм: «Скажи, кто тебя хвалит, и я скажу, кто ты»?

Да, афоризм был колючий.

О такой ли похвале мечтали мы с Андреем?!

Андрей решительно отодвинул пеструю пачку журналов и положил на стол блокнот.

— Вот смотри. Набросал вчера. Давай условимся, о чем говоришь ты, о чем я. О песце я? Хорошо… Тогда обоснуй довод насчет тумана. Вспомни Норденшельда, открытие Северной Земли…

Предстояло выступить в Ленинграде с кратким сообщением о научных итогах экспедиции по спасению команды «Ямала». Нами был проведен ряд интересных гидрографических и метеорологических наблюдений. Но «гвоздем программы», по-видимому, считалось «решение проблемы Земли Ветлугина».

В поезде еще раз всесторонне продумали свою аргументацию. Да, песца и туман можно считать довольно убедительными доводами.

Конференц-зал научно-исследовательского института был полон.

Поздоровавшись со знакомыми, я и Андрей поспешили занять места. Тотчас же председатель постучал карандашом по столу:

— Слово для вступительного доклада предоставляется кандидату географических наук Союшкину!

Кому?

Я удивленно вскинул глаза.

На трибуне стоял человек примерно моих с Андреем лет. Левой рукой он то и дело поправлял хлипкое пенсне-клипс и даже вскидывал голову, чтобы оно не сползало с носа.

Прямые волосы его были зачесаны набок и блестели, точно на них навели глянец сапожной щеткой. Он был похож на морского льва в водоеме и гордо пофыркивал на публику из-за графина с водой.

Первых слов я не разобрал, поглощенный изучением его наружности. Затем донеслось:

— Нет больше «белых пятен» на земле! Период открытий закончен. Все уже открыл, взвесил, измерил человек. Мир обжит нами, мы знаем его теперь, как собственную свою собственную комнату…

Он высмеял провинциального учителя географии, страдавшего манией величия, осмелившегося поднять руку на общепризнанный — мировой! — авторитет Текльтона. Не смехотворны ли были его претензии считать себя чуть ли не «открывателем островов», призванным исправить «ошибку Текльтона», хотя сам он, как известно, в Арктике никогда не бывал?

— Итак, из перечня гипотетических, то есть предполагаемых, земель выброшена еще одна. Полеты советских исследователей (короткий полупоклон в нашу сторону) над Восточно-Сибирским морем перечеркнули буквы «С.с.» — «существование сомнительно» — заодно с сомнительной землей!

Он сделал решительный, немного театральный жест в воздухе, точно крест-накрест перечеркивал тайну Земли Ветлугина.

Раздались разрозненные хлопки.

Я покосился на Андрея. Он сидел, глядя прямо перед собой, сжав губы.

Докладчик сошел с трибуны и бочком двинулся к своему месту, обходя сидевших за столом, точно боясь, что кто-нибудь из членов президиума невзначай толкнет его или подставит ножку.

— Он? — шепнул я Андрею.

— Как будто он!

Неужели же это был наш зубрила Союшкин?

Но председатель уже выжидательно улыбался со своего места:

— Слово — участнику спасательной экспедиции товарищу Ладыгину!

Я поднялся на трибуну.

Впоследствии московский корреспондент «Манхэттен кроникл», присутствовавший, как выяснилось, на заседании, вышутил меня. Он написал, что оратор «напустил много туману в свое выступление».

Это был каламбур, потому что я говорил именно о тумане.

Что делать! Тумана в Арктике было в самом деле слишком много, но, как ни странно, это как раз и помогало уяснить положение.

Я начал с того, что поблагодарил за характеристику, данную фотографиям.

— В Америке их назвали «беспристрастным рефери». Пусть так. Рефери так рефери… Все ли участники обсуждения имеют на руках альбомы с репродукциями?… Очень хорошо. Попрошу, в таком случае, обратить внимание на то, что всюду между ярко освещенными пространствами льда видны длинные полосы тумана. На репродукции номер один туман занимает почти треть снимка. На репродукции номер четыре — не меньше половины. А это, как станет ясно из дальнейшего, имеет немаловажное значение.

В зале хлопотливо зашелестели страницами, перелистывая альбом.

— Позволю себе, — продолжал я, — напомнить случай с Нобиле. В 1928 году его дирижабль пролетел всего в пятнадцати километрах от Северной Земли, и она осталась не замеченной в тумане. Ни Нобиле, ни спутники его не смогли увидеть внизу огромный архипелаг, несмотря на то, что координаты его были известны.

Я рассказал о том, что в Америке нашлись скептики, которые воспользовались случаем печатно высказать подозрения в научной добросовестности Вилькицкого, за пятнадцать лет до пролета Нобиле открывшего Северную Землю. Некоторые даже развязно сравнивали его с печальной памяти мистификатором доктором Куком.

«Северной Земли нет», — так-таки напрямик утверждалось в приложении к американскому гидрографическому справочнику «Arctic Pilot».

— Мне особенно приятно вспомнить об этом, — сказал я, — потому что я с группой советских полярных исследователей как раз находился на Северной Земле, когда туда доставили экземпляр заокеанского справочника, не пожелавшего признать ее существование…

Смех в зале.

— Не провожу пока аналогии, — продолжал я. — Просто говорю: вот что может наделать туман! Я бывал на мысе Челюскин. Северная Земля находилась от нас в каких-нибудь тридцати шести морских милях, по ту сторону пролива, однако видно ее было очень редко, лишь в исключительно ясную погоду. Говорят, из Сухуми бывают видны на горизонте горы Трапезунда. Но то Черное море, а это Арктика… Могу назвать еще людей, которые за туманом не видели Северной Земли, хотя до нее было рукой подать. Это штурман Челюскин, добравшийся до мыса сушей на собаках и продвинувшийся по льду еще на восемнадцать километров к северу; это Норденшельд, по описанию которого туман был так густ, что моряки, стоя на носу, не видели кормы судна. Норденшельд оставил Землю слева по борту, так же как и Нансен на «Фраме». И тот и другой не заподозрили ее существования. У мыса в начале двадцатого века зимовал наш отважный и настойчивый Толль, отправляясь на поиски Земли Санникова. Он гнался за химерой, а реальная Земля осталась незамеченной, неоткрытой, хотя, повторяю, до нее было всего тридцать шесть морских миль… Заколдованная Земля! И только перед экспедицией Вилькицкого наконец раздернулась завеса тумана…

— Вывод, вывод! — попросили из президиума.

— А вывод прост: пока воздержаться от выводов! То, что мы не видели островов, не значит еще, что их нет. В нашем распоряжении слишком мало фактов. Гипотеза Ветлугина не поколеблена и ждет глубокой, всесторонней проверки…

В зале царило молчание. Я уступил место Андрею.

Он был краток, говорил отрывисто и сердито, косясь на Союшкина, сидевшего сбоку стола в непринужденной позе и покачивавшего ногой. Нога эта, видно, больше всего раздражала Андрея.

— Остров, — начал он, — или группа островов, над которыми пролетали самолеты, могли быть погребены под снегом…

— Ветлугин писал о высоких горах, — скромно вставил Союшкин.

Андрей с ненавистью поглядел на его ногу.

— Ветлугин не писал о горах, о них говорил землепроходец Веденей! Да, Землю Ветлугина легко было не заметить сверху, в особенности если перед тем выпал снег. Что касается корабля, тот не мог подойти вплотную к Земле. Часто острова на такой широте окаймлены неподвижным льдом. К островам, как видите, очень трудно подступиться как с моря, так и с воздуха. Поэтому в своих суждениях мы можем опираться пока лишь на отдельные косвенные улики…

Он предъявил «косвенную улику», то есть снимок «скрытного» песца.

Тощий зверек с поджатым хвостом и настороженными ушами произвел впечатление на собрание. Все были ошеломлены: никто не ждал, не мог ждать, что так обернется обсуждение научных итогов экспедиции. Союшкин хвалил нас. А мы спорили с ним!.. Нам говорили: «Вы хорошо сделали, что доказали отсутствие Земли Ветлугина», а мы упрямо повторяли: «Проблема не решена. Земля Ветлугина есть, должна быть!..»

Андрея проводили слабенькими аплодисментами. В президиуме, вежливо улыбаясь, хлопал один Союшкин.

В тот же вечер мы снова встретились с нашим бывшим первым учеником.

После собрания нас пригласили на чай к директору научно-исследовательского института. Директор был очень огорчен всем происшедшим.

— Никак не мог ожидать, — повторял он, пропуская нас к себе в кабинет. — Поверьте, никак! Если бы ожидал…

Он, видимо, не любил скандалов, а то, что произошло, представлялось ему скандалом в науке.

— Ничего, — успокоил его Андрей. — Без драки не проживешь!

Из-за огромного, как саркофаг, письменного стола медленно поднимался навстречу Союшкин.

— Мой заместитель, — заторопился директор. — Прошу любить и жаловать.

— Мы знакомы, — сказал я.

— Ну как же! — улыбнулся Союшкин. — Вместе учились.

Он держался очень спокойно и с достоинством. Меня и Андрея с академической вежливостью называл по имени-отчеству, хотя то и другое перепутал. Был предупредителен. Кланялся одной головой — на английский манер.

Я с интересом присматривался к нему. Кажется, я говорил уже, что не запомнил его лица в Весьегонске.

Ну что ж! Лицо как лицо. Ничего отталкивающего. Лишенные всякого загара бледные щеки. Остроконечный носик. Небольшие черные глаза. Общее выражение настороженности, неуверенности.

Пожалуй, его наружность даже понравилась мне, потому что Союшкин несколько напоминал сейчас песца на фотографии.

Но внутренний облик его, по-видимому, не изменился. По-прежнему он знал только «от сих» и «до сих». По-прежнему брал благонравием и зубрежкой.

— Чего вы добиваетесь, не понимаю? — говорил он слегка в нос, позванивая ложечкой в стакане. — Вы провели большую научную работу, стерли «белое пятно» на карте. Это признано всеми, даже за границей… Так почему же ставите под сомнение результаты своих наблюдений? Нет, не понимаю вас…

Андрей отделывался сердитым покашливанием…

— Самое странное в нем то, что он не изменился, — в раздумье сказал мой друг, когда мы вышли. — Все изменилось вокруг, а Союшкин не изменился. Удивительно!..

— Может, просто мало знаем его? — сказал я осторожно.

— Нет, не защищай. Зубрила и зубрила!.. О чем разглагольствовал директор?

— Пытался разъяснить свою точку зрения. Так и не понял, за нас он или за Союшкина. Большой любитель недомолвок. Знаешь, совершенно не признает двух слов: «да» и «нет».

— Это как в детской игре: «Барыня прислала сто рублей, что хотите, то купите, «да» и «нет» не говорите…»

Мы засмеялись.

Но смеяться было рановато. Через несколько дней в специальном научном журнале появилась статья бывшего первого ученика, озаглавленная довольно дерзко:

«Мираж, привидевшийся за письменным столом».

Спору нет, Союшкин обладал известной эрудицией. Однако как все это было книжно, мертво! Он прыгал, подобно дрессированному попугаю, по книжным полкам, перенося в клюве цитаты с места на место, снимая и навешивая ярлычки. Он не был ученым, нет, всего лишь архивариусом фактов!

«Весьегонский учитель географии, — так начиналась статья, — вообразил острова в океане, потому что корабль Текльтона, дрейфуя со льдами, сделал резкий зигзаг. «Льды огибают в этом месте преграду», — предположил Ветлугин. Между тем не проще ли считать, что зигзаг является результатом влияния ветров? В наши дни, однако, нашлись апологеты этой провинциальной гипотезы. Выдвинут второй аргумент. Ссылаясь на показания безвестного — фамилия не установлена — русского землепроходца XVII века…»

Далее Союшкин приводил обширные цитаты из известной читателю «скаски», сопровождая их снисходительными комментариями. Правда, он проявил некоторое великодушие и отводил от Веденея подозрения в лживости. По его мнению, Веденей не лгал и не пытался разжалобить начальство, чтобы выманить «награждение». Он действительно думал, что видел землю.

«Надо учесть психику путешественников, которые находились на краю гибели, — писал Союшкин. — По собственному признанию, «Веденей со товарищи» в течение нескольких дней буквально умирали от голода. При этих обстоятельствах им могло привидеться все, что угодно. Удивительно ли, что измученным, обреченным людям привиделась желанная земля?»

Союшкин старательно обосновал этот тезис.

«В пустыне арктических льдов миражи так же часты, как в песчаной пустыне, — резонно замечал он. — Можно сказать, что злая Моргана, фея английских сказок, жившая на дне моря и обманчивыми видениями дразнившая путешественников, переселилась от берегов Британии в Арктику…»

Вслед за тем наш оппонент перечислил наиболее известные арктические миражи.

Он выстроил перед читателем длинную шеренгу призрачных островов, возникавших на пути полярных путешественников и таявших в воздухе, едва лишь корабли приближались к островам.

Норденшельду как-то почудился остров в тумане. Спустили шлюпку, подошли к «острову». Это оказалась голова любопытного моржа, высунувшаяся из полыньи!

Так меняются очертания предметов, и так трудно определить расстояние до них в Арктике!

Пролетая над Полюсом недоступности, Амундсен увидел группу островов. На борту дирижабля засуетились. Фотографы взяли фотоаппараты на изготовку. Подлетели ближе — ахнули: острова на глазах развеяло порывом ветра.

Некоторые арктические миражи, по словам Союшкина, перекочевали даже на географическую карту. В 1818 году, отыскивая Северо-Западный проход, Росс на своем корабле уткнулся в тупик. Впереди был кряж, наглухо запиравший выход. Видел его не только Росс, видела вся команда. Путешественники повернули обратно.

Найденные горы получили название гор Крокера и некоторое время вводили в заблуждение географов.

В действительности гор Крокера не существует. Прямо по курсу корабля был пролив, открытая, чистая вода. Россу померещились горы. Россу преградил дорогу мираж…

В конце длинного перечня фигурировали Земля Андреева, Земля Санникова и Земля Джиллиса-Макарова. Все они, по мнению Союшкина, только привиделись путешественникам.

«Сейчас развеян последний арктический мираж — в Восточно-Сибирском море, — с торжеством заключал он. — Причем самый странный из всех — мираж, привидевшийся учителю географии за его письменным столом…»

Наши с Андреем фамилии не упоминались. Союшкин считал, что спор о Земле Ветлугина закончен.

Мы же знали, что он только начинается…

Глава пятая

ВЕТЛУГИН ПРОТИВ ТЕКЛЬТОНА

Мы не ошиблись. Не прошло и недели после того, как бывший первый ученик печатно «упразднил» Землю Ветлугина, и вот появилась статья престарелого академика Афанасьева, признанного главы советских географов.

Статья называлась «В защиту оптимизма». Подзаголовок был такой: «Ветлугин против Текльтона».

«История полярных открытий — это история человеческого оптимизма и человеческой стойкости, — писал Афанасьев. — Казалось бы — конец, предел усилий, последняя черта! Но человек делает еще шаг — и за чертой неведомого открываются перед ним новые горизонты… Один из сомневающихся, — продолжал академик, — упоминал об ошибке Росса. Это характерная ошибка. Я бы сказал — психологическая ошибка. Росс усомнился в возможности обогнуть с севера Америку. Ему показалось, что он уткнулся в тупик. Но тупика на самом деле не было. По следам Росса на следующий год пришел другой исследователь, Парри, и не увидел гор. Он двинул вперед свой корабль и прошел по чистой воде. На месте же гор Крокера возник на карте пролив Ланкастера, который вы можете увидеть там и сейчас… Вот поучительный пример из истории географических открытий, особенно поучительный для тех, кто сейчас высказывается против Земли Ветлугина.

Не предрешаю вопроса о Земле, — заявил Афанасьев, — говорю лишь: не рубите сплеча!.. В науке верят не словам, а фактам. Фактов же пока слишком мало. И даже те, что есть, могут быть истолкованы по-разному».

О самом Союшкине он не писал ничего. Только вспомнил в связи с ним грибоедовского «французика из Бордо».

«Живуч, оказывается, «французик», — с умной стариковской иронией замечал Афанасьев. — Не знал я, что в нашей советской науке попадаются еще дамы обоего пола, готовые млеть и ахать перед такими «французиками», дутыми иностранными знаменитостями, только потому, что они иностранные…»

И далее подробно останавливался на «прославленном путешественнике» Текльтоне.

Это был, по его словам, человек, случайный в науке.

Не достигнув полюса, он сумел, несмотря на это, извлечь из путешествия пользу, создать себе «паблисити». Газеты, киностудии, рекламные агентства подняли шумиху вокруг его имени.

Вместе со славою пришли, понятно, и деньги. За одно лишь разрешение печатать его портрет на коробочках с кремом от загара Текльтон получил от парфюмерной фирмы пятьдесят тысяч долларов.

В 1918 году он выступил в новой роли — предпринимателя-авантюриста.

Он находился с американской военной миссией на Дальнем Востоке, считаясь официально консультантом по Крайнему Северу. Началась возня вокруг использования природных богатств Чукотки. Кажется, затевалось новое концессионное общество. Считали, что имя Текльтона будет служить приманкой для пайщиков.

Эти планы, как известно, не осуществились. Жадные авантюристы, мечтавшие о богатстве нашего Севера, были выброшены за пределы Советской страны.

Дальнейшая судьба Текльтона неизвестна, он умер богатым человеком.

«Случилось так, — продолжал Афанасьев, — что в одном из районов Арктики, на окраине Восточно-Сибирского моря, столкнулись два исследователя. Текльтона мы представляем себе. Кем же был П.А.Ветлугин?…»

С удивлением я и Андрей узнали в маститом авторе статьи того самого профессора, который благоволил к Петру Ариановичу, переписывался с ним и высылал в Весьегонск новинки географической литературы.

Афанасьев признавал, что Петр Арианович был одним из самых многообещающих его учеников.

«П.А.Ветлугин был даровит. Труженик. Умница. И честный. Это очень важно в науке: быть честным, то есть не бояться выводов».

К сожалению, судьба его сложилась несчастливо.

Молодого ученого признали «политически неблагонадежным». В начале он был вынужден уехать в Весьегонск, затем его сослали в Сибирь на поселение.

Это была новость для нас с Андреем!

Оказалось, что, уехав из Весьегонска в Москву, Петр Арианович сблизился с большевиками и принял участие в подпольной работе. (По-видимому, к революции, подобно многим другим ученым, он пришел, по выражению Ленина, через данные своей науки.)

Но Петр Арианович не дождался 1917 года. Не то в четырнадцатом, не то в пятнадцатом году был арестован за участие в революционной деятельности и сослан в отдаленные районы Сибири.

Впоследствии стало известно, что Ветлугин продолжал свою научную работу и в ссылке. Он проводил там метеорологические наблюдения, изучал вечную мерзлоту. Видимо, он умер еще до Октябрьской революции, потому что поиски, предпринятые академиком в советское время, не увенчались успехом.

«Таковы биографические справки о двух исследователях Арктики, — писал академик. — Как видим, люди они были разные и к решению своей задачи подходили по-разному. Обоих уже нет в живых, но спор между ними продолжается…»

На короткое время статья «В защиту оптимизма» заставила Союшкина присмиреть. Однако не прошло и месяца, как он выступил с рефератом, в котором высмеял не только Петра Ариановича, но и нас с Андреем.

По-видимому, он решил сделать себе из этого профессию: в отличие от открывателей земель — стать «закрывателем» их.

— Зубрила несчастный! — с ожесточением воскликнул Андрей, узнав о реферате. — Помнишь, мы прозвали его Весьегонским зубрилой? Вызубрит по книжечке, и ну барабанить у доски…

Вдобавок автор реферата до такой степени затемнял свои выступления нескончаемыми периодами и специальными терминами, что хотелось оборвать его, крикнуть: «Да говори же по-русски, Союшкин, черт тебя возьми совсем!..»

Этому надо было помешать!

Но как?…

Положение осложнялось тем, что условия работы требовали нашего выезда в Арктику. На мысе Челюскин заболели два научных сотрудника, и руководство научно-исследовательского института решило откомандировать туда нас с Андреем. Поручение было интересным и почетным, но мы не могли уехать из Москвы в самый разгар спора.

Я должен рассказать теперь об одном человеке, который сыграл большую роль в открытии Земли Ветлугина. Это Степан Иванович Малышев, секретарь партийной организации научно-исследовательского института, в котором работали мы с Андреем.

Знаю, что, по скромности, он будет отрицать или умалять свое участие в общем деле. Судите о его роли сами.

В тот вечер Андрей и я зашли к нему отвести душу. Так уж было заведено: чуть что — идти к Степану Ивановичу.

Не с пустяками, конечно, — с чем-нибудь важным. Степан Иванович умел распознать сразу: о важном ли будет разговор, о пустяках ли, о том ли, что действительно важно, но считается пустяком.

— Садитесь, курите, — пригласил нас Степан Иванович. — А я уж собрался посылать за вами. Что случилось? Похудели, смотрите сентябрем…

— Да ведь на дворе сентябрь, — попробовал я отшутиться.

— Ну, не настаиваю — не хочешь, не говори. Посидим, покурим, помолчим…

— Это верно, — согласился Андрей. — С хорошим человеком и помолчать хорошо. А поговорить — и того лучше. Мы ведь шли к вам поговорить, Степан Иванович.

— Понимаю. Где-то не ладится у вас. Где же?… Может, поссорились, хотите, чтоб помирил?…

Степан Иванович опустил абажур настольной лампы так, чтобы свет не бил нам в глаза. Зато его лицо было теперь хорошо освещено: немолодое, с морщинками у глаз и рта, пожалуй даже не столько участливое, сколько спокойно-выжидательное и тем не менее очень располагающее к откровенности.

— Тут, видите ли, Степан Иванович, — сказал я, — надо начинать издалека…

И я рассказал все, что уже известно читателю.

Андрей, по старой привычке предпочитавший молчать, лишь уточнял подробности.

— Да-а, корни глубокие, — задумчиво протянул Степан Иванович. — Вон, стало быть, откуда — еще из Весьегонска тянутся.

— Поставить бы этого Союшкина на место!

— Или, наоборот, снять с места, — поправил Андрей, сердито кашлянув.

Степан Иванович поморщился:

— Снять, поставить, уволить, назначить… Примитивно рассуждаете! Допек вас Союшкин? Понимаю. Да в Союшкине ли дело? Что за фигура Союшкин?

— Не, погодите, — сказал я. — Тут дело в чем? Степан Иванович? Если станут прислушиваться к нему, экспедицию не разрешат. Скажут: «Зачем? Все ясно без экспедиции, Союшкин хорошо разъяснил». А надо обязательно экспедицию!

— Обязательно, — подтвердил Андрей. — Земля есть, Степан Иванович! — Он перегнулся через стол и убедительно забормотал, загибая пальцы: — Первое: зигзаг льдов! Второе: свидетельство землепроходцев семнадцатого века! Третье: песец приблудный! Четвертое: интуиция подсказывает…

— Дошли уж и до интуиции!

— Нет, вдумайтесь, Степан Иванович…

— Тогда почему руки опускаете? Знаете, чувствуете, что земля есть, — деритесь, пробивайтесь к ней!

— Да вопрос-то какой! Ответственный, сложный. А мы недавно с университетской скамьи!

— И очень хорошо!.. Учиться плавать нужно на глубоком месте: на глубоком сама вода держит.

— Союшкина вон пузыри держат.

— За иностранный авторитет уцепился…

— И уезжать нельзя! Были же на совещании, слышали, что говорил директор? Надо Петрова и Власова заменить. На кого здесь дело оставим?…

— А Афанасьев?

— Старик болен. В печати выступает редко… После его статьи Союшкин присмирел, а сейчас снова захлопотал. И все вежливенько так, с полупоклонами: «наш уважаемый…», «наш маститый…», а по сути…

— Чуть отвернешься — снова свое.

— Вот-вот! А главное — нужна земля, чрезвычайно нужна в этом районе Арктики!

— Нужна?

— По зарез! Сами посудите, Степан Иванович! Ведь Восточно-Сибирское море не только наименее изученное из всех наших арктических морей, но и наиболее трудное для навигации.

— Восточно-Сибирское и Чукотское, — с педантичной точностью поправил Андрей.

— Ну да, оба моря. Здесь, на последнем этапе Северного морского пути, обычно сложная ледовая обстановка…

— Очень сложная! Согласился Степан Иванович.

— Да, вы же бывали там! Это при вас «Сибиряков» потерял руль? А вспомните: где погиб «Челюскин»?

— Что же предлагаешь?

— Не предлагаю, а говорю. Очень кстати здесь была бы земля. На тех координатах, что указывал Петр Арианович, в самом центре всей этой ледовой кутерьмы. И чтоб на земле — зимовка, полярная станция!

— Для наведения порядка в Восточно-Сибирском море?

— Вот вы смеетесь, а я серьезно говорю. Не для порядка — для ледовых прогнозов!

— Да понял, понял! Сразу же понял. — Степан Иванович успокоительно закивал.

— Если бы на этих координатах была полярная станция, куда легче стало бы нашим мореплавателям. Шли бы вперед с открытыми глазами. Могли бы предвидеть изменение ледовой обстановки и соответственно выбирать то или иное решение. Никаких случайностей! Все продуманно, взвешено, проверено! Через каждые два — три часа радиограммы на корабль: «Тяжелые льды надвигаются со стороны полюса недоступности… Земля Ветлугина (это так называется станция, понимаете?) советует отстояться на ближайшей базе…» Или «Обстановка улучшилась. Рекомендуемый Землей Ветлугина курс»… Дальше указание курса…

— Убедили: с землей лучше, чем без земли.

— Не просто лучше Степан Иванович, — необходима земля!

Наш собеседник сосредоточенно смотрел на абажур настольной лампы, стараясь что-то припомнить.

— У Ветлугина нет об этом, — вдруг сказал он. — Я читал Ветлугина.

— Да. Это в развитие идей Ветлугина. Петр Арианович не знал, как пригодится России его земля. Ведь Северный морской путь стал нормально действующей магистралью только в наши годы…

— Значит, дополнили учителя, пошли, дальше, чем он? Мечта, романтика — на вполне реальной, даже утилитарной основе?… Это хорошо! — Откинувшись на стуле, Степан Иванович ласково смотрел на нас. — Итак: практически (он сделал ударение на слове «практически») очень важно, чтобы земля была там, на указанных Ветлугиным координатах?

— Сами видите.

— Вижу.

Степан Иванович встал из-за стола, прошелся по комнате. Мы с надеждой смотрели на него.

— Союшкин — что! Союшкин — вздор, — рассуждал он вслух. — «Убрать, снять»… Нет, не то… Спор о земле становится академичным, упирается в тупик. Это опасно! Какой же выход?…

Он подумал, остановился у окна, быстрым, сильным движением распахнул его настежь.

— Вот! — обернулся к нам. — Это, я считаю, и есть выход!

В комнату ворвался свежий сентябрьский ветер. Закачались полосы табачного дыма. Листки бумаги зашевелились, как живые, и поползли по столу. А вместе с холодным воздухом в окно плеснул шум вечерней Москвы: звонки трамваев, голоса людей, проходивших под окнами, обрывок песни, передававшейся по радио.

— Пусть народ примет участие в споре, — продолжал Степан Иванович, — пусть скажет: важно для него это или не важно!

Он начал перелистывать телефонную книжку, бормоча:

— Настежь откроем все окна, настежь. Пусть протянет сквознячком! Полезно, хорошо!.. Ага, вот: партийный отдел центральной газеты.

Он положил руку на трубку телефона.

— Подождите, Степан Иванович, — остановил его Андрей. — Почему именно в партийный отдел, а не в какой-либо другой?

— Сейчас узнаем, в какой. А дело это, товарищи, партийное! Ну как же!.. Открытие новых островов — умножение славы нашей Родины!..

И секретарь партийной организации стал уверенно набирать телефонный номер.

Глава шестая

НА ПОРОГЕ…

Так началось обсуждение одной из наиболее волнующих загадок Арктики, обсуждение, которое перешло затем со страниц центральной газеты на страницы многих провинциальных газет.

Иностранных наблюдателей поражало, что на мою с Андреем статью, посвященную академическому, как они считали, вопросу, стало поступать так много откликов.

В газету писали тульские инженеры-оружейники, мичуринцы из Сухуми, юные географы Харьковского дворца пионеров, профессор истории средних веков, балтийские летчики, комсомольцы-шахтеры шахты N 7-бис Краснолучского района.

Поглядел бы на это Петр Арианович! То, что он ревниво оберегал от невежд и зубоскалов, то, что доверил во всем городе только двум подросткам, стало теперь предметом всенародного взволнованного спора.

«Большевики научили народ мечтать, — с кривой усмешкой отмечал московский корреспондент «Манхеттен кроникл». — По-видимому, здесь считают: все, что обещано, должно сбываться. О легендарной земле, существование которой отрицают виднейшие мировые авторитеты, говорят и пишут так, будто для новых Колумбов приготовлены там причалы и посадочные площадки».

А корреспондент «Бибабо» иронизировал насчет «опровергателей Текльтона».

«На них нет ни мантий, ни квадратных старинных беретов, какие носят в Сорбонне и Оксфорде, — писал он. — Однако они рассуждают об Арктике с таким пылом, точно ее изучение есть дело каждого рядового советского гражданина. Нашему читателю очень трудно уяснить себе это. Вдруг в спор между учеными врывается какой-то охотник, малограмотный кочевник Тынты Куркин, или моряк, второй помощник капитана танкера Сабиров, которых, понятно, не пустили бы и на порог Оксфорда или Сорбонны…»

Да, дело не ограничилось моральной поддержкой, которую считал такой важной секретарь партийной организации. Участники спора, «без мантий и беретов», привнесли в гипотезу нашего учителя географии много своего, нового и ценного.

Однако обо всем этом мы узнавали уже из радиограмм, которые приходили от Малышева в адрес полярной станции на мысе Челюскин. Мы вылетели туда с Андреем тотчас же, едва наша статья была сдана в набор.

Мыс Челюскин — самая северная оконечность Европейско-Азиатского материка. В узком проливе Велькицкого, отделяющем Таймырский полуостров от архипелага Северной Земли, всегда полным-полно льдин. Часто пролив не освобождается от них даже летом. Недаром же называют Таймыр «порожком», перешагнуть через который очень трудно. Это один из наиболее тяжелых участков Северного морского пути, за исключением Восточно-Сибирского и Чукотского морей.

Долгое время считали, что Таймырский полуостров, выдвинутый далеко к северу, является непреодолимым препятствием для плавания вдоль Сибири. Честь опровергнуть это предвзятое мнение выпало на долю хозяев Сибири — русских. Первыми в XVII веке обогнули Таймыр на своем коче отважные русские землепроходцы, имена которых остались неизвестны. В конце XIX века мимо мыса Челюскин прошел Норденшельд, по национальности швед, но родившийся в России и здесь же получивший свое образование. Экспедицию его финансировал русский купец Сибиряков, горячий поборник идеи Северного морского пути. Наконец, уже в советские годы, исторический поход «Сибирякова» открыл новую эру регулярных рейсов из Архангельска и Мурманска на Дальний Восток.

Итак, мыс Челюскин!

Слева от нас, если стать лицом к северу, к задернутой завесой тумана Северной Земле, — Карское море, справа — море Лаптевых. Представляете, сколько интересных возможностей для гидролога?…

Я и Андрей, по обыкновению, окунулись в свою работу с головой. Но что бы не делали, о чем бы не думали, все чудом каким-то, само собой сказывалось с волнующей, главной темой.

Нечто вроде одержимости? Пожалуй. У писателей это называется деликатнее — вдохновением.

Мало сказать: ученый захвачен, поглощен решением своей задачи; весь мир вокруг, представляется ему, также занят именно этим. Прочитанное в книге, увиденное во время прогулки, случайно сказанное в разговоре оказывается вдруг очень кстати, получает особый смысл. Все, все, даже житейские мелочи словно подхватывают и несут к цели!

Правда, связь между фактами находилась не сразу.

В ту зиму, по плану полярной станции, мы с Андреем занимались изучением температур моря Лаптевых. Они неодинаковы. В некоторых местах вода замерзает при более низких температурах, чем обычно. Нам удалось установить, что причина этого — разная соленость воды. Сказывалась близость сибирских рек, или, как говорим мы, гидрологи, «опресняющее влияние речных вод».

Исследование имело большое практическое значение для арктической навигации. (Впоследствии вошло в «Лоцию моря Лаптевых».) Меня, однако, оно интересовало с другой стороны. Нельзя ли, подумал я, искусственно опреснить море?

Однажды я подвел Андрея к своему рабочему столу, на котором стоял высокий градуированный стакан с морской водой. Я капнул туда азотнокислого серебра. Тотчас же жидкость замутилась, зашипела, словно то был нарзан, а не морская вода. Через несколько секунд она стала прозрачной, как кристалл. Лишь на дне стакана лежал сероватый осадок. Азотнокислое серебро вызвало выпадение из воды поваренной соли.

Андрей пренебрежительно сморщил нос.

— Ученический опыт, — сказал он. — Проходили еще в пятом или шестом классе.

— Нет, ты подожди. Ты подумай. Тут дело в масштабах!.. Ведь ты знаешь, что на каждом корабле есть опреснители?

— Как не знать!

— Ну вот. Морскую воду опресняют, чтобы использовать потом в корабельных котлах. Но представь себе, что найдено вещество, в несколько раз более активное, чем азотнокислое серебро. Что тогда? Под воду пускают баллоны с этим веществом, нечто вроде торпед. Мгновенно опресняется целая бухта или пролив, где вмерзло в лед много кораблей, караван кораблей…

— Поможет это тебе найти Землю Ветлугина? — прервал мои объяснения Андрей, подождал минуту, и, не дождавшись ответа, вернулся к своему столу. — Нецелеустремленно, — сказал он не оборачиваясь.

Я с сожалением отставил градуированный стакан в сторону: слово «нецелеустремленно» всегда действовало на меня отрезвляюще.

Вскоре я забыл о своих опреснителях. Правда, у меня была для этого уважительная причина. Очень важную новость сообщил мне Тынты Куркин, каюр нашей полярной станции.

Он был не молод уже, темное худое лицо его, казалось, потрескалось, как земля в тундре, — так глубоки и часты были морщины. Но двигался он удивительно быстро, стрелял без промаха и на лыжах без труда обгонял меня и Андрея.

Вездеходчиков — представителей механической тяги — Тынты не любил. У него были давние счеты с ними. Как-то, когда он отправился в свой обычный обход капканов, один из вездеходчиков выехал ему навстречу, чтобы подвезти груз шкурок. Он думал сделать этим приятное старику. Где там! Куркин раскричался, затопал ногами.

— Всю тундру провонял! — кричал он. — Бензин песец услышит — в капкан не пойдет! Теперь надо капканы в другое место переносить…

Впрочем, один из сыновей Тынты, пойдя наперекор отцу, учился в Дудинке на курсах вездеходчиков.

Собачьи упряжки и вездеходы взаимно дополняют друг друга на Крайнем севере. Вездеходы, двигающиеся на гусеничном ходу, поднимают до полутора тонн груза. В крытом балагане на кузове можно расположить и лабораторию, и кухню, и мастерскую. Зато нарты удобнее для разведок вглубь тундры.

Обычно в дальних походах колонну вездеходов сопровождало несколько собачьих упряжек, подобно юрким посыльным судам при флотилии тяжелых кораблей. Старый каюр из самолюбия старался держаться всегда на полкорпуса впереди вездехода.

Тынты был незаменим как проводник. Он прекрасно ориентировался в однообразной, плоской тундре, угадывая дорогу по совершенно неприметным для других признакам. Однажды при мне он раскопал мох, лежавший под снегом, внимательно рассмотрел его, потом сказал удовлетворенно: «Знаю эту землю. Был здесь летом», и вывел вездеходы к морю.

Ко мне он был расположен, потому что я хорошо стрелял, а также не прочь был поболтать с ним в свободное время.

Как-то вечером, покормив собак, старик подсел к моему рабочему столу и стал неторопливо набивать трубку табаком.

— Сейчас, Тынты, Сейчас! Только страничку допишу.

— Пиши, пиши! Я картинки посмотрю.

На столе лежало несколько фотографий. Краем глаза я увидел, что старый охотник тянет к себе снимок песца, которого Андрей увековечил на пленке во время спасения команды «Ямала».

— Что за песец? Поймал его?

— Нет, Тынты, — вздохнул я. — Еще не поймал…

Я рассказал ему историю песца. Тынты слушал внимательно, не прерывая.

Закончив рассказ и отвернувшись от своего слушателя, я успел уже снова погрузиться в прерванную работу, как вдруг услышал неторопливый, скрипучий голос.

— Есть земля, — сказал каюр, выколачивая о ножку стола пепел из трубки. — Песцов не видал. Птиц зато видел. Летели на север. Там земля.

Я изумленно поглядел на него.

Оказалось, что перед зимовкой на Челюскине Тынты Куркин провел три года на острове Врангеля. На протяжении всех этих лет охотник наблюдает пролет птиц над островом. Весной они летели с материка в море, осенью возвращались оттуда. Среди местных жителей распространено было мнение, что птицы летуют (то есть проводят лето) на неизвестной земле, находящейся где-то на севере от острова Врангеля.

— Андрей! Андрей! — В волнении я вскочил со стула. — Иди сюда! Послушай, что рассказывает Тынты!

Важное сообщение каюра тотчас же было передано по радио в Москву, а там, с помощью Малышева, опубликовано в одной из московских газет.

Довод был убедительный. «Воздушный след уводит к Земле Ветлугина», — так называлась наша статья.

У Союшкина, однако, нашлись возражения.

«Почему надо предполагать, что птицы летуют на земле? — спрашивал он. — А кромка льдов? Забыли о ней?»

Известно, что жизнь в летние месяцы бьет ключом у кромки вечных льдов. По меткому определению профессора Н.Н.Зубова, вода, омывающая тающие льды, как бы удобрена питательными веществами. В ней пышно цветет фитопланктон, который можно сравнить с ряской в реке. Он привлекает к кромке льдов рыб. Вдогонку за рыбами приплывают тюлени, прилетают птицы, и, наконец, к «большому обеденному столу» развалистой походкой поспешает белый медведь.

«Длинная цепочка, как видите, — заключал Союшкин. — И одно из звеньев ее — птицы!»

Торжество его было, впрочем, недолгим.

«Да, птицы летом встречаются у кромки льдов, — отвечал Союшкину известный орнитолог. — Они отдыхают здесь, ищут и находят корм. Но, подобно песцам, живут на земле. Только там могут они выполнять свою основную летнюю обязанность — выводить птенцов. Нам известна единственная птица на земном шаре, которая настолько непритязательна, что устраивает гнездовье на айсбергах. Это пингвин, встречающийся, как известно, только в Антарктике…»

Сообщение Тынты Куркина возбудило большой интерес советских географов. Можно ли искать Землю Ветлугина по «следу» птиц в воздухе?…

Вспомнили сходные случаи из истории географических открытий.

Еще викинги использовали воронов в качестве «авиаразведки». Они брали их в плавание и выпускали по мере надобности, чтобы по направлению полета определить, где ближайшая земля.

Во время кругосветного плавания капитан-лейтенанта Лисянского, сподвижника Крузенштерна, корабль в открытом море окружило множество птиц. Надвигалась ночь. Лисянский предположил, что вблизи земля, и не рискнул идти дальше, опасаясь рифов. Он приказал бросить якорь. Прошла томительная ночь. Когда солнце поднялось над горизонтом, русские моряки увидели, что стоят вблизи острова.

К неизвестным землям приводили путешественников не только птицы.

В погоне за моржами отважные архангельские поморы, земляки Ломоносова, еще в XIV веке добрались до Шпицбергена, открыв его задолго до голландских китобоев.

Примерно такую же услугу оказали русским зверопромышленникам морские котики.

Была замечена странность в их поведении. Время от времени они уходили с Алеутских островов куда-то на север, а затем возвращались с большим количеством молодняка. Напрашивалась догадка: не нашли ли котики необитаемый остров или острова, где спокойно, без помехи, выводят детенышей?

В конце XVIII века штурман Прибылов отправился на поиски котиков и действительно к северу от Алеутов нашел целый архипелаг.

Ляховские острова помогли открыть олени.

Якутский зверопромышленник Ляхов, находясь в тундре на берегу океана, вдруг увидел диковинное зрелище. Прямо с моря надвигалось на него огромное стадо диких оленей. Ляхов едва успел посторониться.

Откуда двигались олени?

Ляхов отличался решительным характером. Он направил своих упряжных собак к морю. Следы оленьих копыт были явственно видны на льду. Идя по следам, в семидесяти километрах от материка Ляхов наткнулся на острова.

Наконец, открытие Сибири было тесно связано с соболями.

Проворный пушистый зверек, мелькая, как пламя, между стволами сосен, уводил отважных казаков от одной сибирской реки до другой, все дальше и дальше на восток.

Местные жители не знали цены соболям. Мехом его, к удивлению русских, подбивали лыжи, чтобы те лучше скользили по снегу, а за один медный котелок променивали столько золотистых шкурок, сколько могло в него уместиться. Недаром, пряча завистливый блеск в глазах, иностранные купцы называли Сибирь «царством соболей».

Выходит, у песца, сфотографированного Андреем на плавучих льдах, и у птиц, замеченных Тынты Куркиным во время весенних и осенних перелетов, была длиннейшая вереница предшественников…

Наши радисты только покряхтывали. Благодаря Союшкину обмен радиограммами между Большой землей и мысом Челюскин за эту зиму значительно оживился.

Кроме того, в редкие просветы между деловыми и частными сообщениями то и дело вклинивался Неуспевако.

Это была тоже загадка Арктики, но юмористическая.

В адрес мыса одна за другой летели телеграммы, требовательные, просительные, угрожающие. Неуспевако вызывали в суд, Неуспевако с нетерпением ждали в каких-то комиссиях, Неуспевако понуждали выполнить и то и это. Но зимовщики мыса Челюскин при всем желании ничем не могли помочь. Неуспевако никогда не значился в списках зимовщиков.

Кем был загадочный Неуспевако? Почему его имя связывали с полярной станцией?

Вечерами в кают-компании возникали на этот счет самые фантастические предположения. Соседи-радисты с островов «Комсомольской правды», с Домашнего, с Оловянного, с Уединения и даже с Хатанги сочувственно запрашивали: «Ну как? Куда опять вашего Неуспевако вызывают?»

Полярная эпопея Неуспевако кончилась внезапно, на исходе зимы.

— Конечно, Челюскинская, — сказал наш начальник, вставая из-за обеденного стола и обводя всех просветленным взглядом. — Ну ясно: станция Челюскинская! И как это нам раньше не пришло в голову?…

Хохот тотчас покрыл его слова. Телеграфистки путали подмосковный поселок Челюскинскую, что по Северной железной дороге, с мысом Челюскин, лежащим на рубеже двух арктических морей.

Загадка разъяснилась. Радиограмму начальнику московского телеграфа придумывали сообща, вкладывая в нее весь наличный запас иронии и сарказма…

Да, нелегко приходилось радистам полярной станции мыса Челюскин!

Заметьте, что, помимо спорщика Союшкина и неуловимого Неуспевако, существовали на свете еще и влюбленные.

Один из зимовщиков женился незадолго перед отъездом в Арктику. Еще с дороги он принялся изливать свои чувства по телеграфу, но нерегулярно, от станции к станции. Зато, прибыв на место назначения, стал посылать не менее одной нежной радиограммы в день.

Возможно, именно это дало толчок чувствам, дремавшим в душе Андрея. По-видимому, друг мой любил Лизу давно, но не отдавал себе в этом отчета. Подействовал ли пример женатого зимовщика (кое-кто называл его даже «счастливцем»), имела ли значение разлука (многое становится яснее на расстояние), не знаю. Так или иначе, как-то вечером, когда я, вытянувшись на узкой койке, читал перед сном «Справочник по температурным колебаниям моря Лаптевых», ко мне подошел Андрей и осторожно положил на одеяло четвертушку бумаги.

— Вот, понимаешь, накорябал тут кое-что, — сказал он, смущенно покашливая. — Как-то раз не спалось, понимаешь…

Это были стихи. Андрей писал стихи!

Я почти с ужасом, снизу вверх, посмотрел на него. Он отвернулся:

— Читай, читай…

Стихи были плохие, на этот счет не могло быть двух мнений. Рифмовались «розы» и «грезы», «любовь», «кровь» и даже «северное сияние» и «стенания».

Я бы не поверил в то, что это написано Андреем, деловитым, суховатым, собранным, если бы не знал его почерка. Бросалось в глаза несоответствие текста с почерком. Он был очень экономный, прямой и мелкий, без всяких завитушек. Было ясно само собой, что человек слишком занят, чтобы заниматься какими-то завитушками. И вдруг пожалуйте; «стенания», «сияние»!

«Что делает поэзия с человеком!» — подумал я.

Но дело было не в поэзии.

— Ну как? — спросил новоявленный стихотворец сдавленным голосом.

Он, видимо, жаждал еще и похвал!

Я сделал вид, что не нахожу слов.

— А ты прочти еще раз, — попросил Андрей.

Для очистки совести я прочел еще раз, стараясь выискать хоть что-нибудь сносное.

Эге-ге! Что это? У вдохновительницы моего друга (имя не упоминалось) были рыжие кудри! Рыжие, как что? Ах, да! Как опавшая осенняя листва!

Я пристально посмотрел на стихотворца.

— Андрей! — строго сказал я.

— Ну, что еще?

— Она, стало быть, рыжая?

Андрей побагровел и, пряча глаза, попытался выдернуть у меня из рук стихотворение. Я отстранил его:

— И ты молчал? Очень хорошо! Столько времени скрывал от лучшего друга!.. Ай да Андрей! Красиво это? Я узнаю случайно из какого-то стихотворения, плохого к тому же… Узнаю последним!

— Почему же последним? — пробормотал Андрей, отворачиваясь. — Наоборот, ты узнаешь первым.

— А Лиза?

— Ну что ты! Она не знает ничего…

К моим обязанностям на полярной станции, таким образом, прибавилась еще одна: я стал тайным советником по любовно-поэтическим делам!

Признаюсь, меня огорчал и возмущал скудный набор эпитетов, которыми располагал мой друг.

— Вот ты пишешь — карие. Темно-карие, светло-карие… Слабо это! Бедно!.. У нее ореховые глаза! — втолковывал я Андрею. — Неужели ты так слеп, что до сих пор не заметил этого?

— Ореховые? — переспрашивал Андрей с растерянным видом. — Да, да, именно ореховые!.. Спасибо тебе! Очень метко схвачено. Я вставлю это в стихи… А ее живость, ее ум? Ты обратил внимание? С чем бы мне сравнить ее ум?…

Я с сожалением поглядывал на наших многострадальных радистов. Того и гляди, начнется новая «любовь по телеграфу»…

Но до этого не дошло. Андрей робел решительного объяснения, тем более на коротких или длинных волнах в эфире…

— Тут, знаешь, надо с глазу на глаз, — пояснял он шепотом. — Осторожно! Планомерно!..

При этом он многозначительно похлопывал ладонью по своим стихотворениям. По-видимому, мой друг, все же возлагал на них какие-то надежды…

Глава седьмая

ТРИ ФЛАКОНА САБИРОВА

Но мы не застали Лизу, когда вернулись с мыса Челюскин. Лиза была на практике, на какой-то новостройке. («И очень хорошо! Лучше подготовлюсь», — сказал Андрей, как видно трусивший объяснения.)

Зато в Москве нас встретил целый ворох писем: из Алма-Аты и Минска, из Великого Устюга и Полтавы. Они продолжали поступать в адрес редакции центральной газеты, где осенью была помещена наша статья. Прошел уже год, но поток не иссякал.

«Как отзывчив наш советский народ! — думал я, сидя в одной из комнат редакции за столом, заваленным письмами. — Как близко к сердцу принимает он все, что касается престижа нашей великой Родины!..»

— Погляди-ка, Леша, — от земляков! От весьегонских пионеров! — Андрей с торжеством показал конверт, старательно склеенный треугольником. — А вот от пограничников… Откуда оно? Ага, из крепости Кушка.

Мой друг сидел напротив меня. Он по локоть погружал руки в груду писем, сортировал их, перекладывал. На обычно серьезном, даже суровом лице его было блаженное выражение.

— Какие у нас с тобой корреспонденты! Какие люди, а?…

— Замечательные люди, — согласился я. — Хоть бы посмотреть на одного из них!

В тот момент раздался стук в дверь. Это была, конечно, случайность, совпадение, но выглядело так, будто желание мое сразу же, чудом каким-то, исполнилось.

— Разрешите войти? — вежливо спросили за дверью.

— Да, да, пожалуйста!

Дверь отворилась, и в комнату, прихрамывая, вошел молодой человек небольшого роста, но очень коренастый, в плотно облегавшем его коротковатое туловище морском кителе.

Смуглая, с чуть проступавшим под ней румянцем кожа была туго натянута на могучих, как бы каменных скулах. Казалось, что они снизу подпирают глаза и делают прищур их еще более узким. Над верхней губой чернели коротенькие, подбритые по-модному усики.

— Не узнаете? — спросил моряк, дружелюбно улыбаясь. — Я Сабиров. С «Ямала». Второй помощник капитана…

Узнать было, конечно, нелегко. Члены команды «Ямала» в дни эвакуации выглядели на одно лицо: усталые, худые, заросшие многодневной щетиной.

Впрочем, я запомнил Сабирова. Ему повредили ногу при катастрофе, и товарищи вели его под руки. Меня удивило, что он брел по льду согнувшись, придерживая что-то локтем за пазухой.

Сейчас второй помощник был чисто выбрит, имел бодрый, веселый вид.

— Сабиров? — сказал Андрей, припоминая. — Это вы пререкались с пилотом, требовали уложить вас так, чтобы не трясло, а он сказал: «Боится толчков, точно стеклянный»?

— Правильно! Тогда мне было не до объяснений, а ведь пилот почти что не ошибся.

Посетитель осторожно вытащил из внутреннего кармана кителя три небольших флакона из-под духов, до половины наполненных водой.

— Не простая вода, — предупредил он. — Из Восточно-Сибирского моря!

И с некоторой торжественностью поставил флаконы среди вороха писем на стол.

— Да вы присаживайтесь, не стесняйтесь! — сказал Андрей, приглядываясь к посетителю. — Ведь вы казах, судя по наружности?… Никогда не видел казаха-моряка.

— И я не видел, — подтвердил я.

Сабиров деликатно, бочком, подсел к столу.

Да, он казах, родился в Акмолинске, почти на рубеже Голодной степи.

Дед его, бывший погонщик верблюдов, был очень удивлен, когда ему сказали, что внук решил стать моряком.

Казах хочет стать моряком!

«Оглянись, Саит, — требовал он. — Что видишь вокруг? Степь. Десятки дней надо ехать степью, чтобы добраться до ближайшего моря. Наше ли, казахов, дело водить по морям корабли?»

«Но Казахстан — это часть Советского Союза, — почтительно возражал деду Саит. — Ты ведь знаешь, что Советский Союз — морская держава. Казах — гражданин великой морской державы. Почему бы казаху не водить корабли?»

В ответ на ворчливые ссылки на историю, на то, что испокон веку не бывало еще казахов-моряков, внук только пожимал широкими плечами: ну что ж, он, Саит, значит, будет первым в истории казахом-моряком, только и всего!

Впрочем, когда упрямец, закончив в Ленинграде мореходное училище, совершил свое первое кругосветное плавание и приехал в гости к деду, старик смягчился.

Усевшись на полу на коврах и маленькими глотками отхлебывая чай из плоских чашек, родичи слушали моряка, с удивлением покачивали головами. Подумать только: он обошел вокруг Земли! Тайфун вертел его в страшной водяной карусели, и туманы стеной смыкались перед ним!

Деду Саит привез поющую раковину, купленную в Коломбо.

Весь вечер бывший погонщик верблюдов просидел на почетном месте в своем праздничном халате, держа раковину в руках и поднося попеременно то к одному, то к другому уху. Внутри удивительного подарка был спрятан негромкий мелодичный гул, как бы отголосок далекого прибоя.

Заботливо завернутая в пестрый халат поющая раковина осталась под Акмолинском, а молодой штурман дальнего плавания продолжал плавать под южными широтами.

Наконец судьба моряка бросила Саита из-под тропиков далеко на север, за Полярный круг.

Танкер «Ямал», на котором казах-моряк шел вторым помощником, поднялось Беринговым проливом и двинулся на запад, имея назначение за одну навигацию пройти до Диксона.

Однако неблагоприятная ледовая обстановка помешала этому. Льды потащили «Ямал» на северо-запад, примерно по тому пути, на котором нашла свою гибель экспедиция Текльтона.

Жизнь на дрейфующем танкере была заполнена неустанной разнообразной работой, не оставлявшей времени для уныния или паники.

Больше всего усилий требовала борьба со сжатиями.

Вдруг раздавался сигнал: «К авралу!» Команда выбегала наверх.

Из мрака полярной ночи доносился зловещий скрип. Он нарастал, делался резче, пронзительнее. Тишина. И снова скрежет. Все ближе, громче! При свете прожекторов видно, как ледяные валы подползают к судну.

Применялась активная оборона. Это означало, что моряки с аммоналом спускались на лед.

Старались добраться до воды. Гидравлический удар распространяется на значительной площади, взбаламученная взрывом вода ломает и крошит лед, распирает его снизу, растаскивает в разные стороны.

Но пробить ломами многолетний лед нелегко. Поэтому вначале закладывали небольшой заряд, разворачивающий майну. Затем, выбрав из майны обломки льда, опускали туда основной заряд, весом в несколько десятков килограммов.

Бикфордов шнур горел минуты полторы, подрывники успевали за это время отбежать к кораблю.

Раздавался грохот, как при землетрясении, и лед начинало корежить. Движение ледяных валов, грозивших раздавить корабль, приостанавливалось.

На такие вылазки Сабиров всегда отправлялся с пустыми бутылками и мотком троса. Он добровольно взял на себя обязанности гидрографа, так как чувствовал большую склонность к научно-исследовательской работе.

Льды несли «Ямал» по краю «белого пятна». Когда-то в этих же местах побывал Текльтон, но научные результаты его экспедиции были ничтожны.

Надо было использовать для науки вынужденный дрейф «Ямала».

Пробы воды с различных горизонтов сохраняются обычно в специальных бутылках. Под рукой у Сабирова такой посуды, понятно, не было. Приходилось изворачиваться. Тайком от кока он опустошал буфет.

Какой-нибудь надменный ученый в мантии и шапочке, возможно, ужаснулся бы, увидев, что морская вода, взятая для научных исследований, разлита в склянки из-под лекарств, в узкогорлые флаконы неизвестного происхождения и даже в темные бутылки из-под пива.

Впрочем, каждую взятую пробу Сабиров тщательно закупоривал и заливал парафином. Этикетки были смыты с бутылок, вместо них выведены белилами порядковые номера.

Едва пробивали первым взрывом дыру во льду, как Сабиров поспешно разматывал трос, на конце которого закреплен был самодельный батометр. Надо было успеть взять пробу в течение того времени, пока подготовят второй, основной, заряд аммонала.

Восточно-Сибирское море — самое мелкое из всех советских арктических морей. Второй помощник имел возможность обходиться без лебедки.

«Вот оно, наше Восточно-Сибирское море! — с гордостью говорил он товарищам, указывая на множество разнокалиберных бутылок, расставленных на полочках над его койкой. — Все здесь, в моей каюте! Расфасовано, расписано, занумеровано…»

«Смотри не вычерпай море до дна! — отвечали товарищи Саита ухмыляясь. — Не на чем будет плыть «Ямалу», до дому добираться».

Второму помощнику не удалось доставить свое «расфасованное море» на материк.

Весной в район дрейфа примчался циклон.

Не раз трепали Сабирова жестокие штормы в Северной Атлантике, довелось побывать и в центре тайфуна в Японском море, но страшнее всего показался ему циклон в Арктике. «Ямал» был раздавлен льдами и пошел ко дну.

При поспешной эвакуации на лед Сабиров успел захватить с собой только три флакона, оставленных с вечера в коридоре. Он пытался взять еще несколько, но тщетно. Дверь в каюту была завалена и зажата сломавшимися переборками. Товарищи едва вытащили его самого из коридора под руки.

Вывезенный на материк второй помощник долго отлеживался в госпитале. Только в середине зимы он отнес доставленные им склянки в лабораторию. По счастью, это были последние пробы, взятые в высоких широтах, в районе «белого пятна».

Сабиров никогда ничего не слыхал о Земле Ветлугина. Лишь в санатории на Южном берегу Крыма попались ему в руки газеты, оживленно обсуждавшие эту волнующую загадку Арктики. Но и тогда второй помощник не думал, что три спасенные склянки примут участие в споре.

Между тем в них заключался самый убедительный, самый неоспоримый довод!

Дело в том, что часто с водой захватывалось со дна и немного грунта. В двух склянках грунт был обычный, морской, каким ему и положено быть. Зато в последней, третьей склянке неожиданно обнаружили примесь мелкозернистого гравия!

— Гравий? Неужели? — Мы с Андреем в волнении выскочили из-за стола.

Сабиров скромно подтвердил, что во флаконе из-под духов «Красная Москва» находится гравий, присутствие которого в грунте говорило о близости земли!..

Каждый моряк знает, что на далеком расстоянии от берега морское дно устлано нежнейшим бархатистым песком. Волны, прокатывающиеся над ним в течение долгих тысячелетий, действуют лучше всякой камнедробилки, лучше всякого катка.

Гравий же попадается в открытом море лишь на подходах к островам или к мелководью. Вода размывает берег, подтачивает его и волочит свои трофеи по дну, унося их иногда на десятки километров от места размыва.

След к Земле Ветлугина, таким образом, проходил не только по льду (медвежонок), не только по воздуху (птицы), но и подо льдом, в воде (гравий в морском грунте)!..

Глава восьмая

УХОД ВЕСЬЕГОНСКА

Довод, добытый со дна морского, был веским, по общему признанию, хотя сам гравий весил, наверное, не больше двух — трех миллиграммов. Союшкин растерянно молчал.

Такова в общих чертах была обстановка после нашего возвращения в Москву, когда пришло письмо от Лизы. В нем не было ничего о гравии или о песцах, но оно имело косвенное отношение к Земле Ветлугина.

Странным показался обратный адрес: «Подмосковная Атлантида»!

Это, конечно, была шутка, в обычном стиле Лизы (она любила удивлять).

«Я раньше вас отправилась в путешествие, — так задорно начиналось письмо, — в свое путешествие в Страну Завтрашнего Дня…»

А между тем, как выяснилось дальше, она писала нам из Весьегонска.

Так вот, стало быть, о какой новостройке шла речь! Лиза работала на сооружении гидроузла и грандиозного Рыбинского водохранилища!

Впрочем, она называла водохранилище морем.

«В Советском Союзе стало больше одним морем, — с гордостью писала она. И добавляла почти нежно: — Оно просторное и красивое, наше море. Не похожее, наверное, ни на одно море на свете. Светлое-светлое, как жемчужина. В оправе из ярко-зеленых берегов. На нем бывают штормы. Над ним летают чайки. А когда по небу плывут облака, то кажется, что море доверху наполнено белой взбитой пеной… Вот удивился бы Петр Арианович, увидев его! — продолжала Лиза. — Ведь он говорил вам на уроках географии, что Волга впадает в Каспийское море. А теперь Волга впадает еще и в Рыбинское…»

Все письмо было в таком же восторженном духе и изобиловало восклицательными знаками. Что касается остальных знаков препинания, главным образом запятых, то они, большей частью, ставились по вдохновению. Лиза с запятыми была не в ладу.

«Я расскажу вам о странном путешествии, во время которого не я приближалась к морю, а оно приближалось ко мне, — писала наша приятельница. — В системе водохранилищ канала Москва-Волга наше Рыбинское — самое большое. Расположено оно в междуречье Мологи и Шексны. Сейчас мы объединили эти реки.

Учтите, что на территории «Подмосковной Атлантиды» жили двести тысяч человек, располагались сотни сел и три города — районных центра: Молога, Пошехонье и Весьегонск.

Официальное наименование нашей группы: «Отдел подготовки зон затопления». Здесь работают в тесном взаимодействии представители различных профессий: гидротехники, землеустроители, агромелиораторы и мы — инженеры-строители. Ведь подготовка к затоплению и само затопление — сложный комплекс самых разнообразных мероприятий. Это раньше благоговели перед природой. А теперь мы видим, что природа действует часто сгоряча, стихийно и порой опрометчиво. Рубить наотмашь, сплеча. Вдруг происходит геологический сброс или сдвиг, или еще какая-то катастрофа — и в мгновение ока морская волна начисто смывает все перед собой, неся гибель и разрушение.

Не знаю, можно ли верить — вы разбираетесь в географии лучше меня, — будто существовал материк (или остров) между Европой и Америкой, который погрузился в пучины океана, унаследовавшего его имя. Бедные атланты, наверное, и оглянуться не успели, как очутились на дне со своими городами, памятниками, храмами и садами. Как хотите, грустно читать о таких вещах…

У нас все вышло по-другому, — продолжала Лиза. — Из зоны затопления пришлось переселить более тридцати тысяч крестьянских хозяйств. В какой другой стране сумели бы сделать это за такой срок и так организованно?…

Эх, поглядели бы вы, ребята, в те дни на Мологу и Шексну!

Тесно было от плотов. Села одно за другим проплывали вниз, уступая место морю. А на плотах, сбитых из разобранных домов, ехали со всем своим скарбом домохозяева: мужчины у кормового весла, женщины на бревенчатом настиле, и рядом с ними — ребятишки, прижимая к груди какого-нибудь кутенка.

Думаете, оставляли хоть что-нибудь на том месте, где стояли села? Что вы! Снимали и увозили постройки, разравнивали бугры, убирали дно под метелочку. Новенькое море должно было быть чистым и прозрачным, как хрустальный стакан!

Правда, в двух местах оставили церковные колокольни. Так и по сей день и торчат из воды: за колокольни заступился Наркомат речного флота. Они понадобились как ориентиры для лоцманов».

Ну, а как распорядились «затопленцы» с животными? (Я имею в виду диких животных — домашний скот перегоняли по дорогам.)

Наркомат здравоохранения, по словам Лизы, пугал строителей моря туляремией — болезнью, которая разносится грызунами.

«Ждите нашествия грызунов», — озабоченно объявляли санитарные инспекторы. Кое-кто даже вспоминал балладу о епископе Гаттоне, который был съеден в своей башне мышами.

Строители моря обратились к местным охотникам за советом.

«Не бойтесь грызунов, — успокоили те. И добавили загадочно: — Их погубит привычка. Не о Гаттоне надо вспоминать — о некрасовском охотнике Мазае…»

Паводки на Мологе и Шексне действительно привычны животным. Бывали весны, во время которых уровень поднимался в реках на десять метров выше обычного, летнего. Поэтому лесное зверье, обитавшее в двуречье — зайцы, крысы, мыши, лисы, волки, — не удивилось, когда прихлынула волжская вода.

По обыкновению, они стали собираться на возвышенных местах, которые превратились во время паводков в островки. Но плещущие волны поднимались все выше и выше. Куда ни глянь, была вода — протянувшееся на много десятков километров, тускло отсвечивающее водное пространство. Вскоре волны стали перекатываться через последние крохотные островки. Наконец и те скрылись под водой со всеми теснившимися друг к другу крысами и мышами.

Более крупным животным удалось уцелеть. Лоси, спасаясь бегством от наводнения, иногда попадали на пустые плоты и со всеми удобствами доплывали до плотины.

«Я видела одного такого путешественника, — сообщала Лиза. — Он был замечен нами издалека. Бревна плота, на котором он плыл, были связаны непрочно, то и дело разъезжались, и ему приходилось расставлять длинные ноги, чтобы не упасть. Плот прибило к берегу у самой плотины, где стояло немало любопытных, но лось, не обращая внимания на людей, прыгнул на землю, отряхнулся и, закинув рога за спину, кинулся в лес. Начальник запретил в него стрелять».

Однако нас с Андреем больше интересовала судьба городов в междуречье, чем приключения странствующих лосей.

«В нашей зоне несколько городов, — писала Лиза. — С каждым из них мы поступили по-разному…»

Пошехонье, по ее словам, было решено сохранить. Это старинный город, не маленький — с двенадцатью тысячами жителей! В русской литературе он известен благодаря Щедрину. Но не «протекция» великого русского сатирика спасла его от затопления.

Пошехонье знаменито сейчас своим маслозаводом, построенным по последнему слову техники. Здесь вырабатываются высшие сорта сыра и масла. Обидно было бы пускать все это под воду.

Поэтому вокруг города воздвигли земляной вал, довольно высокий, примерно в три человеческих роста. Вдоль вала был устроен дренаж. Он забирал воду, которая просачивалась через землю, а насосы на построенной рядом насосной станции откачивали ее.

Шумит, пенится беспокойное Рыбинское море, торчат вдалеке два ориентира лоцманов — верхушки затопленных колоколен, но город Пошехонье-Володарск неуязвим за своим валом, как за крепостной стеной!

С городом Мологой, который стоял южнее Весьегонска, почти у впадения реки Мологи в Волгу, дело было сложнее.

«Бывали вы когда-нибудь в Мологе? — спрашивала наша корреспондентка из «Подмосковной Атлантиды» и, зная, что ответ будет отрицательным, добавляла: — Ну, и не будете! Теперь там восемнадцать метров глубины».

Территория, на которой располагалась Молога, — самое низкое место водохранилища. Это предопределило участь города.

По словам Лизы, он был чуть поменьше Пошехонья (насчитывал двенадцать тысяч жителей) и очень походил по внешнему виду на Весьегонск — был такой же приземистый, деревянный.

«Вы, наверное, представляете себе ветхие домики, покосившиеся заборы, через которые лениво перекатывается вода? — писала Лиза. — Нет. Ни домов, ни заборов уже не было, когда море пришло сюда. Город Молога переехал на Волгу и обосновался на ее высоком берегу, влившись в город Рыбинск.

Мы не копировали старую Мологу, а заново распланировали улицы, разбили цветники, посадили быстрорастущие деревья. Новоселье так новоселье, не так ли?

Но вас, конечно, больше всего интересует вопрос: что же произошло с нашим Весьегонском? А произошло с ним вот что…»

Обваловывать Весьегонск подобно Пошехонью-Володарску, трудно по техническим причинам. Город стоит на песке. («Мощность, то есть глубина песков, достигает сорока метров», — разъяснила Лиза). Надо, стало быть, сооружать очень большие насосные станции, которые могли бы откачать всю проникающую через глубокие пески воду. Дешевле и легче было передвинуть город, подать его несколько «в бочок», чтобы он не мешал морю и море не мешало ему.

В этом отношении Весьегонск находился в лучшем положении, чем Молога. Ту обтекала вода со всех сторон. Весьегонск же опирался на берег.

«И мы подняли город на пятнадцать метров», — очень просто, как о чем-то обыкновенном, сообщала Лиза.

Как это — на пятнадцать метров? Подняли? Куда?… В Воздух?…

Но Лиза не занималась строительством заоблачных летающих городов, которые высмеял Свифт в своем «Гулливере». Лиза строила реальные, крепкие, прочно стоящие всем своим основанием на земле советские города.

И новый Весьегонск был таким же.

«Помните бор, ребята, чуть подальше усадьбы Туркиных, над самым обрывом?… Красивое место, правда? Сосны высокие, мачтовые. Мох яркий, зеленый. И видно далеко вокруг. Мы ходили туда по грибы с Серафимой Львовной. Полные лукошки набирали. А цветов сколько было!..

И сейчас тут много цветов, только все уже высаженные на клумбы перед новыми домами. Город — здесь! Мы подтянули его вверх по берегу».

По словам Лизы, надо было спешить. Строительство гидроузла подходило к концу, вот-вот должна была хлынуть волжская вода, а передвижка Весьегонска задерживалась.

Много хлопот доставил весьегонский собор. Стены его были старинной кладки, разбирать их по кирпичику было долго, приходилось взрывать.

То и дело подрывники, пригнувшись, отбегали от собора, грохотал взрыв — и часть белой стены, как картонная, в облаке пыли падала наземь.

Немало повозились и со зданием бывшего реального училища.

Здание, двухэтажное, кирпичное, неоштукатуренное, имело тот скучный, казенно-безрадостный вид, какой присущ почти всем официальным зданиям старой, дореволюционной России: школу было трудно отличить от земской управы, управу — от «богоугодного заведения».

Рабочие начали с крыши. Отдирали железо кровли, разбирали междуэтажные перекрытия, вынимали «столярку» — рамы, двери.

Стены для скорости взрывали аммоналом.

Сохраняя надменно-недоумевающее выражение на чугунных мордах, взирали на эту суматоху драконы у входа. Когда здание было разобрано, их тоже убрали — отправили куда-то на переплавку.

Но Лиза, не присутствовала при окончательном водворении Весьегонска на новое место. Ее вызвали в Переборы.

Недавно еще это была ничем не примечательная деревенька, обязанная своим названием тому, что стояла у самого узкого места Волги. Зимой здесь перебирались по льду путники, шедшие в Рыбинск из Весьегонска, Брейтова, Мологи, Веретеи. Теперь Переборы стали центром строительства.

«Говорят, вы неплохо справлялись в Весьегонске, — сказали Лизе. — Вот вам повышение. Под ваше начало даются два трактора. Отправляйтесь с ними в Поречье. Эту деревню надо перевезти на пять километров в сторону от реки. Срок — три дня».

Раньше дома перевозили грузовиками. Каждое деревянное здание разбиралось по бревнышку, грузилось в разобранном виде на машины, доставлялось на новое место и там собиралось. Дело долгое, муторное.

Домовозы, примененные Лизой в Поречье, изменили картину.

К дому подъезжал трактор, за которым, поднимая клубы пыли, волочился диковинного вида прицеп. Тракторист еще издали кричал: «Эй, хозяйка! Выноси плошки, ложки, чашки, стекляшки! Как бы не зазвенело по дороге!» Хозяева бегом вытаскивали из дома посуду, зеркала и другие бьющиеся вещи. Затем диковинный прицеп, оказывавшийся при ближайшем рассмотрении рамой-каркасом, надевался на дом, снизу подводились катки, и тракторист, лихо сдвинув фуражку на ухо, выезжал на шоссе.

Проводы домовоза выглядели празднично. Помимо хозяев, их родичей и знакомых, за прицепом еще шли и зрители. Мужчины солидно толковали о том, что место для нового Поречья выбрано с умом, деревня будет располагаться на морском бережку, так что правильнее, пожалуй, называть ее теперь не Поречье, а Поморье. Женщины, белея воскресными платками, помогали хозяйке нести посуду. А мальчишки, немилосердно пыля босыми ногами, бежали вприскочку подле дома, поставленного на катки, или даже, по своему обыкновению, пытались «прокатиться», прицепившись сзади к какой-нибудь балясине.

«Хорошо бы так и Весьегонск! — думала Лиза, присматривая за перевозкой Поречья. — Единым бы духом домчать! Впрячься бы всеми нашими тракторами — и в гору, в гору, на указанную городу высоту!..»

Но домовозы применялись пока на равнине. Весьегонск же перевозился с нижней террасы на верхнюю. Подъем был слишком крут.

Однако к моменту возвращения Лизы в Весьегонск там управились и без домовозов.

Внизу, в той части города, которая была предназначена к затоплению, сиротливо торчали кирпичные опоры фундаментов да кое-где, как шары перекати-поля, носились по пустырю брошенные жестяные банки.

Весьегонск был поднят над обрывом и утвержден на просторной зеленой площадке среди удивленно перешептывавшихся мачтовых сосен.

Еще не вся работа была закончена. Дело было за цветами. Садоводы торопливо разбивали на улицах клумбы. Особенно много цветов высажено было перед двухэтажным зданием десятилетки (куда более красивым, чем снесенное здание бывшего реального училища).

Когда плотина у Переборов была воздвигнута и к высоким берегам прихлынула бурливая волжская вода, отсюда, с обрыва, открылся широчайший кругозор. У ног засияло новое, созданное руками людей море, а вдали поплыли красавцы корабли, белые, как лебеди…

Письмо нашей приятельницы из «Подмосковной Атлантиды» заканчивалось приглашением в гости:

«Приехали бы ко мне погостить, ребята! Оценили бы мою работу. Выкупались бы в море, покатались на лодке. Леша пострелял бы уток в плавнях… Ведь вам, я знаю, полагается отпуск после зимовки. Вот и приезжайте! Хоть на недельку!.. А то совсем забыли родные места. Нехорошо!.. Когда вы были здесь в последний раз? Наверное, лет десять — двенадцать назад?»

Глава девятая

НА БЕРЕГУ МОРЯ

— А действительно, Леша, когда же мы были там в последний раз? — спросил Андрей, откладывая письмо.

Я принялся высчитывать на пальцах. Выходило что-то очень давно, лет восемь назад.

— Как же это так, а?…

Я пожал плечами. Все не получалось. То одно мешало, то другое. Времени не хватало. А вернее сказать — просто не к кому было ехать. Отец Андрея умер еще до революции. Тетка моя, у которой я воспитывался, тоже умерла. Дядюшка, передавали, был жив, но у меня с ним не было ничего общего, кроме фамилии.

Зато теперь, в новом Весьегонске, появился свой, близкий человек, к которому мы могли поехать, — Лиза!

— Ну как, поехали?

— Давай. Интересно, как они там с морем теперь.

— Да, занятно. Весьегонск, наверное, не узнать.

— Конечно, не узнать. Был в низинке — влез на гору. Стоял у реки — очутился у моря.

— Весьегонское взморье! Каково?… Знакомые будут спрашивать: «Куда едете?» — «На взморье». — «На черноморское?» — «Нет, весьегонское!»

Андрей захохотал, откинувшись на диване.

Внезапно он оборвал смех и испуганно посмотрел на меня.

— Лешка! Ведь мы вдвоем не можем ехать!..

— Почему?

— А решение насчет экспедиции?

— Но Степан Иванович сказал: не раньше августа…

— А вдруг?

Я задумался.

Решение вопроса об экспедиции для поисков Земли Ветлугина было передано в высшую инстанцию. Степан Иванович не очень обнадеживал насчет сроков. На очереди к рассмотрению немало других вопросов, помимо нашего. «Что-нибудь август, сентябрь, — прикидывал он. — Так и тамошние референты говорят. Даже в рифму получается: жди ответа к концу лета!..»

Но Андрей был прав. А вдруг?… Референтам могли понадобиться справки, какие-нибудь дополнительные данные, цифры.

Мой друг огорченно оттопырил губы. Я подумал, что ему очень хочется поглядеть не только на Весьегонск, но и на одну из строительниц нового Весьегонска.

Что ж, в добрый час! Судя по письму Лизы, в новом городе немало отличных мест для объяснения в любви. Например, обрыв. Мне представились длинные лунные дорожки на воде. Откуда-то снизу, может быть с проходящих пароходов, доносится негромкая музыка. Шуршат ветви сосен над головой. И близко, почти у самого лица, сияют в темноте удивительно яркие, светло-карие, почти ореховые глаза…

Я почему-то вздохнул.

— Выходит, ехать одному из нас, — сказал я. — Тебе.

— Почему же именно мне?

— Да уж потому. Сам знаешь почему. Я стихов не писал.

Но Андрей не захотел этой «жертвы», как он выразился.

— Жребий, жребий! — сказал он.

Мы бросили жребий, согласно хранимым с детства романтическим традициям, и мой друг выиграл. Ему выпало ехать, мне — оставаться. На другой день он уехал с Химкинского речного вокзала.

Я проявил о нем заботу до конца.

— Не бери стихов, — посоветовал я, помогая Андрею укладываться. — Прочтешь ей потом, когда поженитесь.

Он сделал вид, что не понял или не расслышал меня.

Мне стало немного грустно, когда он уехал.

Я привык, что в Москве мы всегда проводим время вместе: он, я и Лиза. Теперь я остался в Москве один, а Лиза и Андрей были вдвоем в Весьегонске. Я представил себе, как они катаются на лодке по синему заливу и Лиза звонким голосом поет «Отраду». Потом идут зеленой улицей вверх, проходят мимо аккуратных бревенчатых домиков, обсаженных цветами, и медленно поднимаются к обрыву. Заходит солнце, стволы сосен делаются прозрачно-розовыми. К ночи начинают сильнее пахнуть маттиола и табак.

Только бы он не начал читать стихи!..

Вернулся Андрей неожиданно рано, не пробыв в Весьегонске и недели. Вернулся надутый и мрачный.

— Ты почему такой? Лизы не видал?

— Видал. Уже купил обратный билет, а тут она заявляется. Объезжала район. В общем, разминулись с ней…

— И поговорить не удалось?

— Обменялись несколькими словами. Привет передавала тебе. Она возвращается на будущей неделе в Москву…

Андрей рывком сдернул с себя пальто, швырнул на диван. Я с удивлением наблюдал за ним. Я никогда еще не видел его в таком настроении.

— Ну и накурил же ты, Лешка! — брюзжал мой друг умываясь. — Хоть бы форточку открыл! Сидишь, как в норе. Зарылся с головой в таблицы и карты свои…

— Да ты не злись, — сказал я спокойно. — Ты по порядку рассказывай… Ну-с, сел ты, стало быть, на пароход…

Да, сел он в Москве на пароход. Чудесный лайнер, замечательный. Белым-белехонький, без пятнышка. Блеск, чистота, как полагается на морском корабле.

Море тоже было замечательное. (Читатель помнит, что Андрей не был щедр на эпитеты.) И покачивало основательно, не на шутку; в таких замкнутых со всех сторон водохранилищах ветер разводит большую волну.

В нижнем, южном, углу Рыбинского моря располагается Рыбинск, в правом, восточном, — Пошехонье-Володарск, в левом, западном, — Весьегонск.

Несмотря на сильный противный ветер (моряки говорят: «мордотык»), Андрей не уходил с палубы и разглядывал море в бинокль как строгий приемщик, как инспектор по качеству. Но придраться было не к чему — Лиза сделала свою работу хорошо.

Навстречу, ныряя в волнах, двигались пассажирские пароходы, нефтевозы, буксиры, баржи со строевым лесом. Особенно много было плотов. Не тех хлипких, связанных кое-как, вереницы которых гоняли по Мологе когда-то, а сбитых особым образом, морских.

«Так называемые «сигары», — с удовольствием пояснил стоявший на палубе моряк. — Тяжелые плоты, по семь и по восемь тысяч кубометров. Плавучий дровяной склад…»

Эти «плавучие склады» плыли на длинных тросах следом за пароходами. Теперь уж плотовщикам не приходилось маяться с плотами, как раньше, то и дело снимать их с мелей, проталкивать на перекатах. Море было глубоко и просторно.

Все расстояния с появлением Рыбинского моря чудесным образом сократились. Теперь от Пошехонья, Рыбинска и Весьегонска рукой было подать до Москвы!

Андрею вспомнился отъезд Петра Ариановича на железнодорожную станцию после его увольнения. На лошадях, по грязи, под дождем!..

В Пошехонье-Володарске Андрей воспользовался получасовой стоянкой и сошел на берег. Он прогуливался по набережной, любуясь своим белоснежным двухпалубным пароходом, — со стороны тот выглядел особенно внушительно. Гордость пассажира — одна из забавных разновидностей гордости — овладела моим другом. Он остановил проходившего мимо грузчика.

— Красив? — спросил Андрей, указывая на лайнер.

— Красив, — охотно согласился грузчик. — Не видали таких, пока море к нам не подошло…

— Выбрались из медвежьего угла?

— Какой там угол! — с достоинством сказал пошехонец. — На самом бойком перекрестке живем. — Он посмотрел на часы, висевшие над зданием порта. — Сейчас будут гудок давать. К отправлению. Не отстали бы от парохода, гражданин!

Таков был конец захолустья. Пошехонск — Володарск стоял теперь на обочине большой морской дороги. Мимо тянулись караваны: из Белого моря — на Черное, из Балтики — на Каспий, с Каспия — на Баренцево…

На рассвете лайнер Андрея остановился у причалов весьегонского порта.

Город, стоявший на высоком берегу, среди мачтовых сосен, выглядел гораздо красивее и компактнее, чем раньше. Андрею пришло на ум сравнение. Строители подняли Весьегонск на вытянутой ладони, чтобы видно было проходящим мимо кораблям: «Вот он, наш новый город! Смотрите, любуйтесь на него!..»

И впрямь, огни Весьегонска, по свидетельству лоцманов, были видны в море издалека.

Размахивая чемоданчиком, Андрей медленно шел в гору по незнакомым улицам. Они были очень зеленые и тихие.

Город потерял свое прежнее административное значение по довольно редкой причине: за неимением района. В результате затопления Весьегонский район почти целиком ушел под воду. Поэтому районные учреждения переехали в другой город.

Но Андрею не нужны были районные учреждения. Он искал лишь контору строительного участка.

Вздорные собачонки, не признавшие в нем весьегонца, провожали его в качестве шумного эскорта от пристани до самой конторы. Но там моего друга ждало разочарование.

— Елизаветы Гавриловны нет, — сказали ему. — Уехала по трассе.

— По трассе? Вот как?

Андрей поставил чемодан на пол и с огорченным видом вытер платком лицо и шею. Припекало.

Кудрявой машинистке, стучавшей в углу на «Ундервуде», стало, видно, жаль его.

— А она скоро приедет, — утешила девушка Андрея, прервав на минуту свою трескотню. — Дня через два или через три. В Переборах побудет и в Ситцевом. Может, еще в Поморье заглянет. Она собирается в Москву, ей нельзя задерживаться… так что погуляйте пока в Весьегонске. Наш городок маленький, не заблудитесь…

Андрей хотел было сказать, что до недавнего времени знал в Весьегонске каждый переулок, даже каждый проходной двор, но только поблагодарил за ценную справку.

Он вышел из конторы в раздумье. Ждать — поджидать было не в его характере. Да и времени было у него не так уж много. Москва не выходила у него из головы. Как там? Нет ли новостей в отношении экспедиции? Не возникло ли в высокой инстанции непредвиденных затруднений? Сумеют ли с ними справиться Леша и Степан Иванович?

В конторе говорили, кажется, о деревне Поморье? Лиза, возможно, заедет туда из Перебор — в поморьинском колхозе живет у нее престарелый дед.

Андрей подумал-подумал, посердился на Лизу, которая приглашает людей в гости, а сама исчезает в неизвестном направлении, и махнул в Поморье.

Часть пути он проделал на попутной машине, а у развилки шоссе сошел с грузовика, решив сократить расстояние и пройти к колхозу напрямик, берегом.

В Весьегонске ему довольно точно объяснили маршрут: «Все по столбам да по столбам — и дойдете».

Железные столбы-великаны шагали навстречу Андрею. Собранная вместе вода Волги, Шексны и Мологи вертела турбины на гидростанции в Переборах, а электроэнергия, переданная оттуда по проводам, питала окрестные заводы, фабрики и колхозы.

Да, сбиться с дороги было мудрено.

А вскоре нашелся и попутчик — мальчишка лет двенадцати, поморьинский пионер. Он возвращался из Весьегонска, куда его посылали отправить заказное письмо в Москву, в Сельскохозяйственную академию. Мальчишка был очень горд своим поручением.

Они быстро шли по тропинке вдоль берега, то приближаясь вплотную к воде, то удаляясь от нее и ныряя в высокие хлеба. День был безоблачный, жаркий. Море лежало рядом, светлое, ослепительно яркое, даже как будто немного выпуклое, словно линза.

Вдруг в кустах у воды Андрей увидел притаившегося зайца.

Андрей не был охотником, на мысе Челюскин не раз осуждал меня за излишний охотничий пыл. Но день на берегу моря был так хорош, что внезапно моего друга охватило совершенно мальчишеское желание побеситься, поорать, побегать, — желание, которое иногда охватывает даже самых подтянутых, строгих с виду людей.

— Го-го-го! — закричал суровый гидрограф и со всех ног кинулся к зайцу.

За спиной раздался предостерегающий возглас, но Андрей уже кубарем катился с пригорка.

Он тотчас же вскочил на ноги. Что это? Земля качнулась под ним!.. Он сделал несколько неуверенных шагов. Еще толчок… Второй!.. Землетрясение?

Андрей вскинул глаза к верхушкам елей и сосен. Они раскачивались, словно от ветра, хотя поверхность моря была зеркально-гладкой.

Тут только мой друг заметил, что стоит в каком-то странном, мертвом лесу, точнее — подлеске. Вокруг торчали голые, с обломанными ветками низенькие стволы, много деревьев полегло. На елях еще осталась часть хвои, но была она какого-то желтоватого, неживого цвета.

Пожар прошел здесь? Или то был бурелом?…

Андрея сердито потянули за рукав. Он оглянулся. Рядом стоял пионер с озабоченным лицом.

— Я же кричал: остров, остров! — говорил он быстро. — А вы бежали за русаком, не послушались… Руками русака хотели поймать или как?

— Какой остров?

— Да пловучий же остров! Сами разве не видите?

Андрей осмотрелся с изумлением. Пригорок, на котором они только что стояли, медленно удалялся. Между мертвым лесом и полем пшеницы сверкнула полоска воды. Она делалась все шире и шире.

Андрей инстинктивно рванулся назад, к удалявшемуся берегу.

— Э, нет, дядя, лучше стойте на месте! — строго сказал пионер и придержал Андрея за рукав. — Тут такие окна бывают в земле, вроде проруби, туда провалишься — и под воду…

Оказалось, что мертвый лес, в котором они находились, еще неделю или две, а может быть, и месяц назад был дном нового, Рыбинского моря.

При затоплении междуречья Молога — Шексна закрыто было много торфяников. Спустя некоторое время они начали всплывать на поверхность с оставшимися на них, повалившимися, как после бури, кустами и деревьями, а также торчавшими из-под толстого слоя черной земли корнями. Площадь некоторых пловучих островов достигает десяти, даже пятнадцати гектаров. Ветер носит их по морю, прибивает к берегу. Вначале прибрежные жители, особенно бабы и девчонки, пугались, когда из воды внезапно появлялись голые деревья, опутанные водорослями, как утопленники, но потом привыкли. Мало ли чудес совершается на Рыбинском море!..

Все это поморьинский пионер рассказал почти скороговоркой, то и дело осматриваясь по сторонам.

В начале Андрей решил, что его спутник воображает себя капитаном корабля, которому ветки деревьев заменяют паруса. Однако выяснилось, что пионер озабочен безопасностью его, Андрея.

— Не бойсь, бойсь, — приговаривал он, заметив, что Андрей смотрит на него, и считая, по-видимому, что приезжий боится утонуть. — Нас скоро ветер к берегу прибьет. Я здешний ветер хорошо знаю… А коли и не прибьет, — добавил он после некоторого раздумья, — так поморьинские рыбаки снимут. Они вон за тем мыском сети ставят…

Путешествие на торфянике, всплывшем со дна, было непродолжительно и обошлось без неприятностей. Минут через сорок пловучий остров, обогнув мысок, остановился у берега, в двух или в двух с половиной километрах расстояния от Большого Поморья.

Когда-то оно называлось Поречьем, потому что стояло на берегу реки Мологи. В те времена деревня насчитывала не более двух десятков изб. Если придерживаться старой терминологии, это даже была не деревня, а посад. Здесь не было обязательной принадлежности деревни — улиц. Все избы выстроились в один ряд.

И вот из Весьегонска приехали строители и трактористы.

— Подхватили тракторы нашу деревню — и в поле, — с восторгом рассказывал спутник Андрея. — Оглянуться не успели — уже на новом месте живем! И сады возле изб, и деревянные тротуары настилают…

Тогда, по словам пионера, переселили сюда крестьян из ближайших деревень, предназначенных к сносу в связи с затоплением: из Голодаевки, Комашни и Мокрого лога. Население Поморья (Поречья то ж) сразу утроилось. Деревню стали именовать не просто Поморьем, а Большим Поморьем.

Во всем чувствовалась особая красота — зажиточности и порядка. Общественные постройки сведены были в одно место. Возле каждого дома зеленел сад. Вдоль улиц проложены были аккуратные деревянные тротуары.

И эта работа была выполнена Лизой на совесть.

У самой воды рыбаки тянули сеть, в которой сверкали серебряные блестки. Под вечер рыба, видно, шла хорошо. Пионер, озабоченно поправив галстук, зашагал к рыбакам по высокой траве.

— Вот вам квитанция, Филипп Лукич, — сказал он. — Утром, как вы сказали, так и отправил… А это вот со мной… Приезжий гражданин из Москвы…

Андрей поспешил объяснить цель своего прихода.

Оказалось, что Лизаветы Гавриловны, (лица, по-видимому, очень уважаемого), нет в Поморье: сегодня утром отбыла на колхозном грузовике в Переборы. А дед ее действительно проживает в колхозе.

— Деда вам представим. Это у нас мигом, — бодро сказал председатель колхоза.

— Ну хоть бы деда, — растерянно ответил Андрей, думая про себя, что дед ему решительно ни к чему.

Присев на одну из перевернутых лодок, Андрей угостил хозяев московскими сигаретами. Покурили, распробовали, сказали, что хороши, но слабоваты. Мало-помалу разговорились.

Выяснилось, что рыба ловится в этот год не в пример лучше, чем раньше.

— Пудами брали, теперь тоннами берем, сотнями тонн, — сказал один из колхозников.

— А почему? — подхватил председатель. — Надо объяснить товарищу. Он приезжий, может не знать… Тут, дорогой товарищ, причина та, что в прошедшие времена рыба уходила метать икру вверх по реке. Искала заводей, проток. Рыболовам это было не с руки. А сейчас рыбе у нас приволье. Мечи икру, где тебе желательно. Места хорошие, тихие, солнцем прогреваются до дна…

Он так убедительно разъяснял преимущества морского простора, что если рыба в окрестных реках могла слышать его, то, наверное, сразу же косяками пошла в гостеприимное Рыбинское море.

— Уже шестой консервный завод на берегу ставят, — сообщил кто-то из колхозников. — Скоро наша рыбка в бочках по всей России поплывет…

— Хлеб, значит, не сеете вовсе? — рассеянно спросил Андрей, думая о том, что вряд ли застанет Лизу в Переборах, если отправится туда за нею.

— Хлеб? Да что вы! — Председатель от удивления даже привстал с перевернутой лодки.

Но тут явился дед — при часах и в праздничном новом пиджаке.

Хотя прошло лет двадцать, Андрей сразу же признал старика из Мокрого Лога, деревеньки на сваях, который разводил канареек на продажу «по всей Российской империи». Он мало изменился, только побелел весь да глаза выцвели, стали водянистыми, как у младенца.

— Мы с вашей Лизой друзья, — сказал Андрей, здороваясь со стариком. — Помните, в гости приходили? Еще учитель был со мной. В очках и крылатке. О море говорил. Будет, мол, море в этих местах…

Дед ничего не ответил, недоверчиво приглядываясь к новому человеку.

— Старый старичок, — извиняющимся тоном заметил председатель. — Годов восемьдесят будет…

— И не восемьдесят, а семьдесят семь, — недовольно поправил дед, подсаживаясь к рыбакам.

Сосед принялся скручивать ему толстенную цигарку из самосада — сигарет дед не курил.

— Вы сказали про хлеб, — обратился председатель к Андрею. — Нет, неверно, глубокая ошибка. Наше Поморье — хлебное, не чета Поречью!

— Как так? Ведь ваш район под воду ушел. Сколько же у вас осталось земли?

— Хватит земли. Тут важно: чья и какая земля!.. Колхозная! Приморская!..

Поморьинцы оживились и заговорили, перебивая друг друга. Несколько минут только и слышалось вокруг Андрея: «полив», «осадки», «средняя годовая», «киловатт в час», «дешевые расценки».

Андрей понял из объяснений, что колхоз электрифицирован и электроэнергия с гидростанции стоит гроши.

Он обратил внимание на то, что собеседники его часто употребляют выражение: «до моря», «после моря». Это, судя по всему, был рубеж в летоисчислении, важная отправная веха.

— Счет годам ведете от Рыбинского моря, от новой гидростанции? — пошутил Андрей.

— С Октябрьской революции ведем свой счет, — внушительно поправил председатель. Он обвел взглядом колхозников, сидевших на перевернутых лодках, усмехнулся. — Слышали такое глупое слово — «бобыль»? — повернулся он к Андрею.

— Как будто… что-то… — неуверенно начал Андрей припоминая.

— Ну, «бобыль» — значит «холостой». А у нас так мужиков называли, которые земли не имели. Без земли — стало быть, вроде как холостой… Вот мы все, что нас видите, до советской власти в «бобылях числились». Я плоты гонял, этот — в извозчиках был в Твери, дед — может знаете? — птичек для купеческой услады разводил…

Все посмотрели на деда.

— А почему он птичками занимался? — продолжал председатель. — Потому что барыня с земли его согнала. У нее своей небось десятин с тыщу было, да еще дедовых две — три десятинки понадобились. Водой затопила их.

— Она плотину ставила, — уточнил один из колхозников. — Мельница ей понадобилась.

— Вот и смыло нашего деда водой с земли.

— Непростая, слышно, барыня была, — лениво заметил кто-то. — Тройная!

— Как это — тройная?

— Три фамилии имела… Дед, а дед! Как ей фамилии-то были, обидчице твоей?

Обидчицу дед вспомнил сразу, будто проснулся.

— Эльстон! — громко и внятно, как на перекличке, сказал он, подавшись всем туловищем вперед. Почему-то из трех фамилий назвал только одну — иностранную.

— А теперь он, гляди, какой, дед-то! — заключил председатель с удовольствием. — Его наше советское Рыбинское море с болота, со свай подняло и снова на твердую землю поставило…

Андрей почтительно посмотрел на старика, с которым произошли в жизни такие удивительные перемены: сначала «смыло» водой с плотины, поставленной «тройной барыней», потом, спустя много лет, светлая волна, набежав, подняла с болота у Мокрого Лога и бережно опустила на здешний зеленый колхозный берег.

Бывший птицелов, видимо, был польщен оказанным вниманием. Выяснилось, что хотя он и не мог припомнить Андрея в лицо, но человека, говорившего о том, что синь-море само до него, деда, дойдет, помнил очень хорошо.

— Большая ему сила была дана, ох, большая! — сказал старый колхозник, качая головой. — Море мог угадывать!.. А на вид простой, ростом, как я. И разговор имел тоже простой, душевный… Я на свои ноги обижался, не надеялся до моря дойти, а он говорит: идти не надо, дедушка, ты живи до моря!.. Сам-то жив?

— Без вести пропал в Сибири.

— Жаль! Не дожил, значит, до моря…

Был тот спокойный вечерний час, когда в воздухе после жаркого дня, полного хлопот, разливается успокоительная прохлада.

Так тихо по вечерам бывает, кажется, только в июле в средней полосе России. Даже облака как бы в раздумье остановились над головой. Водная поверхность сверкает, как отполированная — ни морщинки, ни рябинки!

В зеркале вод отражаются неподвижные кучевые облака, задумчивый лесок, ярко-зеленая луговина и разбросанные по берегу колхозные постройки. Там темнеет круглая силосная башня, здесь раскинулся просторный ток, а вдали, на холмах, высятся столбы электропередачи — обычный фон современного сельского пейзажа.

— Море в полной точности предсказал, — продолжал бормотать дед, не сводя глаз с моря. — Ну, просто сказать: как в воду глядел…

— Ухи наварим. Поужинаете у нас, — говорил тем временем Андрею председатель. — Переночуете в комнате для приезжих, а утречком по холодку — в Переборы. От нас грузовик пойдет…

Андрей молча кивнул. В этот тихий вечерний час не хотелось разговаривать.

Пахло скошенной травой и сыростью от развешанных на кольях сетей.

За неподвижной грядой облаков заходило солнце. С величавой медлительностью менялась окраска Рыбинского моря. Со всех сторон обступили его тихие лиственные и хвойные леса, будто это была чаша зеленого стекла, налитая до краев. На глазах совершались в этой чаше волшебные превращения. Только что вода была нежно-голубого цвета, потом налилась густой синевой, и вдруг море стало ярко-пестрым, будто поднялись со дна и поплыли полосы, огненно-синяя коловерть.

— Красивее нашего моря, считаю, нет и не может быть, — негромко сказал пионер, спутник Андрея.

— Красивее трудно сыскать, — подтвердил кто-то из колхозников, также негромко, будто боясь нарушить очарование вечера.

— А вот насчет «не может быть» не согласен, — сказал председатель откашлявшись. — Будут еще многие другие моря, и, должно быть, покрасивей нашего…

— Почему?

— Да уж потому. Порядок такой. Возьмем для примера легковые машины. Год от году их все лучше делают у нас. Теперь, говорят, какие-то обтекаемые выпускают… Ну, а наше Рыбинское — это море первого выпуску…

— Будут, значит, и второго, и третьего?

— А как же! Ты смекни: какая страна большая у нас! Шестая часть суши! И на весь Советский Союз внутренних морей — раз, два, да и обчелся… Считай: в пустыню, в Кара-Кумы куда-нибудь, надо море?

— Надо.

— Ну вот. А в поволжские засушливые степи?

— Туда, пожалуй, одного моря маловато. Парочку бы!

— Видишь, сколько новых требуется?… А ты сказал: нет и не может быть!..

Слушая неторопливый разговор поморьинцев, Андрей засмотрелся на море, лежавшее у его ног. Оно было такое тихое, спокойное, приветливое…

Сбоку, в редкие просветы между облаками, падали косые лучи солнца. Сияние их растекалось по воде. Целая вереница сверкающих пятен протянулась на восток, а самое дальнее из них, мерцая, сливалось с линией горизонта…

Утром, посоветовавшись с председателем, Андрей отказался от поездки в Переборы и вернулся пешком в Весьегонск. Он решил дожидаться Лизу в Весьегонске.

Четыре дня подряд слонялся мой друг по зеленым тихим улицам. Город был очень милый, уютный, но ничем не напоминал тот Весьегонск, в котором Андрей родился и провел детство. Никто не узнавал Андрея, и он никого не узнавал. В конце концов ему стало просто скучно в незнакомом городе.

Каждое утро он приходил, как на службу, в контору строительного участка и перебрасывался несколькими фразами с кудрявой машинисткой, которая принимала в нем участие. Обычно свое «Лизаветы Гавриловны нет, задерживается Лизавета Гавриловна» она произносила очень грустным голосом и смотрела на Андрея так, что ему становилось немного легче.

Но и она не могла долго беседовать с Андреем — контора переезжала на другую стройку и сейчас напоминала улей во время роения. Пробегали мимо озабоченные чертежницы, задевая Андрея свитками карт и рейсшинами. Яростно щелкали на счетах бухгалтеры, «подбивая» итоги. Кто-то за тонкой фанерной перегородкой диктовал простуженным голосом: «С нижней террасы перевезено три тысячи двести семнадцать жилых домов. Написали?… Газонов разбито…»

Однажды, протискиваясь к выходу, мой друг споткнулся о человека, который сидел на корточках у высокой пачки писчей бумаги и хлопотливо пересчитывал листы, то и дело слюнявя пальцы. Видна была только лысина внушительных размеров, розовая, почти излучавшая сияние.

— Федор Матвеич! — окликнули его из-за столов. — Дайте людям пройти! Весь проход загородили пачками своими.

Человек, сидевший на корточках, обернулся. Что-то странное было в этом одутловатом, бритом актерском лице. Казалось, не хватает обычного грима: накладных усов и бороды.

Выпученными рачьими глазами со склеротическими прожилками он скользнул по Андрею.

— Ах, виноват, виноват, — вежливо сказал он. — Пожалуйста!

Он посторонился и нагнулся над бумагой, снова показав Андрею свою лысину.

Где-то Андрей уже видел эту лысину. Знакомая лысина! Забавно!.. Где же он ее видел?

Он потоптался в раздумье у порога, напрягая память, но так и не вспомнил.

Мысли были заняты другим. Сегодня пятый день его сидения в Весьегонске, а Лизы нет как нет! Не махнула ли она из Переборов прямо в Москву?

Это было не очень забавно. Просто глупо. Он поджидает ее здесь, пятый день гуляет взад и вперед по Весьегонску, тогда как в этот момент в Москве, возможно, решается судьба экспедиции, дело всей его жизни! Все ли там в порядке? Справляются ли без него Леша и Степан Иванович? Не выкинул ли новый фортель Союшкин?

Беспокойство все сильнее овладевало моим другом.

Машинально он шел по улицам, пока не очутился перед зданием порта. Ноги сами принесли его сюда.

Он справился в кассе о ближайшем пассажирском пароходе. Ага, ожидается через полчаса! Очень хорошо! Один билет до Москвы, будьте добры!

Итак, с весьегонским сидением покончено. Завтра он в Москве!

Неторопливо шагая, совершил Андрей свой последний прощальный круг по городу. Спешить было некуда. Он рассчитал время так, чтобы по пути на пристань заглянуть в контору — попрощаться с приветливой машинисткой.

На этот раз та встретила его необычно. Она улыбалась, кивала, трясла своими веселыми кудряшками.

— Приехала! — сообщила она радостным шепотом. — Дождались. Вот!

Действительно, посреди комнаты, окруженная сослуживцами, стояла Лиза. На ней был просторный пыльник с откинутым капюшоном — не успела снять. Голова с задорной челкой быстро поворачивалась из стороны в сторону. Лизу одолевали расспросами, тянулись к ней через столы, подсовывали на просмотр и на подпись какие-то бумажки.

Встреча с Андреем не удалась. Разговор произошел почти на ходу, в скачущем телефонно-телеграфном стиле.

— О! Андрей! Ты приехал?… Здравствуй, здравствуй! — сказала Лиза. — Извини, что так сложилось. Вызвали, понимаешь, на трассу. Ты давно в Весьегонске? Да что ты говоришь!.. Но ты все видел в Весьегонске? Все, все? И новую школу, и цветники, и обрыв? Ну как? Какое у тебя впечатление?… Приятно слышать. Я рада, что понравилось. Жаль, Леша не видал. Я к вечеру освобожусь. Андрей, — покажу тебе город еще раз… Почему? О! Уезжаешь? Нет, честное слово, мне очень жаль… Хотя на следующей неделе я тоже в Москву. Мы переезжаем, ты знаешь?… А что нового с экспедицией? Леша ничего не писал?…

Впрочем, можно ли говорить более связно, когда над ухом тарахтит телефон и сотрудники, стоящие вокруг, осуждающе смотрят на Андрея. («Как не стыдно такими пустяками отвлекать?»)

— Ты мне что-то хотел сказать? — догадалась наконец Лиза. — Что-нибудь важное? Отойдем в сторонку.

Они отошли к окну, но тут Лизу настиг владелец лысины, которую Андрей видел где-то, но так и не смог припомнить где. Суетливо шаркая подошвами, он приблизился, одернув на себе толстовку, до предела вытянув тощую, жилистую шею.

— Кнопочки я купил, Лизавета Гавриловна, — сказал он конфиденциальным тоном. — Вы давали указание насчет кнопочек…

Тьфу ты пропасть! Нигде не дают поговорить!

С моря донесся протяжный низкий звук. То пассажирский пароход, весь белый от ватерлинии до верхушек труб, подходил к пристани.

— Не опоздаешь, Андрей?

— Да, да! Я побежал, — спохватился Андрей. — Договорим в Москве…

Только на пароходе он припомнил, где и когда видел служаку, заведовавшего писчей бумагой и кнопками. В те времена, правда, толстое брюхо его, выпиравшее из-под легонького, франтовской расцветки пиджака, перетягивала цепочка от часов. Румяное и полное лицо было украшено подвитыми усами и бородой, заботливо расчесанной на две половины, «на отлет». Но лысина была та же. Лысина осталась без изменений.

Секретарь земской управы, враг Петра Ариановича, дядюшка Леши — вот кто это был!

Бывшая «душа общества». Или, может, правильнее сказать — душа бывшего общества?…

Глава десятая

ВЕСТЬ ОТ ПЕТРА АРИАНОВИЧА

— Не пойму все-таки, почему ты не остался, — сказал я, выслушав Андрея. — Билет было жалко, что ли?

— Не очень просили, потому и не остался! — сердито буркнул мой друг. — А кроме того, хватит, отдохнул уже. Сам знаешь: дел полно…

— Ну, даже если и так! Чего же злиться-то? Прокатился в Весьегонск, встряхнулся, новое море повидал… Я тебе завидую, честное слово! А с Лизой объяснишься в Москве. Ведь говорила, что приедет на днях…

— При чем тут Лиза? — сказал Андрей. — Заладил: Лиза, Лиза!.. Меня последняя встреча разозлила. С дядюшкой этим.

— Почему? Наоборот, хорошо, что ему не дали пойти на дно со старым Весьегонском. Даже такой моллюск со своими копирками и кнопками принял посильное участие в создании моря, в передвижке города вверх по горе, на новое место…

— Вот-вот! О передвижке и говорю. Знаешь, о чем я думал все время, пока ехал в Москву?

— Ну?

— О последней ссоре твоего дядюшки с Петром Ариановичем. В Летнем саду, в биллиардной. Помнишь, дядюшка тогда кричал: «Скорей Весьегонск…»

А! Я понял со второго слова. «Скорей Весьегонск с места сойдет, чем ты свои острова найдешь!» — в запальчивости крикнул дядюшка.

Он искал сравнение покрепче, что-нибудь очевидное, разумеющееся само собой, ясное любому глупцу, разумеющееся само собой. И такое сравнение нашлось! «Скорей Весьегонск с места сойдет…»

Но вот Весьегонск сдвинули с места. То, что раньше казалось неподвижно-устойчивым, незыблемо-прочным, неожиданно пришло в движение. Город, простоявший много лет в низине у реки, кряхтя, вскарабкался на гору. Море заколыхалось там, где недавно чернели приземистые избенки. А острова в Восточно-Сибирском море еще не найдены…

Да, Андрей прав! Жизнь торопила, подталкивала нас.

Всю ночь прошагал мой друг взад и вперед по нашей узкой, длинной комнате, стараясь ступать на носки. Зная, что я не могу заснуть, когда горит свет, он с неуклюжей заботливостью загородил от меня абажур газетами, оставив только конусообразный луч, падавший на стол.

Но все же я не спал.

Сцена в бильярдной ожила передо мной. С сухим щелканьем сталкивались и разлетались шары. Надсаживались от хохота «Рыцари Веселой Утробы», теснясь у стены. А посреди комнаты стоял дядюшка — не та тощая бритая личность, которую видел Андрей в новом Весьегонске, а полный, румяный весельчак с бородой, расчесанной «на отлет». Одну руку он устремлял вперед с видом пророка, другой судорожно цеплялся за спасительный бильярд.

«Скорей Весьегонск с места сойдет, — повторял он, — чем ты свои острова найдешь!..»

Я задремал лишь под утро. Однако в семь часов Андрей разбудил меня.

— Знаешь, я виноват перед тобой, — сказал он, садясь на мою кровать. — Я ошибся.

— Ну-ну, — пробормотал я зевая. — Ради этого не стоило будить меня… А когда ты ошибся?

— На зимовке. На мысе Челюскин. Я не придал значения твоим опреснителям. Я отмахнулся от них.

Это становилось интересным. Не часто приходилось видеть моего друга в таком покаянном настроении. Я сел на кровати.

— Так! Слушаю тебя.

— Возможно, что твои опреснители пригодятся.

— Что ты говоришь? Мне самому казалось…

— Погоди-ка. Знаешь, что надоумило меня?

— Что же?

— Шланги.

— Какие шланги?

— Сначала те, что были на пароходе, которым я ехал из Весьегонска, потом другие. Помнишь, советские моряки отогревали шланги подо льдом?…

— В Гольфстриме?

— Вспомнил?… Да, в Гольфстриме… Я прочту тебе выдержку. Лучше не расскажешь, чем сам капитан «Седова»…

Андрей быстро схватил со стола толстую книгу и, полистав, нашел нужную страницу.

Там рассказывалось о том, как капитан «Седова» Бадигин использовал теплые воды Гольфстрима для того, чтобы отогреть замерзшие шланги.

«Развешанные… на палубе для просушки, эти шланги были захвачены внезапно наступившим морозом и превратились в подобие камня, — писал он. — Внести их в теплое помещение нельзя было — замерзшие шланги не прошли бы ни в одну дверь. Но разморозить их надо было во что бы то ни стало: они могли нам потребоваться в любой день и час для откачки воды во время аварии, для наполнения котлов и т. д.

Путем несложных подсчетов я определил, что шланги можно привести в нормальный вид, если опустить их в относительно теплые воды Гольфстрима, которая спрятана в толще океана.

Люди недоверчиво отнеслись к этой затее, им казалось невероятным, чтобы шланги могли оттаять подо льдом, в пучине океана. Но приказ есть приказ. Его выполнили быстро и четко. Шланги были опущены более чем на сто метров под воду, попали в струю Гольфстрима с положительной температурой и оттаяли. Некоторое время спустя, готовясь к выходу из дрейфа, мы уже пользовались ими».

Андрей захлопнул книгу и взглянул на меня:

— Каково?

— Да, здорово. Настоящая русская смекалка!

— Мало того, что смекалка, — еще и широкий кругозор! И смелость, дерзание! Приспособили Гольфстрим для выполнения самых будничных корабельных задач!.. Ну, я и вспомнил об этом, когда ехал из Весьегонска. Сижу себе, понимаешь, на корме, а мысли все об Арктике, о наших островах. В ногах пароходные шланги лежат. Смотрю на них, и те знаменитые, седовские, вспомнились… Позвольте, думаю, мы могли бы тоже разморозить шланги. К северу от Восточно-Сибирского моря на сравнительно небольшой глубине проходят теплые воды. Вот если бы не опускать в теплый слой воды шлангов, а сам этот слой поднять, прогреть им льды…

— Понял! — Я вскочил с кровати с кровати и в волнении забегал по комнате. — Надо вызвать выпадение солей в теплом слое, чтобы он сделался более легким, поднялся наверх и растопил пловучие льды…

— Не увлекайся, — остановил меня Андрей. — Растопил — это сильно сказано. Пусть бы хоть немного размягчил их, помог продвижению нашего ледокола. Понимаешь, пловучие льды надо зажать в клещи: сверху — лучи летнего солнца, снизу — слой воды с положительной температурой. Мы только поможем солнечным лучам… Вот погляди-ка. Ночью я набросал нечто вроде расчета. Конечно, пока еще грубо, приближенно…

Он положил на одеяло несколько исписанных листков.

Все утро и часть дня мы просидели над расчетами. Решение задачи зависело теперь от химиков. Сумеют ли они найти вещество, которое было бы способно вызвать активное выпадение солей из морской воды?…

А вечером позвонила Лиза. Она приехала в Москву и приглашала в гости.

Обсуждение нового способа борьбы со льдами мы перенесли в уютную Лизину комнату.

Не прошло и получаса, как вдруг в прихожей раздалось шарканье подошв. Кто-то старательно, даже со рвением вытирал ноги о половичок.

Я переглянулся с Андреем. Гость, видимо, уже не раз бывал здесь, если так хорошо знал пристрастие нашей Лизы к порядку и чистоте.

Он переступил через порог.

Молодой. Моложе нас с Андреем. Лицо добродушное, круглое, розовое. Косматое бобриковое пальто. Брючки с пузырями на коленях.

Пока новый гость снимал пальто, хозяйка отрекомендовала его как брата подруги.

Я испытующе посмотрел на Лизу. Она держалась с братом подруги ровно, как с нами. Зато брат, войдя в комнату, сразу же начал улыбаться. Непонятно, почему у него сделалось вдруг хорошее настроение.

— Вы всегда такой веселый? — спросил я подозрительно.

— То есть? Не понял…

— Ну, жизнерадостный, что ли.

— А!.. Нет. Главным образом по вечерам, в гостях.

С улыбкой, еще более широкой, он посмотрел на нашу хозяйку, но та, поджав губы, сосредоточенно заваривала чай.

Оказалось, что молодой человек, готовится стать музейным работником.

— Как — музейным? — удивился я. — В наше время — музейным?… Старые черепки собирать… Ну и профессия — спец по черепкам!

Молодой человек спокойно улыбался. Он поудобнее умащивался в кресле — это было мое любимое кресло, я просто не успел еще сесть в него, — потом по-хозяйски сдвинул со стола стопку книг, принесенную Андреем. Каково?…

— Ну, как твои дела, Андрей? — спросил я, когда мы вышли в коридор покурить.

Он прекрасно понял, о каких делах я спрашиваю, потому что пожал плечами и сказал, глядя в сторону:

— О, прекрасно! Ты же видишь…

— Еще бы!

— Хоть бы не улыбался так часто! — пожаловался Андрей, как всегда угадывая мои мысли.

— Мне за тебя обидно, — сказал я, подавив вздох. — Что она нашла в нем? Музейный работник, больше ничего…

Проведя несколько зимовок в Арктике и готовясь снова отправиться туда, мы считали себя вправе смотреть на скромного музейного работника свысока. Это было, конечно, ребяческим самомнением, проявлением смешной ограниченности, в которой нам в тот же вечер пришлось раскаяться.

За чаем выяснилось, что Савчук — фамилия брата подруги была Савчук — понимает кое-что и в нашей романтической профессии.

— При изучении истории географических открытий, — сказал он, — много дает, например, лингвистика. Проанализируйте слово «Сибирь». Искаженное «сивер», то есть «север». Или вот еще — «Грумант». Почему русские назвали так Шпицберген? «Грумант» сходно по звучанию с «Грюнланд». Но Грюнланд — это Гренландия. Дошли, как видите, до корня. А корень вон где — в четырнадцатом веке!.. Выходит, русские принимали Шпицберген за Гренландию.

— Интересно…

Но дальше было еще интереснее.

Оказалось, что Савчук только что вернулся из командировки в Сибирь.

— Собирал там материалы для Музея Революции, — пояснил Савчук. — По теме «Роль большевиков-ссыльнопоселенцев в изучении и освоении Сибири».

— Ссыльнопоселенцев?

— Ну да. Ведь это был цвет тогдашней России. Передовые люди, привыкшие к напряженной умственной деятельности! Некоторые, как мне удалось установить, занимались в ссылке этнографией, геологией, метеорологией… Да вот недалеко ходить за примером. В Океанске один ссыльный занимался изучением вечной мерзлотой.

— Бывали разве в Океанске?

— Да… И по всему видно, замечательный был человек. Твердой воли, кипучей энергии! Мне показывали метеорологические приборы, сработанные им самим. В прошлом, кажется, был студент-географ или учитель географии. У меня записано…

Он стал вытаскивать из кармана какие-то бумажки и близоруко щуриться на них, но я нетерпеливо прервал это занятие:

— Ветлугин — фамилия?

— Ветлугин П.А. Да, правильно… — Савчук удивленно посмотрел на меня.

Андрей встал и в волнении заходил по комнате. Лиза сказала с упреком:

— И ни словечка не написал! Бог знает о чем писал, а о важном…

— Лизочка! Разве я знал, что это вас интересует!

— Ну, что же вы замолчали? Рассказывайте дальше!

К сожалению, записи, которые Петр Арианович вел в Океанске, не сохранились.

С большой настойчивостью и терпением Савчук поднял один за другим сибирские архивы, но ничего не нашел в них, кроме нескольких скупых строчек. Это была просьба ссыльного поселенца П.Ветлугина разрешить ему выписку книг (список прилагался), необходимых для научных занятий. Книги, по-видимому, не были выписаны, потому что резолюция, перечеркивавшая просьбу, гласила: «Не желает ли П.А.Ветлугин повторить акмолинский инцидент?»

Из этого можно заключить, что до Сибири Петр Арианович успел побывать на поселении в Акмолинске, где с ним произошел какой-то инцидент, и что по-прежнему, несмотря на гонения, интересовался наукой.

Оставил ли он мысль об островах в Восточно-Сибирском море?

Нет. Савчук слышал об островах от начальника местного порта Овчаренко. В молодости он был сослан на поселение в Океанск, когда тот еще назывался деревней Последней. Спустя несколько лет после Великой Октябрьской социалистической революции Овчаренко вернулся сюда, чтобы строить и укреплять советскую власть на Крайнем Севере.

С Ветлугиным они познакомились и подружились в ссылке году в 1915-м или 1916-м.

Петр Арианович считал, что сумеет завершить свое открытие лишь после революции, наступления которой ждал со дня на день. По его словам, природа островов стала ему окончательно ясна только здесь, на Крайнем Севере, и почему-то это поселило в нем тревогу. Что-то угрожало островам!

«Спешить надо, спешить! — нетерпеливо говорил Ветлугин, глядя, как ходят-качаются над головой радужные столбы северного сияния. — Спешить, чтобы застать!..»

Савчук беседовал с Овчаренко очень долго, стараясь восстановить в памяти все, что касалось последних месяцев жизни Петра Ариановича.

Когда Овчаренко и Ветлугина привезли в Последнюю, им показалось, что время остановилось здесь.

Старорусские обычаи и обряды еще сохранились в этой маленькой деревеньке за Полярным кругом. Вышивка на каком-нибудь полотенце повторяла узоры владимирско-суздальской Руси. На пирушках пелись величальные, подблюдные и жалобные, протяжные, каких не найти, наверное, даже в специальных сборниках песен XVII века.

Особенно запомнился Овчаренко запев про горе-злосчастье, от которого не укрыться людям ни в чистом поле, ни в лесах темных, ни в окиян-море.

Песня имела прямое отношение к жителям Последней, так как это были потомки крестьян, бежавших на север от помещичьего гнета еще при царе Алексее Михайловиче.

Нелегко пришлось им тут. Но с упорством, терпением и мужеством боролись они со своим горем-злосчастьем, переламывали, переупрямливали его.

Именно в такой вот деревеньке жил, наверное, отважный кормщик Веденей «со товарищи». Может быть, даже происходил отсюда, из Последней, и много лет назад, помолясь богу и простившись с домочадцами, отвалил на своем коче от пологих здешних берегов, «чтобы новые незнаемые землицы проведывать идти».

С обостренным внимание и симпатией всматривался Петр Арианович в лица окружавших его крестьян, жителей Последней, теша себя безобидной иллюзией — стараясь угадать в них потомков достославного Веденея.

Еще раз — и в такой необычной обстановке — наблюдал Петр Арианович удивительную жизненную силу русского человека, который умеет примениться к любым, самым суровым, условиям жизни, не теряя при этом исконных качеств русского характера.

Все в деревне были безлошадными. На севере лошади ни к чему. Рыба кормила русских за Полярным кругом. Зимой жители Последней опускали сети под лед, прорубая ледяную толщу в два-три метра. Весной, с появлением «заберег» (протаявший лед у берега), начинали неводить.

Во время летней неводьбы деревня пустела. И стар и мал переселялись в летники, выстроенные на берегу океана.

Кроме того, в Последней промышляли песца, ладили и осматривали сложенные из бревен ловушки, называемые по-северному «пасти».

Топливо доставляла с юга река. (Вокруг не росло ни одного, даже самого маленького деревца). Все лето, не разгибаясь, собирало население деревни плавник на берегу или вылавливало его баграми из воды. На толстых стволах появлялись зарубки: кресты, зигзаги, «галочки», — владелец ставил свою «примету».

Требовалось очень много дров, потому что зимы были свирепы, особенно когда задувало с океана. Снег засыпал избы по крышу, приходилось откапываться, как после обвала.

Печален был здешний пейзаж. Куда ни кинь глазом — белым-бело: океан, суша — все сливалось. Тоскливо делалось при мысли о том, что пустыня тянется на сотни километров.

Труд был единственным средством против тоски. Надо было работать, работать: собирать плавник, жить с новыми хозяевами их напряженной, беспокойной жизнью.

Петр Арианович и Овчаренко хорошо понимали это.

— Через месяц, — вспоминал Овчаренко с улыбкой, — мы с Петрусем пропахли рыбой насквозь…

Помимо рыбной ловли, ссыльные занимались также охотой. Мало того. На Севере Овчаренко стал к наковальне — кузнечные поделки были здесь кстати. Петр Арианович с увлечение «подсоблял» товарищу.

Видимо, совместное пребывание с Овчаренко очень много дало Петру Ариановичу. Он отличался юношеской впечатлительностью и восприимчивостью, хотя возраст его подходил к тридцати. Думаю, что в политике Овчаренко стал для Петра Ариановича тем, кем был для него в науке академик Афанасьев.

Могло ли быть иначе?

Петр Арианович был арестован и выслан чуть ли не через два-три месяца после того, как сблизился с большевистским подпольем. В революционном движении был новичком и на Овчаренко смотрел с благоговением, снизу вверх.

Овчаренко и разжег Петра Ариановича мыслью о побеге.

Всю зиму 1915/16 года, а затем весну и лето 1916-го ссыльные жили нетерпеливым ожиданием. Вести о том, что происходит в России, доходили до Последней, правда с запозданием, путаные, искаженные. Петр Арианович, может быть, не разобрался бы в них. Но Овчаренко издалека чуял приближение бури, понял, что назревает революция.

Поэтому он так торопил Петра Ариановича с побегом. Нельзя было мешкать, выжидать. Место их было в бою, в крупных индустриальных центрах России, где готовилась решительная схватка!

Тогда-то и встретился ссыльным американец Гивенс, авантюрист и бутлегер…

С конца прошлого века американцы шныряли у берегов Сибири, стремясь прибрать ее к рукам. Один за другим проникали сюда через Берингов пролив предприимчивые китобои, золотоискатели, торгаши. Гивенс был торгашом.

Жителям Последней он объяснил, что шхуну его пригнала к берегу буря. Впоследствии оказалось: пригнала жадность.

Гивенсу было известно, что русское правительство запрещает продажу спиртных напитков на Крайнем Севере, стремясь воспрепятствовать вырождению коренного населения. Это было на руку янки. Он мог стать монополистом, мог дьявольски разбогатеть на бутлегерстве — контрабандной продаже спиртного. Постоянно был перед глазами раздражающий пример Астора, который нажил миллиарды, спаивая индейские племена прерий во второй половине XIX века.

Гивенс бросил якорь у Соленого Носа. Так назывался мыс в семи верстах от Последней, где пресные воды реки сталкивались с соленой водой моря. Туда потянулись вереницы нарт. Обмен был выгодным для янки. За бутылку плохого, разбавленного водой виски ловкий бутлегер брал по две шкурки соболя или десяток песцов. Стоимость подержанного карабина измерялась еще проще: нужно было уложить шкурки одна на другую так, чтобы стоймя поставленный карабин достигал верхней из них.

В это время Овчаренко и сладился с ним.

Гивенс собирался подняться по реке, чтобы поторговать еще и в тайге. Решено было, что он заберет ссыльных на обратном пути. В Петропавловске беглецы будут отсиживаться в трюме среди пустых бочек и ящиков с пушниной, а с корабля сойдут где-нибудь в Нагасаки или в Сан-Франциско.

Поначалу янки заломил непомерную цену. Но Овчаренко был парень не промах. Поторговавшись, сошлись на полусотне шкурок. Именно столько добыли ссыльные за зиму. Плату они доставили на корабль сразу же, чтобы быть при побеге налегке.

Гивенс ушел вверх по реке.

Миновал июль. Миновал и август. Сентябрь подходил к концу. Долгожданная шхуна не появлялась.

Снег в этом году выпал довольно рано. Ссыльные то и дело с тревогой поглядывали на лед у берега. Неужели побег сорвется? Неужели помешает ледовая обстановка?

Маленькие друзья их, деревенские ребятишки, знавшие, что Овчаренко и Петра Ариановича интересует приход американца, день-деньской дежурили на крыше. И вот однажды вечером запыхавшийся гонец в сбитой набок отцовской шапке примчался со всех ног в избу, где жили ссыльные.

— Пришел! — закричал он с порога. — Кинул якорь у Соленого Носа!

За добрую весть Петр Арианович подарил ему кусок сахару. Овчаренко кинулся увязывать вещи.

Но не прошло и четверти часа, как в избу ввалились новые гости, три казака. Оказалось, что ссыльных приказано воротить в Энск, уездный город, стоявший выше по реке.

— Не отлучаться никуда: ни на охоту, ни рыбу ловить, — строго объявил бородач — старшой. — Зимник установится, господа ссыльные, — по первопутку вас и повезем.

Приезжие отправились ночевать к куму, в другую избу, а Овчаренко и Петр Арианович остались одни.

Что же произошло? Янки обманул их, предал, скриводушничал?

Впоследствии Овчаренко дознался правды. Подозрение было справедливым. Гивенс рассудил так. Шкурки уже получены, с ссыльных взять больше нечего. Зато, сообщив исправнику о готовящемся побеге, он может получить выгоду в торговле — в будущем, 1917 году администрация предоставит ему преимущества по сравнению с другими иностранными купцами.

Это была как бы взятка натурой.

Однако все раскрылось лишь впоследствии. А накануне побега Овчаренко и Петр Арианович рассуждали и действовали сгоряча. Очень хотелось думать, что совпадения случайны и янки верен уговору.

Перед рассветом беглецы со всеми предосторожностями выбрались из деревни.

Они почти дошли до условленного места.

До Соленого Мыса было совсем близко. На посветлевшем небе за прибрежными скалами четко зачернели мачты шхуны.

Вдруг Овчаренко схватил Ветлугина за плечо:

— Погоня!

В тундре даже на рассвете видно очень далеко. Оглянувшись, Петр Арианович различил над холмами три раскачивающихся силуэта…

Савчук рассказывал обо всем этом неторопливо и обстоятельно, пожалуй слишком бесстрастно, как мне казалось.

Мы трое обратились в слух, стараясь не проронить ни слова. Лиза забилась куда-то в угол между этажеркой и большим глобусом. Я как стоял посреди комнаты, так и остался стоять — боялся, что скрипнут половицы. Андрей сидел на диване, прикрыв глаза ладонью, заслонившись от сета лампы. Может быть, он так же, как я, рисовал в своем воображении картину гибели нашего учителя, ставил себя на его место?

…Поклажа сброшена с плеч. С шорохом летит снег по льду залива.

— Что за черт! — сердито говорит Овчаренко. — Почему Гивенс стал далеко? Придется бежать по льду.

— А выдержит лед?

— Эх, была не была!..

Между шхуной и берегом протянулась широкая полоса берегового припая. Дальше, за шхуной, темнеет чистая вода.

Порывистый ветер рвет на беглецах одежду.

Вразнобой захлопали выстрелы.

— Скорей!

Первым шагнул на лед Петр Арианович и побежал, покачиваясь, размахивая руками. Следом двинулся его товарищ.

До шхуны шагов сто, полтораста. На палубу высыпала вся команда. Слышны выкрики, смех. Может быть, там заключают пари: добегут русские или не добегут? Сам Гивенс в шубе, волчьим мехом наружу, облокотившись на поручни, неподвижно стоит, наблюдая за усилиями беглецов.

И вдруг — зловещий треск! По льду пробежал зигзаг. Овчаренко успел отскочить. Петр Арианович замешкался.

Это обломился край припая. Большая льдина, на которой остался Петр Арианович, медленно уплывает.

Казаки добежали до Овчаренко, окружили, крутят назад руки. Вдруг подняли головы. Загрохотала выбираемая якорная цепь. Гивенс снимается с якоря!

— Глянь, эй! — кричат они. — Уходит! Мериканец уходит!..

Но что пользы кричать Петру Ариановичу? У него нет ни весла, ни багра. Он не может управлять льдиной, не может пристать к берегу. Покачиваясь на волнах, льдина уплывала все дальше и дальше.

Стрельба смолкла.

Оставшиеся на берегу смотрят, как, заваливаясь на корму, разворачивается американская шхуна. Затем она уходит на запад, исчезая навсегда из русских территориальных вод.

Овчаренко не вырывается уже из рук казаков. Неподвижно стоит между ними. В свалке с него сшибли шапку, разорвали ворот.

— Ветлу-гин! — кричит он. — Петро!..

С моря несется слабое, как эхо:

— Проща-ай… дру-уг!..

Льдину с Петром Ариановичем толкает, кружит, несет в открытое море.

Бородач-старшой торопливо крестится:

— Помяни, господи, раба твоего!..

Серое с белым море. Серое с белым небо. Линия горизонта стерлась между ними. Бездна…

Савчук кончил свой рассказ.

В комнате царило молчание. Только Лиза тихонько плакала, стоя спиной к нам у этажерки с книгами.

Мы с Андреем ушли почти сразу же, подавленные, ошеломленные.

Не хотелось говорить. Молчали, переходя площадь. Молчали в трамвае. Лишь поднимаясь за мной на четвертый этаж, на нашу «верхотуру», Андрей остановился посреди лестницы и сказал:

— Но что он хотел сказать этим: «спешить, чтобы застать»? Понимаешь, Петр Арианович как бы подгоняет нас!

— «Спешить, чтобы застать»! — повторил я, как эхо. — Застать!.. Неужели можно прийти на место, где указаны острова, и не застать, не найти их?…

Еще на лестничной площадке мы услышали, что телефон в коридоре трезвонит вовсю.

Андрей обругал соседей:

— Лень подойти им, что ли? Или спять уже?

— Подойди ты, Андрей, — попросил я, открывая дверь ключом. — Не хочется разговаривать…

— А мне хочется? — сердито бросил он, но трубку снял.

— Звонков слушает… А, добрый вечер, Степан Иванович! Ладыгин? Он тут, рядом со мной… Да что вы говорите?… Сейчас, сейчас! Передаю трубку!..

Он рывком сунул трубку к самому моему уху.

— Алексей Петрович, ты? — услышал я голос Малышева. — Наша взяла! Поздравляю, дружище! Сегодня принято решение об организации поисков Земли Ветлугина… Да, да, в этом же году!.. А зачем откладывать?… Начальником экспедиции? Вот ты именно и назначен начальником… Я серьезно говорю… Андрей Иванович?… Заместителем по научной части. Передают в ваше распоряжение ледокол «Пятилетку»… Ну, завтра, поговорим. Еще раз поздравляю от души!.. Спокойной ночи не желаю: знаю, вряд ли уснете!..

Я осторожно повесил трубку и посмотрел на Андрея. Хотя мы нетерпеливо мечтали об этом решении и надеялись на него, оно поразило нас, как нежданная радость…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

СИГНАЛ «ДОБРО»

— Океанск! Океанск! — в волнении закричал Степан Иванович и приник к окну.

— Правильно, Степан Иванович! Остановки надо объявлять, — сказал Андрей деланно спокойным тоном, но когда он начал застегивать ремни чемодана, я заметил, что руки его дрожат.

Самолет, в котором находился научный состав экспедиции, стал описывать круг, предшествующий посадке.

Под крылом сверкнул широкий залив со стоящими на якоре кораблями, замелькали длинные склады на пристани, дома, улицы, потом веером развернулся городской бульвар. Мгновение — и самолет, покачиваясь и подскакивая, уже бежит по аэродрому.

Все на этом заполярном аэродроме было таким же, как и на подмосковном, который мы покинули несколько дней назад. Зеленела упругая, высокая трава. Знак Т был выложен на траве. Даже полосатая «колбаса» — флюгер над зданием аэропорта для полноты иллюзии указывала то же направление ветра.

Только небо было другим — очень прозрачным и светлым, как всегда летом в этих широтах. Нам понадобилось пересечь по диагонали почти всю Сибирь, чтобы добраться из Москвы до Океанска.

Шоссе, соединявшее аэропорт с морским портом, проложено было в объезд города, прямо по тундре. Поэтому Океанск мы успели увидеть лишь издали. Конечно, впоследствии надо было осмотреть его более основательно. Ведь здесь, на месте Океанска, располагалась до революции деревушка, где Петр Арианович провел два года своей жизни.

Но сейчас не терпелось взглянуть на «Пятилетку» ледокол, предназначенный для экспедиции в северо-восточный угол Арктики.

Машины остановились у ворот в порт.

Северное солнце светило неярко, и все же пространства чистой воды отбрасывали такое слепящее сияние, словно то было гигантское зеркало.

Жмурясь, я не сразу разглядел на рейде наш корабль.

— Вот она, «Пятилеточка», — сказал кто-то рядом.

— Хороша! — с чувством сказал другой. — Караван проведет?

— Нет, пойдет к Земле Ветлугина…

Мой сосед объявил это так просто и уверенно, будто рейс Океанск — Земля Ветлугина стал давным-давно самым обычным, хоженым-перехоженным маршрутом.

На причале, рядом со мной, толпились матросы и грузчики, внимательно, с полным знанием дела наблюдая за кораблем.

Он маневрировал на середине рейда, красиво описывал циркуляцию, катился то влево, то вправо, разворачиваясь на разные курсы. Видимо, капитан выверял магнитный компас.

Я залюбовался кораблем.

Матросы и грузчики не ошиблись. Он был хорош! Все было в нем гармонично, соразмерно, умно. Внутренняя красота, которую, наверное, способны уловить только глаза и сердце моряка, как бы одухотворяла корабль.

Да, именно одухотворяла! Недаром трудились над созданием его советские кораблестроители. В него они вложили себя, свою душу, свой талант. Напряжение и радость бессонных ночей, патриотический творческий порыв, ясная конструкторская мысль — все было воплощено в ледоколе «Пятилетка».

Он был очень целеустремленным, наш корабль! Это, пожалуй, и делало его таким красивым. Форштевень, могучий как секира, предназначался для того, чтобы ломать, крошить встречный лед. Обводы были круты, как и полагается обводам ледокола, чтобы сдерживать напор сдвигающихся льдин. Широкая труба с моряцкой лихостью была слегка откинута назад, словно подчеркивала стремительность движения.

Корабль выглядел стройным и легким. Между тем водоизмещение его составляло три тысячи тонн. Зато и мощность моторов была велика — шесть тысяч лошадиных сил! Каждую тонну «тащили» две лошадиные силы, что обеспечивало «Пятилетке» активность во льдах.

Как нам не хватало сейчас Петра Ариановича!

Он должен был бы стать рядом, на пирсе, в своей развивающейся крылатке, по обыкновению сдвинув на затылок форменную фуражку, потом обернуться ко мне и улыбнуться той широкой доброй улыбкой, какую я видел у него в памятный день ледохода на Мологе.

«Подходящий кораблик, Леша», — должен был бы сказать он своим глуховатым баском, с упором на «о».

Наверное, о таком ледоколе мечтал он в Весьегонске, когда при восторженных кликах зареченских ребят подталкивал шестом игрушечный деревянный кораблик во время ледохода. Наверное, такой красавец ледокол мерещился ему и в ссылке, когда он одиноко прогуливался по берегу пустынного и мрачного залива…

— А ну, угадал чи не угадал? — спросил кто-то рядом с сильным украинским акцентом. — Вы, по-моему, будете Ладыгин. А вы, думается мне, наверно, Звонков… Ну как, угадал?

Я обернулся. Подле нас стоял человек в морском кителе, невысокого роста, плечистый, что называется крепыш, лет сорока пяти на вид, с круглым, обветренным, очень красным лицом. Усмехаясь, он посматривал то на меня, то на Андрея.

— Ну как? Выходит дело, угадал?

— Да, угадали, — сдержанно сказал я. — Моя фамилия Ладыгин. А это мой заместитель, товарищ Звонков. Но мы с вами как будто…

Незнакомец улыбнулся еще добродушнее.

— Овчаренко, — сказал он, приветливо протягивая мне руку.

— О! Товарищ Овчаренко!

Рабочий-большевик, с которым Петр Арианович отбывал ссылку в деревне Последней! Участник его неудавшегося побега! Свидетель его гибели! Вот он, стало быть, какой!

Мы долго с почтительным удивлением трясли ему руку.

— Савчук рассказывал, что вы здесь начальником порта, но мы… Как же это вы «угадали» нас?

— Еще бы не угадать! Мне раз сто про вас Петр Арианович говорил…

— А что говорил?

— «Остались, — говорил, — у меня друзья в моем родном городе: Ладыгин Алексей и Звонков Андрей». И начинал обрисовывать вас.

— Не понимаю! Ведь он описывал подростков. Он знал нас еще подростками.

— Выходит дело, главное сумел обрисовать! — Овчаренко значительно подмигнул, видимо довольный своей проницательностью. — Человек с годами меняется, это так. От, например, я. Был красивый, молодой, кучерявый, а теперь сывый став, як той Сирко! — Он снял фуражку и шутливо похлопал ладонью по своей круглой голове. В волосах, действительно, густо пробивалась седина. — И что же, скажете: главное это во мне — сывына? Нет. Подросток превращается в юношу, юноша — во взрослого, а главное в нем, в человеке, остается!.. Так-то, хлопцы!

Перехватив удивленный взгляд Андрея, он неправильно истолковал его:

— Может, обижаетесь, что я вас хлопцами называю? Это у меня привычка такая. Еще с гражданской войны осталась. Раз даже на коллегии наркомата сказал «хлопцы»…

Мы с Андреем засмеялись.

— Выходит дело, не обижаетесь? Добре!.. А семафор на «Пятилетку» передали? Что же вы!

На правах хозяина он поспешил распорядиться.

— А ну, хлопцы, — скомандовал он, обернувшись к стоявшим на пристани, — сигнальщик есть среди вас? Передать на корабль: «Начальник экспедиции с научными сотрудниками прибыл!»

Сигнальщик, взобравшись на штабели досок, сорвал шапки со своей головы и с головы товарища и замахал ими. В ответ на «Пятилетке» замелькали флажки.

— «Приветствую начальника экспедиции и научных сотрудников, — переводил вслух сигнальщик. — Подхожу к пирсу левым бортом. Капитан».

Медленно разворачиваясь против солнца, «Пятилетка» приближалась к пирсу. Ее мачты и реи отчетливо вырисовывались на фоне бледно-голубого неба.

— Какой корабль! — с воодушевлением сказал Андрей и, запнувшись, добавил: — Петр Арианович так и не видел его…

— Это ничего, что он корабль не видел, — ответил Овчаренко. — То плохо, что он вас не видел, не полюбовался на вас, какие вы стали!.. Эх, Петро, Петро!..

Он понурился, вздохнул, помолчал.

— Ну, поговорим еще!.. Если нужно что — прямо ко мне, по старой дружбе. А в воскресенье — обедать! Жинка нам такой рыбы нажарит!..

Он умчался по своим делам, а мы уселись в шлюпку, поданную с «Пятилетки».

Признаюсь, я ощутил почти ребячью тщеславную гордость, когда навстречу шагнул к трапу капитан «Пятилетки» и, держа под козырек, как полагается при отдаче рапорта, неторопливо сказал:

— Товарищ начальник экспедиции! Ледокол готовится к походу в высокие широты. Заканчиваем проверку приборов…

Я с удовольствием смотрел снизу вверх на нашего капитана. Силой и спокойствием веяло от него. Такой он был большой, устойчивый, широкоплечий, какой-то очень надежный.

Нам повезло: предложение идти на «Пятилетке» принял один из опытнейших ледовых капитанов — Никандр Федосеевич Тюлин.

Повсюду на советских арктических морях — от Мурманска до бухты Провидения — звали его запросто Федосеичем. А человека называют у нас только по отчеству, опуская имя, в знак особого, почти сыновнего к нему уважения.

«Федосеич не подведет, нет, — заверяли нас в Москве. — Федосеич, мало сказать, понимает — он чувствует полярные льды!..»

Я вспомнил требование, которое ставил перед полярными капитанами наш знаменитый ученый, профессор Визе. Он писал о том, что капитан должен быть одновременно и крайне осторожным и крайне дерзким. При этом, добавлял профессор, не существует в условиях полярного плавания определенных правил, когда нужно быть осторожным и когда следует рискнуть, — почти все познается «нутром».

Вот этим-то «нутром» Федосеич, по отзывам, обладал в высшей степени.

Наружность у него, во всяком случае, была располагающая. Поглаживая свои седые прокуренные усы, он спокойно разглядывал меня умными маленькими глазками из-под припухших век — тоже, видно, прикидывал: хороший или плохой попался ему начальник экспедиции?

А из-за его крутого плеча, улыбаясь, выглядывал коротышка Сабиров, наш старый приятель, который когда-то, если помнит читатель, «расфасовывал» Восточно-Сибирское море во множество пивных бутылок, а также во флаконы из-под духов. На «Пятилетке» он шел старшим помощником капитана.

И еще одно знакомое лицо встретилось на ледоколе.

От группы матросов, стоявших на палубе, отделился чукча в черном замасленном комбинезоне и, вынув трубочку изо рта, с достоинством пожал руку мне, потом Андрею, потом всем остальным научным сотрудникам по очереди.

Тынты Куркин, каюр? Нет, Тынты Куркин-второй, водитель вездехода.

Лицом, фигурой, манерами он удивительно походил на своего отца, с которым я подружился прошлой зимой на мысе Челюскин, только держался еще солиднее. Ведь он, в отличии от старого Тынты, управлял не упряжкой из пяти или шести собак, но машиной — новейшим арктическим вездеходом на гусеничном ходу, с восьмицилиндровым мотором!

(Вездеход, как мы полагали с Андреем, мог понадобится нам на подходах к Земле Ветлугина).

Наше прибытие подхлестнуло подготовку. Научные сотрудники окунулись в лихорадочную сутолоку приготовлений, напоминающую предпраздничную суету.

Андрей, приняв душ и наспех перекусив с дороги, засел в штурманской рубке наедине с эхолотом — прибором для измерения глубин. Эхолот был призван сыграть сугубо важную роль в поисках Земли Ветлугина, и мой заместитель по научной части никому не доверял его окончательного отрегулирования.

Научные работники стояли на палубе, ревниво присматривая за переброской с пристани своего ценного багажа.

Погрузкой командовал Сабиров. Стоя на капитанском мостике, он повелевал корабельными лебедками. По мановению его руки, те подхватывали тюки, лежавшие на пристани, и, пронеся по воздуху, бережно опускали на палубу или в недра трюма. Голос старшего помощника гулко раскатывался над рейдом. Как дирижерская палочка, то взлетал, то опускался сверкающий металлический рупор. (По прямому назначению Сабиров использовал рупор редко, больше полагаясь на силу своих богатырских легких.)

— Осторожно, умоляю вас, осторожно! — повторял на палубе метеоролог Синицкий, тревожным взглядом провожая ящик, проплывавший над головами. — Ведь там самописцы! Понимаете ли, метеорологические самописцы!..

— Полегче с сетками, полегче! — вторил ему Степан Иванович, который участвовал в экспедиции в качестве гидробиолога.

Почти на всех ящиках чернели надписи: «Не кантовать!» С особыми предосторожностями доставлялись с берега и укладывались на палубу метеорологические самописцы, хронометры, термометры, магнитометры, астрономические приборы, сетки для вылавливания планктона.

В тревоге метался по палубе и наш завхоз, вконец замотавшийся человек, поминутно вытиравший лысину большим клетчатым платком. Вперемежку с научным оборудованием перебрасывалось на «Пятилетку» бочки с квашенной капустой, шоколад, керосиновые лампы, витаминный сок, лимоны, стиральная машина, звероловные капканы и многое другое. В трюме рядом с вездеходом разместились три разборных дома (на Земле Ветлугина предполагалось организовать полярную станцию).

Визжали и лаяли собаки, которых должны были оставить вместе с зимовщиками.

А вечером, убедившись, что сетки для вылавливания планктона доставлены в целости и сохранности, расставив на полках привезенные с собой книги и вынув микроскоп из футляра, Степан Иванович постучался ко мне в каюту.

— Как ты насчет того, чтобы по кубрикам пройтись? — сказал он. — Матросы ужинают. Самое время потолковать с ними.

Степан Иванович — парторг нашей экспедиции.

Лучший выбор было бы, конечно, трудно сделать. Он опытный полярник, участник исторического похода «Сибирякова», орденоносец. Как партийного руководителя его отличает вдумчиво-серьезное, взыскательное и в то же время какое-то трогательно заботливое отношение к людям. (Кому, как не мне с Андреем, знать это!) Вот и сейчас, видно, не терпится Степану Ивановичу посмотреть на матросов «Пятилетки» (научный состав он отбирал в Москве сам), поговорить по душам с ним, по возможности вне официальной обстановки — за ужином, на отдыхе. Знаю, парторг не успокоится до тех пор, пока не будет иметь ясного представления о каждом участнике экспедиции: о его характере, о его сильных и слабых сторонах.

— Что ж, пошли, Степан Иванович, — с готовностью говорю я, откладывая в сторону папку с накладными и ордерами. — Вы правы. Люди в нашей экспедиции должны быть один к одному, как пули в обойме…

И мы отправились с ним по кубрикам знакомиться с командой.

За сборами незаметно промелькнуло три дня, а в воскресенье, согласно уговору, я и Андрей обедали у Овчаренко.

Он ждал нас и встретил с подлинно сибирским радушием. Жена его, якутка, почти не присаживалась к столу, так и мелькала перед глазами, выбегая из комнаты и снова вбегая в нее с новыми кушаньями. Появлялись то шаньги, то пельмени, то жаренная оленина, то особо, по-местному, приготовленные пупки нельмы.

— Добрый край, богатый край, — приговаривал хозяин, усиленно потчуя нас. — А ведь таким его большевики сделали. Он бедный был край. Тут раньше народ бедовал — страшное дело! Бывало кору обдирали с деревьев, толкли и ели. Сам видал…

Овчаренко вернулся сюда в середине двадцатых годов, потому что понимал, какое будущее открывается перед Крайним Севером после революции. Приехал не на год к не на два — надолго, жить!

Первое время он заведовал факторией. Потом руководил рыбными промыслами. Видно по всему, был отличный хозяйственник, с твердой рукой и верным глазом, оптимист, жизнелюб, умевший заглядывать далеко вперед. Но настоящая работа, соответствующая его душевному размаху, еще ждала Овчаренко.

Когда было решено превратить Северный морской путь в нормально действующую магистраль, возникла необходимость в создании новых портов на Крайнем Севере. Овчаренко ездил несколько раз в Москву, с чертежами и цифрами в руках доказывал преимущества залива у деревни Последней. С его доводами согласились. В устье большой сибирской реки заложен был город Океанск, а Овчаренко возглавил строительство порта, начальником которого стал впоследствии.

— Тогда «осибирячился» совсем, — улыбаясь, закончил свой рассказ Овчаренко. — Раньше, правда, была думка: мы со старухой уже в годах, вот выведу свои промысла в наилучшие по республике и буду проситься на Украину… А тут порт! А тут город отстроился!.. Ну куда ж я, хлопцы, от своего города подамся, когда его перед моими глазами воздвигали?…

Мы с Андреем согласились, что город сейчас покидать никак нельзя.

Глядя на раскрасневшееся, мужественное и доброе лицо нашего хозяина, я думал о том, что у Петра Ариановича был отличный товарищ б ссылке. Душевной силой, присущей только деятельным, цельным натурам, веяло от Овчаренко. С таким хорошо делить опасности и невзгоды. И, несомненно, Петр Арианович многое перенял у него.

Интересно, каким же был наш учитель географии в 1916 году, накануне побега?…

После обеда Овчаренко захотел показать нам Океанск и вызвал машину:

— А то уйдете к себе в Восточно-Сибирское море и бывшую Последнюю не увидите…

Но даже тени сходства не было у нового города с той бедной деревенькой из двадцати изб, которая приткнулась на краю света, у студеного моря, и название свое — Последняя — получила потому, что дальше не было, не могло уже быть деревень.

Перед нами развертывался новехонький деревянный город, будто только что соскочивший с верстака. И пахло в нем весело, как в недавно срубленной избе, — смолой и стружками.

Подобно большинству наших северных городов, Океанск сделан главным образом плотниками. Но если в Архангельске только тротуары дощатые, то здесь деревянными были даже мостовые. Улицам это придавало какой-то особый уют. Улицы — сени!

И древесная пыль (в городе работало несколько лесопильных заводов) носилась, искрилась, плясала повсюду, будто это крупицы золота раскачивались в воздухе на солнечных лучах.

Таежное золото — штабеля сибирского леса проходят по реке сплошным потоком. Где-то в верховьях рубят ели, мачтовые сосны, мощные трехобхватные дубы, сбивают из них плоты или грузят на баржи и гонят вниз, к Океанску, к воротам в океан. Здесь поджидают лес гигантские лесовозы, чтобы доставить во Владивосток, в Архангельск, в Мурманск и т. д.

Машина обогнула белую статую Сталина, возвышавшуюся посреди площади. Сталин в своей длинной развевающейся шинели стоял на каменной глыбе и указывал вытянутой рукой на север. Потом потянулись многоэтажные дома с балконами. На подоконниках пестрели цветы. Южный ветер надувал занавеси, будто то были паруса. Многоэтажные корпуса плыли под парусами все дальше и дальше на север…

Замелькали молоденькие деревца на бульваре.

— Прошлой весной пионеры высаживали, — прокомментировал с гордостью Овчаренко.

Он то и дело оборачивался к нам — видно, ему доставляло удовольствие показывать новым людям город.

Но вот, подскакивая на бревенчатом настиле, машина выехала за пределы Океанска и двинулась на север вдоль реки. Овчаренко уже не вертелся на своем месте рядом с шофером, не оборачивался к нам, а сидел понурясь, надвинув фуражку на глаза. Настроение его испортилось.

Мы с Андреем молчали, догадываясь, куда он везет нас.

— Стоп! Тут! — сказал Овчаренко, придержав за плечо шофера.

Мы вышли из машины.

Она стояла на пустынном, лишенном растительности мысе. Длинная коса вдавалась далеко в море, напоминая волнорез.

— Соленый Нос?

— Да.

Поодаль, за решетчатым забором, белели метеорологические будки, торчала мачта с флюгером, еще дальше виднелось несколько бревенчатых домиков.

Метеорологической станции не могло быть здесь во времена Петра Ариановича. Но пейзаж, надо думать, остался без изменений.

Так ясно представлялся он в моем воображении, что я не удивился, увидев его: серые скалы, плоский галечный берег, на котором смирно сидело пять или шесть лохматых сибирских лаек, и над всем этим — северное небо.

Именно таким ожидал я увидеть здешнее небо, хотя теперь был июль, а Петр Арианович и Овчаренко пытались бежать в сентябре.

Как часто снились мне и этот пустынный берег, и невеселая гладь тундры, и три раскачивающихся силуэта, неотвратимо приближающихся сзади…

— Название «нос» — обычное у северян, — донесся до меня голос Овчаренко. — «Нос» — это значит «мыс»: Канин Нос, Святой Нос… А Соленым его назвали оттого, что речная, пресная вода смешивается тут с соленой, морской…

Затем он упомянул о значении недавно построенной метеостанции Соленый Нос. Говорил Овчаренко очень громким, бодрым голосом, отвернувшись от нас. Я понял его. Друг Петра Ариановича старался с простодушной деликатностью разрядить нервное напряжение.

Море, одно бескрайное море было впереди. Море и небо. Линия горизонта стерлась между ними…

Андрей тронул меня за рукав.

— Поехали, Леша, — сказал он тихо. — В двадцать один час у тебя разговор с Москвой, а я созвал совещание научных работников.

— Сейчас!.. Вот я стою здесь, на этом берегу, и все-таки не верю! Я не могу поверить в то, что Петра Ариановича нет… А ты?

Андрей молчал.

— Не знаю, — уклончиво сказал он, смотря вдаль. — Не зря же моряки говорят: океан — могила храбрых…

Это был предпоследний день нашего пребывания в Океанске. Ночью получено было «добро» Москвы, то-есть разрешение на выход в море, а на другой день утром «Пятилетка», осторожно разворачиваясь против ветра, двинулась мимо лесовозов вниз по реке. В толпе провожающих виднелась и невысокая, коренастая фигура нашего нового друга, которого мы успели полюбить за эти несколько дней. Он постоял на пирсе, помахал нам рукой, потом почти бегом кинулся к зданию порта.

Тотчас же по рее, свисавшей с мачты на крыше, помчались вверх сигнальные флажки: сначала флажок с тремя полосами — синей, белой и синей, за ним — треугольный, как бы перечеркнутый крестом, и, наконец, четырехугольный, с маленьким красным крестиком в центре.

Это был прощальный привет Большой земли. Согласно морскому церемониалу, Овчаренко желал нам счастливого плавания и удачи.

Разноцветные флажки побежали по реям лесовозов, замелькали, забились на ветру. Пожелание Овчаренко было подхвачено и повторено всеми океанскими пароходами, стоявшими на рейде.

Капитан Тюлин приказал поднять ответный сигнал: «Благодарю».

Мы миновали Соленый Нос. В скулу борта тяжело ударила волна и разлетелась ослепительно белыми брызгами…

Глава вторая

НА ТРАВЕРЗЕ МИРАЖА

Туман уходил на запад.

Только низкая голубоватая дымка стлалась над морем, создавая странную зрительную иллюзию. Водная поверхность как бы приподнималась, море парило, как говорят на Севере.

И признака льдов не было на горизонте. Ледовый прогноз, полученный для восточной части моря Лаптевых, был благоприятным и полностью оправдывался.

Краски моря медленно менялись. Вначале оно было зеленоватого оттенка — сказывалась близость реки, — потом появились синие полосы. Чем дальше мы уходили в открытое море, тем гуще делалась его синева.

Жизнь на ледоколе налаживалась. Под ровный гул машин проходило в кают-компании комсомольское собрание — Степан Иванович рассказывал молодым морякам о задачах экспедиции и о выдающемся русском ученом П.А.Ветлугине. Мерный голос его, доносившийся через открытые иллюминаторы на палубу, заглушался по временам сиплым сорванным голосом завхоза, который распекал кого-то у камбуза.

Капитан похаживал по мостику, невозмутимо-спокойный, широкоплечий, заложив руки за спину. Маленькие светлые глаза его щурились, что было признаком хорошего настроения. Капитана радовали чайки.

«Если чайка села в воду, жди хорошую погоду», — такова старая примета поморов. А чайки, которых было видимо-невидимо вокруг, садились на воду. Правда, покачавшись на отлогой волне, они тотчас же снимались и принимались снова кружиться у борта корабля. Это птицы-попрошайки. И голоса у них были какие-то плаксивые, жалостные. «Подайте на пропитание, подайте», — словно бы клянчат они, провожая корабль.

Из штурманской рубки на мостик поднялся Сабиров (на «Пятилетке» он совмещал обязанности штурмана и старшего помощника).

Глядя на него и на капитана, сблизивших головы над картушкой компаса, я вспомнил рассказ Сабирова о том, как Федосеич в свое время вырабатывал в нем характер моряка.

Тогда молодой казах только закончил мореходное училище и служил штурманом на танкере, которым командовал Федосеич. Караван кораблей шел в Архангельск. При подходе к Северо-Двинскому маяку на танкере Сабирова вышла из строя одна из машин, что затруднило маневрирование. Начальник каравана дал семафор: «Рекомендую взять лоцмана». Федосеич ответил: «Мой штурман впервые ведет корабль. Чтобы не портить его характер, прошу разрешения лоцмана не брать». Ответ — «добро», то есть «разрешаю». И танкер благополучно вошел в Северную Двину.

Сабиров любил при случае вспомнить эту историю.

— «Крестным батькой» моим стал! — с гордостью заканчивал он. — Умница! Бывалый! Понимает, как человеку важно начать!

Между тем Федосеич был очень осторожным судоводителем. Я убедился в этом, когда обсуждали вопрос, каким проливом пройти из моря Лаптевых в Восточно-Сибирское море. Проливу Дмитрия Лаптева Федосеич предпочел пролив Санникова, хотя тот был расположен севернее.

— Глубины больше, а значит, и плавание безопаснее, — кратко сказал он.

Потом, видимо решив, что недостаточно обосновал свою мысль, подкрепил ее поморской поговоркой:

— Старики говорят: «Моря не бойся — горы бойся…»

В положенный срок слева по борту остался остров Столбовой, а спустя несколько часов открылся и мыс Медвежий.

«Пятилетка» находилась посреди обширного архипелага Новосибирских островов. На юге за пеленой тумана прятались острова Ляховские. На севере темнела полоска земли. Когда мы приблизились к ней, стали видны полосатые от снега склоны острова Котельный, где я когда-то зимовал.

Это и был пролив Санникова.

Навечно закреплена на карте память об отважном и пытливом русском путешественнике якуте Савинкове, передовщике артели зверопромышленников.

Сам Санников был очень скромен. Он не дал своего имени открытому им острову Столбовому. Имя его получил пролив, а также загадочная земля, то возникавшая, то исчезавшая на географической карте.

Санников, по его словам, видел ее с северной оконечности острова Котельный.

Было это в начале прошлого столетия.

Почти полтора века с той поры спорят ученые о том, правду сказал Санников или ошибся. Несколько известных русских путешественников, отправившись следом за якутом-передовщиком, подтвердили, что земля есть, что они тоже видели землю. Бесстрашный Толль даже погиб во время ее поисков.

В наши дни правдивость Санникова горячо отстаивал знаменитый геолог академик Обручев. Он считал, что земля находится между 78-м и 80-м градусами северной широты и 140-м и 150-м градусами западной долготы. Указывались, таким образом, даже координаты.

Уверенность в существовании земли была так велика, что во время одной советской высокоширотной экспедиции везли на корабле зимовщиков, чтобы «попутно» ссадить на Земле Санникова. Но корабль прошел по чистой воде. Нигде в ноле зрения не было и признака суши.

Сейчас мы пересекали условный меридиан Земли Санникова.

— Знаете ли наше место, товарищи? — спросил я научных сотрудников за ужином.

В кают-компании поднялся разноголосый шум:

— Знаем! Конечно, знаем… Миновали Котельный… Проходим Землю Бунге… Скоро Новая Сибирь…

— Почти верно…

— Как это — почти?

— Вы не назвали еще одну землю. Лежит севернее этих островов.

Наступило молчание. Молодые научные работники недоуменно переглядывались. Степан Иванович усмехался в усы, доедая компот.

— Гипотетическая земля, — подсказал я.

— А! Земля Санникова!.. Кто-то пошутил:

— Наш корабль находится на траверзе миража…

— Миража? Ой ли! — задорно ответили ему. — А может, не миража…

Завязался спор. Эти два слова «Земля Санникова» я бросил, как яблоко раздора, и ушел улыбаясь. Неотложная работа ждала меня. Трудно вообразить, какое множество разнообразных каждодневных хлопот одолевает начальника полярной экспедиции!..

Я работаю уже больше часа, но шум спора продолжает доноситься ко мне — моя каюта помещается в том же коридоре, что и кают-компания.

— Мираж! Бред! — авторитетно произносит тонкий, очень знакомый мне голос. У него получается раскат на букву «р», так что «бред» звучит, как «бррэд». — Привиделась Савинкову земля!

— Как же привиделась? Что вы! — возражают ему. — Ведь Санников видел две земли. Одна оказалась на месте. Через полвека наткнулись на нее.

— Остров Беннета?

— Да… А вторая почему-то исчезла, растаяла, испарилась. Почему?

— Вот вы сказали — мираж! — подхватывает второй защитник Земли Санникова. — Но что же это за мираж, который всегда возникает в одном и том же месте?… И Толль видел гористую землю…

— Насчет гор помолчали бы, — прерывает самоуверенный голос. — Толль определил их высоту в два с половиной километра. Каково? Да в этой части Сибири таких гор и на материке нет.

Я слышу, часто повторяются слова: «торосы», «гряда торосов», и догадываюсь, о чем идет речь. Увы! Скептик прав. Скольких путешественников подводили эти торосы — нагромождения льдин, достигающие иногда высоты пятнадцати метров! Издали, особенно в условиях плохой видимости, их легко принять за острова среди льдов.

Упоминается фамилия русского моряка, лейтенанта Анжу.

— С мыса Бережных Анжу видел синеву, совершенно подобную отдаленной земле…

— Ну хоть бы и ваш Анжу…

— Но, спустившись с мыса и проехав по льду около полутора миль, убедился, что перед ним не земля, а гряда торосов…

О, у этого скептика изрядная эрудиция!

— Закрыть двери в коридор? — спрашивает меня старший радист Никита Саввич Окладников, который принес на подпись очередные радиограммы.

— Нет, ничего. Мне не мешает…

— Слушайте, а ведь это, пожалуй, поэтично, — замечает кто-то примирительным тоном. — Мираж — блуждающий дух земли, которой уже пет на свете… Земля Санникова была, существовала, и вдруг что-то случилось с ней. Допустим, землетрясение, вулканическое извержение. Она исчезла, провалилась под воду, но отблеск ее — ну вот, как бывает «ледяное небо» или «водяное небо» — скитается по арктическим морям…

— Бррэд! Бррэд! — говорит скептик с раскатом. — Насчет блуждающего отблеска даже мистика! Ну объясните-ка, почему в девятнадцатом веке видели Землю Санникова, а в наши дни ее не видит никто?

За стуком отодвигаемых стульев не слышу ответа.

— Массовый гипноз! — торжествующе объявляет скептик. — Внушение передавалось от одного путешественника к другому. Землю видели, потому что хотели ее увидеть. Постепенно, год от года, гипноз ослабевал и наконец…

К удивлению радиста, подписывая радиограмму, я делаю раздраженный росчерк и едва не ставлю кляксу.

И все-то ясно ему, этому бывшему первому ученику, зубриле несчастному! Арктику он читает прямо без запинки, как открытую книгу.

Не видя скептика, я очень отчетливо представляю себе, как он сидит в кают-компании, картинно опершись локтем на стол, то и дело поправляя пенсне, чтобы оно не сползало с носа. Черные, гладко приглаженные волосы его блестят, будто Союшкина только что окунули в воду.

Да, это Союшкин! Полного счастья, говорят, не бывает на свете.

Мы с Андреем считали, что Союшкина нам «всучили», и горько сетовали по этому поводу. Однако Степан Иванович держался другого мнения:

— Пусть себе едет, пусть. Пригодится в экспедиции. — Он с задумчивым видом поглаживал усы (в отличие от обвисших усов Федосеича, они были у него вытянуты в стрелку — не моряцкие, кавалерийские усы!). — Ничего-то вы не понимаете! Эх, наивные!.. Как раз именно хорошо, чтобы главный «отрицатель» присутствовал при открытии. И на берег его с собой возьмем. Вот, скажем, Земля Ветлугина, в которую ты не верил! И как она тебя только держит?…

Нахохотавшись досыта, он снова становился серьезным:

— Кроме того, это первая его полярная экспедиция. Ведь он, кажется, севернее Сестрорецка из Ленинграда не выезжал?

Союшкин оказался добросовестным, толковым, несколько медлительным работником, отличавшимся любовью к чистоте и порядку, которую мы знали за ним с детства.

К сожалению, на борт ледокола он явился с целым набором маленьких слабостей, подчас довольно смешных.

Так, например, Союшкин ужасно любил фотографироваться.

В Москве нас одолевали фоторепортеры, от которых приходилось прятаться или уходить черным ходом. Одни Союшкин мужественно оставался для объяснений с ними. Фотографировали его обычно в позе непоколебимой решимости, со скрещенными на груди руками. Он увековечился и в Океанске, накануне отплытия, причем пристроился рядышком с капитаном. Пенсне Союшкин снял, так как полагал, что герою Арктики не пристало быть в пенсне.

Все это вызывало только улыбку. Надоедала другое — страсть Союшкина теоретизировать и опровергать. («Наш штатный скептик», — шутливо отрекомендовал его Андрей, знакомя с другими научными сотрудниками.)

Мне трудно понять ход мыслей нашего бывшего первого ученика. Быть может, он считал, что это не порядок, если в Арктике еще столько неоткрытых, загадочных земель?…

Вот и сейчас, расправившись с Землей Санникова, он принялся за Землю Джиллиса — Макарова, а с нее перескочил на Землю сержанта Андреева.

— Подумать только! — ужасается он. — Тринадцать экспедиций на протяжении двух столетий! А каков результат? Где Земля сержанта Андреева?… Выходит, силы были затрачены зря, впустую?

Меня охватывает раздражение. Подмывает пойти и осмеять этот трусливый, никчемный, дурацкий припев — «зря, впустую». В науке не бывает так. Сказать иногда «нет» не менее важно, чем сказать «да». Если результат отрицательный, если опыт не удался — это тоже на пользу общему делу.

Я уже встаю из-за стола, потом сажусь снова. Кто-то из молодых научных сотрудников спокойно излагает то, о чем хотел говорить я:

— Не нашли землю? Зато сколько ценного материала собрали, пока искали ее! Как обогатили науку поиски земель, как раздвинули представление об Арктике!.. Нет, это не зря, это не впустую!

Молодчина! Правильно сказал!

Кроме меня, Андрея и Степана Ивановича, в экспедиции участвуют еще три научных сотрудника — в Арктике все впервые.

Союшкин известен читателю. Он едет в качестве гидрогеолога.

Химик и метеоролог — молодые люди, недавно с университетской скамьи. Химик — Вяхирев, круглолицый спортсмен, немногословный и уравновешенный, как большинство спортсменов (кажется, именно он только что так удачно ответил Союшкину). Метеоролог — Синицкий. Уже сейчас никто не называет его по фамилии, а просто Васечкой — такой он застенчивый и беленький, хотя ростом чуть ли не под потолок, и в плечах косая сажень. В споре он участвует главным образом скромным покашливанием.

Зато очень волнуется и негодует на Союшкина второй радист, Таратута, тоже новичок в Арктике. Я представляю себе, каким румянцем пышет его молодое лицо, — воротник кителя расстегнут, и из-под него видна полосатая тельняшка.

Но Союшкин не сдается.

— Мираж, вереница миражей! — упрямо твердит он. — Ну как же не мираж? Мелькнет, подразнит и опять исчезнет… У чукчей есть такая сказка — о Земле Тикиген, которая будто бы перемещается по морю под влиянием ветра. Подует ветер с севера, пригонит к материку — и все видят ее. Подует с юга — уплывает земля…

— Пример неудачен, — слышу я отчетливый и твердый голос Андрея.

До сих пор он молчал, давая возможность высказываться молодежи.

— Пример с Землей Тикиген неудачен, — повторяет мой друг холодно, как бы подводя итог спору. — Вам должно быть известно, что земля из чукотской сказки, якобы передвигающаяся по морю, оказалась островом Врангеля!..

Я выхожу на палубу, чтобы немного освежиться. На баке у обвеса стоят два матроса — впередсмотрящие — и зорко вглядываются в туман впереди. По капитанскому мостику расхаживает Сабиров — сейчас его вахта.

— Земля Андреева, — думаю я вслух. — Земля Санникова… Земля Ветлугина…

Странный этот спор в кают-компании! Каждого из нас он затрагивал гораздо больше, чем хотели показать. Говорили как бы обиняками. Говорили о различных гипотетических землях, не называя ту, к которой мы шли, но думая о ней, подразумевая именно ее.

Как видит читатель, много общего между Землей сержанта Андреева, Землей Савинкова и нашей землей в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря. Естественно возникает вопрос: не будем ли мы так же несчастливы в своих поисках, как участники тринадцати экспедиций на Землю Андреева и не помню уже скольких на Землю Санникова?… Я загляделся на пенный след винтов за кормой.

Когда долго смотришь на море, особенно ночью, почему-то думается всегда о прошлом, о жизни.

Весь вечер преследовал меня один мотив.

Ветер насвистывал его в реях над головой. И машины, от ритмичной работы которых содрогалась палуба, отбивали такт: «Мо-лодцу плыть неда-ле-ечко…»

В детстве мы придумали с Андреем биографию своему учителю. Мы не могли поверить в то, что он не выезжал никуда из Весьегонска и «на Севере не бывал…» И что же? Вымысел неожиданно обернулся явью: Петр Арианович был выслан в Сибирь, бежал с места ссылки…

«Старый товарищ бежать пособил.

Ожил я, волю почуя…»

Ожил?…

Заметьте, никто не видел мертвого Ветлугина. Овчаренко видел только, как его товарища уносит в море на льдине. А ведь известны случаи…

Но что пользы гадать об этом?

Не дававший мне покоя мотив я решил вытеснить другим. Промелькнули, не задерживаясь, несколько грустных и веселых отрывков, потом томительной трелью залился соловей, и вдруг давнее, почти неуловимое воспоминание: Нескучный сад, Лиза, Андрей…

Я подумал, что отношения между Лизой и Андреем не выяснены до сих пор. Мой друг так и не решился на объяснение. «Брат подруги» отпугнул его, что ли?

Накануне отъезда из Москвы я взялся за дело сам,

Я был намерен серьезно поговорить с Лизой. Я так и сказал ей, придя к ней вечером без Андрея.

— Лиза, — сказал я, — мне надо с тобой поговорить серьезно.

— Да?…

Она сидела передо мной на стуле и вопросительно смотрела снизу вверх своими ореховыми глазами, аккуратно сложив на коленях руки. Что-то показалось ей странным в моем торжественном тоне — признаюсь, я чувствовал себя стесненно. Вдруг, она начала краснеть, все так же молча, не сводя с меня глаз; медленно заливаясь румянцем от шеи до лба, до самых корней пушистых, рыжих, как бы пронизанных светом волос.

— Послушай, мы же с тобой не дети, — продолжал я рассудительно. — Ведь он неплохой парень! Кому лучше знать, как не мне? Честный, прямой. И как любит тебя! Даже стихи писал. Но плохие…

— Вот как! — шепнула Лиза, опуская голову. — И молчал до сих пор?

— Так ведь застенчивый! Лиза вскинула на меня глаза.

— Ты же его знаешь, — продолжал я. — Просто очень серьезный. И молчун. Иной раз слова не допросишься.

— Да ты о ком говоришь?

— Об Андрее, — удивился я. — О ком же еще?

Но она не стала слушать дальше и почти вытолкала меня за двери — так-таки вытолкала, ни за что ни про что.

— Иди, иди, сват! — приговаривала она. — Тоже мне, сват нашелся!

— Просто хотелось услужить, — оправдывался я. — Чтобы у вас обоих было хорошее настроение…

У нее были грустные глаза, когда она провожала нас на аэродроме. Улыбалась, даже смеялась, но глаза оставались грустными. Почему?…

Проводы вообще вышли неудачные, сумбурные.

Слишком много было помпы, пышных речей и букетов. Один из букетов был вручен Степану Ивановичу, и он таскал его с собой как веник, не зная, куда девать. Союшкин не отходил от меня ни на шаг, учтя то обстоятельство, что на групповых снимках начальника помещают обычно в центре.

Хорошо еще, что мы успели помириться с Андреем перед отъездом.

… Никто не знал, что мы поссорились, и поссорились жестоко.

Можете себе представить — он настаивал на том, чтобы экспедицию отложить!

— Отложить! Да ты в уме? Отложить! Почему?

— Вещество, вызывающее выпадение солей из морской воды, нельзя изготовить так быстро, — доказывал он. — Химики только начали работать над опреснителем по нашему заданию.

— Сколько же времени понадобится, чтобы такое вещество найти?

— Не знаю. Они говорят: год. Может быть, два года… Нет, Андрей решительно сошел с ума!

— Ты взвесь все обстоятельства, — продолжал он убеждать меня. — Хорошо, если подле Земли Ветлугина есть полынья, подобная той, что у острова Врангеля. Ну, а если нет? Вообрази, там сплоченные многолетние льды, барьер льдов. Да так оно, наверное, и есть. Ледокол не сможет форсировать их. Тогда что?

— Дрейфовать. Пусть льды поднесут корабль к Земле Ветлугина.

— Они не только поднесут, но и обнесут. Опишем зигзаг вокруг земли, как Текльтон, и больше ничего.

— А зачем же берем с собой вездеход? Когда начнется зигзаг, сразу же — на вездеход, и прямиком по льдам к земле!

— Так-то оно так, но с опреснителями было бы вернее.

— Ты просто трусишь, Андрей! — сказал я в сердцах. — Мнешься, робеешь, как с Лизой!

Конечно, не надо было бы говорить обидные слова. Я хорошо знал, что Андрей храбр, и не раз имел случай убедиться в этом. Просто он был очень обстоятельный человек, любил действовать обдуманно, наверняка.

Но сейчас это была уже крайность…

Так или иначе, мой друг не разговаривал со мной дня три, пока мы не побывали с прощальным визитом у академика Афанасьева.

Старый ученый, взявший в свое время гипотезу Ветлугина под защиту, принял нас в постели. Перед ним установлен был переносный пюпитр, на котором он быстро писал карандашом.

— Рад, рад, — сказал он, пожимая нам руки. — Садитесь вот тут. Снимите с этого кресла бумаги. Вот так…

У него была наружность доброго деда Мороза: белая борода лопатой и очень ясные, зоркие глаза.

Некоторое время академик пытливо разглядывал нас из-под седых, нависших бровей.

— Ну-с, хорошо, — сказал он. — Как же думаете искать свою землю-невидимку?

— А мы хотим проверить гипотезу на слух. Если землю никак не удастся увидеть, попробуем ее услышать…

— А, эхолот!.. Ну что ж, правильно. Кропотливо и медленно, зато надежно… И как думаете: отзовутся ваши острова?

— Должны отозваться. Не могут не отозваться.

— Что ж, буду рад. У меня уж и место для ваших островов оставлено. Вот здесь! — Он показал на рукопись, над которой работал перед нашим приходом. — Задумал новый труд. Называется кратко: «Северный Ледовитый».

— О! И большой труд?

— По плану, шесть томов. Хочу дать полный свод современных знаний об Арктике, нечто вроде энциклопедии…

Я поинтересовался, сколько же лет работы отнимут эти шесть томов.

— Не меньше семи — восьми, вероятно…

Мы молчали. Академик искоса посмотрел на меня и улыбнулся.

— А я знаю, что вы подумали! — сказал он неожиданно.

Я смутился.

— Да, да. Подумали: каков старик! Девятый десяток пошел, а он на восемь лет вперед загадывает, план работы составляет.

Я принялся бормотать какую-то чепуху, потому что Афанасьев угадал — именно это я и подумал. Наш хозяин засмеялся:

— Ну-ну, не отнекивайтесь! Я сам на вашем месте подумал бы то же. — Он энергично похлопал по лежавшей на одеяле рукописи. — Не доживу? Нет, друзья мои, доживу. Именно потому и доживу, что на восемь лет вперед заглядываю!

Задумчиво помешивая ложечкой в стакане (нам подали чай), он продолжал:

— Любимая работа поддерживает, бодрит… Еще Сенека сказал: «Прожить сколько надо — всегда во власти человека». Мне лично надо десять лет, потому что этот труд нужен моей родине! Да, помню, знаю: здоровье, возраст… Но есть, по-моему, нечто вроде рефлекса цели, как думаете? Я вот подметил; если обычная прогулка, без цели, без дела, — устаю, а если впереди цель, что-то очень интересное, — забываю об усталости!

Академик поглядел на меня и Андрея, нагнув голову набок. Приветливые морщинки побежали от глаз.

— А потом, — сказал он, пожимая нам на прощанье руки, — не находите ли, что вообще интересно жить? Мне, например, до крайности любопытно узнать, найдете вы свои острова или нет.

Тогда мы и помирились с Андреем — сразу же, как только вышли от академика, чуть ли не в подъезде его дома.

— Извини меня, Андрей, — начал я. — Бухнул, понимаешь, сгоряча…

— Ничего, ничего, — поспешно сказал мой друг. — С кем не бывает…

И мы заговорили об экспедиции, как будто бы не случилось ничего.

Глава третья

ПРИЧУДЫ ВЕТРА И «МЕРТВАЯ ВОДА»

— Поздравляю! Вошли в Восточно-Сибирское, — сказал Андрей, распахивая дверь в мою каюту.

— Уже Восточно-Сибирское? Приятно слышать! В штурманской рубке узнал?

— Нет, по воде определил. Вода снова прозрачная, как и в море Лаптевых. На глубине двенадцати метров — отрицательная температура. Только что делал зондировку…

— А видимость?

— Ни к черту! Туманище навалило такой, что Союшкин советует стать на якорь.

— Ах, Союшкин уже советует…

Наверху действительно было мутновато. Корабль медленно подвигался вперед в почти сплошной белесоватой мгле.

Мы с Андреем поднялись на капитанский мостик. Взглянув на сконфуженное и сердитое лицо Сабирова, стоявшего рядом с капитаном, я догадался, что место наше неизвестно.

Это было нехорошо. По гидрологическим признакам, названным Андреем, получалось, что мы уже перешагнули порог Восточно-Сибирского моря. Но оно большое, это море. Где же мы? В тумане могут произойти любые неожиданности. Нас может снести на юг или на север. А к северу в этом районе, по-моему, опасные банки.

— Не успел, Алексей Петрович, солнце схватить, — доложил Сабиров с огорченным видом.

— Схватить? Как это — схватить?

— Ну, засечь, определиться. Оно минут двадцать назад проглянуло. Я — за секстантом, а солнце опять в туман.

— Да, обидно!

Я с интересом смотрел на капитана. Как-то он выйдет из положения? Какое решение примет?

В Океанске мне рассказали о нем нечто вроде легенды. Шел он будто бы лет пятнадцать назад к Шпицбергену. Судно поисковое, маленькое, магнитный компас на нем начал врать. Федосеич приказал тогда кинуть лот, взял якобы грунт лотом со дна, помял в руке, подбросил на ладони и говорит: «Мое место такое-то, подходим к Шпицбергену с юго — юго — востока».

Капитан повернул ко мне и Андрею свое широкое, простодушное, невозмутимо-спокойное лицо.

— Хочу уточнить место по глубинам, Алексей Петрович, — сказал он. — Здесь дороги хоженые-перехоженные. Карта очень подробная… Ну-ка, старпом, — к эхолоту! Что он у вас там показывает?

Странный водолаз бежит по дну моря под килем «Пятилетки». Это звук. Когда мы проникнем в глубь «белого пятна», звук поведет за собой наш корабль.

Принцип эхолота прост. Беспрерывно подаются с судна звуковые сигналы, которые, отразившись от дна, возвращаются в приемник. Надо разделить пополам промежуток времени между подачей сигнала и его приемом и умножить на скорость звука в воде, чтобы получить расстояние от киля до дна.

Делается это автоматически. На вращающемся валике прибора появляется лишь итог — по квадратикам кальки бежит быстрый зигзаг.

Мы вчетвером вошли в штурманскую рубку.

Сабиров быстро переписал последние показания эхолота на листок бумаги и положил перед капитаном.

— Ну-ка, ну-ка! Где же мы? — сказал капитан, наклоняясь над картой и водя по ней толстым пальцем. — Вот пролив. Вот ваша прокладка. Стало быть, где-то здесь… Или здесь?…

Бормоча себе под нос, он принялся сличать цифры глубин, обозначенные на морской, карте, с цифрами, выписанными штурманом.

Федосеич искал на карте цепочку глубин, подобную той, что осталась за кормой «Пятилетки».

— Нашел, — сказал он негромко и спокойно, как всегда. — Четырнадцать метров, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, снова пятнадцать… Отмечайте на карте, штурман. Отсюда и поведете прокладку. Курс — зюйд-ост… — Он вопросительно вскинул на меня глаза: — Так, Алексей Петрович? Пойдем вдоль берега, как говорили, — прибрежной полыньей?

Я кивнул.

Подольше надо было сохранять чистую воду впереди, по возможности избегая встреч с тяжелыми льдами. К высоким широтам я предполагал подняться лишь на меридиане Врангеля.

— Еще хватит возни со льдами, — успокаивал Федосеич нашу нетерпеливую молодежь. — И тряхнет и сожмет во льдах. А сейчас горючее надо экономить. И время. В Арктике кружной путь часто короче прямого…

Прибрежная полынья представляет из себя нечто вроде коридора. С одной стороны — лед берегового припая, с другой — пловучие льды. В этом году «коридор» был очень широк. Почти беспрерывно дувшие ветры южных румбов отжимали льды от берега, отгоняли их далеко на север.

«Пятилетка» круто повернула на юго-восток и двинулась южной окраиной Восточно-Сибирского моря.

К полудню видимость улучшилась.

Однообразная бурая тундра протянулась с правого борта на много сотен километров. Чуть заметно поднимаясь к югу, она сливалась с туманным небом вдали. По временам ее затягивала колышущаяся завеса дождя.

То и дело на горизонте возникали дымки и над ухом раздавался рев сирены. «Пятилетка» обменивалась приветствиями со встречными танкерами, угольщиками, лесовозами.

Десятки кораблей шли прибрежной полыньей вдоль северного берега Сибири, шли на запад и на восток. Тысячи тонн самого разнообразного груза — мука, книги, швейные машины, обувь, велосипеды, ткани — доставлялись на Крайний Север. Обратным рейсом везли лес из Игарки, пушнину из Тикси, плавиковый шпат из Амдермы, уголь из Нордвика, Диксона и других мест.

Перевозка грузов морем обходилась в сорок раз дешевле, чем перевозка автотранспортом!..

День Советского Заполярья — в полном разгаре. В отличие от обычных дней под другими широтами, он тянется не часы, а месяцы. И все-таки советским полярникам мало этого дня. Им приходится спешить, потому что дотемна надо провернуть уйму важных дел.

Нам, например, надо пройти до меридиана острова Врангеля, подняться круто к северу и, сломив сопротивление многолетних льдов, проникнуть внутрь «белого пятна», чтобы начисто стереть его с карты.

Поздно вечером я спустился в каюту и уснул сразу, будто провалился в колодец. Но спать пришлось недолго. Разбудили торопливые шаги по коридору, громкие голоса, какая-то тревожная суета.

Что случилось? Кажется мне или на самом деле пахнет гарью? Пожар на корабле? Этого еще не хватало!

Я вскочил и стал торопливо одеваться.

В дверь постучали:

— Алексей Петрович, это я, Сабиров!..

— Да, да. Войдите!

Оказалось, вахтенный начальник только что доложил капитану, что откуда-то тянет дымком. Капитан решил пока тревоги не объявлять, но приказал Сабирову обойти и тщательно осмотреть корабль.

Источник подозрительного запаха обнаружить не удалось. Замечено было, однако, что на палубе пахнет гораздо сильнее, чем в кубриках, каютах и машинном отделении.

Действительно, когда я вместе с Сабировым поднялся наверх, запах стал ощутительнее. Неужели горело на палубе? Но где?

То тут, то там появлялись силуэты участников экспедиции. Они бестолково бродили по палубе, сталкиваясь друг с другом и обмениваясь недоуменными замечаниями.

Какая-то нахохлившаяся, с поднятым воротником фигура очутилась даже на капитанском мостике. Это было против правил. На мостик, помимо моряков, поднимались только я, Андрей и Степан Иванович. Но капитан не обратил внимания на пришельца и не выпроводил вон (для этого Федосеичу достаточно было лишь вопросительно поднять мохнатые широкие брови). Капитан был погружен в раздумье. Стоя у перил, он пристально вглядывался в сторону берега.

— Ну и туман! — сказал я, ни к кому не обращаясь. — Туман, а влаги нет. Какой-то сухой, удушливый и…

Я так и не подобрал сравнения.

— А у меня что-то неважное самочувствие, — подала голос из угла нахохлившаяся фигура, и тут мы узнали в ней Союшкина. — Сначала было холодно, теперь стало жарко. Вам тоже жарко?

— Черт знает что! — пробормотал Сабиров. — Тут люди о корабле переживают, а он с самочувствием со своим…

Я совсем было собрался спровадить Союшкина с мостика, чтобы не надоедал своими разглагольствованиями, как вдруг почувствовал, что и впрямь жарко. На этот раз «Штатный скептик» был прав, в воздухе определенно потеплело.

Сабиров шагнул к будке, в которой был тут же, на мостике, установлен термометр, нагнулся к нему, удивленно крякнул.

— Вы что, товарищ Сабиров?

— Семнадцать градусов выше нуля!

— Семнадцать? Не может быть!

— Нет, точно, Алексей Петрович. Проверьте сами: семнадцать. За Полярным кругом — семнадцать! А полчаса назад было всего шесть. Я записывал в вахтенный журнал… Отчего это так скакнула температура?

Он выпрямился и застыл, глядя в сторону Союшкина, как завороженный.

— Я не знаю, отчего скакнула температура, — сказал тот, высокомерно вздергивая подбородок. — Что вы уставились на меня, товарищ Сабиров? На мне, я думаю, ничего не написано!

— Правильно. Зато за вашей спиной… Союшкин поспешно обернулся:

— За спиной нет ничего!

— На небо, на солнце смотрите!

— О!..

Солнце висело в паутине рей прямо по курсу корабля. Оно медленно всплывало над морем, но, вопреки здравому смыслу, не светлело, а темнело, постепенно затягиваясь мутной, коричневатого оттенка пеленой.

— Затмение? — неуверенно начал Союшкин.

— Ну конечно, пожар! — сказал я, переводя дыхание. — Но не на корабле, а за много километров от корабля. Правильно, Никандр Федосеич?

— Гарь, — коротко сказал капитан.

— Ветер дует с юго-запада. Так, товарищ Сабиров?

— С юго-запада, Алексей Петрович.

— Вот вам и разгадка. Когда задул ветер?

— Часа полтора назад.

— Тогда и дымком потянуло?

— А! Тайга горит, — догадался Союшкин.

— Где-то очень далеко от нас, — подтвердил капитан. — За сотни, а то и тысячи километров.

Воздух все больше наполнялся мглой, через которую едва просвечивало солнце. Это был какой-то коричневатый, непривычный на море, сухой туман. Едкий запах все усиливался. На палубе стало трудно дышать, и я разогнал по каютам и кубрикам всех, кто не стоял вахту.

— Да, где-то пылает вовсю, — сказал Андрей, спускаясь следом за мной по трапу. — Вон куда дымок дотянуло! Из тайги — в Восточно-Сибирское море!

Этот далекий пожар в тайге задержал наш корабль. Мгла сделалась настолько густой (в каютах пришлось работать при электрическом освещении), что плавание, особенно в непосредственной близости берегов, было небезопасно. Федосеич приказал застопорить машины и стать на якорь.

Как полагается, необыкновенное происшествие с педантичной точностью было занесено в вахтенный журнал. Кроме того, я распорядился, чтобы о гари радировали на Большую землю.

После полудня, когда температура упала до двух градусов, туман рассеялся и «Пятилетка» продолжала плавание, снова донеслась весть о пожаре.

Во время обеда Вяхирев включил радио в кают-компании.

— «…огнем охвачены огромные пространства тайги, — услышали мы продолжение «Последних известий». — На тушение пожара брошены десятки самолетов. В тайгу из ближайших населенных пунктов направилось значительное количество спасательных команд. По мнению старожилов, это один из самых грандиозных лесных пожаров за последние годы. Дым от пожара покрывает чрезвычайно большую территорию. Речные корабли и плоты двигаются по Лене в сплошном красноватом тумане. Есть сведения, что запах гари доносится даже до моря и отмечен на кораблях, совершающих каботажное плавание…»

Вот каков был пожар, о котором мы сначала узнали по запаху и лишь потом услышали по радио!

Но этим не кончились причуды юго-западного ветра. Обед был прерван Сабировым.

— Пожалуйте наверх, Алексей Петрович, — сказал он в переговорную трубу, которая соединяет кают-компанию с капитанским мостиком, и в интонации его голоса я различил удивление. — Справа по курсу — пестрые пятна!

Справа по курсу были льды берегового припая. Выглядели они неприглядно. В трещинах выступила мутная вода, мокрый снег смешался с песком и пучками прошлогодней травы. Похоже было на пустырь, заваленный мусором, или на болото поздней осенью.

Но сейчас льдины приобрели неожиданно нарядный вид. На них видно было что-то пестрое.

— Странно! Очень странно! — бормотал капитан, опуская бинокль и тщательно протирая линзы носовым платком. — Никогда не видел такого.

— Совсем цветы, а? — заметил Андрей. — Клумбы цветов.

— Цветы? — переспросил капитан — Что вы! На льду?

— Нет, скорее водоросли. Вы рассказывали, что видели как-то скопление морских водорослей на льду…

— Но те были одноцветные — зеленые… Странные пятна переливались всеми цветами радуги.

Такие появляются перед глазами, если долго смотреть на солнце. Однако после полудня солнце спряталось за облаками. Самым зорким из нас оказался сигнальщик.

Обо всем, что возникает в поле его зрения, он обязан докладывать, не раздумывая, без запинки. Но голос сигнальщика дрогнул и осекся, когда он сказал:

— Бабочки…

Мы убедились в этом, когда, огибая мыс, корабль подошел ко льдам вплотную.

Мириады разноцветных бабочек сидели на льдинах. При нашем приближении они поднялись в воздух и закружились над кораблем.

Как они могли очутиться здесь?…

— Опять ветер виноват? — спросил Сабиров.

— Конечно.

Ветры южных и юго-западных румбов продолжали дуть не переставая. В этом и была разгадка появления бабочек в Восточно-Сибирском море. Сюда их пригнали ветры — подхватили в далеких сибирских лесах и отнесли за сотни километров в океан. Сначала принесло запах гари, затем бабочек.

Разноцветное облако еще долго носилось над кораблем. Напуганные окружающим холодом и блеском льдов, бабочки садились прямо на палубу, облепляли реи, трепеща крыльями, медленно ползли вверх по мачтам.

Издали «Пятилетка», наверное, представляла из себя удивительное зрелище. Она была как бы украшена праздничными флагами расцвечивания.

— Счастливая примета, — сказал Сабиров, потирая руки. (Как многие молодые моряки, желая поддержать традицию, он притворялся, что суеверен и придает значение всяким предзнаменованиям.)

— Какая примета? — удивленно спросил Степан Иванович, поднявшийся на мостик полюбоваться на бабочек.

— Я верю в приметы, Степан Иванович. На суше не верю, а на море верю.

— Кокетничаете, товарищ Сабиров? Ну, я понимаю еще «красный закат — к ветру», или как там у вас: «чайка ходит по песку, моряку сулит тоску»… Но при чем тут бабочки?

Сабиров задумался. Действительно, при чем тут были бабочки?

— Мне вот что странно, — сказал Андрей, меняя разговор. — Почему это большинству иноземных путешественников Арктика казалась мрачной? Возьмите хотя бы того же Текльтона. На каждой странице встречаем в его книге: «гнетущая», «пугающая», «безжизненная»…

— Не от восприятия ли зависит? — предположил я. — От того, каков человек. Если стекла бинокля закопчены, ничего хорошего не увидишь в такой бинокль.

— Хочешь сказать, что мы более жизнерадостны, более оптимистичны? Бесспорно!.. — Нет, Андрей Иванович, я понимаю шире, — заявил Сабиров, который, так и не придумав, почему бабочки должны сулить удачу, решил больше не ломать над этим голову. — Мы, советские люди, несем с собой жизнь в пустыню, не так ли? И вот пустыня откликается на наш призыв хором голосов…

— Вы поэт, товарищ Сабиров!

— Моряк, — скромно поправил старпом. — Моряк — он всегда немного поэт.

По тому, как взглянул на меня Андрей, я понял, что мы подумали об одном и том же: откликнется ли на призыв эхолота таинственная Земля Ветлугина…

На исходе пятого дня с начала путешествия мы приблизились к устью Колымы.

Осторожный Федосеич приказал замедлить ход и выслал на бак впередсмотрящих.

Здесь нельзя зевать, надо глядеть в оба. Сибирские реки выносят в море в огромном количестве плавник — стволы деревьев, подмытых во время половодья и вырванных с корнями где-нибудь в верховьях, в дремучей тайге. Беда, если такой ствол попадет в винт корабля. Случается, что на винт наматываются и рыбачьи сети, которые срывает штормом.

Я стоял на капитанском мостике, когда сильный толчок внезапно потряс судно. Его как бы передернула судорога от киля до мачт.

«Пятилетка» сразу сбросила ход. Впечатление было такое, будто она тяжело ползет килем по дну. Если бы шли по реке, с уверенностью можно было бы сказать, что наскочили на перекат. Но мы были в открытом море. Неужели намыло отмель, не показанную в лоции? Почему же тогда Федосеич не стопорит машины?

Все эти вопросы мгновенно пронеслись в голове. Потом я перевел взгляд с безмятежной глади моря на спокойное лицо капитана и понял.

— Река? — сказал я полуутвердительным, полувопросительным тоном.

— Она. И в море с кораблями шутки играет…

— Вы думаете — перекат, отмель?

— Какой там перекат! Какая отмель! Глубины здесь более чем достаточны.

Но море выглядело необычно. Поперечные волны, расходившиеся за кормой от винтов, сделались сейчас очень большими, хотя вода вокруг оставалась зеркально гладкой. Перед форштевнем бежала странная одиночная волна, которую корабль как бы толкал перед собой.

Мы, гидрографы, называем это явление «мертвой водой». Пресная речная вода намного легче морской, соленой, и, вытекая в море, располагается сверху сравнительно тонким слоем. Возникает своеобразное мелководье. На плоскости, разделяющей два слоя воды, гребные винты корабля образуют большие волны под килем, на что попусту расходуют часть своей энергии. Отсюда и резкое снижение хода. Парусные же корабли, попав в зону «мертвой воды», перестают слушаться руля и сбиваются с курса.

— Пошли! Пошли! — закричали на баке. Тахометр, отсчитывающий скорость хода корабля, затикал быстрее. Ничего не изменилось на гладкой водной поверхности, но корабль рванулся вперед, будто растреноженный конь.

— Ход двенадцать узлов! — повеселевшим голосом доложил механик, поднимаясь на мостик.

За ним взбежал по трапу улыбающийся Сабиров. Он держал в руке раскрытый вахтенный журнал, которым размахивал из стороны в сторону.

— Будто дьякон с кадилом! — недовольно сказал Федосеич. — Что это вы, старпом? — Хочу, чтобы чернила скорей просохли, товарищ капитан.

Мы увидели огромную жирную кляксу, расползающуюся по странице.

— Как неаккуратно, товарищ Сабиров! — упрекнул Федосеич. — Ведь журнал, официальный документ!

— А это не я, Никандр Федосеич! Под кляксой было написано:

«След толчка. 8 августа в 19.15 корабль вошел в «мертвую воду». В 19.21 вышел из нее».

Выяснилось, что старпом просматривал в каюте вахтенный журнал, когда корабль резко сбросил ход. Чернила выплеснулись от толчка на бумагу — чернильница сама, без помощи Сабирова, отметила удивительное происшествие!

— Здесь неточно, надо дописать, — сказал я, прочитав запись. — Добавьте: 8 августа в 19.15 корабль пристроился в кильватер судну неизвестных землепроходцев XVII века.

Федосеич и Сабиров недоумевающе переглянулись. Механик, удивившись, вынул трубку изо рта. Только Андрей понимающе кивнул.

— Я не шучу, — продолжал я. — «Мертвая вода» — это как бы веха на пути… Помнишь «мертвую воду», Андрей Иванович? Из «скаски»?…

— Ну, как же!..

Стало быть, это не выдумка, не яркая сказочная подробность, как можно было предположить, а нечто вполне реальное!

Очень важно для нас было убедиться в том, что храбрый корщик Веденей, опередивший наш корабль на три столетия, не фантазировал, а описывал факты, хотя зачастую не умел дать им правильное истолкование.

— Выходит, идем верно, — пояснил я капитану, Сабирову и механику. — На одном конце пути — «мертвая вода», о которой писал Веденей, на другом — Земля Ветлугина, которую он видел со своими товарищами.

— Вполне убедительно, — согласился механик. Пройдя «мертвую воду», «Пятилетка» взяла курс на северо-восток, повторив в точности маневр землепроходцев, направивших в этом месте свой коч «промеж сивер на полуношник».

Вечером в кают-компании было оживленнее обычного.

— Чего же ждать теперь? — спрашивали меня и Андрея участники экспедиции. — Если верить Веденею, на нас должен напасть водяной?…

— Предупредите заранее, Алексей Петрович: фотоаппараты приготовим!

— Лучше тралом его, проклятого, а потом — препарировать!

— Нет, тут уж, Андрей Иванович, как хотите, взял Веденей греха на душу…

Мы с Андреем улыбались, пожимали плечами, отмалчивались.

Глава четвертая

К ЗЕМЛЕ ВЕТЛУГИНА НАПРОЛОМ

Мы сами не ожидали, что через полтора дня будем наблюдать и вторую «сказочную» веху, о которой писал Веденей.

Пловучие льды находились еще далеко. Сколько ни смотрели вахтенные в бинокли, белесого «ледяного неба», предвестия плавучих льдов, видно не было. Облака на горизонте казались очень темными. В противоположность «ледяному», это было так называемое «водяное небо», отражение больших водных пространств.

Однако я понимал, что долго так продолжаться не может. Ветер должен был перемениться. И с ночи он начал меняться. А к утру разыгрался шторм.

Наша молодежь, которой прискучило плавание вдоль берега, не уходила с палубы. Каждый хотел поскорее «оморячиться». Даже Союшкин, имевший зеленоватый вид, стоически мок наверху и, косясь на вскипавшие и опадавшие за бортом холмы с белыми прожилками пены, толковал о чем-то ученом, кажется об элементах волн.

Я с удивлением узнал, что наш Сабиров, «старый морской волк», совершивший кругосветное плавание, плохо переносит качку. По временам ему делалось совсем нехорошо. Но он преодолевал нездоровье, ни в чем не давал себе поблажки, даже не присаживался, и с обычным рвением выполнял свою работу.

— Некогда раскисать, нельзя раскисать, — пояснил он мне шепотом, заставляя себя улыбнуться. — Попробуй прилечь на минуточку — и готов!.. Уже не моряк, а пассажир, конченный человек!

— Неужели это с вами всегда так? — посочувствовал я.

— После долгого перерыва в плавании — всегда, Алексей Петрович. Вы только девушкам не рассказывайте. Они не поймут этого… А чем я виноват, что у меня такой аппарат равновесия в среднем ухе? У одних он лучше отрегулирован, у других хуже. У меня хуже. В общем, неуравновешенный человек! — Он засмеялся. — Ну, и что же? Из-за какого-то среднего уха отказываться от любимой профессии? Дудки! Нет, ничего, Алексей Петрович, я приноровлюсь, я втянусь! Ведь учтите: год без малого околачивался на берегу. Госпиталь, санаторий, то да се… А море не любит этого. Оно — как ревнивая жена. Вот и достается сейчас!..

Сабиров извинился и побежал на бак, заметив там непорядок. За ним вразвалку протрусил боцман.

Наш приятель так старательно «приноравливался» и «втягивался», что уже через час или полтора полностью стряхнул с себя нездоровье. Теперь он с состраданием поглядывал на тех молодых научных сотрудников, которых с непривычки укачало. Союшкина даже помог препроводить по трапу вниз — бережно, под руки, как захмелевшего архиерея.

Мой аппарат равновесия, по счастью, «отрегулирован» лучше, чем у многих других, поэтому я не испытывал никаких неудобств от шторма. Однако мне не нравилось направление ветра. Ветер был нехорош. Он дул с севера, из недр Арктики.

Видимо, почти безмятежное плавание «Пятилетки» по чистой воде заканчивалось. Надо было ожидать, что вскоре северный ветер пригонит навстречу пловучие льды.

Таково было мнение и Федосеича.

Но перед этим довелось увидеть довольно редкое зрелище — образование донного льда.

Шторм уже утих к тому времени. Море было совершенно спокойно, будто и не бушевало несколько часов назад.

Внезапно на поверхность всплыли огромные массы мелкого льда и окружили корабль со всех сторон.

Этому удивительному явлению предшествовало резкое помутнение воды. Зеркальную поверхность ее как бы заволокло туманом изнутри. Затем круглые, будто аккуратно выточенные на токарном станке, диски, разбрасывая ослепительные отблески, вынырнули наверх.

С каждой секундой их становилось все больше. Они увеличивались в размерах, смерзались на глазах. Сейчас это очень напоминало чешую.

Еще мгновение — и все замерло, оцепенело вокруг.

— Донный лед, — сказал кто-то.

Я оглянулся. Андрей стоял за моей спиной с биноклем в руках.

Да, шторм поднял этот лед из пучины вод.

Северный, очень холодный ветер взбаламутил неглубокое Восточно-Сибирское море до самого дна, перемешал его воды, — образование льда началось поэтому не на поверхности моря, как обычно, а на дне.

Туманное видение пронеслось передо мной. Четырехугольный темный парус выделялся на белом фоне. В узком суденышке с высоким, загнутым кверху носом плыли люди. Одни, поднявшись во весь рост, отталкивались веслами от льдин, обступивших корабль. Другие пугливо крестились, сбившись в кучу и побросав весла. Чернобородый человек в остроконечной шапке, стоявший на руле, успокаивал своих товарищей…

— Так вот что видели наши предшественники! — взволнованно сказал я, указывая на побелевшее море. — Лед, наверное, вынырнул так же неожиданно, как сейчас. Призрачный. Непонятный. Сковал коч. И… как там сказано в «скаске», Андрей? «…хладом дохнуло»?

— «Смертным хладом дохнуло».

Андрей продолжал присматриваться к чешуйкам льда за бортом. Подняв к глазам бинокль, медленно, метр за метром, изучал оледеневшую поверхность моря.

Я понял, чего он ищет.

— Ждешь, что лед поднимет наверх пищаль либо острогу землепроходцев?…

Андрей пожал плечами.

Что ж, в таком предположении, в конце концов, не было бы ничего нелепого.

Поднял же лед со дна старинный кованый сундук у берегов Лабрадора. В нем не было, правда, никаких сокровищ, только инструменты. По надписи на внутренней стороне крышки установили, что сундук принадлежал матросу корабля, затонувшего в этих местах несколько столетий назад.

Нет, нам не было такой удачи. Если «Веденей со товарищи» и обронили что-нибудь на дно, там оно и оставалось. Восточно-Сибирское море ревниво хранило свои тайны…

Между тем тревожные белые отблески уже сверкали над головой. В небе, как в зеркале, отражались сплошные ледяные поля, далекие, еще невидимые, двигавшиеся где-то на расстоянии многих километров от нас.

Дул свежий встречный ветер. Шуршал по бортам лед. Пока это был мелкобитый лед, и «Пятилетка» легко раздвигала его.

Час от часу он становился плотнее. Он не шуршал уже, а скрипел, скрежетал, цепляясь за обшивку.

Наконец небо над горизонтом побелело все сплошь. Грозный признак!

Появились первые большие поля зимнего происхождения. Толщина их достигала почти метра. Но их можно было бы назвать лишь «застрельщиками», «передовыми частями», высланными навстречу для того, чтобы завязать бой. Главные силы Арктики были еще впереди.

Осторожный и расчетливый Федосеич по-прежнему экономил горючее и время, предпочитая обойти встречное поле, а не форсировать его.

Белая пустыня двигалась на нас.

Зигзагообразные трещины-разводья бороздили ее во всех направлениях. Так выглядит, наверное, степь после землетрясения.

Однако разводья делались все уже, поля сдвигались теснее, возможностей для маневрирования становилось все меньше.

«Лед — семь баллов», — занес Сабиров в вахтенный журнал.

«Семь баллов» означало, что участок моря впереди «Пятилетки» покрыт льдом примерно на семьдесят процентов всей его площади.

— Полный вперед! — негромко говорил Федосеич в переговорную трубу, соединявшую капитанский мостик с машинным отделением.

Могучий корабль делал рывок, всползал на ледяное поле, подминал его под себя, давил, ломал, крошил. Это позволяло кораблю продвинуться вперед примерно на одну треть корпуса. Таков был «шаг» «Пятилетки» во льдах.

— Малый назад! — говорил Федосеич.

И ледокол пятился, отходил, осторожно и неторопливо, чтобы не повредить винт в обломках льда. Взяв разгон, он снова устремлялся на ледяное поле.

Так, раз за разом, с силой бросал Федосеич все три тысячи тонн нашей «Пятилетки» на врага. Корабль, послушный воле своего капитана, превратился в гигантскую секиру, вернее — в колун. И льды Восточно-Сибирского моря неохотно расступались перед нами.

Только сейчас мы увидели настоящего Федосеича. Он как бы проснулся. Нет, это, пожалуй, неточно сказано. У читателя не должно быть впечатления, что ледокол вел до сих пор сонный и вялый капитан. Может быть, ему и было немного скучно в прибрежной полынье, по он не показывал виду. Зато, столкнувшись наконец с плавучими льдами, Федосеич сразу как-то подобрался, ожил, повеселел.

Бесстрашные светлые глаза его то и дело щурились. Иногда с задумчивым видом он принимался подкручивать кончики своих обвисших, желтых от табака усов. Все это свидетельствовало о том, что наш капитан получает истинное удовольствие от борьбы со льдами.

— Душа распрямляется во льдах, — признался он однажды, когда на мостике, кроме него, было только двое: я и рулевой. (Капитан не любил выражать свои чувства на людях.)

Я залюбовался капитаном.

Наверное, Веденей тоже говорил о себе так: «Душа распрямляется во льдах»… И хотя автор «скаски» почему-то представлялся мне худощавым человеком средних лет, с угловатыми чертами лица и черной бородкой клинышком, а Федосеичу давно перевалило за пятьдесят и красное лицо его украшали только седоватые прокуренные усы, что-то общее, должно быть, было во внешности обоих мореплавателей. Быть может, прищур глаз, очень светлых, как бы отражавших блеск и белизну льдов впереди?…

«Сплоченность льда — восемь баллов», — аккуратно вывел Сабиров в вахтенном журнале. А двумя или тремя строками ниже уточнил: «Торосистый, многолетнего происхождения».

Это было мягко сказано. К сожалению, образность не допускается в вахтенном журнале, в этой неукоснительно точной, хоть и лаконичной летописи плавания. А надо бы написать: «Свирепые, чудовищные льды». И поставить два или три восклицательных знака.

Главные силы Арктики вступили в дело.

Толщина льда достигала теперь четырех метров. На ледяных «площадках», наподобие корабельных надстроек, торчали зловещие торосы — ледяные валы и скалы. Кроме того, большинство льдин в своей подводной части было снабжено устрашающими таранами.

А главное — лед этот был чертовски крепок. В старом, многолетнем льде очень мало солей, поэтому он значительно прочнее молодого, годовалого, и возни с ним куда больше.

Все свое искусство, весь свой опыт «ледового капитана» пришлось пустить Федосеичу в ход, чтобы провести ледокол через новое препятствие, не повредив лопасти винта. Правда, мы захватили с собой и везли в трюме запасные лопасти, но насаживать их в теперешних условиях было бы нелегко и отняло бы очень много времени.

Гребной винт — это «ахиллесова пята» ледокола, его наиболее слабое и уязвимое место. Немало мог бы рассказать об этом Степан Иванович, поднявшийся на мостик, чтобы «проведать» нас, и неодобрительно поглядывавший на теснившиеся вокруг корабля льдины,

Ведь наш парторг — сибиряковец. Он был на знаменитом ледокольном пароходе «Сибиряков», когда тот совершал свой исторический рейс из Архангельска во Владивосток в одну навигацию. Под конец плавания, в Чукотском море, то есть на самом пороге Берингова пролива, произошла авария. Обломался конец гребного винта и пошел ко дну. Сибиряковцев вывезла русская смекалка. Они использовали шесть больших брезентов, которыми прикрывались трюмные люки, и поставили их вместо парусов. Так, под парусами, легендарный ледокольный пароход прошел последние сто миль, отделявшие его от цели — выхода в Тихий океан…

Впрочем, тактичный Степан Иванович понимал, что упоминание о потере гребного винта было бы сейчас некстати. Это означало бы — «говорить под руку».

Широкие плечи рулевого были неподвижны, но спицы штурвала так и мелькали в его проворных, сильных руках. Капитан менял курс почти ежеминутно. «Курсовой двадцать!» — негромко бросал он рулевому, не отводя взгляда от наплывающих на нас полей. «Курсовой тридцать пять!», «Курсовой пять!»

Я диву давался, слушая его команду. Почему Федосеич повернул вот в это разводье, а не в другое, соседнее? То было даже шире и не так уводило от нашего генерального курса — норд-ост. Но не полагается давать капитану советы на мостике.

Мы продвигались узким каналом несколько десятков метров, и я убеждался, что Федосеич был прав. Именно это разводье выводило нас из скопления льдин, а соседнее не годилось никуда. Если бы ледокол залез в него, то уперся бы в тупик.

Но как Федосеич сумел определить это? По каким мельчайшим, непонятным, едва уловимым признакам или сочетанию признаков? И почему, проявляя величайшую осмотрительность, он вдруг, не колеблясь, командовал в переговорную трубу: «Полный вперед!» — фигурально выражаясь, поднимал ледокол на дыбы, чтобы форсировать перемычку между полями?

Это и было, по-видимому, то «чутье», о котором мне толковали еще в Москве. Федосеич, уроженец Соломбалы потомок поморов, ходивший с юных лет по «Сибирскому океану», не только «понимал» льды, по и «чувствовал» их, иначе говоря — обладал интуицией «ледового капитана», сложнейшим сплавом знаний, опыта и, конечно, вдохновения…

По разводьям в обход ледяных полей, а иногда напролом через льды — таков был наш путь.

Чертов ветер! Будто подрядился дуть. Хоть бы передохнул денек!

Толпы льдин, подгоняемые им, безостановочно двигались навстречу, теснясь и толкаясь, словно пытаясь остановить наш корабль, отогнать назад, к Большой земле.

Видимо, во времена Веденея ледовая обстановка складывалась иначе. Судя по «скаске», сразу же после встречи с донным льдом судно землепроходцев было подхвачено попутными плавучими льдами, которые потащили его к Земле Ветлугина.

Попутные льды ожидали и нас, но значительно севернее, там, где начинался великий «ледоход» — вынос больших масс льда из восточных полярных морей на северо-запад.

Ближайшей нашей целью была большая полынья к северу от острова Врангеля. Научные наблюдения, проведенные Андреем в бытность его на острове, убеждали в том, что на севере раскинулись обширные пространства, на которых старый лед сравнительно разрежен.

Но велика ли эта благословенная полынья и как далеко она простирается на северо-запад, в нужном для нас направлении, оставалось неизвестным.

Об этом приходилось только гадать.

В описываемое мною время — середина тридцатых годов — плавать в восточном секторе Арктики было гораздо труднее, чем в западном.

— Не то, не то! И сравнить нельзя! — сердито говорил Федосеич. — Кому уж сравнивать, как не мне?… В Баренцевом, в Карском, в море Лаптевых метеостанций полно! Каждый твой шаг сторожат. Успевай получать радиограммы: там барометрическое давление понизилось, тут повысилось, там ветер таких-то румбов, тут таких, там тяжелые льды, тут послабее… Прокладываешь курс с открытыми глазами… А здесь? — Он махнул рукой.

— Море тайн, море тьмы? — подсказал Андрей.

— Вот-вот! Именно — тьмы! Хоть и солнышко светит и белым-бело вокруг, а все равно темно.

— А как же чутье, нутро, Никандр Федосеич?

— Ну что — нутро? — сердито сказал Федосеич. — Нутро нутром, а прогноз мне подай!..

Но некому было дать ему этот прогноз. В восточном секторе Арктики было только две метеостанции и те уже остались далеко позади.

Правда, на борту «Пятилетки» был метеоролог, который проводил регулярные наблюдения. На их основе мы с Андреем пытались строить кое-какие предположения. Однако слишком мало было материалов в наших руках, чтобы судить о состоянии льдов всего Восточно-Сибирского моря или хотя бы значительной части его.

— Убедились, Степан Иванович? — то и дело спрашивал Андрей нашего парторга. — Сами видите теперь, как нужна Земля Ветлугина!

— Да уж вижу, вижу…

— Твердь нужна, твердь! — подхватывал я. — Чтобы хоть ногу поставить! Чтобы точка опоры была!

— Для них ведь стараемся, для капитанов! — Андрей указывал на Федосеича. — Хотим, чтобы плавали по морю с открытыми глазами…

— Да, хорошо бы — земля! — мечтательно вздыхал Сабиров. — Земля, а на ней полярная станция, а на станции метеоролог и радист.

— Для того и протискиваемся сквозь льды…

Мы были в положении путника, который, взбираясь по склону горы, не может составить себе общего представления о горе, охватить взглядом всю ее целиком.

Авиаразведка? Понятно, в нашем положении нам очень помогла бы авиаразведка. Но она начала применяться всего за год до нашей экспедиции. Дважды вылетал с острова Врангеля самолет, стремясь проложить «Пятилетке» путь во льдах, и возвращался обратно из-за плохой видимости.

Конечно, сейчас, в начале 50-х годов, может показаться странным, почему мы не решились отправиться к Земле Ветлугина напрямик — не по морю, а по воздуху. Но не надо забывать, что в описываемое мною время еще не были совершены героические полеты над Арктикой Чкалова, Громова, Водопьянова и других отважных советских летчиков. Наша полярная авиация только расправляла крылья, набирала разгон.

Мало того. Участвуя с Андреем в эвакуации команды «Ямала», я видел, как всторошен лед в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря. Были основания думать, что внутри «белого пятна» он всторошен еще больше.

Найдется ли там подходящая посадочная площадка? Окажется ли Арктика достаточно гостеприимной, приготовит ли она площадку для нас?

Вот что возбуждала опасения.

— Нет уж, по старинке — кораблем — надежнее! — говорил Андрей. — Дольше конечно, зато надежнее…

Другое дело, если бы внутри «белого пятна» были люди, которые расчистили бы для наших самолетов аэродром на льду!

Ах, как нужна была земля в этом районе Арктики, позарез нужна, — и не только морякам, но и летчикам!..

Но пока далекие острова пустуют в ожидании нас, мы занимаемся увлекательной и ответственной научной работой — проводим так называемый гидрологический разрез моря. (До «Пятилетки» в этих местах еще не бывало ни одно гидрографическое судно.)

Андрей занят изучением морского дна. По многу часов проводит он в штурманской рубке, забившись в уголок у эхолота. В рубке очень тесно. Он и Сабиров касаются локтями друг друга, но Сабиров не жалуется. Со свойственным ему добродушием старший помощник называет Андрея своим «угловым жильцом».

Частенько заглядываю сюда и я.

Изобретение эхолота связано с именем русского ученого Захарова, который, поднявшись в 1804 году на воздушном шаре, крикнул вниз в рупор и через десять секунд услышал эхо. По скорости звука нетрудно было вычислить, на какой высоте находится аэронавт.

Правда, между открытием принципа и созданием прибора прошло еще немало времени — более столетия, — зато когда появился эхолот, это было настоящим переворотом в океанографии. Океанографы всего мира получили возможность изучать и наносить на карту рельеф морского дна, какая бы огромная глубина ни отделяла его от поверхности.

Измерены были с помощью эхолота впадины мирового океана до одиннадцати километров глубиной, обнаружены подводные плато, горные кряжи, ущелья.

Люди увидели на кальке эхолота новый подводный мир, считавшийся ранее недосягаемым для человеческого глаза…

Раздумывая над тем, как найти нашу землю-невидимку, закрытую большую часть года туманом или погребенную под снегом, мы с Андреем пришли к выводу, что надо не доверяться зрению, а положиться на слух, то есть прибегнуть к помощи эхолота.

Есть пословица: «Как аукнется, так и откликнется». В этих словах заключался план нашей гидрографической экспедиции, одобренный академиком Афанасьевым.

Преодолевая сопротивление льдов, мы должны пройти к северо-восточной окраине Восточно-Сибирского моря, подняться к «белому пятну» и, проникнув внутрь его, несколько раз пересечь в различных направлениях, беспрерывно простукивая дно эхолотом.

Если в пределах «белого пятна» находятся острова, они дадут знать о приближении к ним изменением зигзага на кальке…

Сравнительно редко — только у Скалистых гор в Америке и у Филиппин — берега континента обрываются в море сразу на очень большие глубины. Чаще переход совершается постепенно. Пологая материковая отмель о глубинами, не превышающими двухсот метров, составляет около одной десятой части всей площади мирового океана. Наиболее далеко от берега отходит она именно у северных берегов Европы и Азии.

Кто-то из океанографов назвал материковую отмель «подводным продолжением континента». Это очень точно. Именно поэтому на арктической материковой отмели много островов — Шпицберген, Земля Франца-Иосифа, Новая Земля и т. д.

Дальше идет материковый склон, потом — ложе океана.

На океанских глубинах, то есть глубинах свыше двух с половиной тысяч метров, могут встретиться только острова вулканического происхождения — такие, как остров Генриетты в западной части Восточно-Сибирского моря. Но трудно думать, что наша земля-невидимка — вулканического происхождения. Вернее другое.

Что, если Земля Ветлугина была когда-то горным кряжем? Кряж опустился под воду, на поверхности воды остались только его вершины. Это и есть наши острова!.. Не сводя глаз с эхолота, я стараюсь представить себе нырнувший на дно горный кряж…

Предполагают, что много столетий назад здесь была суша, продолжение Европейско-Азиатского материка. Морской прибой постепенно размывал берега, вгрызался в материк все дальше и дальше. В извечной борьбе суши с океаном одолевал океан.

Так ушли под воду огромные пространства земли и стали дном окраинных сибирских морей: Карского, Лаптевых, Восточно-Сибирского, Чукотского.

Восточный сектор Арктики подобен легендарной Атлантиде, описанной Платоном. Только та, по словам Платона, нырнула под воду сразу вся, внезапно, а здесь опускание происходит очень медленно, год за годом. Быть может, так же опускается и наша земля?…

Линия постепенно удаляется от края ленты: эхолот отмечает глубины: 17, 19, 23, 31, 48, 56 метров. Чем дальше на север, тем материковая отмель понижается все больше.

Сидя у прибора, мы как бы видим сбоку всю толщу воды и профиль дна, над которыми проплывает наш корабль.

Вот в глубокой впадине между двумя подводными рифами появились две линии. Нижняя — это скала, верхняя — поверхность толстого слоя ила, скопившегося внутри впадины.

На кальке неожиданно возникла третья волнистая линия — почти у самого киля корабля. Она стремительно, под острым углом, уходит вглубь. Это косяк рыб, потревоженный и спасающийся бегством от устрашающего шума винтов.

Наверху, в реях, свистит ветер, раздается громкая команда, ледокол протискивается со скрежетом между ледяными полями, но сюда, в штурманскую рубку, где находится эхолот, доносятся лишь слабые отзвуки.

Андрей поправляет валик. Медленно тикают часы.

Мы идем и идем на северо-восток, простукивая дно невидимой «волшебной палочкой»…

Острая на язык молодежь называла частые отлучки Андрея в штурманскую рубку «погружением на дно». Действительно, появляясь в кают-компании в часы завтрака, обеда и ужина, он имел такой вид, будто только что вынырнул на поверхность и с удивлением оглядывается по сторонам.

— У вас там хорошо, Андрей Иванович, — говорил ему Таратута или Вяхирев. — Спокойно. Тихо.

— Где? В рубке?

— Нет, на дне морском. А у нас шум, грохот. Льдины сталкиваются друг с другом. Полчаса назад снова перемычку форсировали.

Как-то, запоздав к обеду, мой друг не сразу понял, почему в кают-компании такое ликование. Оказалось, что на горизонте видно темное — «водяное» — небо.

Долгожданная полынья к северу от острова Врангеля! Всех будто сбрызнуло «живой водой». Вода во льдах — это почти то же, что вода о пустыне.

Сабиров балагурил больше обычного. Степан Иванович усмехался в усы. Даже молчаливый и замкнутый Тынты Куркин, очень похожий в профиль на индейца, стал улыбаться — видно, и ему надоело раскачиваться, как на качелях, на палубе ледокола, форсирующего льды.

Только меня брало сомнение. Что-то уж слишком рано появилась эта полынья!

Лицо капитана было невозмутимо спокойно, как всегда. Но он не щурился — многозначительный признак! Чутье не обмануло его и на этот раз. Льды Восточно-Сибирского моря сыграли с нами шутку: полынья оказалась мнимой.

Когда мы приблизились, то увидели очень сплоченный, мощный, многолетний лед. Но, в отличие от окружавших его ледяных полей, он был не белым, а темно-бурым, попросту грязным. Соответственного цвета было и его отражение на небе, что ввело нас в заблуждение.

Мнимой полыньей «Пятилетка» продвигалась около четверти часа. Сгрудившись у борта, участники экспедиции с удивлением наблюдали за тем, как ледокол разбивает и раздвигает странные, бурые, непривычные для взгляда льдины. Извиваясь, тянулась за кормой полоса почти коричневой воды, какая течет по полу после основательной стирки.

— Ай да грязнухи! — Степан Иванович укоризненно покачал головой. — А еще говорят: чист, как лед, бел, как снег!.. Помню, подобный лед мы встречали на «Сибирякове» у северо-восточного берега Таймыра. Ну, там понятно: рядом земля… А ведь эти грязнухи добрались бог знает куда — в высокие широты!

— Мы плохо представляем себе, насколько далеко проникают в океан частицы земли, — возразил Андрей. — Их уносит ветром, течением или, как видим, пловучими льдами. На север вместе с землей могут передвигаться и живые организмы, семена растений, например…

Завязался научный спор.

По моему распоряжению, Вяхирев и Союшкин спустились на лед и взяли несколько проб. С помощью химического анализа надо было установить в нашей лаборатории происхождение частиц земли, их «отправную станцию». О «конечной» же станции гадать было слишком трудно.

Мнимая полынья так разочаровала нашу молодежь, что никто не захотел подниматься на палубу, когда спустя некоторое время на горизонте снова появилось «водяное небо».

— Ложная тревога, — спокойно сказал Вяхирев, передавая Андрею пробирку с грунтом.

Однако одно-единственное короткое магическое слово, которое кто-то прокричал сверху, заставило всех бросить работу и стремглав выбежать из кают. Захлопали двери, загудели металлические ступени трапов.

Впоследствии я никак не мог дознаться, кто же первый произнес слово «земля». По-моему, сделал это наш солидный, пожилой и положительный Степан Иванович. Впрочем, сам он, смущенно посмеиваясь, просил не взводить на него напраслину.

Так или иначе, суровый обрывистый берег был перед нами. Прямо по курсу корабля всплывала из воды земля.

Неужели земля?

Я поспешно поднес бинокль к глазам — и тотчас же манящее видение исчезло. Землю будто сдуло ветром.

То была всего лишь рефракция, оптический обман.

Токи теплого, нагревшегося воздуха поднимались над полыньей (на этот раз настоящей, не мнимой!). Воздух струился, трепетал, как натянутая кисея. А по ней, по этой тончайшей, едва видимой кисее, бежали вверх причудливые очертания холмов и скал, а также зигзаги прорезавших склон глубоких ущелий.

— Вот и в степи так, — негромко сказал Сабиров, протирая линзы своего бинокля. — Едешь на коне в жаркий день — вся степь плывет навстречу. Сады мерещатся, дворцы, леса…

Этот день был радостным днем для «штатного скептика» экспедиции.

В струях нагревшегося над полыньей воздуха как бы промелькнула перед нами иллюстрация к его докладу о гипотетических землях в Арктике. Еще год назад с фактами в руках Союшкин доказывал, что Земля Ветлугина является оптическим обманом, что острова в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря только «привиделись» Веденею.

По огорченным лицам своих молодых спутников я догадывался, что встреча с миражем произвела на них тягостное впечатление.

«А что, если Союшкин все-таки прав? — подумывали, наверное, они, стыдясь высказывать свои сомнения вслух. — Не вдогонку ли за миражем стремимся?… Что, если внутри «белого пятна» такое же дразнящее мимолетное видение мелькнет перед нами?»

Союшкин приободрился. Он не повторял на каждом шагу: «Я же говорил…» (это было бы ниже его достоинства), лишь расхаживал взад и вперед по палубе с многозначительно-снисходительным видом.

Нельзя сказать, что ему шла черная нашлепка-пластырь, которую он носил на носу (спускаясь по трапу, Союшкин споткнулся и ударился носом о край люка), зато бледные щеки его порозовели. Изменилась и походка. Он перестал ходить бочком — на раскачивающейся палубе это было невозможно. Союшкин ходил теперь вразвалочку, широко ставя ноги, как заправский «морской волк».

Кроме того, он поспешил купить у кого-то из матросов трубку и тотчас же воткнул себе в рот.

Так с трубкой в зубах Союшкин запечатлел свой образ для потомства подле туши убитого моржа.

Произошло это в той же полынье, подразнившей нас видением земли,

И раньше попадались нам по пути моржи, но нигде мы не встречали их в таком количестве, как здесь.

В Арктике обычно животные теснятся к воде, к источнику всего живого. В этой полынье, которая, по-видимому, образовалась за счет затока теплых вод из Берингова пролива, привольно, как в оазисе, чувствовали себя морские зайцы, белухи, водоплавающие птицы. То и дело выныривали любопытные круглые, совсем кошачьи головы — тюлени «выставали» из воды, как говорят на Севере.

А моржей в этой полынье было видимо-невидимо. За три часа я насчитал пять залежек, причем последняя была самая большая. Здесь собралось не менее семи или восьми сотен моржей.

В глазах рябило от них. Они удобно разлеглись на льдинах, как на пляже, располагаясь, по своему обыкновению, группами по двадцать-тридцать зверей. В каждой группе был свой сторожевой морж, который охранял послеобеденный сон товарищей.

Завидев медленно приближающийся корабль, «часовые» заволновались, вытянули шеи, завертели головами, потом подали какой-то сигнал, и вся компания принялась покидать насиженное место.

Рев их напоминал грохот прибоя, разбивающегося о камни. Потревоженные нашим появлением хозяева полыньи неохотно, с сердитым фырканьем сползали со льдин и неуклюже бултыхались в воду, взметая мириады брызг.

Вода запенилась вокруг ледокола. Вот он приблизился к одинокой льдине, на которой находились три моржа. Двое из них спали, третий — старый, матерый самец — развалился на боку и лениво почесывал ластом брюхо.

В позе его было много высокомерия. «Подумаешь, кораблишко какой-то плывет, — казалось, цедил он сквозь длинные усы. — Стану еще на другой бок поворачиваться, волноваться из-за вас, здоровье терять!..»

Я быстро прикинул расстояние.

— Что ж, это, пожалуй, цель!.. Только бить наповал, чтобы все остались на льдине!..

Не успел я договорить, как вокруг поднялась оглушительная, беспорядочная, какая-то восторженная пальба.

Не стреляли Степан Иванович, Тынты Куркин и я: выжидали. Да еще Союшкин, сидя на ступеньках трапа, с завистью смотрел на охотников — он пока не научился стрелять.

С первого залпа — если можно назвать это залпом — удалось положить только одного моржа. Два других, то и дело оглядываясь и устрашающе рыча, уходили к краю льдины, чтобы нырнуть в воду.

— Уйдут! — отчаянным голосом закричал со своего возвышения «болельщик» Союшкин. — Стреляйте, Алексей Петрович!

Мы выстрелили.

Когда дым рассеялся, стало ясно, что охота кончена. Три неподвижные глянцевито-черные, будто лакированные, туши лежали вповалку на льдине.

— Теперь попросим капитана подойти к льдине вплотную, — сказал я охотникам. — Удастся подойти левым бортом, Никандр Федосеич?

Кто-то осторожно потянул у меня из рук ружье.

— По-моему, кучно бьет, — сказал Союшкин тоном знатока. — Тульское?… Разрешите взглянуть, Алексей Петрович?

Я дал ему подержать ружье и вслед за гурьбой охотников направился к штормтрапу, чтобы сойти на льдину. Меня опередил Андрей со своим неизменным фотоаппаратом. (Щелкать затвором «Фэда» мой друг считает более интересным, чем спускать курок.) Но раньше всех на льдине очутился Союшкин. Мы и оглянуться не успели, как он уже был тут как тут.

Подле самой большой туши (старый морж действительно был красив) торчал этакой фитюлькой неустрашимый первый ученик. Он опирался на ружье и, сжимая в зубах молодецкую трубку, устремлял непоколебимый взор вдаль.

Так он и был увековечен Андреем…

После короткого освежающего перерыва мы возвратились к прерванной работе.

Надо возможно полнее использовать пребывание в полынье.

Я и Андрей поочередно спускаем за борт батометры и термометры — рьяно измеряем температуру воды, словно бы море захворало и мы дежурим у его постели.

Союшкин, то и дело роняя и подхватывая пенсне, орудует с трубкой Экмана. С помощью этого прибора он добывает со дна образцы морского грунта.

У Степана Ивановича мечтательно-сосредоточенный вид рыболова. Особым тралом он вытаскивает обитателей подводного царства: офиур, ежей, раков, звезд. За нашим кораблем, помимо трала, волочится еще конусообразная сеть из шелкового газа, называемая в просторечье «цеппелином». Она служит для уловления планктона — мельчайших, взвешенных в воде организмов.

Уже здесь, на подступах к заветному «белому пятну», весь наш небольшой коллектив, охваченный вдохновением научной работы, живет только «от пробы до пробы».

С палубы научные сотрудники спешат вниз, в каюты.

Химик Вяхирев, выжидательно прищурившись, склоняется над пробирками и колбами. Каждая проба, поднятая батометрами с обследуемого горизонта, подвергается бесчисленным химическим анализам: на кислород, на азот, на кремний, на соли.

Степан Иванович, пыхтя от волнения, сортирует пинцетом свой пестрый и богатый улов, сваленный в таз.

Рачки-калянусы в пунцовых жилетах, маленькие, похожие издали на мелкозернистую икру, шевелят длиннейшими усами. Это очень смешно — они похожи на Степана Ивановича. Те же усы, тот же озабоченный и глубокомысленный вид.

Рядом лежат микроскопические водоросли. Они выполняют очень важную функцию в полярных морях: способствуют разрушению льдов, скапливаясь на их поверхности.

Добыча Степана Ивановича разнообразна.

Планктон, что значит по-гречески «блуждающий», дает представление о характере различных течений. Вся эта микроскопическая живность самостоятельно не плавает и уносится течением вместе с пластом воды, в который она «вкраплена».

Гидрогеолог Союшкин сосредоточенно разглядывает пробы грунта, по которым устанавливается тесная зависимость между течениями и расположением отдельных минералов на дне моря.

Я наблюдаю со стороны за нашим «штатным скептиком». Странно! Когда он погружен в работу и во рту не торчит эта молодецкая трубка, с его лица исчезает обычная, раздражающая нас всех высокомерно-скептическая мина. Морщины в углах рта разглаживаются. Широко открытые глаза приобретают какое-то наивно-детское выражение. И даже губами он причмокивает, от волнения не замечая этого, совсем как ребенок, который потрошит подаренную ему заводную игрушку, чтобы посмотреть, что там внутри.

Удивительно, как преображается человек, когда поглощен своим любимым, захватывающим его целиком трудом!

Но через три дня плавание в полынье — «оазисе» среди льдов заканчивается. Полынья, к сожалению, оказалась меньших размеров, чем мы предполагали.

Снова придвинулись тяжелые, сплоченные льды. В переговорную трубу понеслось: «Полный вперед!», «Малый назад!» И палуба под ногами закачалась, как взлетающие и опускающиеся качели…

Вскоре Сабиров с бесстрастием летописца отметил в вахтенном журнале:

«Лед — десять баллов».

— Маре конгелатум, — сказал Союшкин задумчиво.

Я оглянулся. Он стоял на палубе, сгорбившись и опустив наушники пегой шапки.

— Море? Какое море? — спросил капитан.

— Я говорю: Маре конгелатум — застывшее море. Так древние называли Ледовитый океан, пловучие льды…

— Ну, а мы их назовем иначе: попутные льды! — ответил я. — Вы ведь знаете, что нам со льдами по пути?…

«Пятилетка» продвинулась еще на несколько десятков метров и остановилась, упершись форштевнем в торосистый многолетний лед.

Глава пятая

ПОПУТНЫЕ ЛЬДЫ

Корабль сделал еще несколько усилий.

Нет! Льды были слишком сплоченными. Пора было стопорить машины. К чему зря расходовать горючее? Оно еще понадобится впереди. Пусть плавучие льды сделают за нас хотя бы часть работы.

Напролом надо было идти, пока льды двигались навстречу. Теперь они плыли мимо нас на северо-запад. Нам было со льдами по пути!..

— Здесь, Алексей Петрович? — спросил капитан, осматривая в бинокль белую всхолмленную равнину.

— Ну, что ж! Хотя бы и здесь.

И Сабиров, раскрыв вахтенный журнал, вывел своим бисерным, убористым, так называемым штурманским, почерком:

«В 15.40 на таких-то координатах, войдя в тяжелые льды, корабль временно прекратил активное плавание и начал дрейф со льдами в общем направлении на NW».

Вот какой кружной путь проделали мы в Восточно-Сибирском море: вошли в его западные ворота, прошли южной окраиной вдоль материка, поднялись на северо-восток и, севернее острова Врангеля включившись в общий поток дрейфующих льдов, начали продвигаться к цели над самым материковым склоном!

Очень важно правильно поставить корабль во льдах.

Опаснее всего попасть на линию сжатия, в разводье, края которого сходятся и расходятся, как снабженные острыми зубами челюсти. Танкер «Ямал», по словам Сабирова, затонул именно в такой ледяной западне.

Очень долго Федосеич не мог остановить свой выбор на каком-либо поле. Ни одно из них не удовлетворяло его придирчивый вкус.

— Ну, решайтесь же, Никандр Федосеич! — торопил его Степан Иванович. — Вон там совсем недурное ледяное поле. Смотрите-ка, и заливчик есть!

— Края нехороши. Зазубрин много.

— Вы привереда, Никандр Федосеич! — сказал Андрей. — Идеальных полей не бывает… Интересно, что все-таки вас устроило бы?

— Лагуна, — пробормотал наш капитан, конфузливо кашлянув.

Мы засмеялись.

Лагуна, конечно, была бы хороша. Удобная, поместительная, посреди ледяного поля! А если бы вдобавок ее окружал высокий торосистый вал, то лучшего нельзя было бы и желать!.. Но таких «заказных» лагун поблизости не было.

Наконец капитан решился. Я согласился с его выбором. Поле нам всем понравилось.

Мощным рывком «Пятилетка» пробила перемычку и подошла к ледяной «пристани», у которой и ошвартовалась.

Механик со скучающим лицом, вытирая замасленные руки паклей, поднялся на мостик. Палуба больше не подрагивала под ногами. Машины были застопорены…

Вместе со льдами нас несло на северо-запад.

Похоже было, будто мы попали в весенний ледоход. Только река размахнулась здесь почти во всю ширь океана. И течение ее было вялым, неторопливым. Она петляла, изгибалась, делала множество поворотов…

— Колумбу, пожалуй, веселее было, Алексей Петрович, — сказал Сабиров усмехаясь. — Пассаты вмиг его домчали. А нас еще когда до земли дотянет!..

Говорят: ветреный — в смысле непостоянный. Это неверно. Есть постоянно дующие ветры, «работающие» изо дня в день с точностью отрегулированного механизма. К их числу принадлежат пассаты. В эпоху парусного флота мореплавателю было достаточно «поймать» пассат в паруса, чтобы тот проворно доставил его на место назначения — через весь океан к берегам Америки.

И над Полярным бассейном — из одного конца в другой, от Тихого океана до Атлантического — также проносятся постоянно дующие ветры (Петр Арианович говаривал: «Прохватывает сквознячком».) Они и увлекают за собой плавучие льды, всю эту изрезанную разводьями, искореженную сжатиями движущуюся пустыню.

Мне вспомнился жестяной чан, в котором под трескотню игрушечных вентиляторов плыли мелко нарезанные клочки бумаги. Провинциальный учитель географии демонстрировал двум своим любимым ученикам великий арктический «ледоход».

Белые квадратики подскакивали на волнах, сталкивались, сбивались в стайки, наползали друг на друга. А я и Андрей, затаив дыхание, следили за тем, как они неторопливо пересекают отведенное им водное пространство в полтора или два метра.

Как живо было воспоминание об этом! Тогда мы в первый раз пришли в гости к Петру Ариановичу… Трудно поверить, что это было так давно!..

Теперь «чан» раздался вширь, где-то в тумане терялись его «стенки», и мы с Андреем плыли внутри него…

Мы плыли очень медленно.

Кончилось время, когда вахтенный начальник бодро докладывал: «Ход — двенадцать узлов, товарищ начальник экспедиции!» С плавучими льдами корабль делал едва пять-шесть миль — и не в час, а в день!

Да, с пассатами двигаться, наверное, веселее!

Но для нас и пять — шесть миль были хороши. Во всяком случае, мы двигались почти вдвое быстрее Текльтона, который побывал в этих местах за много лет до нас.

С той поры в Арктике произошли большие перемены.

Началось ее потепление (грандиозный процесс, причины которого пока недостаточно изучены). Дрейф льдов значительно ускорился. Арктику стало «прохватывать сквознячком» сильнее, будто в ней настежь открыли все окна и двери…

Мы с Андреем прикинули. Выходило, что если дрейф будет продолжаться тем же темпом и ничто не задержит нас, то через две недели «Пятилетка» очутится на самом пороге «белого пятна». Тут-то потребуется от ледокола вся его мощь, чтобы вырваться из дрейфующего льда и напрямик, своим ходом, пробиваться внутрь «пятна», к таинственной земле-невидимке.

«Если ничто не задержит…» Но Восточно-Сибирское море не считалось с нашим графиком. Уже на второй день после начала дрейфа корабль испытал первое сильное сжатие.

По морю прокатился гул, похожий на раскат грома. Затем раскаты стали учащаться. Мы почувствовали толчки. Это где-то вдалеке лопались могучие ледяные поля.

По ледовой тревоге Сабиров вызвал подвахтенных наверх.

Корабль стоял, ошвартовавшись у ледяного поля. С носа был подан на лед швартовый конец, закреплен ледовый якорь. И вдруг мы увидели, как концы натягиваются. Лед отходил. Впечатление было такое, что он отступает, беря разгон для удара.

Я быстро произвел расчет в уме.

Толщина нашего ледяного поля была около трех метров. Площадь его на глаз составляла свыше четырех квадратных километров. Значит, вес всего поля достигал по меньшей мере двенадцати миллионов тонн.

Грозный таран!

Но главная опасность заключалась в том, что по полю катился вал, поднимавшийся, выраставший на глазах. Маленькая складка превращалась постепенно в устрашающий ледяной гребень.

Наши собаки вели себя, как полагается хорошим собакам. Прижав уши, взъерошив шерсть на спине, они безостановочно лаяли на льдины и то и дело оглядывались на нас: видим ли мы, что враг подкрадывается к нашему дому?

Возле собак стоял Тынты Куркин и успокаивал их.

По счастью, поле, у которого стояла «Пятилетка», было прочнее других. Вал со зловещим ревом и треском прошел стороной.

Первое сжатие корабль выдержал хорошо. Сабиров сиял и улыбался, как именинник. Он был чуточку тщеславен, наш старпом, и не шутя готов был принимать поздравления. Л поздравлять следовало пока что кораблестроителей, а не моряков, хотя место стоянки было выбрано с умом.

Самая слабая часть корпуса корабля — это его средняя часть, от кочегарки до машинного отделения. Здесь была установлена специальная поперечная распорка, создававшая дополнительную прочность на случай сжатии.

Но это сжатие было только первым. В «сомкнутом строю» двигались по морю пловучие льды, а по временам сверху хлестали, увеличивая толчею, еще и порывы свирепого ветра.

Ночью снова загудела рында — судовой колокол, вызывая всех наверх.

Я приказал включить прожектор.

С трех сторон подбирались к «Пятилетке» ледяные валы. С невообразимым шумом — был тут и злобный скрежет, и предостерегающее ворчанье, и вкрадчивый шорох — катились они к кораблю, как бы вырастая из тьмы.

Ощущение было такое, что мы — в осажденной крепости и враг пошел на приступ.

Что делать?

Ответить на штурм вылазкой!

— Аммонал, Алексей Петрович? — обернулся ко мне Сабиров, опуская бинокль. Круглые желваки играли-перекатывались в уголках его щек.

— Да. Аммонал.

Группа подрывников во главе с Сабировым спустилась на лед и поспешила навстречу самому высокому валу.

Это и впрямь было похоже на вылазку.

Сгибаясь под тяжестью взрывчатки и инструментов, неуклюже переваливаясь, подрывники отбежали на тридцать — сорок метров. Лунки для аммонала полагалось закладывать на почтительном расстоянии от корабля, чтобы не повредило корпус.

В ход были пущены электробуры. В несколько минут лед просверлили насквозь, до воды. Обязательно надо добраться до воды — гидравлический удар дает гораздо больший эффект.

Сабиров взмахнул рукой, и подрывники, пригибаясь, кинулись назад.

Секундная стрелка обежала круг.

Грохот!

Несколько столбов дыма поднялись впереди. Взметнулись обломки льда.

Ура! Ледяной вал замедлил свое движение, потом повернул в сторону, обходя корабль.

Такой же оборонительный взрыв был «поставлен» на пути второго вала. Третьему преграждать дорогу не пришлось, потому что сигнальщики заметили, что он опадает.

Федосеич вернул Сабирова на борт.

— Хорошо работают подрывники, товарищ Сабиров! — сказал Степан Иванович. — Быстро. Уверенно.

— Колыхнули малость Ледовитый океан, — деланно небрежным тоном ответил казах, но не удержался и самодовольно подмигнул.

Все участники экспедиции, свободные от вахты, отправились «досыпать». Но им не пришлось отдыхать и трех часов. На рассвете по каютам и кубрикам прокатились прерывистые звуки «ледовой тревоги» — третьей за сутки!

День этот отмечен следующей записью в нашем вахтенном журнале:

«В 4 часа утра ветер совершил поворот на 180 градусов и подул с северо-запада. Атмосферное давление упало».

Черт побери! Мало того, что льды донимают сжатиями и подвижками, еще и погнали нас назад!

Подвижки были беспрерывны. Стрелка анероида то падала, то поднималась.

Ветер безостановочно кружил, обходя горизонт. Сила его менялась. Только что над нами грохотал шторм, и вдруг сразу штиль падал на льды, как птица, распростершая крылья. Наступала благословенная тишина.

Но пауза была короткой. Через несколько минут затихший ветер снова принимался дуть, меняясь по силе и направлению.

— Ну и ну! — удивленно крутил головой Андрей. — Это, признаюсь… Я такого еще не видал.

— В самую ледоверть попали! — сказал я, стараясь, чтобы голос у меня был таким же спокойным, как всегда.

— Очень похоже на тайфун, — сообщил Сабиров. — Нас как-то затянуло в самый центр тайфуна… На Тихом океане это называется «око бури».

— Ну как, товарищ Сабиров? Меняете Ледовитый на Тихий? — пошутил Степан Иванович. (Он теперь часто шутил, чтобы поднять настроение участников экспедиции.)

А взрывы приходилось повторять все чаще и чаще. Корабль как бы оделся огненной броней и так, в этой броне, подвигался с дрейфующими льдами.

К полдню ветер наконец упал и толчея прекратилась. Мы находились недалеко от того места, откуда начинали свой дрейф.

— Шаг вперед, два назад! — с горечью сказал Андрей.

— Какой ты придирчивый! — усмехнулся Степан Иванович. — Недоволен порядками на транспорте? Напрасно. Везут тебя? Ну, и довезут…

— Своевременно или несколько позже, — в тон ему закончил я.

Но с вечера снова задули попутные ветры юго-восточных румбов, и вся масса пловучих льдов со скрипом и шорохом двинулась в прежнем направлении.

Без сжатий не проходило ни одного дня. Иногда они повторялись по два или по три раза в день.

Однако вряд ли даже Союшкин стал бы говорить, что сжатия вошли у нас в привычку. К ним нельзя привыкнуть, как нельзя привыкнуть к пожарам или наводнению.

Особенно пугающими были звуки торошения, приближающейся подвижки. Можно сравнить их с орудийной канонадой, с раскатами грома, с лязгом огромных листов железа. Но все это лишь очень приближенно передает слуховое впечатление от подвижки.

Степану Ивановичу довелось испытать знаменитое крымское землетрясение 1927 года.

— Вот оно напоминает отчасти подвижки льда, — сказал он. — Земля, твердь — и вдруг шатается! А гул, знаешь, такой, будто какая-то дьявольщина подкатывается под ноги. Самое мерзкое — ожидание толчка. Толчок уже не так страшен…

Он прервал свои объяснения, потому что в кают-компанию, где мы играли с ним в шахматы, вошел один из молодых научных сотрудников. Я понял парторга. Как всегда, он был прав. Не к чему нагонять страх на новичков, для которых сжатия еще в диковинку.

По-разному реагировали на опасность участники экспедиции. Федосеич был невозмутим, как всегда. Когда давление то падало, то поднималось и бедняга анероид сходил с ума, а самые прочные на вид ледяные поля гнулись и ломались, будто листы фанеры, я утешал себя тем, что по-прежнему неизменны стрелка компаса и спокойно-непроницаемо выражение лица нашего капитана.

Не помню случая, чтобы Федосеич повысил голос. Он умел говорить так, что к каждому его слову прислушивались, каждое слово ловили.

Вот еще штрих: никто никогда не видел, чтобы наш капитан суетился. Просто невозможно было вообразить его таким. Он запомнился либо расхаживающим в раздумье по мостику, либо стоящим у переговорной трубы, — очень большой, устойчивый, громоздкий в споем кожаном пальто нараспашку.

Между тем в минуты опасности капитан раньше всех оказывался на мостике.

— Рында еще не успела пробить, а вы — на мостике, — сказал я однажды. — Как это получается у вас? Научите. Льды секретничают с вами, что ли?

Капитан нерешительно кашлянул:

— Не знаю, сумею ли объяснить, Алексей Петрович… Видите ли, есть, мне кажется, чувство, или, может, правильнее сказать, ощущение опасности… Это, заметьте, не я один считаю — многие старые моряки. Перед сжатием, минут за пять, я обязательно просыпаюсь. Будто кто-то сильно толкнет в плечо и разбудит!.. Вот, говорят, кости у некоторых ноют к дождю, а у меня, выходит, это к подвижке, к сжатию…

Старший помощник, наоборот, реагировал на опасность шумно — делался еще более разговорчивым, балагурил, смеялся.

Когда наступало кратковременное затишье, он забегал в кают-компанию. Буфетчик, зная его вкус, тотчас же подавал ему очень горячий и крепкий, почти черный — флотский — чай.

Значение таких блаженных пауз может оценить по-настоящему только моряк.

Обжигаясь, старший помощник жадно глотал чай. Узкие глаза, подпертые высокими, будто каменными скулами, оживленно блестели.

Разнежившись в тепле, Сабиров начинал обычно вспоминать о тропиках, о том, как, плавая по Тихому океану, угодил в самый центр тайфуна.

Он до смерти надоел нам этим своим тайфуном.

— Ну, опять попал в тайфун! — говорил Андрей, приоткрывая дверь в кают-компанию и сразу же быстро захлопывая. — Когда-то теперь выберется из него…

Андрей и во время сжатий отличался спокойной и немногословной деловитостью. Впрочем, надеюсь, читатель достаточно узнал его характер из моих описаний, чтобы представить себе, как держался мой друг.

Что касается Степана Ивановича, то он так заботился о том, чтобы никто на корабле не падал духом и не боялся, что самому ему, по-моему, просто некогда было бояться.

Особенно опекал парторг нашу молодежь, молодых научных сотрудников, начинающих полярников.

— Ничего, ничего, — приговаривал он. — Сейчас страшновато, потом пройдет! Храбрость — дело наживное!..

И ему не приходилось краснеть за своих питомцев.

Но должен с грустью признаться, что во время третьей — самой сильной — подвижки не смогли добудиться Союшкина. Потом уж, энергичнее обычного посасывая свою трубку, он пояснил, что принял на ночь пирамидону (ужасно разболелась голова!) и спал как убитый, даже не слыхал, как стучали в дверь каюты.

Подробностями загадочного, почти летаргического сна слушатели не интересовались. С Союшкиным теперь держались подчеркнуто церемонно. Никто не затевал с ним споров, не хлопал с размаху по плечу, не кричал: «Не эрудиция это, а ерундиция! Жизни не знаете! Цитат нахватались!..»

Всеобщее вежливое молчание, по-видимому, действовало на Союшкина сильнее самых язвительных насмешек. На следующую ночь он улучил время, когда Сабиров, стоявший вахту, остался на мостике один. Подойдя к нему, бывший первый ученик спросил, что делать человеку, который чуть ли не до обморока боится подвижек льда.

— Тренироваться, только и всего, — любезно ответил Сабиров. — Приучать труса не бояться. Приучать!..

При очередном сжатии мы увидели на баке сутулую фигуру Союшкина, в полной неподвижности созерцавшего движение ледяных валов.

— Вы что тут делаете? — удивленно спросил Андрей, проходя мимо.

— Приучаю труса не бояться, — мрачно ответил бывший первый ученик.

Я пригласил его к себе в каюту, чтобы поговорить с глазу на глаз.

— Приучать — это, конечно, хорошо, — сказал я, — но надо обязательно быть «при деле», иметь работу в руках. Вы что делаете?

Союшкин удивился:

— Я гидрогеолог, вы же знаете, Алексей Петрович.

— Не об этом речь. Какое ваше место по ледовой тревоге?

— Врач дал мне освобождение. У меня ушиб… — Он потрогал нос, потом колено.

— Ну вот видите!.. Я назначу вас в помощь Сабирову. Будете ведать запасами взрывчатки. Подходит это вам?

Это подошло. Занявшись работой на палубе, Союшкин больше не охал, не вздыхал и не оглядывался поминутно на льды — не было времени.

Сабиров вначале не очень жаловал своего нового подчиненного.

— Подбросили мне золотце, Алексей Петрович! — упрекал он меня. — Косолапый какой-то. Мямля. Он и в жизни, наверное, разворачивается двухузловым ходом…

Но потом старший помощник сменил гнев на милость.

Теперь в часы досуга можно было видеть Сабирова и Союшкина прогуливающимися по палубе. Коротенький, коренастый старпом азартно жестикулировал; долговязый, сутулый гидрогеолог склонял к нему внимательное ухо.

Что сблизило двух этих людей, столь разных по натуре?

Нашему «штатному скептику», всю жизнь прокорпевшему над книгами, импонировал бывалый лихой моряк. Сабиров же нашел наконец слушателя, которого ему так не хватало. Оказалось, что Союшкин готов часами слушать о тайфуне в Тихом океане.

Заодно Сабиров спешил разгрузиться и от двух или трех десятков морских анекдотов, которые уже не имели успеха в кают-компании за полной своей амортизацией.

С серьезным видом он спрашивал Союшкина:

— Как на корабле вывести тараканов, знаете? Союшкин отвечал отрицательно.

— Возьмите обыкновенную селедку и помажьте ею переборки. Тараканы наедятся селедки, захотят пить… Открывайте поскорее иллюминатор: пожалуйте, мол, к воде!.. Они все вылезут. А вы — хлоп, и закрыли иллюминатор!..

Союшкин с готовностью смеялся. Нам слышно было, как, гуляя по палубе, старпом поучает своего спутника:

— Вот я, допустим, капитан, а вы — вахтенный начальник. Увидели — катер у борта!.. Как доложите?

— Катер подъехал, товарищ капитан, — неуверенно отвечал бывший первый ученик, угадывая подвох.

— Ага, «подъехал»!.. Ну, если подъехал, так распрягите его и дайте ему овса… «Подошел», надо говорить! Катер не подъезжает, а подходит, поняли вы?

Ко времени сказанная шутка вообще очень ценилась у нас. Юмор в Арктике — это своеобразный душевный витамин. Без юмора здесь жить нельзя. Душевные силы не обновляются — тоска и страх берут верх над человеком.

С утра до позднего вечера научные сотрудники напряженно работали: в каютах — над пробирками, на палубе, на льду — у батометров и глубоководных термометров. Трижды в день все сходились в кают-компании (если сжатия не нарушали распорядок), делились новостями, острили, «разминали мозги», как выражался Степан Иванович.

Наука была удивительным образом «одомашнена» в нашем коллективе. С самыми внушительными терминами обращались запросто. Да и как могло быть иначе? Изотермы, изобары, скорость ветра, магнитное склонение, теплые воды, проникающие в Полярный бассейн, — все это было подле нас, рядом с нами, вклинивалось в быт, служило темой застольных разговоров.

Всякий раз, когда Сабиров или Синицкий вваливались в кают-компанию после обсервации, их встречали возгласами: «Ну, что говорят солнце и луна? Где мы? Куда привез?»

Потом теснились у карты Восточно-Сибирского моря, висевшей над столом. Это была достаточно пожившая карта, испещренная пометками, как шрамами, вся в желтых пятнах от пальцев, хранящая на себе следы научных споров, лекций и прогнозов. (Кто только в кают-компании не делал прогнозов!)

Приятно было посмотреть на молодые, оживленные, раскрасневшиеся лица. Теперь тонкий голос Союшкина (потерявший, кстати сказать, раздражавшие меня интонации высокомерия) уже не выделялся в общем хоре. Наоборот, очень часто заглушали его другие задорные голоса. Даже застенчивый Васечка расхрабрился до того, что назвал Союшкина «цитателем». «Цитатель вы, а не читатель», — сказал он и покраснел.

Кают-компания соединялась переговорной трубой с капитанским мостиком. Когда из трубы начинал струиться сизый дымок, Сабиров озабоченно говорил Федосеичу:

— Задымили в кают-компании. Опять, значит, спорят! Как геолог мой там? Не заклевали бы его, поди…

Приятно было посмотреть и на Степана Ивановича, который, устроившись в углу с объемистой кружкой (он был москвич и мог пить чай бесконечно), поглаживал с довольным видом свои длинные кавалерийские усы и изредка вставлял в разговор короткие реплики. Будучи очень скромным по натуре и обладая большим жизненным тактом, наш парторг удивительно умел «не выделяться», хотя влияние его ощущалось на каждом шагу.

Невольно на память приходила экспедиция Текльтона, которую протащили льды по этим же местам почти тридцать лет назад.

…Две тени все время скользят почти борт о борт с нашим ледоколом.

Одна из них — коч отважного Веденея, искавшего к северо-востоку от Колымы заповедную коргу, то-есть отмель, богатую моржами. Другая — это обледенелый корабль Текльтона, медленно подвигающийся с пловучими льдами, но не к полюсу, как предполагал Текльтон, а к месту своей трагической гибели.

Я воображаю нечто угловатое и пугающее, какой-то белый призрак, корабль мертвых, вроде «Летучего Голландца».

Люди в меховом одеянии, с лицами, почти черными от копоти печек-времянок, медленно расхаживают по палубе. Обледенелые реи низко провисли над ними. Люди еще живы, но уже обречены.

Честолюбие, алчность, затаенная зависть разрознили их еще в начале плавания, — а это смерть для участников полярной экспедиции!

На руководящую роль, помимо Текльтона, претендует богатый молодой лоботряс Рандольф Питчер, сын короля рыбных консервов, который финансировал экспедицию.

Я представляю себе, как они сидят по вечерам, разделенные длинным обеденным столом, под раскачивающейся керосиновой лампой, и исподлобья смотрят друг на друга.

— Маньяк! Тупица! — цедит сквозь зубы Питчер багровея.

— Но кто же вас просил соваться в экспедицию? — едко отвечает Текльтон. — Ваше занятие — увеселительные яхты, а не экспедиция!..

А между ними сидит и осторожно стравливает их человек с узким умным и вероломным лицом. Это Стоун, врач экспедиции, втайне мечтающий о том, что Текльтон и Питчер передерутся и корабль до полюса доведет он.

«Каждый сам за себя, и все вместе к полюсу!» — такой странный прощальный тост могли бы поднимать они, отходя ко сну.

В каком-то пьяном злобном чаду продвигаются к цели участники экспедиции. Их обносит вокруг Земли Ветлугина, о существовании которой никто даже не догадывается, и тащит вдоль 79-й параллели в северо-западный угол Восточно-Сибирского моря. Там во время одного из сжатий корабль, затертый льдами, идет ко дну.

Рушится, гибнет задуманное. До полюса не дойти уже ни Текльтону, ни Питчеру, ни Стоуну. Но Текльтон не забывает принять напоследок позу.

«Корабль погибал. Вода заливала трюм, — писал он в своей книге. — Я приказал всем сойти на лед, затем завел граммофон и поставил пластинку с похоронным маршем Шопена. Под звуки марша палуба начала медленно крениться. Мешкать было нельзя, и я — последним — покинул корабль…»

До Новосибирских островов, расположенных к югу от места катастрофы, Текльтон добирается по льду. Большинство его спутников — в том числе Питчер и Стоун — погибают в пути от холода и голода. Уже в виду острова Котельный Текльтон приказывает расстрелять матроса, который украл из общего запаса и съел три кожаных ремня.

Зверопромышленники, ставившие капканы на песцов, подобрали в тундре четырех человек, которые передвигались ползком, — это было все, что осталось от экспедиции Текльтона. Когда потерпевших кораблекрушение доставили в ближайшее стойбище, они рычали и старались отнять друг у друга предложенные им куски пищи…

Стало как-то тяжело на душе, когда я одну за другой перебрал в памяти подробности трагической экспедиции Текльтона. Могильным холодом повеяло с моря, какой-то затхлой, леденящей сыростью, как из склепа.

Чтобы рассеяться, стряхнуть тяжесть с души, я стал медленно прогуливаться по палубе «Пятилетки».

Первым попался на пути водитель вездехода Тынты Куркин.

Казавшийся почти квадратным в своей просторной малице, он стоял у обвеса и задумчиво смотрел вдаль, туда, где за ледяными гребнями и туманной пеленой скрывалась Земля Ветлугина.

Я остановился подле чукчи и положил ему руку на плечо:

— Ты слыхал о таком человеке — Джергели? — спросил я. — Он был проводником у русского путешественника Толля и семь раз в течение своей жизни видел неизвестную землю к северу от Новосибирских островов. Когда Толль спросил его, хочет ли он дойти до этой земли, Джергели сказал: «Раз наступить — и умереть!» Мог бы ты сказать так?

Тынты с удивлением посмотрел на меня.

— Умереть? — переспросил он. — Почему же умереть, товарищ начальник? Нет, наступить — и жить!

Глава шестая

ВНУТРЬ ЗИГЗАГА

Мы продолжали обстукивать дно Восточно-Сибирского моря «волшебной палочкой» — эхолотом.

По-прежнему линия на кальке была очень ровной, такой же ровной, как и дно под килем корабля, — «Пятилетка» все еще двигалась над материковой отмелью. Однако, судя по карте, нас уже подносило к местам, где корабль Текльтона начал свой зигзаг.

То и дело Вяхирев, Таратута, Васечка Синицкий, Сабиров, я, Союшкин, Никита Саввич, Андрей, Степан Иванович, Федосеич — все вместе или поодиночке — подходили к карте, висевшей в кают-компании, и застывали подле нее, сосредоточенно дымя папиросами. Даже самый занятый человек на корабле (по крайней мере, он считал себя таким) — завхоз экспедиции, вытирая на ходу губы салфеткой, замедлял шаг у карты.

Внимание привлекали две ломаные линии — одна черная (дрейф Текльтона), другая красная (наш дрейф). Обычно они двигались параллельно, изредка пересекались или расходились. Цифры дат, проставленные в отдельных пунктах, свидетельствовали о том, что мы намного «обогнали» Текльтона, иначе говоря — пловучие льды несут нас к земле быстрее, чем несли его.

И вот настало утро, когда Сабиров, сменившись с вахты, явился к завтраку с многозначительно-торжественным видом.

Дрейф на северо-запад замедлился!

Перед тем как смениться, старший помощник определил по солнцу координаты. Оказалось, что нас протащило по прямой к северу всего на полмили за ночь, хотя беспрерывно дули ветры южной половины горизонта.

Почему это случилось?

Ответ вертелся на языке.

— О порожек запнулись! — вскричал Таратута, самый экспансивный из всех.

Вяхирев и Синицкий нетерпеливо посмотрели на меня.

Я молчал, изучая карту.

Да, замедление дрейфа было подозрительным.

— Пробиваться будем? — спрашивал Таратута за моей спиной. — Ну же, Алексей Петрович! Как вы думаете: там земля?…

— Необязательно земля, — неуверенно бормотал Союшкин. — Быть может, подводный порог. Известен порог Нансена — подводная гряда, отделяющая Ледовитый океан от Гренландского моря…

Но, видно, и он был взволнован. Одно дело выражать скептицизм в тиши кабинета, совсем другое — самому подойти к волнующей разгадке тайны.

Между тем на кальке эхолота не возникало никаких изменений. Если и была впереди земля, то еще очень-очень далеко. Дно моря оставалось гладким, будто было укатано гигантским катком.

Однако льды впереди наткнулись на какую-то преграду, в этом не было сомнений. Беря днем очередную пробу воды, Андрей обнаружил, что трос отклоняется к юго-востоку.

Накануне мы довольно быстро подвигались к северо-западу. Обычно массы воды при ускоренном дрейфе льда увлекаются вслед за ним. Тут же вода двигалась в противоположном направлении.

Прошло еще несколько тревожных часов.

Корабль начал медленно разворачиваться вместе со льдами. Единственным ориентиром в однообразно белой пустыне было для нас солнце. В это время дня оно обычно находилось сзади, за кормой. Сейчас оно светило прямо в глаза.

— Корабль лег на другой галс, — доложил Федосеич. Мы склонились над прокладкой курса в штурманской рубке.

Линия дрейфа делала резкий поворот вправо, почти под прямым углом. Теперь пловучие льды несли нас на северо-восток, обносили вокруг земли.

Итак — зигзаг!

Все преобразилось на корабле, выходившем из дрейфа. Повеселел старший механик. Заработали мощные машины. Задрожала палуба под ногами.

Ледокол возобновил активное плавание во льдах. Он ринулся напрямик к цели, а эскортировавшие его ледяные поля так же неторопливо продолжали путь на северо-восток, в обход препятствия.

Мы расстались со своими «попутчиками» без сожаления. Пловучие льды выполнили положенную им часть работы. Закончить ее мы могли и сами. Земля, остававшаяся по-прежнему невидимой, была, казалось, рядом, рукой подать.

Но это только казалось.

За сутки ценой огромных усилий «Пятилетка» пробилась вперед всего лишь на полторы мили.

Небо над нами было грозно белым. Значит, нигде нет и признака спасительной полыньи, подобной той, что находилась севернее острова Врангеля. Льды, льды — тяжелые, сплоченные!..

Я никогда еще не видел таких массивных льдов.

То же было и на второй день и на третий.

Дважды поднимались мы с Сабировым на грот-мачту и осматривали окрестности в бинокль. Льды громоздились впереди, как оцепеневшие валы прибоя. Чем дальше на север, тем валы делались выше, страшнее. Видимо, там были стамухи — льдины, севшие на дно. Они окружали землю-невидимку непреодолимым барьером.

Невеселые вести поступали снизу, из машинного отделения. Очень большим был расход горючего.

Механик смотрел на меня печально-вопрошающим взглядом. Но я и так знал, что, продлись подобная «скачка с препятствиями» еще несколько дней, горючего не хватит на возвращение домой.

Сомнения разрешили два слова, сказанные Федосеичем.

— Рискуем винтом, — негромко произнес он, когда мы остались одни на мостике.

Делать было нечего.

— Позовите ко мне водителя вездехода, — приказал я Сабирову. — Будем готовить вездеход к спуску на лед…

Еще в бытность свою на мысе Челюскин мы с Андреем облюбовали этот вид полярного транспорта.

Перед традиционной собачьей упряжкой вездеход имеет ряд преимуществ. Он передвигается в пургу, когда собаки отказываются идти. Поднимает значительно больше груза, чем собачья нарта, — до полутора тонн. Наконец, представляет, по существу, передвижной домик на гусеничном ходу, а ведь в закрытой кабине удобнее не только человеку, но и чувствительным приборам.

Обдумывая план экспедиции, мы реально учитывали возможность того, что ледяной барьер преградит нам дорогу к Земле Ветлугина. В этом случае должен был помочь вездеход.

Над безмолвными, будто притихшими льдами прокатилась зычная команда Сабирова:

— Вира! Вира помалу!

Из трюма подняли закутанный в брезент вездеход. Пока Тынты с озабоченно-счастливым лицом хлопотал возле мотора, прогревая его, в крытый кузов стали укладывать разнообразные предметы: камелек, автоматический бур, анероид, анемометр, секстант, компас, хронометр, три винтовки с запасом патронов, три спальных мешка, аптечку и запас продовольствия.

Под наблюдением Андрея установили эхолот, который, в отличие от корабельного, измерял глубину через лед. Затем старший радист и Таратута погрузили рацию.

Сабиров шутил, что тех, кто отправится на вездеходе, будут «держать на радиоверевочке». Они должны были не только поддерживать регулярную связь с ледоколом, но могли по радиопеленгу найти его на обратном пути.

Предполагалось, что вездеход пересечет «белое пятно» (может быть, не раз и не два), пока корабль будет двигаться с пловучими льдами в обход «белого пятна». Ограниченное зигзагом, оно было не очень велико, в самой широкой своей части составляло не более семидесяти километров. Людям, который отправятся на вездеходе, понадобится дней пять для того, чтобы пересечь «белое пятно» в различных направлениях, как бы заштриховать его. Затем вездеходчики должны двинуться на соединение с ледоколом. Оставался еще запас времени для переброски зимовщиков на вновь открытую землю.

— Текльтон затратил на обход препятствия одиннадцать дней. Времени уйма у нас, — сказал Андрей. — Уверен, что управимся на вездеходе за два-три дня. А сойдемся с тобой, Леша, где-нибудь здесь.

Он склонился над картой.

Андрей говорил так, словно вопрос о том, кому идти, а кому оставаться, был уже решен!..

Наш вездеход, помимо груза, поднимал только трех человек. Одним был, понятно, водитель Тынты. Вторым должен был идти радист. Третьим — научный работник.

Ни Степан Иванович, ни Васечка, ни Вяхирев не претендовали на место в вездеходе, как бы по молчаливому уговору уступая его Андрею.

Я был начальником экспедиции, отвечал за всю экспедицию и должен был оставаться на ледоколе.

Да, это было вполне логично, и все же с этим нелегко примириться.

Корабельная лебедка подняла вездеход и, пронеся над головами, бережно опустила на соседнее ледяное поле. По трапу быстро сбежал Тынты. До меня донесся прерывистый призывный рокот. Водитель запускал мотор.

На палубе старший радист давал последние наставления Таратуте. Радист слушал его, то и дело нетерпеливо поглядывая на меня: скоро ли? Скоро ли наконец Алексей Петрович даст сигнал к отправлению?

Молодого радиста лихорадило от волнения. Он очень боялся, что на вездеходе пошлют не его, а Никиту Савича. Пока все шло хорошо, нормально, он надел уже меховой комбинезон и унты, и Никита Савич напоследок инструктировал его, наставительно помахивая указательным пальцем… Ну, а вдруг Алексей Петрович раздумает и пошлет все-таки Никиту Савича, а не его, Таратуту?

Я услышал смех Вяхирева.

— Посмотри-ка, Алексей Петрович, — сказал он: — Союшкин занял позицию!

У вездехода на льду уже нетерпеливо прохаживался бывший первый ученик. Пенсне он снял. Значит, готовился фотографироваться.

«Экипаж вездехода перед отправлением в глубь «белого пятна»!.. Ведь это будет исторический снимок! И он, Союшкин, с достойной улыбкой — на переднем плане, рядом с водителем Куркиньш!..

— Ну что же, Леша? Попрощаемся — и в добрый путь?…

Андрей стоял у трапа в полном походном снаряжении, в высоких унтах, с «Фэдом» через плечо, похлопывая огромными рукавицами одна о другую, — только это и выдавало его волнение. Снизу, со льда, раздавался голос Сабирова, который ворчливо торопил с отправлением.

Вот никогда не думал, что придется стоять так друг против друга, решая, кому идти к Земле Ветлугина, а кому оставаться на борту корабля, потому что для нас двух в вездеходе не будет места!..

И в это время я почувствовал на себе взгляд Степана Ивановича, умный, добрый, внимательный. Наш парторг понимал мое душевное состояние, смятение, растерянность и сочувствовал мне.

Что-то блеснуло в его взгляде, какая-то мысль.

Я с надеждой смотрел на него.

— Ты изучал радиодело, Алексей Петрович, — сказал Степан Иванович и замолчал.

Ну конечно! Это был выход из положения!

На Северной Земле и на мысе Челюскин я изучил радиодело, освоил вторую профессию, — тогда это носило особое, трудно произносимое название: «взаимозаменяемость». Сейчас я мог заменить Таратуту, тем более что работа на походной рации была несложной.

Таратута побледнел, хотел что-то сказать, но только сделал глотательное движение, будто у него пересохло горло.

— Я отвечаю за всю экспедицию, — сказал я.

— Я помогу тебе. Мы все поможем тебе! — Степан Иванович повел рукой в сторону Федосеича, Вяхирева и Синицкого, стоявших на палубе.

— Конечно, Алексей Петрович! Поможем, Алексей Петрович!.. — раздалось в ответ.

Один Таратута был недоволен новым вариантом. Он сердито откашлялся.

— Начальнику экспедиции — идти в разведку? — пробормотал он и оглянулся на старшего радиста, ища поддержки.

— А это не разведка, — поправил Синицкий. — Это решающий этап экспедиции!.. Алексей Петрович и Андрей Иванович должны оба участвовать в решающем этапе!

Я оставил инструкцию Федосеичу и Степану Ивановичу, хотя в ней не ощущалось особой нужды — все было ясно и без инструкции: «Пятилетке» продолжать дрейф со льдами, огибающими препятствие, на выходе из зигзага взять нас снова на борт.

Переодевшись, я быстро, следом за Андреем, спустился на лед.

Сабиров и Андрей сверили часы. Последний, решающий этап экспедиции начат в 15 часов на координатах…

Провожающие приветственно замахали шапками. Таратута что-то кричал мне, усиленно жестикулируя, кажется напоминал о каких-то хрупких деталях аппаратуры, но его почти не было слышно за гулом мотора.

Тынты Куркин включил третью скорость. Вездеход медленно всполз на ледяной вал и перевалил через него. Впереди белели новые, еще более высокие валы.

— Сейчас мы здесь, — показал Андрей наше место на карте и отметил его карандашом. — Где-то остановимся?…

Я положил карту на груду спальных мешков и разгладил ее, как вдруг что-то завозилось под рукой. Из-под мешков вылезла черная лохматая собака и, зевнув, почесалась задней ногой. Это был Ротозей, самая ленивая собака из всех, которых мы везли с собой на Землю Ветлугина.

По-видимому, питая особое расположение к Тынты, она сбежала за ним по трапу, некоторое время присутствовала при запуске и опробовании мотора, потом, соскучившись долгими приготовлениями, залезла внутрь кузова и заснула там.

Только толчки и качка заставили пса очнуться.

Как всегда, Ротозей проснулся в меланхолическом настроении. Косо поглядел на нас, приподняв ухо, затем, как ни в чем не бывало, принялся вычесывать блох.

— Он нам блох напустит! — вскричал Андрей.

— Традиция, брат, — сказал я, отталкивая пса ногой. — Ни одно открытие в Арктике не обходилось без собаки. Почитай-ка описания открытий…

Но Ротозей нарушил традицию.

Шум мотора и резкие толчки действовали ему на нервы. Он пополз на брюхе по полу, неуклюже спрыгнул с вездехода и, быстро перебирая мохнатыми лапами, побежал назад к кораблю.

Путь вездехода пролегал строго на север, через настоящий ледяной лабиринт. Мы то ныряли в ущелья, и тогда наш корабль исчезал за торосами, то взбирались на гребень и снова видели свою родную «Пятилетку». Она делалась все меньше и меньше.

Мы продвигались не очень быстро — в среднем по две — две с половиной мили в час, то есть около пятидесяти миль в сутки. Правда, немало времени отнимали объезды — торосы поднимались в отдельных местах на пятнадцать метров.

Вдобавок нас сносило дрейфующими льдами в ту же сторону, что и «Пятилетку». Приходилось учитывать снос при прокладке курса.

Две мили в час — это, конечно, немного, но ведь путешествие по пловучим льдам — одно из самых трудных путешествий. Двигаться мешают неровности льда, торосы, достигающие иногда высоты шестиэтажного дома, подтаявший мягкий снег, в котором вязнут гусеницы.

Каково же было путешественникам, которые шли пешком? Зачастую они не шли, а ползли и считали большим достижением, если за день удавалось пройти милю.

Впрочем, нам и в вездеходе доставалось.

Ледяные валы напоминали доты и дзоты, а глубокие ямы между ними — крепостные рвы. Мотало и кидало нас так, что иной раз согласился бы вылезти и идти пешком. Казалось, утлое суденышко швыряет штормом. То вездеход проваливался вниз, так что заходилось сердце, то начинал с ревом и скрежетом взбираться вверх, принимая почти вертикальное положение.

Обязанности в пути распределены так: Тынты управляет машиной, я прокладываю курс по карте, Андрей держит в поле зрения морское дно.

Сосредоточенное, серьезное лицо моего друга склоняется над эхолотом. На четырехугольное отверстие, в которое видны квадратики медленно передвигающейся кальки, падает конус света от лампы.

Звуку приходится сейчас проделывать двойную работу: помимо толщи воды, пронизывать еще и толщу льда, и Андрей в своих расчетах делает поправку на это.

Морское дно под нами — ровным-ровнехонько, как асфальт шоссе. Ни ухабов, ни рытвин! Резкий контраст с тем, что делается наверху, на поверхности плавучих льдов… Вот бы прокатиться по дну на вездеходе! Единым духом («с ветерком», — как говорят шоферы) домчал бы нас Тынты до Земли Ветлугина!..

59 метров, 60, 59, 62, 61. Пока что глубины неизменны. Материковая отмель полого спускается в общем направлении на север.

Вдруг звук провалился. 128, 150, 206! Значит, мы отделились уже от края материковой отмели и двигаемся над материковым склоном.

Тынты поворачивает вездеход. Наш путь должен пролегать строго над краем материковой отмели. Земля Ветлугина, по нашему убеждению, может находиться только на отмели. За ее пределами землю нечего искать.

58, 62, 63… Когда же дно начнет повышаться под нами? Когда цифры глубин начнут уменьшаться, предупреждая нас о близости земли?…

Рывок! 282!.. Эхолот как бы оступился в пропасть. Оборвалась отмель, начался материковый склон.

Еще рывок! Глубины достигли 306 метров. Но сейчас же эхолот обнаружил повышение склона.

Стало быть, мы миновали сейчас узкую и глубокую подводную ложбину.

Андрей поспешно наносит ее направление и конфигурацию на карту глубин.

Не вырыла ли балку какая-нибудь полноводная река, много тысяч лет назад впадавшая в этом месте в океан? Или, быть может, ледник, грузно сползавший с крутого берега в воду?…

Опять звук срывается на большую глубину. Я делаю знак, и Тынты поворачивает влево…

И сейчас еще, спустя много лет, я, засыпая, ощущаю иногда нечто вроде толчка. Будто шел, шел — и споткнулся, оступился в яму. Ух, и глубока же!.. Это вспомнилось то странствие во льдах с «волшебной палочкой» — эхолотом в руках…

Через каждые полчаса мы останавливались и производили наружные наблюдения.

Работать на холоде было нелегко. Мороз достигал четырнадцати градусов. Пальцы обжигало, едва лишь они касались металла. (Перчатки и варежки приходилось снимать.) Особенно донимал ветер. Он дул не переставая, с воем и улюлюканием проносясь по всхолмленной ледяной равнине. Снежная пыль, летящая в воздухе, проникала через малейшие отверстия под одежду.

А работать надо быстро и точно. Термометры нельзя нагревать дыханием. Даже долго в руках их нельзя держать — на показания прибора может повлиять температура тела наблюдателя.

Возвращаясь вприпрыжку к вездеходу, привалившемуся к торосу, я услышал голос Андрея за спиной:

— Леша! Оглянись, Леша!.. Следы светятся!

Я посмотрел под ноги. Ну и чудо! Голубоватый нимб окружал мои подошвы!..

Я сделал несколько шагов, оглянулся. Да, снег искрился, будто я наступал на тлевшие подо льдом угли.

— Вот так так! В святые попал! — сказал я и засмеялся.

Андрей, стоявший у вездехода, ответил шутливо:

— У святых нимб вокруг головы, а у тебя вокруг подошв. Это значит, что благодать почиет только на твоих ступнях. Бедный Леша!..

Затем он вытащил часы и объявил деловито:

— Продолжительность свечения — три секунды. Так и занесем в бортовой журнал…

В свечении льда, понятно, нет ничего чудесного. Мы знаем с Андреем, что явления флюоресценции встречаются не только в бирюзовых водах южных морей. Светятся также морские организмы, находившиеся в воде и попавшие на поверхность льда под снежный покров.

Странная мысль пришла мне в голову, когда мы уселись на свои места и вездеход тронулся. Я подумал о том, что по светящимся следам полагалось бы найти Петра Ариановича. На льду Восточно-Сибирского моря мы с Андреем могли бы увидеть даже слова, начертанные нашим учителем географии, что-нибудь вроде: «Ищите меня к северо-западу», или: «Не ищите меня! Земля вместе со мной опустилась на дно»… Фу, какая чушь лезет в голову! От этой тряски и холода, что ли? А впрочем, внутренняя логика была бы в этом. На Земле Ветлугина нас должен был встретить сам Петр Арианович Ветлугин.

Я сказал Андрею об этом.

— В качестве нового заполярного Робинзона? — спросил он, не отрывая взгляда от эхолота.

— Да. Птиц там много, если верить догадкам Куркина-старшего. Летом Петр Арианович заготовлял бы и сушил мясо впрок. Можно предположить, что птицы не только кормили бы его, по и одевали.

— Как так? Что ты выдумываешь!

— Ну конечно, выдумываю! Но ведь это могло быть. Он сшивал бы жилами кожу птиц с перьями. Ходил бы в причудливой одежде, сам похожий на огромную птицу…

— Я поверил бы во все это, — сказал Андрей, — если бы Земля Ветлугина была ближе к берегу. Так далеко от материка Петр Арианович не мог бы добраться.

Суровый и рассудительный Андрей! Он никогда не давал мне заноситься за облака, отрываться от земли — от реальной действительности…

Я взглянул на часы и занялся рацией. Настал час радиосвязи.

— Ну, как дела, Алексей Петрович? Как самочувствие? — зазвучал в наушниках заботливый голос Степана Ивановича.

— В порядке! Как у вас на корабле?

— Благополучно. По-прежнему несет на северо-восток. Наше место такое-то… А ваше?

Я дал ему наше место. Степан Иванович сообщил, что о нас уже дважды запрашивали из Москвы. Член правительства, занимавшийся вопросами Арктики, приказал докладывать ему через каждый час о том, как идут поиски земли на вездеходе. Я пожаловался на то, что ухудшилась видимость.

Пошел снег — большие, тяжелые хлопья. Тынты включил фары, но качающаяся белая завеса придвинулась почти вплотную к вездеходу. Двигаться вперед приходилось с большой осторожностью и очень медленно.

— Думаю остановиться и переждать снегопад, — сказал я.

— Правильное решение, — согласился Степан Иванович. — Как бы между торосами гусеницу не заклинило…

Закончив разговор, я приказал остановиться и устроить короткий роздых, не выключая мотора.

— Подремлите немного, — сказал я Андрею и Куркину. — Я послежу за тем, чтобы мотор не заглох. Снег пройдет — разбужу…

Прошло, наверное, часа два.

Я неподвижно сидел, глядя на Тынты, прикорнувшего на спальных мешках подле Андрея. Почему-то мне пришла на ум Лиза. Какие все-таки странные эти женщины! Сама пригласила нас в Весьегонск, но когда Андрей приехал, обошлась с ним сухо, чуть ли не выставила за дверь. А меня так-таки и выставила, хотя я только хотел помирить их. И почему на аэродроме у нее были грустные глаза? Сама смеялась, а глаза были грустные…

Вдруг мною овладело неприятное ощущение. Показалось, что кто-то стоит за моей спиной и смотрит на меня. Я оглянулся.

Сутулая тень прыгнула в сторону.

Да, это был силуэт песца. Вот из-за гряды торосов вышло еще несколько песцов, хорошо видных на фоне серого неба.

Снегопад кончился.

Песцы гуськом протрусили мимо вездехода, то и дело останавливаясь и принюхиваясь к незнакомым запахам. Ушки их стояли торчком, хвосты были зажаты между ног. За силуэтами видна была пологая синеватая туча. Туча? Вот не везет! Значит, снова пойдет снег?

Я стряхнул с себя дремоту.

Туча?… Какая там туча! Ведь это земля!

Земля!

Глава седьмая

ОТВАГА С ЗАПАЛЬЧИВОСТЬЮ

— Андрей! Андрей!.. Тынты!.. Вставайте! Земля! Песцы шарахнулись от вездехода и припустились бежать.

Я принялся расталкивать своих товарищей, еще не веря глазам, то и дело оглядываясь на синеватую полосу, боясь, что ее развеет ветром.

Андрей и Куркин испуганно вскинулись:

— Что?! Что случилось?

— Вот она!.. Там!

Андрей трясущимися руками выхватил большой морской бинокль и торопливо приник к нему. А я в волнении и забыл про бинокль!

В сильных линзах, дававших восемнадцатикратное увеличение, земля на норд-осте как бы сделала к нам молниеносный прыжок.

Она была холмистой, Округлые очертания ее почти сливались с окружающими торосами. До нее было примерно двадцать — тридцать миль, то есть не более полудня пути.

Впрочем, при определении расстояния надо делать поправку на рефракцию. Из-за особенностей освещения в Арктике, из-за зыбкого марева, почти постоянно висящего над горизонтом, предметы как бы приподнимаются, парят, и расстояние до них сокращается. Они кажутся выше, больше и ближе.

— Три или четыре горы конической формы, — хрипло сказал Андрей, не отрываясь от бинокля.

— Конической? Что ты! Скорее типа плато, со срезанными вершинами… В седловине между двумя горами вижу лес…

— Это тень. Не может быть лесов под этими широтами…

Тынты взялся рассудить нас. Он долго глядел в бинокль на норд-ост.

— Лунная земля, — сказал он.

И это было лаконичное и меткое определение. То, что виднелось вдали, больше всего было похоже на суровый и мрачный пейзаж луны.

Однако через две или три минуты узкую полоску на горизонте затянуло туманом.

Но мы увидели наконец нашу землю!..

Почему же о близости ее заблаговременно не оповестил эхолот?

— Наверное, берега круто обрываются в воду, — предположил Андрей.

Но теперь это было уже не страшно: нельзя было заблудиться даже в тумане. Как ни трясло меня от волнения, я успел засечь направление по компасу.

— Разворачивай вездеход, Тынты, — приказал я. — Держи прямо на тот торос. Жми, жми! Выжимай все, что можешь, из своего вездехода!..

Мы продвинулись курсом норд-ост около трех миль, когда эхолот с запозданием донес о повышении морского дна. Видно, и впрямь берега земли очень круто обрывались в воду.

Тоненько, по-комариному, зазвенело над ухом. Нас вызывала «Пятилетка». Наступил час связи.

Я передал сообщение о земле, по настоянию Андрея, очень сдержанно:

— В восемь часов двадцать семь минут на таких-то координатах к стоянке прибегали песцы. Нам показалось, что к норд-осту лежит земля, но, быть может, это облако или гряда торосов причудливой формы. Эхолот показывает повышение дна. Продвигаемся в указанном направлении. До земли, по-видимому, не более тридцати миль.

В наушниках что-то зашуршало, закашляло. Потом раздался напряженный голос Малышева:

— Алексей Петрович, должен огорчить тебя… Надо немедленно возвращаться на корабль!

— На корабль? Почему?

— Начался поворот, смена направления дрейфа. Скорость его значительно увеличилась — до пяти миль в час, и продолжает увеличиваться. Корабль выходит из зигзага. Кроме того, прогноз погоды неудовлетворителен. Давление в районе «белого пятна» падает…

Все наши расчеты с Андреем полетели кувырком. Мы предполагали, что можем оставаться внутри зигзага еще три — четыре дня. Выяснилось, что мы не можем оставаться в нем ни одного часа.

«Пятилетка», видимо, обошла препятствие, и льды тащили корабль уже не на северо-восток, а на северо-запад. Могло получиться так, что корабль пронесет мимо нас и на обратном пути вездеход не успеет его догнать.

Вкратце я передал Андрею содержание разговора.

Перспективы были не из блестящих. Мы могли очутиться в положении зазевавшегося пассажира, который отстал от поезда на полустанке. Сходство, впрочем, на этом кончалось. Мы-то были не на полустанке, а на окраине Восточно-Сибирского моря, на пловучем льду. Запасы горючего и продовольствия рассчитаны были всего на неделю. Разминуться с кораблем, остаться в Арктике одним, вызывать на помощь самолеты с Большой земли?…

Я не хотел и думать об этом.

Значит, отступить? Возвращаться на «Пятилетку», как советовал Степан Иванович? Увидеть Землю Ветлугина всего на несколько минут — и не дойти до нее, отступить?… — Продолжаю продвигаться к земле, — сказал я в ларингофон. — Рассчитываю встретиться с вами на таких-то координатах…

Потом молча махнул рукой. Куркин дал газ.

Склоняясь над картушкой компаса, я мельком взглянул на лицо Андрея и не прочел на нем одобрения своему решению.

Я продолжал сверять наш курс с магнитной стрелкой компаса. Туман полз навстречу, цепляясь за остроконечные торосы, лениво переваливая через ледяные валы.

— Включить фары!

Тынты сказал: «Есть!», но не улыбнулся, как обычно. Значит, и он понимал, что я неправ?

— Нельзя так, Леша, — сказал Андрей тихо, чтобы Тынты не слышал. — Вспомни суворовское изречение: «Будь отважен, но без запальчивости».

— Но ведь это земля! Наша земля, Андрей! Земля, к которой мы шли всю жизнь!

— Мы придем сюда опять…

— Но до земли осталось семь часов ходу! Я не могу вернуться на корабль, не дойдя до земли!..

Андрей молчал.

— А что ты сделал бы на моем месте?

— Вернулся, — сказал Андрей и занялся эхолотом.

Он был дисциплинированный человек, мой друг. Даже в такой момент не забывал, что я начальник экспедиции, — не уговаривал, не возмущался, не спорил. Известны примеры, когда люди в Арктике гибли из-за того, что в решающий, опасный момент начинали спорить, ссориться друг с другом.

А торосы, как назло, будто стали еще выше, еще толще…

Тынты, стиснув зубы, вел вездеход, бросая его твердой рукой на ледяные валы, с разгону беря препятствия.

Эхолот продолжал показывать неуклонное уменьшение глубин. Мы шли правильно.

Зазвенели в наушниках позывные. Меня вызывала «Пятилетка».

Степан Иванович, отделенный от нас несколькими десятками миль, сказал взволнованно:

— Прошу вернуться на корабль! Ты ведь рискуешь не только своей жизнью, но и жизнью двух своих подчиненных, ты ставишь под удар судьбу всей экспедиции…

— Я не могу вернуться, — ответил я. — Земля есть! Эхолот подтверждает это.

Пауза.

— Леша, — вдруг сказал Степан Иванович как-то очень просто и задушевно, — послушай меня. Я, как друг, тебе говорю…

Я выключил радио.

Все, что он мог сказать мне, я знал и сам: горючее на исходе, дрейф ускорился, на обратном пути к кораблю рискуем разминуться с ним. И все же язык не поворачивался сказать: «Назад!»

Позже, вспоминая пережитое, я с горечью признавался себе в том, что просто, наверное, не хватило силы воли. Меня как бы несло по инерции к увиденной на мгновение земле.

Да, я должен был сделать какое-то очень большое и трудное внутреннее усилие, чтобы остановиться, но — не смог. Меня не хватило на это…

Снова зазвенели позывные.

— Слушает Ладыгин.

— Алексей Петрович! (Степан Иванович подчеркнуто назвал меня не по имени, а по имени-отчеству.) Алексей Петрович! Настоятельно советую тебе, как секретарь партийной организации…

— Пойми: не могу, Степан Иванович!.. У нас не будет никаких доказательств, кроме кальки эхолота… Если бы хоть рассеялся туман… Тогда Андрей сфотографировал бы землю… Уверяю тебя: мы успеем вернуться!

Я услышал позвякиванье над головой.

Это сталкивались льдинки, висевшие, как елочные украшения, под пологом нашего фургона. Поднимался сильный ветер.

Совсем из головы вон! Ведь Степан Иванович говорил о неблагоприятном прогнозе погоды. «Давление падает», — сказал он. Но и наш анероид говорит о том же.

Обеспокоенный этим, я стал торопить Тынты. Скорее добраться до земли, исчезнувшей за пеленой тумана! Скорее, скорее! Пока не началась подвижка льдов!

Но наш водитель сам понимал это.

Из окружавшего нас зыбкого серого месива, все нарастая, неслись звуки надвигающегося шторма. В вой ветра вплелась новая зловещая нота: похрустыванье, слабый треск. Это трещал лед. Начиналось сжатие.

Я вопросительно взглянул на Андрея. Он молчал. Рот его, хорошо видный мне при свете раскачивающейся над эхолотом лампы, был упрямо сжат.

— Какие глубины, Андрей?

— Двадцать восемь, двадцать шесть метров…

До земли, по моему расчету, оставалось еще миль десять. Не менее четырех часов пути!..

Да, было безумием прорываться к земле при подвижке. Тем более, что она была не видна, скрылась в летящем нам навстречу снеге. Я прокладывал курс по памяти, в том направлении, где видел на рассвете землю: курсом NO. Но остров мог быть очень маленьким. Мы могли и проскочить мимо него. В такой каше все было возможно.

В наушниках раздались позывные «Пятилетки».

— Слушает Ладыгин…

— Товарищ Ладыгин! — Голос Степана Ивановича был непривычно официален и сух. — Передаю вам приказание, переданное по радио из Москвы. Немедленно возвратитесь на корабль…

Это уже была не просьба, не совет — это был приказ. И спорить не приходилось.

— Прошу радиопеленг, — кратко сказал я. — Вездеход идет на сближение с кораблем…

— Есть дать радиопеленг, — повеселевшим голосом ответил Степан Иванович. — Сейчас даем!

Издалека плеснула в наушниках знакомая мелодия:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна…

Это радист пустил нашу любимую с Андреем пластинку, которую не раз проигрывали в кают-компании.

Но каким грустным эхом отозвалась в сердце знакомая песенка!

Страна, к которой стремились столько лет, только поманила нас и скрылась снова. Скрылась за далью непогоды! Мы были так близко от нее — в каких-нибудь четырех — пяти часах пути — и вот вынуждены уйти, повернуться к ней спиной!

Тынты развернул вездеход среди торосов.

Подвижка льдов нарастала. Появились зигзагообразные, расширявшиеся на глазах трещины, местами до метра шириной. Пока что они были не страшны. Вездеход проскакивал над ними, с ревом взбирался на ледяные гряды. Но ухо настороженно ловило изменение звуков нарастающего шторма.

Ветер выл над головой.

Снежная пелена казалась плотной, массивной. Мы двигались как бы по штреку. Только узкая дорожка света бежала впереди — луч, отбрасываемый фарой вездехода. (Вторая фара разбилась.)

И еще одна — невидимая — дорожка бежала, расстилалась перед нашим вездеходом. Мы шли по радиопеленгу и не боялись сбиться с пути. Гладкая звуковая тропа в эфире выводила нас прямехонько к кораблю.

Стоило чуть отклониться от нужного направления — звук песни ослабевал. Но только на мгновение. Тынты, повинуясь моим негромким приказаниям, поворачивал машину, и тотчас же завывания ветра заглушались мелодией жизнерадостной, бодрой песни.

Однако со мной творилось что-то странное. Я видел, слышал, понимал все происходящее, переговаривался с Андреем, отдавал приказания Тынты, но делал это как-то машинально. Дразнящее видение синей полоски на горизонте продолжало плясать перед глазами.

До корабля было сравнительно близко — его успело поднести к нам дрейфом. Кроме того, теперь мы двигались навстречу друг другу. Через полтора часа после того, как вездеход повернул на сближение с кораблем, до нас донеслись глухие взрывы. Это рвали лед аммоналом. Значит, подвижка продолжалась.

А еще через полчаса я увидел свет впереди. За торосами столбом поднимался луч прожектора, упираясь в небо. Нам указывали дорогу. Там был наш корабль…

Мы поднялись по трапу. Федосеич шагнул ко мне с рапортом, но я жестом остановил его. Все было ясно без рапорта. (Как не похожа была эта встреча на веселые, шумные проводы!)

Вперед выдвинулся Степан Иванович. На лице его было укоризненное, строгое выражение, но оно тотчас же исчезло. У меня был, наверное, не очень веселый вид. У парторга не хватило духу упрекать нас с Андреем.

— Нет новых радиограмм? — спросил я, входя в радиорубку.

— Принята одна, Алексей Петрович, — отозвался старший радист и предупредительно придвинул мне стул.

Но и он не смотрел на меня.

Оказалось, минут десять назад из Москвы запрашивали, не вернулся ли вездеход. О нас беспокоились. О нас проявляли неусыпную отеческую заботу. А мы не выполнили задания — не дошли до земли!..

— Передайте в Москву следующий текст, — сказал я: — «Докладываю: согласно вашему приказанию, вернулся на корабль. Люди здоровы. Материальная часть в порядке. Научный сотрудник Звонков и водитель Тынты Куркин действовали выше всяких похвал. Начальник экспедиции Ладыгин».

Никита Саввич быстро застучал ключом.

Перед репродуктором все еще крутилась пластинка, с которой слетали в эфир заключительные слова песни:

Но на брег выкосят волны

Только сильного душой…

Почему так случилось? Почему волны не вынесли нас на брег?…

Устало опустившись на стул, я положил ладонь на кружившуюся пластинку и остановил ее.

Глава восьмая

НА ВУЛКАНЕ

Дрейф льдов, «буксировавших» корабль, ускорялся с каждым часом. «Пятилетку» обнесло вокруг Земли Ветлугина почти втрое быстрее, чем в свое время судно Текльтона, да и зигзаг, проделанный ею, был значительно круче.

Нечего было теперь опасаться зимовки во льдах. Через три дня льды настолько разредило, что корабль получил возможность активно продвигаться. Мы спустились на юго-запад до Новосибирских островов, вышли на чистую воду, и вскоре, за полтора месяца обойдя все Восточно-Сибирское море, поставили корабль на зимовку у причалов Океанска.

Отчет о нашей неудаче и причинах неудачи был передан в Москву с пути.

Ответной радиограммы ждали со дня на день. Впрочем, все было ясно и так. Лучше кого бы то ни было я понимал, что не могу остаться начальником экспедиции.

Конечно, дело было не только в неудаче, хотя и это имело значение. Главное было в проявленном мною безрассудстве во время вылазки на вездеходе. Тогда, видимо, я просто не владел собой — в самозабвении готов был на смерть и повел на смерть своих спутников, лишь бы хоть немного приблизиться к неуловимой земле. Чувство перевесило здравый смысл.

А это было непростительно. Ведь я был не рядовым участником экспедиции, а отвечал за судьбу многих людей, за судьбу оставленного мною корабля,

Я так и сказал об этом на открытом партийном собрании, когда зачитывалась радиограмма из Москвы о моем освобождении от занимаемой должности.

В прениях выступали немногие и довольно сдержанно. Наиболее подробно говорил Степан Иванович, осуждая мою «импульсивность, недопустимую для ученого», как он выразился.

Союшкин, против ожидания, молчал, хотя теперь-то представлялась возможность поговорить. Наш гидрогеолог жался в углу, бросая на меня испуганно-соболезнующие взгляды.

После собрания я вышел на палубу, потому что в кают-компании было накурено, а от волнения у меня разболелась голова.

Корабль стоял на рейде. Вдали искрились огни Океанска. На соседнем лесовозе перекликались грузчики.

Я подумал о том, что Земля Ветлугина была, наверное, немногим дальше от нас, чем этот пирс. И все же пришлось вернуться ни с чем, с пустыми руками. Увидеть невысокую синеватую гряду на горизонте — и отступить, повернуть назад…

Но разве можно было представить себе, что льды так быстро потащат «Пятилетку»? Мы предполагали пересечь «белое пятно» несколько раз, а не пересекли ни разу.

Или прав был Андрей, настаивавший на том, чтобы отложить экспедицию на год, пока не будут готовы опреснители? Может быть, с помощью опреснителей ледокол сам пробился бы внутрь зигзага?

И в довершение всего эта «импульсивность», это мальчишеское упрямство!..

Больше всего мучило меня опасение, что моя ошибка отразится на успехе всего нашего дела!

Не укрепит ли она позицию скептиков и маловеров? Не скажут ли: экспедиция к Земле Ветлугина подтвердила, что земли нет. Ладыгин погнался за миражем, и вот результат!

Наш «штатный скептик», правда, молчал на собрании. Но будет ли он молчать и по возвращении в Москву?

Теперь он сможет свидетельствовать против Земли Ветлугина не с одними лишь цитатами в руках — он сам побывал в высоких широтах и собственными глазами видел мираж над полыньей…

Я перешел с бака на корму, потом вернулся на бак, слоняясь бесцельно по кораблю.

На баке меня разыскал Андрей. Я знал, что мой друг ищет меня, потому что, будь он на моем месте, я обязательно искал и нашел бы его, чтобы находиться с ним в этот тяжелый час. Андрей подошел и стал рядом. Все было понятно без слов.

Некоторое время мы молчали, опершись локтями на перила и смотря на черную воду, в которой отражались огни Океанска.

Потом я сказал Андрею о том, что мучило меня. Как думает он, неудача первого «штурма» не подорвет ли веру в существование Земли Ветлугина?

Андрей ответил, что не разделяет моих опасений, но голос его был слишком бодрым. Мы снова замолчали.

Сзади послышались торопливые шаги:

— Алексей Петрович! Вы где, Алексей Петрович?

Меня окликал старший радист.

— Я здесь, Никита Саввич, — отозвался я.

— Радиограмма из Москвы, — сказал он, подходя и протягивая бланк.

Хотя я уже не являлся начальником экспедиции, но ко мне еще обращались по старой памяти.

Я взял радиограмму.

В ней был ответ на мучивший меня и Андрея вопрос.

По решению правительства, экспедицию предлагалось возобновить будущим летом. Ледокол приказано поставить в док. Научную группу не расформировывать.

От сердца отлегло.

Значит, моя ошибка не отразилась на общем деле. Я был виноват, но только я один и платился за свою вину.

Радость моя была так велика, что я, не дочитав радиограммы, поспешил протянуть бланк Андрею.

— Москва предлагает повторить поход в следующем году! — сказал я с воодушевлением. — Тогда-то уж обязательно доберемся до Земли Ветлугина. Я рад, Андрей! Вот истинно мудрое решение. Верно?

Андрей шагнул поближе к фонарю, чтобы прочитать радиограмму.

В волнении я прошелся по палубе.

Ого! Теперь мы покажем маловерам! Учтем весь опыт первой экспедиции. Используем опреснители как вспомогательное средство. Кого бы ни назначили начальником экспедиции, это будет, наверное, опытный полярник, который поймет значение опреснителей.

— Леша!

Я оглянулся. Андрей смотрел на меня, держа радиограмму на весу.

— Ты все прочел, Леша? — спросил он странным тоном.

— Все! Почти все!

— Дочитай до конца.

Я встревоженно выхватил бланк из его рук. Неужели я чего-нибудь не понял? Разрешают второй поход или не разрешают?

В конце радиограммы стояло:

«Начальником экспедиции утвердить товарища А.Звонкова».

— Совсем неожиданно для меня, — забубнил Андрей над ухом. — Ничего не знал об этом…

Я не дал ему закончить. Меня удивили и рассердили почти извиняющиеся интонации его голоса.

— Да ты в уме, Андрей? — сказал я. — Что это? Извиняешься передо мной? Утешаешь?… Почему?

— Не утешаю, не извиняюсь, но…

— Послушай! Ведь это оскорбительно, пойми ты! Даже не в том дело, что мы друзья. Мы оба с тобой — советские люди, перед которыми одна цель… Возможны ли вражда или соперничество между нами?

— Да не горячись ты, Лешка! Я сказал только…

— Я рад, дурень ты! И за экспедицию рад и за тебя. За нас обоих!.. Значит, там, в Москве, доверяют молодым…

Степан Иванович, узнавший о радиограмме от Никиты Саввича, застал нас прогуливающимися по палубе и обсуждающими план второго похода.

— А мы прикидываем с Алексеем Петровичем, что доставить из Москвы, — сказал Андрей, увидев его. — Сети для ловли планктона подгуляли у нас. И батометров надо прикупить… А потом закажем с полсотни опреснителей! Помните, я рассказывал об опреснителях — веществе, которое вызывает выпадение солей из воды?… Это его идея, Леши, Алексея Петровича! — поспешил добавить мой друг, ласково беря меня за локоть.

Через несколько дней Андрей вместе со Степаном Ивановичем и Вяхиревым вылетел в Москву, чтобы торопить химиков, работающих над получением химического состава, который мы условно назвали опреснителем. Союшкин еще накануне выехал в Москву поездом.

Мы с Синицким остались зимовать в Океанске.

Меня соблазнила возможность совершить в течение зимы несколько разведывательных полетов в район «белого пятна». Кроме того, я считал, что обработку собранных во время экспедиции гидрологических и метеорологических данных удобнее проводить на берегу Восточно-Сибирского моря, то есть на самом пороге тайны.

Расположились мы на метеостанции Соленый Нос. Здесь на протяжении последних лет проводили систематические наблюдения над гидрологическим режимом моря, над формированием его льдов и т. д. Это было очень кстати для нас.

Частенько, воспользовавшись оказией (из метеостанции в город регулярно ходили машины), я заглядывал в док, где ремонтировали наш корабль.

Вся команда проявляла по отношению ко мне большой такт. Никто не топтался подле меня с выражением соболезнования, никто не засматривал сочувственно в глаза. Держались просто, по-деловому, как это умеют только мужественные, прямые, закаленные в невзгодах люди.

Ремонт подвигался быстрыми темпами. К началу лета «Пятилетка» должна была снова войти в строй.

А праздничные дни я проводил в доме Овчаренко.

Отличный он был человек! Как-то житейски просто и очень правильно понимал жизнь. Не потому ли все так удавалось ему?

Для окружающих начальник океанского порта был неисчерпаемым источником бодрости и энергии, работу свою делал быстро, с шутками и прибаутками, отдыхал весело, шумно.

Оказалось, что на покупку книг он тратит чуть ли не половину своей зарплаты. Я поразился, увидев его обширную библиотеку. Несмотря на занятость, читал Овчаренко очень много (обычно по ночам) и по самым разнообразным вопросам. Думаю, что привычку к систематическому чтению привил ему Петр Арианович.

Мне было приятно узнавать в Овчаренко Петра Ариановича, находить в характере, мнениях, привычках радушного, приветливого хозяина то, что сближало его с моим покойным учителем.

Я много думал в ту зиму также о Лизе.

У нас наладилась переписка. Я знал, что Лиза не любит писать (восторженное послание из «Подмосковной Атлантиды» было исключением из правила). Тем более дорожил я каждой ее строчкой.

Письма Лизы были коротенькие, но задушевные, ласковые. Мне очень важно было, что, несмотря на неудачу, несмотря на сделанные мною сгоряча промахи, Лиза продолжает верить в меня.

Она очень тактично показала это. К Новому году я получил посылку из Москвы. В маленьком фанерном ящике, как в детской игрушке, был еще ящик, и в нем футляр, а в футляре — компас-брелок, когда-то подаренный нам Петром Ариановичем.

Долгое время компас находился у нас с Андреем. Потом Лиза выпросила его на вечер, чтобы показать подругам. Так он и остался у нее — она вела сравнительно оседлый образ жизни, тогда как мы с Андреем кочевали с одной полярной станции на другую. Теперь компас-талисман вернулся ко мне. А ведь Лиза могла (и, пожалуй, должна была!) отдать его Андрею, с которым, наверное, встречалась в Москве.

Честное слово, я начинал понимать Андрея. Ну как не полюбить девушку с такой душой, такую умницу!.. Плохо только то, что в письмах ее довольно часто упоминался круглолицый и румяный музейный работник, брат подруги. Боюсь, что шансы Андрея были не слишком велики…

Сказать откровенно, делалось даже грустно, когда долго не приходило письмо от Лизы. Непроглядная полярная ночь была вокруг, над рейдом лежал туман, и в тумане звучали протяжные, глухие, нагоняющие тоску голоса ревунов…

Но, помимо Овчаренко и Лизы, помогала сама Арктика. Она причинила мне горе, она же и лечила его.

Расписание занятий на метеостанции было таким жестким, что для тоски, сомнений, скуки и прочих нежелательных переживаний просто не оставалось времени. Васечка даже начал ворчать на мой «деспотизм», не понимая, что я поступаю так для его и своей пользы.

Однако даже за работой я не мог забыть странное предостережение Петра Ариановича, призыв, обращенный к нам из царской ссылки; «Спешить, чтобы застать!..»

«Спешить, чтобы застать!..» — эти слова все время звучали в мозгу. Иногда они звучали так явственно, точно кто-то повторял их над ухом в тишине.

А тишина вокруг была удивительная.

Все застыло, окоченело, замерло. Человек здесь слышал самого себя: не только свой пульс, даже свое дыхание — на морозе оно шелестит, замерзая.

Было очень холодно. Холод шел, казалось, отовсюду: от промерзшей до основания земли и из бездонного, ясного неба.

— Сияние, — негромко говорил Васечка.

На севере в черной глубине неба вдруг возникало облачко. Оно поднималось, легкое, почти прозрачное. Свет его становился все ярче и ярче.

Если ветер был не сильным и дул с севера, сияние продолжалось очень долго. Очарование его заставляло забывать о холоде.

Вот радужные складки тяжелеют, как бы отвердевают. Это свод пещеры, с которого свешиваются сталактиты. Вереница сверкающих разноцветных арок уводит куда-то вдаль, к таинственно темнеющей черте горизонта.

Похоже на ворота в сказочный мир. Но что там? Острова ли? Пустынное ли, покрытое льдами море?…

Иногда сияние медленно и торжественно гасло, иногда исчезало мгновенно, точно киномеханик за нашей спиной выключал проекционный аппарат.

На протяжении зимы совершено было три разведывательных полета в район «белого пятна». Я летал в качестве наблюдателя.

В путь отправлялись в полнолуние, но так и не увидели ничего, кроме хаотического нагромождения льдин. Резкие, угловатые тени. Глубокие, зловещие борозды. Общее ощущение заброшенности, безлюдья…

Может быть, опоздали? Может быть, в пределах «белого пятна» уже нет ничего?…

Читателю может показаться, что я слишком подробно рассказываю о зимовке на метеостанции Соленый Нос. Однако события этой зимы имеют прямое отношение к Земле Ветлугина. Дело в том, что решение загадки лежало поблизости. Стоило только нагнуться, посмотреть себе под ноги, чтобы за сотни миль от Земли Ветлугина понять ее удивительную природу и происхождение.

Если читателю удастся это, если уже сейчас, накануне второй экспедиции, он разгадает природу Земли Ветлугина, он будет удачливее меня.

И не только меня… Васечка, Сабиров, Таратута — каждый по-своему — пытались истолковать последние слова учителя географии. Острова были, по-видимому, непрочны, ненадежны. Был в них таинственный изъян, который мог, судя по словам Петра Ариановича, привести либо к внезапной катастрофе, либо к постепенному исчезновению архипелага…

Что же это было?

Сабирова привлекала эффектная догадка. Он предположил, что острова вулканического происхождения.

— И вулкан безусловно действующий, — разглагольствовал он в кают-компании метеостанции. — Быть может, до Ветлугина дошли рассказы местных жителей о вулкане. Быть может, он сам нашел нечто, натолкнувшее его на такое предположение.

Наш бравый старпом довольно красочно описывал, как, пробившись сквозь льды, мы увидим на горизонте слабое зарево, отблеск огня, потом качающийся столб дыма. Огонь среди льдов! Из белеющей, искрящейся рамки медленно наплывает на нас черный купол, на котором пляшут язычки пламени… Это Земля Ветлугина!

— Понимаю ход ваших мыслей, — отвечал я. — Вас, как всегда, привлекает необыкновенное.

— Но почему же необыкновенное? А остров Завадовского?…

Мы все, конечно, знали об этом острове. Его открыли в Антарктике и дали ему имя русского моряка отважные Лазарев и Беллинсгаузен. С удивлением они обнаружили на нем вулкан. Вокруг огнедышащей горы громоздились плавающие ледяные горы — айсберги — высотой до полукилометра.

В подобной догадке было кое-что соблазнительное.

Вулканическая деятельность в Арктике не прекращается так же, как и в Антарктике. Земля Ветлугина явилась бы новым звеном в длинной цепи вулканов, опоясывающей Полярный бассейн. Наиболее известны среди них гора Врангеля на Аляске, Ключевская сопка на Камчатке, Гекла в Исландии и потухший вулкан на острове Ян-Майен в Гренландском море.

— Клокочущая магма подняла Землю Ветлугина над поверхностью океана — такое предположение напрашивается само собой, — продолжал Сабиров, ободренный нашим молчанием.

В своих скитаниях по южным морям он видел десятки подобных островов, обязанных своим рождением подземному огню. Они могли простоять тысячи лет, а иногда исчезали столь же быстро и неожиданно, как и появились.

Эфемерное существование такого острова-однодневки Сабиров даже зарегистрировал в вахтенном журнале. Советский лесовоз, на котором он служил, пересекал Тихий океан. Вдруг прямо по курсу Сабиров увидел небольшой, лишенный растительности остров. Он протер глаза. Островов в этих местах не полагалось. По лоции были тут очень большие глубины, до двух километров.

— Ночью бы шли — обязательно на остров наскочили бы, — с воодушевлением пояснял наш старпом. — Ведь на самом курсе был!.. И, видно, новенький, только-только подняло со дна, — вокруг еще кольцевые волны ходят.

— Определили координаты?

— Конечно. Записали о нем в вахтенный журнал. Я уж и название придумал: Громобой… А через неделю возвращаемся, смотрим — нет острова! Будто и не было вовсе. Море и море. Морская гладь, как говорится… Пришлось делать новую запись в журнале.

Однако, как вскоре выяснилось, мы сами жили на вулкане. Тот, кто не бывал на Крайнем Севере, не может себе представить, что такое арктический холод.

Жилье наше обогревалось железной печкой, пол был устлан войлоком и медвежьими шкурами; термометр, висевший на стене, показывал пятнадцать-семнадцать градусов тепла, но если кто-нибудь расплескивал воду и она стекала по стене, то капли ее замерзали, не достигнув пола, — вот как холодно было внизу.

Земля под нами была проморожена на сотни метров в глубину и состояла из частиц почвы, перемешанных с мелкими кристаллами льда.

Холод препятствовал сотрудникам метеостанции во всем, подстерегал на каждом шагу. Штанги буров скручивались, пробивая скованную морозом почву, муфты лопались, глубинные термометры очень быстро выходили из строя. Во время наружных наблюдений приходилось носить с собой грелки. Подле них отогревали приборы и коченеющие пальцы. Таковы были условия нашей работы.

Мы постепенно привыкли к ним. Но суровая природа готовила новые испытания.

Оказалось, что в этом царстве обжигающего мороза даже вода может сыграть роль взрывчатого вещества.

В недрах вечной мерзлоты очень тесно грунтовым водам. Вдобавок с осени над Океанском установились антициклоны. Снег выпал поздно, лишенная его покрова земля промерзла очень глубоко. Вода была стиснута теперь, как клещами, снизу и сверху.

Особый прибор, погруженный в грунт, показал огромное давление — семьдесят атмосфер на глубине тринадцати метров.

Страшно было наблюдать за тем, как под напором почвенных вод вздувается, бугрится, набухает земля. Метрах в ста от будки магнитолога среди маленьких бугров образовался курган, который поднимался с каждым днем все выше и вскоре достиг десяти метров высоты.

Мы зарегистрировали его рост при свете магния маленьким киноаппаратом. Установлены были дежурства, чтобы не пропустить момент взрыва. На всякий случай на нарты были погружены приборы и рация.

Ветер, бушевавший несколько дней, стих, и в ясном морозном воздухе стал слышен зловещий треск — предвестие взрыва.

Никто из нас не мог заснуть. Правда, жилые постройки метеостанции отстояли довольно далеко от «вулкана», но трудно было предугадать силу и последствия «извержения».

Из-за перегородки доносился голос Сабирова. Старпом пришел к нам в гости и остался ночевать, узнав о приближающемся событии, — он любил сильные ощущения. Сейчас он рассказывал в соседней комнате что-то об апельсинах и манго. Я прислушался.

— …миль за двадцать можно угадать в темноте, что корабль подходит к Яффе…

— За двадцать? — переспросил Таратута недоверчиво. — Травишь, Саит!

— Нет, верно говорю. Если ветер с берега. По запаху апельсинов… В море запахи очень долго держатся. Мы как-то прошли Тимор — это остров в Зондском архипелаге. Уж и берега давно не видно, один только океан вокруг, а плодами манго пахло так, будто целая гора их на палубе, будто посреди манговой рощи плывем…

— Внеси добавление в лоцию, Саит, — посоветовал Васечка.

За перегородкой засмеялись.

— Чем-то его Земля Ветлугина обрадует?

— Запахом вулканического пепла и лавы, наверное… В этот момент стены нашего дома потряс грохот.

Мы выбежали наружу.

Темно-синее небо было прозрачно. Из образовавшейся воронки бурным потоком хлестала вода, подхватывая и унося за собой глыбы льда.

Мы наблюдали это удивительное зрелище недолго, потому что вода подступила к дому вплотную и льдины дробно застучали в стену.

Нам пришлось вооружиться баграми, чтобы защищать постройки от натиска льдин. Метеорологическую будку и один из сараев с припасами, несмотря на наши усилия, вода все же смыла в овраг.

Когда непосредственная опасность миновала, мы возвратились к «вулкану». Кратер его был окутан облаком испарений. Вода то поднималась, то опадала в воронке. Крутые склоны бугра покрылись уже гладкой ледяной коркой. Ночь по-прежнему была ясной, а мороз, при котором разыгралось это подлинно весеннее буйство воды, достигал сорока пяти градусов!

На будущее надо было как-то обезопасить метеостанцию от капризов стихии. Научных сотрудников пугала возможность ледяных извержений, смещений грунта, трещин, провалов, наледей.

Из Института мерзлотоведения в Москве дали совет огородить метеостанцию подземным ледяным барьером и растолковали, как это сделать. Мы вырыли ров в направлении господствовавших ветров. Те выдували снег, земля на дне рва промерзала.

Вскоре все жилые постройки были обнесены рвом, под которым пролегал невидимый барьер в мерзлом грунте.

— Можем вывесить объявление, — пошутил я: — на территорию метеостанции посторонним наледям вход воспрещен!

Да, эта зима в Океанске была трудной и тянулась нескончаемо долго.

И никого из научных работников, и меня в том числе, не надоумило «извержение» ледяного вулкана. Никто не догадался, что решение загадки Земли Ветлугина, объяснение странных слов Петра Ариановича: «Спешить, чтобы застать!», было буквально у нас под ногами…

Глава девятая

ДОНЕСТИ ОПРЕСНИТЕЛИ ДО ЗИГЗАГА!

Но миновала и эта трудная зима, сошел лед на реке, и море за мысом Соленый Нос снова стало зеленовато-синим, чистым, свободным от льдин.

В последний раз мелькнули и скрылись за поворотом белые будки метеостанции и мачта с полосатым, распластавшимся по ветру флюгером. «Пятилетка» легла на курс.

В этом году мы подошли к кромке льдов на три дня раньше, чем в прошлом году. О том, что кромка близко, узнали еще накануне. Нас оповестил об этом Степан Иванович,

— Калянусы на ушко шепнули? — спросил Сабиров усмехаясь.

Мы с удивлением смотрели на Степана Ивановича. Не было никаких признаков льда впереди. Небо над горизонтом было типично «водяное», темно-серое.

— Калянусы промолчали, — в тон Сабирову ответил гидробиолог. — Разговорчивым оказался фитопланктон…

Утром Степан Иванович заметил, что количество фитопланктона в море резко увеличилось. А еще плавая на «Сибирякове», он установил закономерность: чем ближе к кромке льда, тем больше встречается мельчайших, взвешенных в воде живых организмов.

— Пловучие льды увидим завтра или послезавтра, — уверенно повторил Степан Иванович. — «Разговорчивый» планктон не подведет.

Степан Иванович не ошибся. Когда мы вошли во льды, Сабиров имел весьма сконфуженный вид, а парторг подшучивал над ним:

— Каково? Пошептался с планктоном — и вот пожалуйте, в предсказатели попал…

Почти ничего не изменилось на борту корабля с прошлого года. Можно было подумать, что мы впервые идем к «белому пятну» и мне и Андрею еще предстоит десант на вездеходе. Но на баке высилось сооружение, прикрытое брезентом. Оно очень напоминало торпедный аппарат. А в трюме были установлены в ряд и заботливо обложены соломой, чтобы предохранить от толчков, пятьдесят металлических, тускло поблескивающих баллонов.

Пятьдесят — это было не очень много. Но больше не успели изготовить. И так химики в Москве торопились изо всех сил и превзошли себя. Новый опреснитель, вызывавший выпадение солей из морской воды, был во много раз активнее азотнокислого серебра. С пловучими льдами мы, гидрографическая экспедиция, собирались побороться своими, чисто гидрографическими средствами.

Не изменился и научный состав экспедиции.

По-прежнему Степан Иванович, шевеля длинными усами, склонялся над своими калянусами. По-прежнему четыре раза в сутки проводил метеорологические наблюдения Васечка, как будто бы еще больше раздавшийся в плечах. По-прежнему подле пробирок с пробами хлопотали круглолицый улыбающийся Вяхирев и Союшкин, то и дело теряющий и подхватывающий на лету свое пенсне.

Я не собираюсь повторяться и давать подробное описание второго похода к «белому пятну». Хочу рассказать лишь о двух эпизодах, где лучше всего, по-моему, проявился характер моего друга — его целеустремленность и выдержка, которых не хватило мне.

Место для якорной стоянки во льдах выбирали осмотрительно и долго. На Федосеича, как знает читатель, нелегко было угодить.

Наконец приткнулись к широкому торосистому полю площадью в один квадратный километр. Лед был довольно толстый — по-видимому, образовался года полтора назад.

— Выгодная конфигурация, — пояснил Сабиров. — Видите, вон на южной стороне поля выбоина. Сюда и введем корабль. Это будет наша гавань.

— Главное не выбоина, — сказал Андрей. — Поле представляет из себя треугольник. Острым углом оно будет таранить, расталкивать льды, надежно прикрывая корабль.

— В общем, насадили дополнительный ледяной форштевень!

Выяснилось, однако, что выбранное нами ледяное поле — с секретом.

Когда задули ветры северо-восточных румбов, корабль стал оседать на корму. Это было странно. Федосеич с Сабировым спустились на лед и обошли корабль. Особенно долго находились они у форштевня, присаживались подле него на корточки, заглядывали вниз, качали Головами.

Вернулись они с ошеломляющим известием. Оказалось, что под льдиной был подсов — вторая, косо стоящая льдина, не замеченная раньше. Теперь корабль сидел на ней и раскачивался при подвижках.

Андрей приказал уменьшить диферент перебросив грузы с кормы на нос. Корабль выровнялся.

Но вечером произошла новая подвижка, и проклятая льдина-подсов опять перекосилась.

Мы только что расположились со Степаном Ивановичем в его каюте «почайпить» — наш парторг, коренной москвич, был весьма предан этому занятию и, по доброте своей, старался приохотить и меня.

— Сабиров пьет чай, черный, как деготь, — с пренебрежением говорил он. — Разве это чай? Он должен быть светло-коричневым, с золотыми искрами! Вот такой, Алексей Петрович!

Он поднял на свет стакан с чаем «правильной» расцветки, как вдруг стакан упал и разбился, а гость с хозяином повалились рядышком на диван.

Мы услышали противный длительный скрежет — проклятая льдина царапала дно!

На этот раз корабль перевалило на левый борт.

— Да уж, уютненькую льдинку выбрали! — пробурчал Степан Иванович, подбирая осколки стакана с пола.

Я поспешил на палубу. Ее перекосило набок — идти приходилось, держась за переборку.

Сабиров, уже стоявший в штурманской рубке у кренометра, поднял озабоченное лицо.

— Крен — двадцать градусов, — сказал он.

Следом за мной вошли Федосеич и Степан Иванович, спустя некоторое время — Андрей.

Лицо его было еще более серьезно, чем лицо Сабирова.

— Я из машинного отделения, — сказал он ровным голосом, каким всегда говорил в минуты опасности. — Запасный холодильник дал течь…

Сабиров опрометью кинулся из рубки, я — за ним.

Машинное отделение было ярко освещено. В трагической тишине аварии слышно было только тяжелое дыхание механиков, суетившихся подле крышки холодильника, и тонкое, певучее журчанье. Из-за крена отливное отверстие холодильника очутилось под водой, прокладку у крышки пробило, и вода Восточно-Сибирского моря тоненькой струйкой начала поступать в машинное отделение.

Быстро, будто захлебываясь, спеша, догоняя друг друга, зазвучали удары била о рынду. Тревога! Тревога! Общий аврал!

Над головой по трапам и палубе, как частый дождь, застучали шаги.

Я поспешил наверх — проверить, хорошо ли закреплены аварийные запасы.

Крен с каждой минутой увеличивался. Вдобавок палуба обледенела, и ходить по ней было очень трудно.

Льды вокруг были спокойны, но под этим спокойствием таилась угроза. Они медленно кружились, как в хороводе. Видимо, проклятая льдина, на которую сел дном корабль, также двигалась, ерзала вместе с другими льдинами.

Я вернулся вниз.

За те несколько минут, что я пробыл вне машинного отделения, увеличился напор воды. Струи воды, пробиваясь в разрывы в прокладке, били с размаху в противоположную переборку. Они были тонкие, но тугие.

— Тонн тридцать в час, — прикинул я, глядя на хлеставшую воду.

Неприятно было думать с том, что все Восточно-Сибирское море ломится в наш корабль.

Вот где сказался опыт прошлогоднего плавания! Наш коллектив был на редкость сколочен, слажен, «сбит» прошлогодними частыми сжатиями. Работали споро, без суеты, по какому-то наитию, почти без слов понимая Андрея и Федосеича, командовавших авралом. Если существует передача мыслей на расстоянии, то она проявляется именно во время аварии.

Часть команды подтаскивала к холодильнику доски и цемент. Другие бегом приволокли брандспойт, мгновенно собрали его и протянули шланг за борт. Тотчас же произошла перемена в зловещей какофонии: журчанье струй заглушили мощные всхлебы заработавшего брандспойта.

Откачивали воду с яростью. Всех охватило какое-то вдохновение, азарт борьбы со стихией. Никогда моряк не чувствует себя до такой степени связанным со своим кораблем, как в минуты опасности. Каждый понимал, что судьба корабля — это наша судьба!

А стрелка кренометра продолжала неудержимо двигаться. Она подходила уже к тридцати.

— Что ж, Андрей, — сказал я негромко, — опреснители помогли бы…

Андрей искоса взглянул на меня:

— Ты думаешь, пора?

— Надо выровнять корабль…

— А с чем придем к зигзагу?

— Мы пустим в ход десяток опреснителей, — продолжал я, — и корабль выровняется! Проклятую льдину-подсов — к черту, на размыв ее!..

— Десяток, — повторил Андрей задумчиво. — Целый десяток!..

— Хватит остальных.

— Хватит ли?

Откуда я мог знать, хватит или не хватит?

— Нет, нельзя, — решительно сказал Андрей. — Что ты? Прийти к зигзагу порожняком, с пустыми руками!..

— Но так мы вообще можем не прийти к зигзагу.

— А что пользы прийти без опреснителей? Повторить прошлый год?…

Я молчал.

— Хорошо. Посоветуемся с Кешкиным, — сказал после паузы Андрей. — Я считаю: надо держаться до последнего!

— На одном энтузиазме?

— Да. Ты правильно сказал — на энтузиазме!

Он подозвал к себе Федосеича, Сабирова и старшего механика Кешкина. Они явились, промокшие насквозь, измученные возней с брандспойтом и мешками.

С обычной своей краткостью Андрей изложил суть вопроса. Настолько ли опасно положение, чтобы пускать в ход ценные опреснители, нашу последнюю, решающую ставку в борьбе со льдами?

Сабиров сверкнул черными глазами и быстро сказал: «Нет». Федосеич в знак согласия с Сабировым кивнул головой. Механик Кешкин призадумался. Мы с напряжением ждали его ответа.

Между тем аврал продолжался. Вокруг крышки холодильника, куда ломилось Восточно-Сибирское море, суетились люди. Матросы непослушными, одеревеневшими от холода руками зажимали отверстия, городили и сколачивали доски.

Кешкин, мельком взглянув на выраставшую на глазах опалубку, принял решение.

— Поберегите опреснители, Андрей Иваныч, — сказал он. — Я вот что думаю. Что, если мы с Сабировым спустимся за борт? Надо попробовать заткнуть отверстие снаружи…

К тому времени отверстие ушло уже на метр в воду. Стало быть, смельчаков ждала ванна при температуре воды минус два градуса. Мало того: льды могли придвинуться вплотную к борту и раздавить Сабирова и Кешкина.

Но только так можно было выровнять корабль, не прибегая к опреснителям.

Мы вышли на палубу.

Кешкина и Сабирова поспешно обрядили в водолазные костюмы. Затем Кешкин первым по деревянному штормтрапу спустился за борт. Сабиров нетерпеливо топтался на палубе, ожидая своей очереди.

Задача состояла в том, чтобы ощупью отыскать в борту отверстие, через которое хлестала вода, и заткнуть его паклей, обмазанной тавотом. Это было не так-то просто. Надо было подставить паклю как раз под струю воды. Струя должна была сама затянуть ее внутрь.

То и дело водолазы сменялись. Руки и ноги их окоченели. Работать становилось все труднее. Но вот по прошествии томительной четверти часа из машинного отделения явился гонец с радостной вестью: вода стала поступать медленнее. Сабирову удалось закупорить отверстие.

Когда он поднялся по штормтрапу на палубу и мы отвинтили шлем его скафандра, старший помощник не мог говорить. Зуб на зуб не попадал от холода!

— Сабирова и Кешкина — в каюту! — распорядился Андрей. — Оттереть спиртом, напоить ромом!.. Спасибо, товарищи! Дальше справимся без вас.

По счастью, не было подвижек, льды вели себя очень тактично, как бы соблюдая правило: «Двое дерутся — третий не мешайся».

Вскоре нам удалось уменьшить крен до пятнадцати градусов, а затем и выровнять судно совершенно.

Оставаться на этой каверзной льдине нельзя было, и, возобновив самостоятельное плавание во льдах, ледокол переменил место стоянки.

Случай с льдиной-подсовом очень поднял авторитет Андрея в глазах команды и научных сотрудников. Каждый участник экспедиции хорошо понимал, как важно для нас прийти к зигзагу во всеоружии нового действенного средства борьбы со льдами.

— Правильное решение выбрал Андрей Иванович, — одобрительно говорили в кубриках, в кают-компании. — И корабль выровнял и опреснители сберег…

Все кончилось, таким образом, благополучно, за исключением того, что Союшкин начал картавить.

— Чогт знает что! — удивлялся он, с отвращением прислушиваясь к своему выговору. — Дгугие начинают заикаться после испуга, а я кагтавить почему-то стал!..

Он даже не очень испугался, по его словам.

— Пгосто пготивно было… Когабль — и вдгуг набок! — пояснял он.

А Сабиров с готовностью подтверждал, что его приятель не покладая рук работал у брандспойта.

— Это еще ваша плоть боится, товарищ Союшкин, — с серьезным лицом говорил Вяхирев, — а дух уже бодр! Духу все нипочем!

Союшкин соглашался с ним.

Однако самый придирчивый критик (а мы с Андреем были придирчивыми критиками) должен был признать в Союшкине перемену к лучшему.

Иногда в нем прорывались еще старые замашки. Вдруг он закидывал голову и, картинным жестом поправляя пенсне, принимался «поучать», «глушить» цитатами. Но тотчас же спохватывался.

Даже спорить о Земле Ветлугина стал реже и как-то сдержанно, неохотно.

Бывшему первому ученику пошла впрок первая экспедиция. Он распрямился, повеселел. К началу второго похода расхрабрился до того, что стал проситься в команду подрывников, но Андрей не разрешил.

Союшкину, по-видимому, хотелось быть поближе к Сабирову, который оказывал ему покровительство. Приятельские отношения между ними упрочились. Часто, поднявшись во время вахты Сабирова наверх, я замечал на мостике узкоплечую фигуру Союшкина в меховой шапке с длинными висячими ушами.

— Так и должно быть, — с удовольствием повторял Степан Иванович. — Помнишь, ты не верил в прошлом году, что из него выйдет толк. А ведь вышел? Из книжного червя человеком стал. Поумнел, обтесался! И то сказать: какой коллектив у нас — да чтобы одного Союшкина не обтесать!..

О предстоявших нам ледяных «передрягах» — подвижках и сжатиях — Союшкин говорил свысока, тоном бывалого полярника. Не впервой, мол!

— Подождите полнолуния, — многозначительно замечал я.

С тревогой ожидал я полнолуния, когда усиливаются приливно-отливные явления. Полнолуние наступило 18-го.

— Быть сжатию, — сказал Андрей, заглянув под вечер в кают-компанию.

— Тряхнет ночью, — вскользь, между делом, бросил Сабиров.

Молчаливый Федосеич не сказал ничего. Он просто распорядился поднести запасы аммонала ближе к борту, чтобы удобнее было доставать их при подвижке.

После ужина я вышел на палубу. Белая пустыня вокруг была неподвижна, но какие-то неясные прерывистые звуки уже неслись издалека.

Федосеич выдвинул вперед плечо и, склонив голову, застыл в позе прислушивающегося человека.

— Идет вал, — сказал он, подождав с минуту. Наш капитан привык воспринимать Арктику на слух.

Звуки торошения тем сильнее, чем крепче лед, объяснил он. Различна не только сила звука, но и его тон, который обусловлен возрастом льда.

Между тем гул становился все громче. Вскоре мы увидели вал, неотвратимо двигавшийся на нас.

— Ледовая тревога! Сабиров, на лед!

Забухала рында. Побежали мимо люди, застегивая на ходу меховую одежду, спеша к своим местам, расписанным по тревоге.

По небу неслись низкие тучи. Вяло падал снег.

Никогда еще не приходилось наблюдать подвижку таких размеров. Видно было, как вдали с грохотом трескались поля льда, обломки их переворачивались и со свистом и шипеньем лезли друг на друга.

— Сколько у нас под килем? — спросил Андрей, оборачиваясь ко мне. (Мы как бы поменялись с ним во втором походе обязанностями: теперь я ведал эхолотом.)

Я доложил, что «Пятилетка» проходит над мелководьем. Степан Иванович покрутил головой и чертыхнулся. Андрей и Федосеич не сказали ничего, но по их лицам нетрудно было догадаться, что известие не понравилось.

Чему тут нравиться! Многолетние поля, вначале возвышавшиеся над водой всего на несколько десятков сантиметров, проползают почти на брюхе по дну. Напор страшный! С боков, снизу! Ледяные поля корежит, сгибает. И вот уже катится по морю белый вал, вспухающий, растущий на глазах…

— Метров десять, не меньше, — сказал Степан Иванович, прикидывая высоту приближающегося ледяного вала.

— Побольше, пожалуй… Метров пятнадцать, — поправил его Андрей.

— И все двадцать будет, — бросил Федосеич. Загрохотали наконец защитные взрывы аммонала, и хотя гул их мало чем отличался от гула сшибающихся льдин, но таково свойство ассоциации — нам эти звуки показались удивительно приятными, почти мелодичными.

Непосредственная опасность миновала, но успокаиваться было рано.

В какие-нибудь четверть часа гладкая белая равнина вокруг нас превратилась в резко пересеченную всхолмленную местность. Всюду, как обелиски, торчали ропаки, образовавшиеся от столкновения ледяных полей. Два поля сшиблись лбами, и вот лед вспучило здесь, выперло наверх, как огромный нарост, как чудовищную шишку. Трещины бороздили поля по всем направлениям.

Это была картина первозданного хаоса, выполненная, впрочем, только в два цвета — белый и бледно-голубой.

Исполненная на полотне и заключенная в красивую золоченую рамку, подобная картина вызвала бы у нас самые благородные, утонченные эмоции и неподдельное восхищение перед талантом художника («Здорово схвачено, а? Арктика — как живая, не правда ли?»).

Но, увы, мы находились, так сказать, внутри рамки.

Подрывники сошли на лед, заметив, что один сильно выступавший ледяной массив грозит навалиться на руль корабля.

Едва лишь прогрохотал взрыв, как опять начало торосить.

С севера надвинулся на нас ледяной вал. Он изгибался, беря корабль в обхват, гоня на него молодой лед, превращенный в груду мелких обломков, а за молодым льдом шел многолетний пак — тяжелые льды.

— Не пора ли, товарищ начальник? — спросил Степан Иванович.

Он не сказал, что именно пора, по все поняли его: не пора ли было прибегнуть к помощи опреснителей?

Андрей молчал, внимательно изучая в бинокль нового противника.

Этот вал был значительно выше предыдущих — наверное, до тридцати метров высотой. Такого страшилища я не видел еще никогда.

— Опреснители — наш козырь, — сказал Андрей, не отнимая от глаз бинокля, — и мы сбросим его только в самый последний момент.

Он сказал это тоном, не терпящим возражений.

По-видимому, у некоторых людей очень развито какое-то шестое чувство — времени. От советских подводников я слышал выражение; «Две секунды — рано, четыре — поздно, три — самый раз». Мой друг, мне кажется, обладал этим чувством времени. Что-то подсказывало ему, что можно выждать, что опасность не так велика и критический момент не наступил. Значит, сбрасывать последний козырь еще рано!..

Снова корабль опоясался защитным огнем.

Сжатия учащались. Лед сдавливало, наслаивало.

А круглое лицо луны, висевшей на небе, было совершенно спокойно, почти благодушно. Казалось, луна с интересом наблюдает вызванную ею кутерьму.

Приливы и отливы — явление обычное на море, Повинуясь действию притяжения луны, огромные массы воды ритмично набегают на берег и медленно отступают от него. Но здесь, в царстве пловучих льдов, знакомое каждому человеку явление казалось грандиозным и ужасным. Дрожащие серебряные лучи, протянувшись с неба, притягивали льдины, волокли их, как на буксире, громоздили друг на друга…

Небо было ясно. Тучи умчались за горизонт, и снег-позёмка с шорохом несся понизу.

Морозило все крепче и крепче, было трудно дышать. Потрескивали деревянные части судна.

Дрейфующие льды, сжимаясь и разжимаясь, уносили нас на северо-запад, к заветному «белому пятну».

Глава десятая

ТЕПЕРЬ ПОРА!

Мы дрейфовали третью неделю, томительно медленно подвигаясь к «белому пятну», описывая по морю причудливые выкрутасы.

Кое-где приходилось вежливенько просить посторониться наседавшие на корабль льдины, «чуть-чуть» раздвигать их локотками.

Раз или два в день, не реже, начинала громыхать наша рында, и все по ледовой тревоге выбегали наверх.

Этой осенью в распоряжении Сабирова были электродетонаторы. Они значительно упрощали дело. С помощью специального индуктора старший помощник взрывал лед одновременно в нескольких лунках. Это производило внушительное впечатление.

— Честью просят, честью просят, — бормотал Сабиров, возвращаясь на борт.

— Кого это — честью, Сабиров?

— Известно кого: плавучие льды.

Подле него, сохраняя озабоченно-достойный вид, торчал Союшкин. Пенсне его, закрепленное за ушами веревочками и проволочками, было закопчено, в руках он горделиво держал ящик с индуктором.

Да, он становился приемлемее, лучше день ото дня.

Союшкин хорошо показал себя в моменты опасности, заслужил даже одобрение скупого на похвалы Федосеича, до крови стер руки, откачивая воду во время крена, — вообще не ударил лицом в грязь. Что же касается его непосредственной научной работы, то тут он, аккуратист и педант, был незаменим. Учтя особенности его характера, Андрей дополнительно возложил на нашего гидрогеолога обязанность заведующего аварийными запасами, и теперь то в одном, то в другом отсеке раздавался тонкий, скрипучий голос с бранчливыми интонациями.

Странно, что даже голос его теперь не казался мне таким противным, как раньше.

«Что ж, — думал я, — в конце концов, он — наш, советский человек. Не в безвоздушном же пространстве жил он все это время! Учился в советском вузе, работал в научно-исследовательском институте…»

И он уже не домогался дружбы со мной и Андреем, как в детстве в Весьегонске. Держался не назойливо, с достоинством, называя нас только на «вы» и по имени-отчеству. А главное, после неудачи первого похода не проявил злорадства, не стал повторять, как сделали бы некоторые на его месте: «Что я говорил?» Наоборот, будучи в Москве, Союшкин всюду и везде с присущей ему, выматывавшей душу обстоятельностью доказывал, что участники экспедиции («к которым и я имею честь принадлежать», — скромно добавлял он) сделали в походе все, что могли, и даже больше того.

Сознаюсь, раньше я думал о нем хуже.

Но в существование Земли Ветлугина он по-прежнему не верил или делал вид, что не верит.

— В прошлом году вы видели торосы, Алексей Петрович, — говорил он, печально склоняя голову набок. — Это были торосы, уверяю вас. Особенности вечернего света, мелькнувший солнечный луч, может быть низко опустившееся облачко…

Даже обычно снисходительный Степан Иванович, послушав его, махал рукой, вставал и уходил из кают-компании. Он уходил, придерживаясь за стены, за стулья, медленно шаркая ногами.

Наш парторг был болен. Трудности прошлогодней экспедиции не прошли даром. Обострился его старый «фронтовой» ревматизм. Желая обязательно участвовать во второй экспедиции, Степан Иванович умолчал о болезни. Да в Москве она и не очень донимала, по его словам. Однако в море болезнь обострилась.

— Ну можно ли так, Степан Иванович! — журил его Андрей. — Положительный, уже немолодой человек… Не ожидал от вас, честное слово…

Степан Иванович сконфуженно покряхтывал. Он действительно был много старше остальных участников экспедиции (за исключением Федосеича). Но, видно, таинственная Земля Ветлугина, прятавшаяся где-то среди высоких торосов Восточно-Сибирского моря, околдовала и его, манила, непреодолимо притягивала к себе…

Переламывая себя, силой воли преодолевая болезнь, Степан Иванович продолжал работать в качестве гидробиолога и выполнять многообразные обязанности парторга экспедиции.

Все знали на корабле, что парторг болен, и это придавало особый вес каждому его слову. Он показывал пример подлинно советского отношения к своему долгу, презрения к трудностям, опасностям, болезням.

Издали мы угадывали его приближение по характерному медленному шарканью. Вот шаги остановились у порога кают-компании. Все, не сговариваясь, быстро отворачиваются от двери, сдвигают головы, принимаются разговаривать — громко, с оживлением.

Неделикатно было бы глазеть на Степана Ивановича, когда он переступает порог. Это дается ему с трудом. Нагнувшись, обеими руками он приподнимает одну ногу и с большой осторожностью переносит по ту сторону порога. Потом проделывает то же с другой ногой.

— А, вот и Степан Иванович! — восклицает кто-нибудь, когда Степан Иванович уже очутится в кают-компании, и тогда все оглядываются с деланным удивлением.

Не раз Андрей предлагал вызвать по радио самолет для его эвакуации на Большую землю, но парторг неизменно отвечал отказом.

— Вам же трудно ходить, Степан Иванович! — вмешивался я в разговор.

— Ну, трудно… Мало ли чего!.. И что это за слово такое — «трудно»! — неохотно отвечал Степан Иванович. Но однажды, во время вечернего чаепития, он настроился на более обстоятельный ответ.

— Чтобы не надоедали больше уговорами, коротенькую историю расскажу… Вы, наверно, не знаете, что я в гражданскую войну у Фрунзе ординарцем служил? Да, было такое дело… Никогда не забуду, как его в первый раз сопровождал. И Фрунзе сам и мы, его ординарцы, конечно, верхом. Ездил Михаил Васильевич прекрасно, посадка замечательная. Но что за странность? Смотрю: влезет на коня, наклонится, потрет колено и опять в седло. Шепотом спрашиваю другого ординарца: зачем это он? Ординарец нахмурился, цыкнул на меня. Потом уж узнал: жандармы повредили Михаилу Васильевичу сустав во время ареста в 1905 году. С той поры коленная чашечка сдвигалась, выскакивала, если подолгу находился в седле. Приходилось ее вправлять, ставить на место — и все это, заметьте, без единого слова жалобы, молча, отвернувшись в сторонку. Надо было Михаилу Васильевичу ездить верхом, он и ездил, несмотря ни на что, как бы там ему ни было больно, трудно!.. «Надо» — вот большевистское слово!.. А вы говорите — «трудно»…

Нам нелегко было бы расстаться со Степаном Ивановичем. Он обладал умением настоящего коммуниста благотворно влиять на людей, пробуждая и развивая лучшее, что было в них. Был он какой-то очень простой, ровный в обращении, душевный человек. В самый лютый холод было теплее возле него.

А холод был, как и полагается ему, настоящий, арктический!

В этом году полярное лето было неудачное, намного короче обычного. Льды, в окружении которых мы двигались, громоздились все выше и выше.

Но это не смущало нас. Корабль приблизился уже к текльтоновскому зигзагу, где полагалось пустить в ход опреснители.

Гидрологи давно уже заметили, что Северный Ледовитый океан слоист. На разных глубинах, подобно геологическим пластам, «залегают» в нем слои различных вод. Вниз косо уходят, проваливаются соленые и теплые воды атлантического происхождения. Поверху проходят более холодные и пресные полярные воды.

Недра океана являются, таким образом, полем битвы между теплом и холодом.

Тепло наступает. Постоянные ветры ежегодно нагоняют в Полярный бассейн из Атлантического океана более ста тысяч кубических километров воды. Через Берингов пролив Тихий океан подбрасывает еще тридцать тысяч. И, наконец, около пяти тысяч кубических километров втекает из полноводных рек Сибири.

Мы с Андреем решили вмешаться в эту битву.

К какой же наступающей «колонне» присоединиться?

Конечно, ко второй — к тихоокеанской!

Теплые воды Атлантики спешат напрямик к Северному полюсу, оставляя наше Восточно-Сибирское море в стороне. Воды Индигирки и Колымы если и доходят до северо-восточной окраины моря, то уже обессиленные, как пуля на излете. Полезнее всего для нас были теплые воды Тихого океана, проникающие в Полярный бассейн через Берингов пролив.

Наши прошлогодние наблюдения подтвердили присутствие этих вод в районе «белого пятна». Недаром мы так старательно измеряли температуру моря во время плавания!

Правда, большую часть своего тепла тихоокеанские воды тратят на образование полыньи — «оазиса» севернее острова Врангеля. Неширокие ответвления тянутся, впрочем, и дальше, но уже почти у самого дна.

Воды Тихого океана как бы складывают оружие, выходят из битвы у границ «белого пятна».

Однако мы с Андреем знали средство вызвать их на поверхность и снова столкнуть тепло и холод. Это были наши опреснители.

Настал день, когда мы подошли к месту, где в прошлом году льды потащили «Пятилетку» вправо, огибая «белое пятно».

Поворот повторился. Здесь надо было расстаться с пловучими льдами.

Я опустил за борт глубоководные термометры. Один из них показал у дна положительные температуры. Выше «залегал» толстый пласт воды с отрицательной температурой.

Ярко светило солнце. Ветер утих. Мы выжидательно смотрели на Андрея.

Он возился над картой с циркулем в руках. Земля Ветлугина (это удалось установить во время экспедиции на вездеходе) располагалась не в самом центре «белого пятна», а несколько ближе к его южной границе. Андрей хотел пересечь границу в том месте, откуда всего ближе к земле.

— Ну что ж, — просто сказал он, подняв глаза от карты, — я думаю, теперь пора!..

Итак — последний, решительный штурм «белого пятна»!

Ледовый дрейф, медлительное плавание по воле ветра в сопровождении безмолвного ледового конвоя кончилось. Сейчас корабль начнет высвобождаться из-под надоедливой опеки льдин. Но не многие из участников экспедиции представляли себе, как это произойдет.

А произошло это так.

Матросы быстро расчехлили аппарат на баке. Затем, по данному мною сигналу, оттуда вышли и погрузились в воду один за другим пять баллонов, похожих на торпеду. Внутри был химический состав, который тонкой струей выливался по пути следования баллонов.

Принцип действия опреснителей заключался в том, что они двигались на определенной, заранее заданной глубине, то есть в слое теплой воды, и по мере прохождения «разгружали» ее от морских солей. Тотчас же облегченный теплый слой поднимался на поверхность.

Там были льды. Теплая вода, подойдя снизу, вызывала бурное таяние льдов, размягчала, разъедала их. Тепло, по выражению Андрея, как бы зажимало льдины в тиски: сверху действовали солнечные лучи, снизу — теплая вода.

Все на мостике вытащили часы. Баллоны с опреснителями стремительно двигались подо льдом, совершая во мраке и тишине свое дело. — Сколько минут ждать? — нетерпеливо спросил Союшкин, не отнимая от глаз бинокля.

— Четверть часа, не меньше, — ответил я.

У меня было тревожно на душе. А вдруг опреснитель не подействует? Впервые его применяли в таких грандиозных масштабах.

Федосеич широкими шагами расхаживал по мостику, то и дело поглядывая на сигнальщиков, сидевших в «вороньем гнезде» на грот-мачте. Сабиров, пристроившись рядом со штурвальным, нервно зевал.

Андрей бросил на меня украдкой тревожный взгляд. И он тоже нервничал, бедняга, даже он!..

Пятнадцатая минута была на исходе.

Союшкин суетливо перебежал со своим биноклем к другому борту. Сабиров вытащил носовой платок, чтобы отереть разгоряченное, потное лицо, хотя в воздухе было по-прежнему холодно, но не успел сделать этого и застыл с платком в руке, засмотревшись на льды впереди.

— Разводье курсом норд! — крикнул сигнальщик сверху.

Да, по курсу корабля появились разводья. Опреснитель действовал! Восточно-Сибирское море сбрасывало с себя оковы зимы.

На наших глазах происходила удивительная перемена. Плавучие льды теряли свой голубовато-белый оттенок, темнели, желтели. Среди торосов появились снежницы.

— Командуйте — полный вперед, — сказал Андрей Федосеичу и, обернувшись ко мне: — Второй залп опреснителями, Алексей Петрович!

На пути «Пятилетки» появилась узкая полынья. Льдины неохотно расступались перед кораблем. Теплая вода, поднявшись вверх, подтачивала их, лишала силы. В разводьях дымилась вода. Клочья тумана, густея с каждой минутой, носились надо льдом.

В августе в Арктике лед тает. Но этот процесс очень медленный и вялый. Его надо было подхлестнуть. Мы и сделали это своими опреснителями.

Конечно, чудесное преображение полярной природы совершалось в ограниченном районе. А нам больше и не надо было. Важно было проторить дорожку во льдах — не расплавлять их до конца, а только размягчить до такой степени, чтобы с ними мог совладать ледокол.

Через полчаса температура воздуха поднялась до плюс одного градуса и стал моросить дождь. Тучи закрыли горизонт. Все на мостике поспешили надеть клеенчатые плащи.

Да, это была весна! По календарю был август, но по всем признакам это была полярная весна. Мы принесли с собой весну в Арктику!

Как упоительно звучал в ушах шорох раздвигаемого льда! Лед уже не грохотал, не громыхал зловеще, а только покорно шуршал.

Корабль с легкостью продвигался вперед. Сопротивление врага было сломлено.

— Какая скорость? — спросил Андрей Сабирова. Тот сверился с показаниями лага:

— Шесть узлов.

— Каково, товарищи?

— Лучше и быть не может!

Однако не прошло и десяти минут, как Арктика ринулась в контратаку.

Мы ощутили это по содроганиям палубы под ногами. Все труднее давалось ледоколу продвижение вперед. С разгону он бросался на лед, давил, мял его, отходил назад, беря новый разгон, и все же рывки становились все короче и короче. Резко упала скорость.

— Идем два узла, — доложил Сабиров Андрею. Тот молча вглядывался в лед.

Действие опреснителей кончилось. Слой теплой воды, приподнятый на короткий срок, снова опустился вниз. Льды окрепли, придвинулись к кораблю. Опять сверкнуло над нами белесое, «ледяное» небо.

— Ну же, «Пятилеточка»! — услышал я жалостное бормотанье. — Нажми, милая! Нажми! Еще разок, еще! Расстарайся, пожалуйста!..

Я оглянулся.

Сабиров, стоявший рядом, побагровел и закашлялся. Это он бормотал, в самозабвении обращаясь к родному кораблю, как к человеку.

— Третий залп, Алексей Петрович, — сказал Андрей не оборачиваясь. Брови его были упрямо сдвинуты.

Теперь Федосеич не мешкал. Он сразу же двинул корабль на льды, спеша использовать драгоценное время прогрева, с боем отвоевывая каждый метр пути.

Васечка Синицкий доложил Андрею, что в районе микроклимата возник местный циклоп. Ветры помогали нам. Вихрь растаскивал льдины в разные стороны, расширял искусственную, созданную нами полынью.

— Над Землей Ветлугина обычно зона антициклонов, — сказал Андрей. — Льды грудятся туда, концентрическими кольцами окружают землю. Надеюсь, что циклон поможет взломать этот ледяной пояс.

По его приказанию, я дал четвертый залп, почти непосредственно за третьим, чтобы «подбросить дровец в циклон», как пошутил Васечка.

Плохо было то, что навалило туман. Федосеич включил прожекторы, усилил наблюдение, отправил на бак впередсмотрящих. Видно было на расстоянии не более кабельтова.

У аппарата с опреснителями остался Вяхирев. Меня Андрей отправил в рубку к эхолоту.

Зигзаг эхолота был пока что удручающе однообразным. Линия бежала но квадратикам кальки, чуть, заметно изгибаясь.

В штурманской рубке было тихо. Только часы мерно тикали да шелестела бумага. Все было так знакомо, так буднично, словно бы мы и не находились уже внутри «белого пятна». Вошли, прорвались!..

На пороге появился Андрей:

— Ну как, Леша?

— Без перемен. Глубины неизменны…

Глаза у Андрея были очень красные, воспаленные. Он не говорил таких слов, как «крепись», «мужайся». Просто молча стоял над вращающимся валиком эхолота и смотрел на меня. Слова? К чему были слова? Мы как бы мысленно обменялись рукопожатием.

— Продрог? — спросил я.

— Нет. Просто так… Пришел перекинуться словечком.

— Как жаль, что туман! — сказал я.

— Что ж, Маре инкогнитум, море тайн, море тьмы, — улыбнулся он. — Вот что, Леша! Я посижу у эхолота, сменю тебя. Прилег бы хоть на четверть часа… До земли еще далеко.

— Ну, что ты! Я только поднимусь на мостик, погляжу, как там, и сейчас же назад…

Пока я был в рубке, туман сгустился еще больше.

Он обступил корабль со всех сторон. Изредка в разрывах тумана, как в колодце, мелькало наверху чистое небо. С бака доносились монотонные возгласы впередсмотрящих:

— Слева по борту льдина!

— Прямо по борту разводье!..

Из тумана шагнул ко мне силуэт и сказал голосом Сабирова:

— Ну и погодку смастерили! Тепло, а не видно ничего! На эхолот только и надежда. Не выскочить бы на мель, Алексей Петрович!.. — Заглянув мне в лицо, он добавил: — Отдохнули бы!

Я отрицательно качнул головой.

— Хоть на скамеечку присядьте…

Я присел на скамью, прислушиваясь к успокоительно-равномерному пощелкиванью тахометра.

За плечами рулевого и спицами штурвала видны были ломающиеся и уходящие в воду льдины.

Впечатление было такое, будто плывем под водой. В столбах света неслись впереди дрожащие водяные капли. Прожекторы вырывали из мглы то края ледяных полей, то тускло отсвечивающую черную тропинку разводьев.

И вдруг на мгновенье почудилось, что я в Весьегонске…

Плохо видно в струящемся сумраке воды. Стебли кувшинок перегораживают улицу, как шлагбаум. Бревенчатые низкие дома оплетены водорослями. Стайки рыб мелькают в черных провалах окон.

Ну конечно, как же иначе! Ведь это нижняя слобода, а она затоплена, ушла на дно!

Мне нужно добежать до Петра Ариановича, который ждет меня, по не могу сдвинуться с места. На полусгнившем деревянном тротуаре сидит передо мной огромная жаба.

Устало закрывая и открывая глаза, она спрашивает голосом дядюшки:

«Искать острова в тумане? А иголку на полу?…»

«Что — иголку?»

«Иголку в темной комнате пробовал искать?…»

Нет, разве это жаба? Это торос, похожий на жабу. Форштевень «Пятилетки» медленно наплывает на него, придвинулся вплотную, смял, раздавил!

Делаю усилие, вскидываю голову. По-прежнему в свете прожекторов колышется туман впереди, палуба подрагивает под ногами…

Наверное, я очень устал за эти дни, потому что тотчас же снова заснул.

Мне привиделось, что я лежу в своей каюте. Ко мне входит на цыпочках Петр Арианович. Хочу встать, но он садится на краешек койки, большой теплой ладонью ласково проводит по моему лицу.

«Как ты устал, Леша! — говорит он. — И постарел… Глаза по-прежнему твои, а морщинки у рта чужие. Жаль будить тебя, но… вставай! Надо вставать, Леша! Эхолот показывает семь метров!»

Он тряхнул меня за плечо. Я открыл глаза и увидел, что не Петр Арианович, а Андрей стоит передо мной.

— Вставай! — настойчиво повторил Андрей. — Эхолот показывает семь метров под килем!..

Корабль стоял на месте. Два неподвижных пучка света уперлись в серую стену впереди. Что там? Острова или мелководье?…

— Ну и туман! — хрипло сказали внизу, с палубы. — Хоть режь его ножом! Не берут прожекторы.

— Солнца надо ждать, — ответил кто-то рядом и нетерпеливо вздохнул…

Прошло полчаса, и взволнованные возгласы возвестили, что туман расходится. Поднявшийся ветер трепал, рвал на части, рассеивал тяжелые серые складки.

Мы были уверены, что земля совсем близко, и все же она открылась внезапно, будто всплыла из воды.

В объективе бинокля, освещенные лучами солнца, падавшими сквозь облака, как светлый дождь, чернели пологие склоны с темно-бурыми пятнами мха.

— В тринадцать часов ноль шесть минут прямо по курсу открылись острова, — пробормотал Сабиров, будто заучивая наизусть, и метнулся мимо меня в рубку, чтобы занести эту фразу в вахтенный журнал.

Я уцепился за поручни обеими руками. Волнение не давало дышать, смотреть. Я зажмурился. Потом открыл глаза.

Во всем величии развернулась передо мной панорама.

Ослепительный архипелаг лежал прямо по курсу: большой остров совсем рядом, рукой подать, за ним еще два или три острова. Лед искрился в лучах неяркого полярного солнца.

Мираж?

Нет, это была Земля Ветлугина! Она существовала, а мы стояли перед ней…

Глава одиннадцатая

ВРЕМЯ ИСТЕКАЕТ…

Но я думал, что наша земля выглядит иначе.

Где «гора до небес», высоту которой Веденей определил на глаз в «полторы тыщи сажон»? Перед нами был всего лишь невысокий темный купол, за которым в отдалении виднелись еще три.

Прошло около трех столетий со дня, когда их впервые увидел корщик Веденей.

Почему же за это время земля так изменилась? Неужели рефракция так приподняла острова над водой, что Веденею привиделись горы на горизонте? Или дело было не в рефракции, а в другом?

Андрей приказал спустить шлюпки. В первой из них уселся он сам, я, Сабиров и Союшкин. Во второй — остальные научные сотрудники во главе со Степаном Ивановичем.

Между островами и берегом тянулся ледяной припай. Мы добрались до него на веслах, затем пошли пешком по льду.

Когда матрос, шедший впереди и пробовавший прочность льда шестом, уже готовился прыгнуть на берег, Сабиров испуганно крикнул:

— Стоп! Первым — Андрей Иванович!

А мы и забыли, что, по географической традиции, первому на вновь открытый остров полагается ступить начальнику экспедиции.

Традиция на этот раз была обновлена. Андрей подхватил меня и Сабирова под руки и, несмотря на наше сопротивление, шагнул на берег вместе с нами.

Сомневаться больше нельзя. Обеими ногами я стоял на Земле Ветлугина!

Удивительная земля! Сначала ее угадали в Весьегонске на расстоянии нескольких десятков тысяч километров. Потом услышали при помощи эхолота. И вот наконец мы ощущаем ее под ногами!..

Рядом раздался сердитый окрик Сабирова:

— Союшкин! Эй! Вас отдельно приглашать?

Я оглянулся.

Союшкин отстал от всей компании, уже поднявшейся на пригорок, и бродил взад и вперед по берегу, неуверенно смотря себе под ноги.

Нашел он там что-нибудь?…

Но оказалось, что, наоборот, потерял.

— Я потерял свое пенсне! — сказал он плачевным голосом.

Готовясь фотографироваться на вновь открытой земле (уж это должен был быть настоящий исторический снимок!), Союшкин еще на корабле размотал и снял проволочки и веревочки, которыми закреплялось его пенсне. Прыгая вслед за Сабировым на берег, он нагнулся и…

Мы принялись скопом искать его пенсне.

— Вот оно! — вскричал один из матросов. Удивительный случай! Пенсне уцелело. Оно упало в мох и не разбилось.

— Ваше счастье, товарищ Союшкин, что попали на землю, — сказал я назидательным тоном. — Был бы здесь лед, что осталось бы от вашего пенсне?… Ну, а теперь поскорей надевайте его да пошире раскрывайте глаза!..

Мы двинулись вдоль берега. Под ногами бесшумно пружинил красновато-бурый мох, устилавший землю.

То и дело возгласы удивления и восхищения оглашали воздух. Наша земля была не такой, какой мы представляли ее себе, но своеобразно и сурово прекрасной.

Со склонов, сверкая на солнце, струились водопады — бесшумно, без плеска, без пены и брызг.

Мы подошли к ним ближе и увидели, что это висячая наледь. Могучие струи оцепенели в своем порыве, скованные морозом. В облачке пара сбегал по льду тоненький слой воды и застывал на полпути, не достигнув земли.

Пройдя еще двадцать или тридцать шагов по берегу, мы увидели обширную лагуну. Узкая песчаная коса, отделявшая ее от моря, была завалена грудами плавника.

— Холодно зимой не будет, — сказал Андрей.

Я понял его: он имел в виду будущих жителей острова, сотрудников полярной станции.

Затем мы увидели ослепительное ледяное ущелье, по дну которого звенел ручей. Выше сияла полоска яркой бирюзы. Это было маленькое горное озеро, колыхавшееся в прозрачной хрустальной чаше. А вокруг поднимались куполы, пирамиды, столбы, причудливые постройки — все возникшие изо льда.

— Такое может только во сне присниться! — шепнул мне Сабиров, разводя руками от изумления.

Но дальше было еще красивее.

Мы увидели нечто вроде русского терема из голубого кристалла. Два высоких ледяных зубца вздымались к небу, как сторожевые башни. На ребристой «крыше» сверкали веселые солнечные зайчики. А внизу зиял широкий вход.

Это был очень просторный высокий грот, под сводами которого гулко разносилось эхо наших голосов.

Я нигде еще не видел таких красок, как в этом гроте. У входа они были нежно-голубыми, потом постепенно начинали темнеть, а в углах становились ультрамариновыми. Полная гамма синего цвета!..

— Летняя резиденция деда Мороза, — сообщил мне Сабиров.

Он был отличный парень, но, к сожалению, принадлежал к числу тех людей, которые не могут наслаждаться красотой молча.

Площадка возле «теремка» была самым высоким местом на острове, и Андрей приказал укрепить здесь мачту.

— Объявляю эту территорию принадлежащей Советскому Союзу, — раздельно и четко произнес Андрей формулу, включавшую Землю Ветлугина в пределы нашей великой Родины.

— На флаг — смирно! — скомандовал Сабиров.

Участники экспедиции поднесли руки к шапкам. В торжественном молчании мы следили за тем, как красный флаг, плеща по ветру, медленно ползет вверх по флагштоку.

— Салют!..

Мы выстрелили в воздух. И тотчас же с моря донесся до нас ружейный залп. «Пятилетка», стоявшая у ледяного припая, окуталась дымом. То матросы салютовали флагу Советского Союза.

Вновь открытые острова были положены на карту. Координаты их разнились от предполагаемых, предуказанных Петром Ариановичем, очень мало, как мы и ожидали.

Необходимость передать по радио рапорт об открытии нового архипелага в Восточно-Сибирском море заставила нас вернуться на корабль.

Рапорт правительству был отправлен вечером, и вскоре, по образному выражению Таратуты, эфир запенился, забурлил вокруг антенны ледокола.

Отклики с Большой земли шли беспрерывно весь вечер и всю ночь. Кроме сердечного, окрылившего нас поздравления руководителей партии и правительства, мы получили множество приветствий от научно-исследовательских учреждений и отдельных лиц. Открытие архипелага — наперекор скептикам и тупицам, раболепствовавшим перед заграницей — явилось делом всего советского народа!

Пядь земли в океане!..

Только мореплаватель может по-настоящему понять, что это такое. Много дней, даже недель находиться вдали от берегов, видя только море вокруг, ощущая себя затерянным среди колышущейся водной пустыни, и вдруг увидеть на горизонте землю! Пусть это всего лишь голая скала, без травинки, без деревца, — это земля, твердь!..

Но на корабль мы вернулись в некотором смущении. И Андрей, и Степан Иванович, и я были слишком опытными полярниками, чтобы с первого же взгляда не угадать природу архипелага.

А во время обхода самого большого острова поняли это также Союшкин, Синицкий, Вяхирев и другие.

На обратном пути к кораблю перед нами открылся как бы срез архипелага.

Возвращаясь на корабль, мы увидели вдали странный пятнистый холм. Он беспрерывно шевелился, точно осыпаясь. Внезапно холм распался на составные части. Туча птиц поднялась в воздух и закрыла собой солнце. Андрей что-то крикнул мне, но я не услышал его за птичьим гомоном. От мельканья множества крыльев рябило в глазах.

Это был самый большой птичий базар, который я когда-либо видел!

Видимо, привлеченные уединенностью архипелага, сюда слетались птицы со всего северо-восточного побережья Сибири.

Пока наши заядлые охотники поспешно заряжали ружья, мое внимание привлек обрыв, на котором птицы гнездовали. Мы с Андреем подобрались к нему снизу, со стороны взморья.

Именно здесь природа архипелага была яснее всего.

Верхний слой земли был очень тонок, не более метра. Дальше шел ископаемый лед с примесями осадочных пород.

Земля Ветлугина представляла собой не что иное, как ледяную глыбу огромных размеров с песчано-глинистыми отложениями, спаянными между собой вечной мерзлотой!

По слоям обрывистого берега можно было прочесть не только прошлое архипелага, но и его близкое будущее. Открытый нами архипелаг таял…

Вот когда мне и Андрею стало понятно значение странных, как бы подгонявших нас слов: «Спешить, чтобы застать!..» В якутской ссылке, в царстве вечной мерзлоты, где также встречается древний ископаемый лед, Петр Арианович понял природу островов, открытие которых предвидел и предсказал за много лет.

Он считал, что нельзя мешкать, надо отправлять экспедицию на поиски земли, пока та не ушла под воду…

Не желая повторяться, приведу выдержку из труда академика Афанасьева «Северный Ледовитый»:

«Что представляет собой Земля Ветлугина?… Чтобы ответить на этот вопрос, надо вспомнить о том, что находилось на месте окраинных сибирских морей сотни тысяч лет назад.

Здесь была суша. Материк тянулся на север примерно до 82°. Климат был гораздо более теплым, чем сейчас. На равнинах, которые впоследствии стали дном моря, водились мамонты, носороги, олени, росли высокие леса.

В течение четвертичного периода эта часть суши, как и вся Сибирь, дважды подвергалась оледенению. Во время таяния и отступления ледников могли образоваться участки мертвого, то есть неподвижного, льда, на которых откладывались глина, песок, галька, нанесенные талыми водами.

Но вот произошла катастрофа, подобная той, которую описывает Платон в легенде об Атлантиде. Северная часть материка начала опускаться под воду. Долины заливались, холмы и горы превращались в острова. (Из них уцелели до наших дней архипелаги Северной Земли и Новой Сибири.)

Что же случилось с животными?

Животные спасались от наводнения, отступая на: от или укрываясь в горах. В последнем случае они, понятно, оставались отрезанными от материка и вымирали.

Этим объясняется огромное скопление костей на сибирских островах. Остров Большой Ляховский, например, мог быть назван буквально кладбищем мамонтов. В течение XVII и XVIII веков отсюда ежегодно вывозили на ярмарку в Якутск по нескольку тысяч пудов бивней.

Вероятно, ряд островов-гор сохранялся до последнего времени и в других районах Советской Арктики. Пласты ископаемого льда под толщей наносов не таяли в холодной воде на протяжении столетий.

Однако наступило потепление Арктики. Ископаемый лед стал таять, острова опускались все ниже и ниже.

Вот почему корщик Веденей в XVII веке видел горы, а наши советские исследователи Андрей Звонков и Алексей Ладыгин увидели в XX веке только невысокие купола.

Но они могли и ничего не увидеть, если бы пришли сюда спустя несколько лет.

Архипелаг, надо думать, исчез бы, ушел под воду.

С Землей Ветлугина могло произойти то же, что произошло с островами Васильевским и Семеновским, расположенными в море Лаптевых. Острова Васильевский и Семеновский впервые были нанесены на карту в 1823 году, затем еще раз — в 1912 году и, наконец, были обследованы в 1936 году. При этом оказалось, что за сто тринадцать лет остров Семеновский уменьшился более чем в семь раз, а остров Васильевский совсем растаял. Там, где его видели в 1823 и 1912 годах, в 1936 году осталась только подводная банка».

Академика Афанасьева, как всякого советского ученого, отличали широта взгляда, способность к большим обобщениям.

От Земли Ветлугина он перешел к гипотетическим землям в Арктике вообще.

«Много десятков лет подряд, — писал он, — воображение географов дразнили гипотетические земли сержанта Андреева, Санникова, Джиллиса — Макарова.

Складывалось впечатление, что с течением времени земли делались менее заметными, как бы уходили под воду.

Это было непонятно.

Все становится на свое место, все делается понятным, если, по аналогии с Землей Ветлугина, предположить, что и Земля Санникова, и Земля сержанта Андреева, и Земля Джиллиса — Макарова состояли из тонкого слоя грунта на ледяной, постепенно тающей основе».

Вот как широка была картина, набросанная уверенной и твердой рукой знаменитого географа. Целая вереница не гипотетических, а реальных земель, когда-то существовавших, но с течением времени опустившихся под воду, целая вереница Исчезающих Островов вытянулась вдоль северного побережья Советского Союза.

Они исчезли в пучине моря раньше, чем к ним успели подойти.

«По счастью, — заканчивал академик, — с Землей Ветлугина этого не случилось. Советские ученые успели пробиться к ней, хотя время ее уже истекает…»

А на другой день после открытия Земли Ветлугина потерялся Союшкин.

Это произошло так.

Мы спешили нанести на карту очертания островов, потому что надвигалась полярная ночь. Рано утром я отправился на берег, взяв с собой Синицкого, Союшкина и Тынты Куркина, за которым увязался уже известный читателю пес Ротозей.

Когда мы поднимались на вершину острова, нам преградил дорогу огромный морж. Он был настроен не очень любезно и, свесив длинные усы, шипел и фыркал на лаявшего Ротозея.

Отогнав сердитого моржа прикладами ружей (убивать его было сейчас ни к чему), мы продолжали свой путь.

По дороге возник спор. Синицкий утверждал, что морж мог быть гостеприимнее. Как-никак, ведь он хозяин острова, его «старожил». Союшкин тотчас же стал противоречить. Почему Синицкий считает, что морж — хозяин острова? Если на то пошло, нас должны были бы встретить белые медведи или песцы, которые поселились на острове, конечно, раньше моржа…

Я прекратил спор, поручив Союшкину зарисовать очертания бухты (мне казалось, что она может служить хорошим местом стоянки для «Пятилетки»).

Союшкин удалился, бодро посвистывая.

Когда мы с Синицким закончили свою работу и оглянулись, Союшкина поблизости не было.

— Странно! — сказал я удивленно. — Только что был здесь.

— И следов даже нет, — сказал Тынты, смотря на мох. — Не на небо же Союшкина взяли, — попробовал пошутить Васечка. — Во-первых, не заслужил. Во-вторых, инструмент, наверное, оставили бы…

Мы стали припоминать, где видели Союшкина в последний раз.

Он стоял на том воя бугорке, зарисовывая бухту в раскрытый блокнот. Неизменная молодецкая трубка торчала во рту (бывший первый ученик незаметно втянулся в курение).

И вот его нет. Как сквозь землю провалился!

Пока мы с беспокойством озирались, Ротозей принялся взволнованно повизгивать и перебирать лапами.

— Чует, Алексей Петрович! Ей-богу, чует его! — вскричал Тынты. — Пустим собаку. Она найдет!..

Я кивнул.

Ротозей, быстро перебирая лапами, вскарабкался на скользкую наледь. Он топтался там, повизгивая от нетерпения и засовывая нос в трещину.

Что за черт! Дым тоненькой струей поднимался над наледью.

— Он там! — закричал Тынты. — Смотрите-ка, дым от трубки!..

Тынты и Васечка подсадили меня, и я заглянул в расщелину. Она уходила вниз, глубокая и темная, как колодец. На архипелаге полно было таких расщелин, и мы старались обходить их подальше.

— Нарочно он залез туда или сорвался? — недоумевал я.

Но Тынты указал на края расщелины. Они были обломаны. Не могло быть сомнений — Союшкин провалился.

— Э-эй! — закричал я вниз, как в трубу. — Союш-ки-ин!

Мы прислушались. Наш товарищ не отзывался. Только гулкое эхо перекатывалось где-то далеко внутри горы. Стало быть, там была пещера!

Мы переглянулись.

— Развязывай вьюки на нартах, — приказал я. — Тащи веревки. Попробую спуститься вниз.

Но делать этого не пришлось. Повертевшись подле расщелины, Ротозей вдруг кинулся со всех ног в сторону. Иногда он останавливался, опускал свой подвижной черный нос к самому мху и бежал дальше.

Мы последовали за ним. Если задерживались у расщелин, пес оборачивался и вопросительно поднимал ухо, как бы приглашая за собой.

Союшкин, по-видимому, уходил подледным лабиринтом в поисках выхода.

Остановившись у одной расщелины, я услышал слабый, тонкий голос и закричал в ответ, что спускаем веревку. Однако расщелина в этом месте была слишком узка. Союшкин не смог пролезть через нее, и мы долго еще блуждали — Союшкин понизу, я, Тынты и Васечка поверху, — пока не наткнулись на широкий провал. Наш гидрогеолог выбрался оттуда на четвереньках, цел, невредим и в самом восторженном настроении.

— Сказка, сказка! — закричал он, отмахиваясь от Ротозея, который скакал вокруг, стараясь лизнуть его в лицо. — Сказка, Алексей Петрович!.. Ах, пошла ты прочь, мерзкая собака!.. Подземные дворцы изо льда!.. А какие сталактиты, сталагмиты!.. Да заберите же от меня эту собаку — рассказывать не дает!

По его словам, провалившись под лед, он странствовал очень долго, переходя из одной ледяной сводчатой пещеры в другую. Весь остров был заполнен такими пустотами. Благодаря многочисленным отверстиям туда проникал свет снаружи, и лед казался разноцветным.

Об этих пустотах мы знали и раньше, но я не предполагал, что они так обширны и буквально пронизывают все острова.

— Архипелаг напоминает губку, Алексей Петрович, — продолжал выкрикивать Союшкин, подскакивая на быстро несущихся нартах. — Понимаете ли, губку!..

— Губка! Сказка! — пробормотал я. — Помолчите-ка лучше. Сейчас приедем, насухо разотретесь спиртом, наденете теплое белье, и в постель! Отсырели там внизу…

— Это я в лужу упал, — сознался Союшкин. — В одной из пещер есть такая лужа, нечто вроде маленького озера…

По прибытии на корабль он послушно выполнил все распоряжения врача, после чего Андрей, я, Сабиров и Степан Иванович уселись у его койки.

— Ну что ж, вышучивайте теперь, Андрей Иванович, — сказал он, покорно склоняя голову. — Впрочем, я и сам скажу. Вот вам формула покаяния: собственными боками убедился в реальности Земли Ветлугина!..

— Уверовал, значит? — усмехнулся Степан Иванович, добавляя Союшкину, как больному, в чай рому.

Союшкин перестал улыбаться.

— А я раньше уверовал, — сказал он быстро.

— Когда же?

— Во время второго похода на «Пятилетке».

— И ведь спорил еще! Толковал насчет торосов, оптических обманов! — упрекнул Андрей.

— А это я по инерции…

— Ну, и что же вас заставило поверить?

— Ваша вера в землю!.. — Он пояснил свою мысль: — Я лучше узнал вас с Алексеем Петровичем. Ну, думаю, если они так держатся за эту гипотезу, то, значит…

— Врешь, врешь, брат! — прервал его Сабиров. — Просто сделали тебя человеком. Научили мечтать, только и всего!..

Так или иначе, после странствия в подледном лабиринте состоялось увольнение Союшкина с должности «штатного скептика» экспедиции.

Попыхивая своей трубочкой, он с воодушевлением до поздней ночи описывал подземные красоты архипелага.

На следующий день наш гидрогеолог засел за большую статью, которую назвал, по обыкновению своему, довольно пышно: «Ледяной дворец». Однако редактор газеты, поместивший статью, скромно переименовал ее в «Полчаса в ледяной пещере». По-моему же, правильнее было назвать статью: «Последний провал Союшкина, или как он поверил в существование Земли Ветлугина».

А пока Союшкин писал статью, мы с Андреем спустились по его следам в подледную пещеру.

Нам удалось увидеть там то, чего Союшкин, охваченный восторгом, не заметил.

В одном углу изо льда торчали пожелтевшие, загнутые кверху бивни. Это был мамонт. Туша его отлично сохранилась.

Вот кто был «старожилом»!

Он обосновался на острове задолго до появления здесь всех остальных зверей. Он-то и был хозяином острова!

Мне это напомнило сказку про теремок. Один за другим обживали остров в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря мамонт, медведь, морж и песцы.

Рядом с мамонтом в ледяном саркофаге покоилось несколько вмерзших в лед деревьев. Присмотревшись к ним, я убедился, что это обычная ольха. Сохранилась она удивительно хорошо — остались нетронутыми кора, листья, даже цветочные сережки.

«Какова, однако, сила жизни!» — думал я, с почтением, снизу вверх, глядя на удивительное растение, которое пробыло подо льдом так долго и, казалось, готово было снова расти, цвести, только дай ему волю, тепло и почву. И впрямь — мертво ли оно? Не анабиоз ли это, нечто вроде спячки?

Оживлены же были в 1931 году бактерии из ископаемого льда на острове Ляховском. Тысячелетия прожили они — законсервированные комки жизни — в толще острова, который был, так же как и наша Земля Ветлугина, по сути не чем иным, как гигантским холодильником. Андрей прервал мои размышления. Пора было возвращаться на корабль.

Изучение подледной пещеры было нашим последним научным мероприятием. После этого все силы пришлось переключить на возведение привезенных с собою домов.

В течение трех суток кипела авральная работа на большом острове. Надо было спешить. Надвигалась зима, тяжелые льды могли не выпустить «Пятилетку» из Восточно-Сибирского моря.

Уже 27 сентября среди ледяных глыб поднялся бревенчатый дом зимовки, а рядом — службы, метеобудка, домик для магнитных наблюдений. Над ними на высоком флагштоке реял гордый красный флаг.

Это был крайний северо-восточный аванпост Советского Союза в Арктике.

Из Москвы пришло приказание оставить на архипелаге четырех зимовщиков. Начальником полярной станции был назначен я. Со мной остались: метеоролог Синицкий, радист Таратута и механик, каюр, он же кок, — словом, мастер на все руки Тынты Куркин.

Мы тепло попрощались с возвращавшимися на Большую землю. Два арктических похода сблизили нас так, как не могли бы сблизить десять лет обычной жизни.

— Присмотри за Степаном Ивановичем, чтобы он начал лечиться в Москве, — торопливо говорил я Андрею. — Лизе привет от меня!.. Да найди минутку поговорить с нею… Не каждый же вечер у нее музейный работник торчит…

— Привет передам, — сказал Андрей.

При упоминании о Лизе лицо его стало невеселым и замкнутым.

Союшкин долго тряс мне руку.

— Живешь — дерись, расходясь — мирись? — пробормотал он, пряча за шуткой волнение.

— Ну, что вы! — ответил я. — Мы еще поработаем вместе. А за то, что спорили, дрались, — спасибо! Мы стали с вами злее, напористей!

Быстро «вечерело». Уже 1 октября на небе можно было заметить звезды второй и третьей величины. В этот день «Пятилетка» отвалила от берегов Земли Ветлугина-

Мы, четверо остающихся, простились с нею залпом из ружей, потом со всех ног побежали на мыс Дружбы — самое высокое место острова, чтобы возможно дольше не терять из виду уходящий корабль.

Синеватые сумерки лежали надо льдом. Через два часа «Пятилетку» нельзя было разглядеть даже в самый сильный бинокль. Лишь дымок еще долго вился на горизонте.

Семь дней спустя немногочисленное население архипелага простилось с солнцем до весны. Красный сегмент скрылся за белой линией льдов, будто провалился туда, а через несколько часов на том месте, где вставало солнце, поднялся очень высокий столб, похожий на луч прожектора.

Но вскоре исчез и он, и над Архипелагом Исчезающих Островов сгустилась тьма…

Глава двенадцатая

ФЛАГ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Об этой зиме можно было бы сказать кратко: она пролетела, как одна ночь. Она и была ночью, только очень длинной.

Но ведь время измеряется событиями. Можно прожить восемьдесят лет и не почувствовать этого. И можно в двадцать пять — тридцать лет уложить столько событий, сколько другому хватило бы на три жизни.

Я говорю — «пролетела», потому что зимой мы были так поглощены своей работой на полярной станции, что почти не замечали течения времени.

Это была жизнь в потемках.

Правда, небо было звездным и то и дело расцвечивалось холодной арктической радугой — северным сиянием. Однако чаще всего на бреющем полете неслась над архипелагом метель. Острова стояли на самом «юру», мчавшийся снег покрывал их с головой — сплошной вздувающийся и опадающий мутно-белесый полог.

Куда там рыскать по острову! Зимой мы были привязаны за канат к полярной станции. Даже выход к метеобудке для взятия очередных показаний был почти что экспедицией. От здания зимовки до метеобудки и сарая с запасами протянуты были канаты, держась за которые передвигались зимовщики.

Без этой предосторожности мы рисковали, выйдя на десять минут из дому, не вернуться в пего, очутиться где-нибудь за несколько километров на льду, окружавшем остров.

Нелегко нам пришлось на вновь открытых островах. Яростные арктические штормы били наш архипелаг льдинами, лютые ледяные ветры прохватывали его насквозь.

Во время сжатий лед начинало корежить вокруг, как бересту на огне. Белые валы громоздились у высокого, обрывистого берега. Со скрежетом и визгом отламывались льдины, вставая призрачными громадами. А от горизонта надвигались всё новые и новые оцепеневшие гребни.

Луна проглядывала из-за туч и освещала тревожный, беспрестанно менявшийся ландшафт. Оттого, что фон был зловеще черным, белые глыбы, передвигавшиеся на переднем плане, выглядели особенно жутко.

Беспрерывно проплывали мимо льдины, ледяные поля. Если долго смотреть на них, кружилась голова. Казалось, остров сорвало с мертвых якорей и небывало огромным ледоходом уносит куда-то вдаль, как дрейфующий корабль.

Но в том-то и дело, что его не уносило никуда. Это была твердая земля, твердь, о которой так мечтали исследователи этого района Арктики!

Помимо обычных бурь, проносились над архипелагом и другие, почти неощутимые. Я бы даже сказал — бури-невидимки, если бы у нас не было чувствительных приборов, в частности компаса, отмечающего их приближение. Я имею в виду так называемые магнитные бури, неистовствовавшие в этой части Арктики. Одна из них была так сильна, что колебания магнитной стрелки за сутки доходили до шестидесяти двух градусов.

Немало беспокойства доставляли нам также исконные обитатели архипелага: белые медведи и песцы.

Медведи держали себя еще сравнительно пристойно, если не считать одной попытки грабежа со взломом, неудавшейся — замок, висевший на складе, был слишком крепок даже для медвежьих лап. Но песцы одолевали нас. Надо думать, на архипелаге их расплодилось видимо-невидимо, а корма здесь были не ахти какие. Голод пригонял песцов к нашей зимовке.

Вначале мы относились к ним снисходительно, памятуя, что два их представителя приняли посильное участие в поисках Земли Ветлугина: один прибежал на запах консервов к сделавшему посадку самолету, где находился Андрей, другой заставил меня оглянуться, когда вдали в разрывах тумана показалась земля. Но потом мы вынуждены были перейти к активной обороне, пускаться на тысячи уловок, ставить капканы, морить крысиным ядом, подстерегать с топором под дверью.

Эти маневры внесли некоторое спортивное оживление а нашу жизнь. Перед сном мы отдыхали от дневных трудов, от пурги, от песцов в нашей маленькой столовой. По традиции, она называлась у нас кают-компанией, а я перекрестил ее в «уют-компанию».

На видном месте, в простенке между окнами, висел маленький компас-талисман, подарок весьегонского учителя географии. Таратута и Васечка заботливо увили его венком из красновато-бурого мха.

Я с удовольствием наблюдал за тем, как развивается и крепнет дружба между ними. Мне представлялось иногда, что я наблюдаю за собой и за Андреем — такими мы были после первой своей зимовки.

А сам я, несмотря на то что был старше Синицкого и Таратуты всего лет на пять, казался им, наверное, очень взрослым, чуть ли не старым. Легко сказать! Я ведь лично знал Ветлугина, встречался с ним, беседовал с ним!..

Устроившись поудобнее на диване под компасом и дымя папиросами, мы вели нескончаемые разговоры: о двух походах «Пятилетки», о магнитных бурях, о проклятых песцах, опять проскочивших в дом мимо зазевавшегося Тынты и слопавших ящик свечей, о новых книгах, о полюсе относительной недоступности — нашем соседе, и о трагической судьбе Ветлугина, указавшего путь к архипелагу и погибшего где-то среди плавучих льдов.

Но все чаще то один, то другой зимовщик подходил к настенному календарю и нетерпеливо перебрасывал листки: скоро ли утро, скоро ли начало февраля, когда в этих широтах появляется солнце?

Хотелось поскорее взглянуть на открытую нами землю, обойти ее всю кругом…

…Кто не любит раннего утра? И как можно не любить его?

Но ни с чем несравнимое, блаженно-радостное, почти благоговейное чувство охватывает зимовщиков, когда наступает рассвет в Арктике.

Мне довелось наблюдать его в различных широтах: на Челюскине, на Северной Земле, в Океанске.

По-моему, лучше всего он на Земле Ветлугина!

Вот на южной стороне горизонта появилась узкая светлая полоска (ее называют «краем дня»). Проходит несколько дней, наполненных томительным ожиданием. Постепенно «край дня» увеличивается, захватывает все большую часть неба. Впечатление такое, будто кто-то невидимый медленно приподнимает край тяжелой бархатной портьеры.

Снег вокруг делается розовым. С каждой минутой ярче, интенсивнее краски. Людьми, собаками, медведями, песцами овладевает лихорадочное волнение. Зимовщики толпятся на пороге своего бревенчатого домика, не спуская глаз с медленно светлеющего неба.

День, день спешит к нам из-за гор, из-за торосов и полыней, из-за морей и материков!..

И вот солнце наконец выкатывается на неровный, всхолмленный лед Восточно-Сибирского моря.

Нет, это еще не шар и не полушарие, даже не сегмент. Это оранжево-красный клин, что-то вроде факела или протуберанца. Таково действие рефракции на Севере. Она искажает, приподнимает над горизонтом край восходящего солнца.

Мы осматриваемся с удивлением, с наивным ребячьим восторгом. За долгую зиму, проведенную в потемках, мы уже успели забыть, какой он, архипелаг (ведь и видели-то его почти что мельком, в течение нескольких дней, и каких суматошных!).

Так вот, стало быть, он какой, наш архипелаг! Неплох. Ничего не скажешь, совсем неплох. Особенно в этом причудливом розовом освещении.

Остроконечные ледяные пики как бы восприняли огонь на расстоянии. Они пылают, как факелы. Длинные багровые блики ложатся на лед. Оцепеневшие водопады, вернее — ледопады, превратились в багряные потоки.

Я никогда не представлял себе, что красный цвет так богат, что он имеет столько разнообразных красивых оттенков. Наш ледяной остров как бы светится изнутри.

Не мешкая, я, Синицкий и Тынты в тот же день отправились на собаках в объезд наших владений.

Как я и думал, большой остров отделялся от трех остальных неширокими проливами. Сейчас они были заполнены снегом. Не представляло никакого труда перебраться через них.

Мы теперь совершали такие вылазки почти каждый день — сначала на нартах, потом, когда потеплело и из-под снега показался мох, пешком.

Нужно было использовать для науки тот короткий промежуток времени, который оставался еще в нашем распоряжении.

Острова доживали последние годы, возможно даже месяцы своего существования.

То грандиозное потепление Арктики, которое началось несколько десятилетий назад и все еще не разгадано до конца учеными, было смертельным для архипелага.

Океан наступал на него.

В связи с потеплением усилилась циркуляция льдов. Все процессы в море стали совершаться быстрее, энергичнее.

Гибель древней Атлантиды произошла, по утверждению Платона, в одно мгновенье. Поднялась гигантская волна, ринулась на материк и смыла все начисто. Волны, разрушавшие наши острова, были самые обычные и ничуть не страшные на первый взгляд, но они накатывались на берег, как атакующие цепи, одна за другой.

Мы с огорчением наблюдали этот процесс, продолжавшийся все теплое время года.

То и дело прокатывался зловещий грохот. Это откалывались подмытые глыбы ископаемого льда и с тяжелым гулом обрушивались в море. Будто сверкающее облачко, взлетали потревоженные чайки.

Очень трудно было класть архипелаг на карту.

Вчера еще какой-нибудь мыс был положен на карту и окрещен, а завтра, придя на то же место, мы не находили больше мыса. Там, где он был, появлялась бухта или лагуна.

Просто голова шла кругом от этих перемен!

Случалось, что изменения на карте происходили буквально на глазах.

Зазевавшись, я попал как-то в опасную переделку. Занимался измерением температуры на одном из мысов, выступающем далеко в море, и вдруг почувствовал, что теряю опору. Край берега качнулся и сполз в воду. Мыс неожиданно перестал быть мысом: отодвинувшись от острова, он сам превратился в маленький пловучий островок, наподобие айсберга.

К счастью, поблизости оказалась шлюпка, с которой Синицкий и Тынты производили промеры дна. Увидев меня на айсберге, они поспешили ко мне на помощь и сняли с моего белоснежного, как лебедь, корабля.

Архипелаг неотвратимо уходил под воду, таял, рассыпался.

Если мы с огорчением наблюдали это, то что же сказать о щебечущем, ворчащем и лающем населении архипелага — обо всех его многочисленных птицах, медведях, моржах, песцах? С какой жадностью, с каким отчаянием цеплялись они за клочок суши, уходивший у них из-под ног!

Много лет подряд птицы, целые поколения птиц, прилетали на уединенную, безлюдную землю в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря, землю, которая превратилась в своеобразный арктический заповедник. Здесь, на приволье, летовали, гнездовали, выводили птенцов гаги, кулики, гуси, снегири и пять видов чаек (среди них — розовая).

Гнетущая тишина пустыни нарушалась в начале лета, воздух наполнялся невообразимым птичьим гвалтом, когда весь этот пернатый народец, хлопотливо треща крыльями, появлялся над архипелагом. Это была их «дача».

Что делалось с «дачниками», когда, приблизившись к островам, они замечали, что привычные, насиженные места исчезли, ушли под воду! Даже обрыв, где птицы из года в год устраивали свои шумные базары, осел, сполз к самому морю.

Чайки-мойры встревоженно вились над оползнем, оглашая воздух звуками, похожими на плач. Тяжело взмахивая крыльями, поднимались и опускались на мох пушистые гаги. А высоко в бледно-голубом небе вились гуси, делая большие круги над островом. Они ничего не могли понять. Кто похитил их прекрасные гнездовья? Почему остров стал таким маленьким?

Мы подсчитали, что за лето самый большой остров, площадь которого составляла полтора квадратных километра, теряет свыше двухсот пятидесяти квадратных метров. Год от году разрушение будет идти интенсивнее.

Сколько же времени протянет архипелаг?

Полярная станция на большом острове продержится ближайшую зиму. Ну, может быть, еще две-три зимы…

А дальше?

Но ведь наша полярная станция была нужна! Мы регулярно давали погоду и ледовые прогнозы кораблям, которые шли по самому трудному, последнему, участку Северного морского пути. И наша доля была в нормальной и четкой работе этой важнейшей магистрали.

Мало того. Открытие островов в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря вплотную подводило ученых к одной из наиболее таинственных областей Арктики — к полюсу относительной недоступности.

До появления на карте Земли Ветлугина полюс находился на 83°40’ северной широты и 190° западной долготы, то есть в точке, считавшейся наиболее удаленной от северных оконечностей Новосибирских островов, острова Врангеля, Аляски и островов Северной Америки. Одновременно это был и полюс безжизненности, так как жизнь сосредоточивается в основном на материке.

Экспедиция на «Пятилетке», прорвавшись в высокие широты, заставила отодвинуться полюс недоступности в глубь Арктики.

Отсчет надо было вести теперь не от острова Врангеля и Новосибирских островов, а от вновь открытой Земли Ветлугина, расположенной значительно севернее. Вот почему изменились координаты полюса недоступности.

Вместе с тем значительно облегчилось изучение района, считавшегося до последнего времени почти недосягаемым.

Именно этого не хватало до сих пор для большой, развернутой научной работы в северной части Восточно-Сибирского моря. Не хватало твердой точки опоры. И вот точка опоры найдена!..

Но долго ли будет она служить нам?

«Время архипелага истекает», — писал академик Афанасьев.

Нельзя было примириться с этим, никак нельзя!

Открыть острова, а затем присутствовать при их гибели, тщательно регистрируя ее день за днем, фаза за фазой!..

Не раз я перехватывал взгляды своих товарищей, обращенные в сторону самого возвышенного места острова, где установлена была мачта с развевающимся флагом.

Он виден был издалека — ярко-красное пятнышко на однообразном фоне. Зимой на льду был установлен фонарь с рефлектором, бросавший снизу сноп света на флаг. В долгую полярную ночь он казался нам огоньком пламени, трепещущим на ветру.

Неужели же этот огонек через год или два потухнет? Неужели пустыня одолеет нас, Архипелаг Исчезающих Островов скроется под водой и над этим местом сомкнутся тяжелые волны?…

— Так тонут в морском бою корабли, — задумчиво говорил Таратута. — Не сдаваясь. С развернутым флагом. Не спуская его перед врагом…

Нет, слишком тяжело было думать об этом. Пусть земля лежала тонким слоем на льду, пусть она была наносной, но это была пядь нашей, советской земли! И мы не должны были отдать, не имели права отдать ее морю!

В статье, переданной по радио в газету, мы, четыре зимовщика, рассказали о своих тревогах.

Статья вызвала множество откликов в печати.

В труде академика Афанасьева «Северный Ледовитый» обсуждение это названо «перекличкой морей». Действительно, в печати выступали главным образом специалисты по сооружению молов, причалов, волнорезов. Был сделан ряд интересных предложений. Но помощь пришла с берегов самого молодого в Советском Союзе моря (читатель, наверное, уже догадывается, с какого).

В августе мне сообщили из Москвы, что утвержден проект группы инженеров, работавших ранее на строительстве Рыбинского моря. В ближайшие дни предполагался их прилет на архипелаг.

Изложить суть проекта в радиограмме представлялось, по-видимому, затруднительным. Упоминалось лишь о том, что снова будут применены опреснители.

Кроме того, я с радостью узнал, что архипелагу официально присвоено название «Земля Ветлугина».

Наконец-то!

До сих пор во всех документах фигурировали обезличенные Исчезающие Острова. Не было нужды в особом названии. Зачем? Назвать для того, чтобы через каких-нибудь два — три года старательно вымарывать название из всех атласов и лоций?

Но новый проект был, наверное, хорош. В него верили в Москве. И отныне фамилия нашего учителя географии была навечно закреплена на карте!..

Я получил приказание достойно отметить это событие, справить нечто вроде «крестин» Архипелага Исчезающих Островов.

Меня предупредили, что ожидается прилет большого количества самолетов, а также приход каравана кораблей, которые приведет «Пятилетка».

Сейчас в полной мере сказалось значение открытой нами земли!

«Метеостанция Земли Ветлугина сообщает, — быстро стучал ключом Таратута, — что в августе 193* года ледовые условия в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря будут значительно более благоприятными, чем обычно. В частности, Земля Ветлугина будет доступна не только для ледоколов, но и для ледокольных пароходов. Ветры южной половины горизонта отодвинут пловучие льды с пути кораблей. Полынья у острова Врангеля вытянется дальше к северо-западу. Поэтому Земля Ветлугина рекомендует капитанам следующий маршрут…»

Сбылось то, о чем когда-то мечтали я и Андрей, — с Земли Ветлугина давались ледовые прогнозы и указывались наиболее удобные маршруты кораблям.

Вот когда пришлось нам поработать — по обычаю советских людей, побольше и получше перед праздником!

Надо было приготовить помещение для гостей, расчистить аэродром, оборудовать нечто вроде пристани и при всем том не ослаблять регулярных наблюдений за погодой и поведением дрейфующих льдов.

Выручало то, что мы деятельно помогали друг другу. Васечка Синицкий зачастую совмещал со своими обязанностями метеоролога также и обязанности гидролога. Тынты обучился обращению с простейшими приборами и очень гордился тем, что узнает погоду Арктики на день раньше, чем все остальное население Союза. В свою очередь, Васечка, обрядившись в белый фартук, орудовал у плиты. Правда, в битки из медвежатины он добавлял слишком мало уксусу и перцу и мясо поэтому припахивало рыбой, зато всегда удавался суп из консервов.

— Настоящий полярник должен уметь все, — бодро говорил Васечка, разливая уполовником суп по тарелкам. — Правильно, Алексей Петрович?… И швец, и жнец, и на дуде игрец…

При этом он как-то по-особенному, мальчишеским, быстрым движением откидывал со лба длинные волосы. У кого-то я уже видел это движение. У кого же?…

— Это он у вас перенимает, Алексей Петрович, — снисходительно пояснил Таратута. — И разговаривать старается, как вы. Если взгрустнется ему или устал, говорит: «Забавно». Так, знаете ли, протяжно: «Заба-авно»…

Васечка побагровел и поперхнулся супом. Я поспешил переменить тему разговора, но потом долго думал о нем.

Вот как! Значит, у меня уже есть зеркало, в которое я могу глядеться иногда? Нашелся молодой человек, юноша, который подражает мне, перенимает у меня словечки, жесты, привычки, мысли, мое хорошее и дурное?… О, теперь надо держать ухо востро, быть намного строже, требовательнее к себе, чем я был раньше!

…Караван кораблей во главе с «Пятилеткой», выйдя из Океанска, уже двигался к Земле Ветлугина.

Вскоре мы вступили в непосредственную радиосвязь с лидером каравана.

Как-то вечером Таратута положил передо мной на стол только что полученную радиограмму:

«Прогноз на сегодняшний день принял. Спасибо. Капитан «Пятилетки».

— Кто капитан? Спросите его. Тюлин? Федосеич?

— Капитан Тюлин проводит караван в море Лаптевых. Капитан «Пятилетки» — Сабиров.

— Говорит начальник полярной станции «Земля Ветлугина» Алексей Ладыгин. Здравствуйте, товарищ Сабиров. Ваши друзья по двум арктическим походам приветствуют вас и от души поздравляют с новым назначением.

— Спасибо. Дорога знакомая. Не беспокойтесь, доведем караван. С вашей помощью идем в обход тяжелых льдов.

— Почему говорите: «доведем»?

— На борту — правительственная комиссия. В полном составе стоит со мной рядом у аппарата. Уступаю ей место.

Пауза.

— Здравствуйте, дорогие товарищи зимовщики! На проводе Малышев и Овчаренко. С гордостью следим за безукоризненной работой полярной станции. Ваши точные и своевременные ледовые прогнозы дают возможность намного сократить путь к Земле Ветлугина. На будущей неделе будем у вас!..

И в положенный срок четыре дымка показались над горизонтом.

Вскоре, лавируя между льдинами, к земле подошли три ледокольных парохода, ведомые «Пятилеткой», и бросили якорь в бухте.

Мы встретили дорогих гостей.

— Хуторок у вас, хлопцы, ничего, подходящий, — говорил Овчаренко, с удовольствием осматриваясь по сторонам. — Мы так и называем в Океанске: Заполярный Хуторок…

— Чего лучше! — усмехнулся Степан Иванович. — Соседей нет, ссориться не с кем. А с медведями, говорят, уже поладили…

Овчаренко деловито постучал ногой по земле, будто пробуя ее прочность.

— Фундамент только, слышно, подгулял, оседает. Но это, хлопцы, ничего! Подправим фундамент, укрепим! Еще двести — триста лет простоит. Сколько надо советской власти, столько и простоит!..

Корабли доставили на Землю Ветлугина несколько новых разборных домов и различное оборудование. Прибыла и наша смена — новые зимовщики, а также бригада рабочих, которые должны были заняться укреплением архипелага.

Гости из Москвы начали прибывать на другой день самолетами.

Мы давали для самолетов радиопеленг.

Снова, как год назад, завертелась на столе перед Таратутой пластинка патефона и, срываясь с нее, понеслись в эфир звуки старой песни о мужественных моряках:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна…

Мы звали гостей этой песней!

На первом самолете прилетел Андрей.

— Ну, многая лета нашим островам! — сообщил он, торопливо обменявшись со мной рукопожатием. — Там, Лешка, такой проект отгрохали — и простой и экономичный! Снова опреснители в ход идут!

Из-за спины его, раскланиваясь и поправляя пенсне, выдвинулся улыбающийся Союшкин. За два арктических похода он научился широко улыбаться — это было одно из его достижений.

— Чудесный проект, Алексей Петрович! — подтвердил он. — Лизавета Гавриловна ознакомила меня только в общих чертах, но должен сказать, что я…

Я извинился перед ними, потому что Тынты делал мне знаки с наблюдательной вышки: приближался второй самолет. Я поспешил к аэродрому.

Один за другим выходили из самолета пассажиры, закутанные в меховые пальто, разминая затекшие от долгого сидения ноги, с удивлением и восхищением осматриваясь по сторонам.

Вдруг кто-то сказал из-под шарфов и капюшона знакомым звонким голосом:

— Так вот она какая, наша земля! А я думала, побольше… Но красивая! Мне нравится.

Передо мной стояла Лиза.

Она откинула капюшон и, улыбаясь, огляделась по сторонам.

— Рыжик, ты?… — только и мог сказать я, тряся ее маленькую руку.

Лиза — хорошее имя, но почему-то выговорилось не Лиза, а Рыжик…

Она искоса посмотрела на меня, не отнимая руки:

— О, ты назвал меня Рыжик?… Это во второй раз… Помнишь, когда это было первый раз?

— Помню, — сказал я: — Нескучный сад.

— Я рада, что помнишь…

Мгновенье мы стояли молча, потом она осторожно высвободила руку и спрятала ее под малицу.

— Знакомься, Леша! Это наши рыбинские инженеры-строители… А это, товарищи, Алексей Ладыгин, тот самый, о котором я говорила вам всю дорогу.

Вечером Лиза доложила проект укрепления архипелага.

Речь шла о том, чтобы «перекантовать» идею опреснителей, сыгравших такую большую роль в открытии Земли Ветлугина. Те же опреснители, пущенные в ход зимой, а не летом, должны были наморозить вокруг островов прочный ледяной барьер.

Дело в том, что морская вода замерзает не при 0, как пресная, а при минус 1,8 градуса. Стало быть, если в начале зимы опреснить близлежащие воды, лед подле островов станет образовываться раньше обычного и будет прочнее. Дополнительное опреснение требовалось проводить и весной, накануне таяния льдов, чтобы, по возможности, задержать, оттянуть его.

В этом была диалектика. То же явление как бы получало обратный знак — не плюс, а минус.

Мало того. Архипелаг, как известно, напоминал по своему строению губку. Это надо было использовать для его укрепления. С помощью взрывчатых веществ предполагалось разворотить зимой пошире расщелины, открыть настежь входы в ледяные гроты, чтобы дать доступ снегу и холодному воздуху. Архипелаг проморозить насквозь!

Это было второе, дополнительное мероприятие по укреплению важного аванпоста советской науки в Арктике.

Члены правительственной комиссии, инженеры, рабочие, научные сотрудники, расположившись на площадке перед домом (кают-компания не вместила всех), слушали Лизу с напряженным вниманием.

Я тоже делал заметки в блокноте, задавал вопросы — не все было ясно в проекте. Но что-то мешало мне слушать Лизу. Может быть, ветер, который ласково перебирал ее пушистые, пронизанные светом волосы? Может быть, взгляд, который она иногда останавливала на мне? Ореховые глаза ее были такими яркими, такими теплыми…

На аэродроме, два года назад, были совсем другими — грустными. Почему они были грустными?…

Спросить об этом?… А что ж такого? Подойду и спрошу! Вот кончится совещание, улучу момент — и…

Но не так-то просто оказалось улучить момент. Постоянно толклись люди вокруг, отрывали то меня, то Лизу. Слишком тесно было в этот день на Земле Ветлугина. Разговор по «личному поводу», приходилось, видно, отложить до Большой земли…

После совещания приезжие осматривали архипелаг.

Потом состоялся товарищеский ужин, на котором председательствовал Овчаренко.

Под конец ужина я незаметно ускользнул из-за стола, вышел из дому и сел на берегу. Через несколько минут угадал Андрея за спиной. Потом тихо подошла и села рядом с нами Лиза.

Мы молчали. Вдруг захотелось посидеть и помолчать. Нам было хорошо и помолчать друг с другом — столько обо всем переговорили до этого.

Солнце по-прежнему было высоко над горизонтом, но, взглянув на часы, я понял, что уже вечер.

Что ж! День был хорош… Расцвеченный мечтами, насыщенный борьбой, завершенный победой. Чего желать еще?

Быть может, читателю показалось, что мы слишком быстро — всего за два года — дошли до нашей земли?

Но ведь мы шли к ней всю жизнь, много лет, чуть не со школьной скамьи готовились к экспедиции.

Быть может, на пути к нашим островам было меньше приключений, чем когда-то надеялись в Весьегонске?

Да, эффектных событий произошло не так уж много. В Арктике главное — труд, упорный, повседневный, будничный. Но разве не пережили мы самое увлекательное из того, что может пожелать ученый, — приключения мысли?

Местонахождение Земли Ветлугина, затерянной среди пловучих льдов, впервые было определено на расстоянии десятка тысяч километров от нее — в захолустном уездном Весьегонске, а происхождение разгадано по пути к ней в царской каторжной Сибири… Мысль, сосредоточенная, ищущая, все время обгоняла, опережала путешественников…

И сейчас по-прежнему она летела впереди!

Благодаря Земле Ветлугина плавание на заключительном этапе Северного Морского пути совершалось с открытыми глазами.

Радость всякого научного открытия можно сравнить с восхождением на высокую гору.

По мере подъема все больше предметов вокруг охватывает пытливый взор. Путник забывает об усталости, поглощенный открывающимся перед ним зрелищем. Из тумана, клубящегося внизу, из хаоса фактов, догадок, сопоставлений возникает постепенно обширная, прекрасная, никем не виданная до него страна.

Но с каждым шагом еще шире, еще просторнее распахивается мир. В туманной дымке теряются его границы. Что же скрыто там, за этой новой, манящей чертой неведомого?…

— Мечтает! — утвердительным тоном сказала Лиза за моей спиной. — А о чем? Куда улетели твои мысли, Леша? Каким курсом?

— Все тем же, — улыбнулся я: — курсом норд-ост.

Лиза недоумевающе молчала.

— К норд-осту от Земли Ветлугина располагается полюс недоступности, — пояснил Андрей.

— А!..

— Да, полюс… узел тайн, — продолжал я. — Пора же наконец распутать его! Советские магнитологи предполагают там наличие второго магнитного полюса. Геофизики, метеорологи, океанологи надеются найти разрешение загадки потепления Арктики… Заманчивое местечко для ученого, не так ли?

— Я еще с прошлой осени думаю об этом, — медленно сказал Андрей. — Превратить Землю Ветлугина в опорный пункт, в базу полярной авиации. Наладить регулярные полеты в район полюса недоступности…

— С высадкой на лед.

— Да, конечно, с высадкой на лед.

— Тебя не отпустят в институте. Надо заканчивать обработку научных материалов, собранных во время плавания на «Пятилетке».

— Ну что ж! — Андрей обернулся к Лизе, шутливо сказал: — «Дан приказ: ему — на запад…» А ей?

— О! «Ей — в другую сторону…» — Лиза упрямо тряхнула головой. — Когда отвоюем архипелаг от океана, буду проситься на Таймыр.

— Почему?

— Хочу строить в Арктике города. Строить красиво, прочно, чтобы не брали их ни мороз сверху, ни вечная мерзлота снизу…

— Ты мечтала об этом еще в Москве…

— Да… Вечная мерзлота. Вечная!.. Это так считали когда-то, что она вечная…

Я посмотрел на нее. Она сидела на земле, обхватив колени руками, рассеянным взглядом провожая льдины, проплывавшие вдали.

— Нет, а я надеюсь, что встретимся — все трое — на полюсе недоступности, — сказал Андрей.

— Я приглашаю вас на Таймыр, — откликнулась Лиза.

— Встретимся где-нибудь, — сказал я. — В какой-нибудь географической точке, и, быть может, совершенно неожиданно, пересекутся наши пути… Арктика велика…

И мы снова замолчали, глядя на северо-восток.

Там, за смутной чертой горизонта, лежал полюс относительной недоступности, огромное «белое пятно» на карте Арктики.

Здесь же, на нашем острове, кипела жизнь. Водолазы, прибывшие на «Пятилетке», уже начали осмотр подводной части «фундамента». Чуть подальше от водолазных буйков гидрологи делали промеры дна со шлюпки. На аэродроме суетились механики, закрепляя тросами самолеты, — Васечка Синицкий дал неблагоприятный прогноз. На архипелаг двигалась с востока буря.

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно…

Нет, наше Восточно-Сибирское море было «людимо». Вон сколько людей, советских людей, хлопочет, трудится на его самой отдаленной окраине! По своему вкусу они переделывают Арктику, создают ее заново!

Мне вспомнились слова Ленина:

«Чудесное пророчество есть сказка. Но научное пророчество есть факт».

И этими словами хочется закончить книгу о Земле Ветлугина — земле, которая была сначала угадана, увидена «умными очами» и лишь впоследствии найдена, положена на карту.

Повесть вторая

СТРАНА СЕМИ ТРАВ

Клубок нити

Вместо пролога

По-разному можно начать эту повесть.

Можно начать ее с Музея народов СССР, где в третьем от входа зале (налево) висят на стендах разнообразные предметы: зазубренный наконечник стрелы из рыбьей кости, обломок лыжи, нагрудный амулет в виде маленького солнца, два круглых кожаных щита, просторная кожаная рубаха с нашитым на подоле орнаментом и обрубок дерева с тем же орнаментом — три красных кружка, три черные линии и снова три кружка.

Посреди зала стоит в ряд несколько витрин. Под стеклом хранятся четырехугольные куски бересты. Они исписаны чрезвычайно мелким, убористым почерком, вдобавок с частыми сокращениями слов. Писавший, надо думать, был вынужден экономить бересту, которая заменяла ему бумагу.

Каждый такой кусок аккуратно занумерован и снабжен подробными пояснениями, напечатанными на пишущей машинке.

Если любознательные посетители пожелают дополнительных разъяснений, то могут обратиться к научному сотруднику музея, невысокому старику в очках, который обычно работает тут же за маленьким письменным столом в углу. Он немедля, с большой предупредительностью отодвинет в сторону свою рукопись и, прихрамывая, поведет посетителей вдоль стендов и витрин.

Прежде всего сотрудник музея, конечно, покажет чучело дикого гуся, которое помещается у самой двери и потому редко обращает на себя внимание. Между тем именно благодаря этому неказистому серому гусю музей пополнился перечисленными выше экспонатами…

Повесть, впрочем, можно начать по-иному.

Можно короткими резкими штрихами набросать пейзаж. Берег сумрачного холодного моря. Вечер. Издали, от черты горизонта, набегают пенящиеся волны. Солнце висит очень низко — на него можно смотреть не щурясь.

Вдоль берега гуськом идут люди в оленьих шкурах. Некоторые присаживаются у самой воды, зачерпывают ее горстями, пробуют на вкус. Очень удивляет, что она так солона.

Вдруг сидящие на корточках выпрямляются. Что это? Тюлень? Голова тюленя?

Какой-то круглый предмет подплывает, покачиваясь на волнах.

Несколько человек стремглав кидаются в воду, спешат навстречу, подхватывают предмет. Это шар из стекла. Отразив лучи заходящего солнца, он неожиданно вспыхивает в вытянутых руках, как зажженный светильник…

Но можно начать и с другой удивительной находки.

Те же угрюмые, безостановочно набегающие от горизонта волны. — Берег такой же безотрадный, но еще более пологий, и солнце стоит гораздо выше над волнами. (Сейчас лето, а не осень.)

Плывут по морю стеклянные шары-поплавки. Это так называемые гидрографические буи, которые странствуют по всем закоулкам Арктики, разведывая морские течения.

На берегу у бревенчатых построек полярной станции толпятся зимовщики. Только что закончен спуск буев. Вслед им внимательно смотрят в бинокли.

И вдруг волнение охватывает зимовщиков. Возле плывущих стеклянных буев замечен какой-то новый буй — чужак! Стайка шаров сбилась вместе, а посредине торчит кусок дерева, обтесанный очень грубо, видимо наспех.

Тотчас же спускают шлюпку.

Обрубок извлечен из воды, доставлен на берег. Смотрите-ка! Он мечен непонятными разноцветными значками! В нем что-то спрятано. Ну так и есть! Вот паз! Вот следы смолы!

Чуть дыша, вдвигают лезвие ножа в узенькую щель. Крышка приподнимается… Все видят лежащие внутри мелко исписанные четырехугольники бересты.

Да, можно по-разному начать рассказывать эту историю, в которой играют большую роль и шар из стекла, и пестро окрашенный обрубок дерева, и дикий гусь, прилетевший с Севера!

Мне самому представляется она чем-то вроде клубка — стоит лишь осторожно потянуть за одну из нитей, чтобы клубок начал постепенно, не очень быстро разматываться…

Однако в любом научном открытии, признаюсь, меня больше всего привлекает открыватель, иначе говоря, не проблема, а человек, занимающийся проблемой, живущий ею, готовый для решения ее в огонь и воду.

Поэтому, пожалуй, надо начинать с Савчука: на время отодвинуть стеклянные поплавки и зазубренные наконечники из рыбьей кости (еще придет их черед!) и описать нашу встречу на вокзале…

Люблю вокзалы! Быть может, люблю их потому, что сам я по профессии человек дорожный, разъездной. В каюте, в вагоне, в кабине самолета чувствую себя куда веселее, чем дома, за столом, перед громоздким и сумрачным письменным прибором.

Мне нравится на вокзалах царящее там настроение общей приподнятости, взбудораженности. По-моему, даже на короткий срок ощутив себя путешественниками, люди делаются добрее, непосредственнее, приветливее. Мне нравится волнующий, острый запах угольной пыли и гудки маневровых паровозов, перекликающихся вдали, настойчиво зовущих за собой.

Два магических слова: «Снова в-путь!» — преображают для меня все вокруг.

Становятся симпатичными не только солидные пассажиры дальнего следования, неторопливо вышагивающие со своими чемоданами, но даже суетливые дачники, которые озабоченной трусцой, помахивая авоськами, пробегают по перрону. Это, бесспорно, самые взволнованные люди на вокзале. Ехать им обычно не дальше Клязьмы или Тарасовки, а вид у них такой, словно спешат наперегонки открывать оставшиеся на их долю неоткрытые земли в Арктике…

Итак, вокзал, один из многочисленных московских вокзалов, имеющий два наименования — Ярославский, или Северный!..

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

В Москве проездом

1

Никто не встретил меня на вокзале.

Впрочем, и некому, собственно говоря, было встречать. Лиза находилась в командировке — странствовала с группой геологов где-то в Сибири, в районе Нижней Тунгуски. Отсутствовал в Москве также Андрей — зимовал на мысе Челюскин.

Досадно, конечно! Ведь я в Москве, можно сказать, проездом, задержусь от силы на два-три дня, пока оформят путевку, а потом на юг, в Сочи, в Сочи!..

— Счастливо добраться до Сочи! — раздалось за моей спиной. — Отдохнуть… Загореть!..

Я обернулся, чтобы поблагодарить на добром слове своих попутчиков, но толпа двинулась к выходу и разделила нас. Веселый моряк, ехавший со мною от самого Хабаровска, помахал издали рукой, забавно надул щеки и сделал кругообразный жест перед лицом. Я понял: он желал мне поправиться в Сочи.

Сплошным потоком двигались по перрону зимовщики, моряки, пограничники, золотоискатели, лесорубы и геологоразведчики. (Представители этих романтических профессий прибывают в Москву, как известно, через северные ее ворота — Ярославский вокзал.

У себя, на Земле Ветлугина, я отвык от тесноты. Так получилось, что, протискиваясь к выходу со своими чемоданами, я нечаянно толкнул одним из них высокого и толстого человека средних лет, который стоял, как столб, среди колышущейся толпы и что-то с глубокомысленным видом записывал в блокнот.

— Извините, пожалуйста!

— Ах, это вы! — довольно спокойно сказал он, поднимая голову. — А я встречаю вас.

— Как? Меня?

— Да. Я Савчук.

Савчук?… Ну конечно! Раза два или три, помнится, я видел его у Лизы.

— Ни за что не узнал бы вас, — признался я, пожимая ему руку. — Вы стали таким массивным. Отрастили брюшко…

— Сидячая жизнь, — пробормотал Савчук, стыдливо запахивая пальто, из-под которого достаточно явственно выпирал живот. — Целыми днями в музее, за письменным столом…

— Но у вас оригинальная манера встречать, — пошутил я. — Не задень я вас чемоданом…

Савчук отвел глаза в сторону.

— Пришла, понимаете, в голову одна мысль, вытащил блокнот, чтобы записать, и…

Он выхватил у меня из рук чемодан.

— Нет, нет, я понесу. Как можно! Вы — гость.

— Спасибо! Но откуда узнали, что именно сегодня?…

— Лиза, уезжая, просила встретить вас. Лиза в командировке.

— Я знаю. Получил радиограмму перед отъездом. Она полетела на реку со смешным названием — Вава.

— Виви, — поправил Савчук. — Это приток Нижней Тунгуски, недалеко от Туры.

— Но мне неловко. Я затруднил вас.

— Наоборот, что вы! Я рад. Я, признаться, нуждаюсь в вашей консультации… Дело в том, что в руках есть кончик нити, ну, неразгаданная тайна, что ли, как это принято называть…

Он запнулся и замолчал.

Вот оно что!.. Савчук (кажется, археолог или этнограф?) обременен неразгаданной тайной — как я сразу не догадался! Ведь сам когда-то был в его положении, ходил с отсутствующим видом и натыкался на прохожих из-за одной загадки, ныне благополучно решенной: Земли Ветлугина, или, по-старому, Архипелага Исчезающих Островов. Неужели я выглядел так же?…

Взгляд Савчука показался мне усталым и беспокойным. Щеки были выбриты наспех. В экипировке наблюдалась небрежность. Полосатый галстук, например, был повязан так, что взгляду открывалась неприглядная медная запонка. Брюки — я сразу заметил это — отглаживались, за недосугом, по старому студенческому способу: собственной особой владельца, подкладывавшего их на ночь под матрац.

— Случайно наткнулся, знаете ли… Работая над архивными документами семнадцатого века, — продолжал мой спутник. Интонации его голоса стали почти умоляющими. — Мне и раньше было известно об одном легендарном народе, который…

— Стоп! Стоп! — Я засмеялся. — Консультация на перроне?… Я же транзитный пассажир, в Москве проездом. И потом, заметьте: полярник, гидролог!.. Проблемы народоведения далеки от меня, как… ну, как Земля Ветлугина от Москвы.

— Тут есть особые обстоятельства, — смиренно заметил Савчук.

— Вот как!

— Да. Вначале я думал, что сообщение о народе «икс» можно отнести к числу апокрифических. Но после того как в Москву доставили закольцованную птицу с запиской на бересте…

— Птица?!. Записка?!. Ничего не понимаю!..

Мы вышли на Комсомольскую площадь.

В мокром асфальте ее весело отражались цветные пятна трамваев и автобусов. Снега уже не было. Хлопотливые дворники оттеснили зиму с улиц и площадей на задворки, куда-то между помойкой и дровяными сараями, где, по календарю, ей и полагалось быть.

Двадцать шестое марта!

Март, первый весенний месяц, юность года! Все, все еще впереди: и благоуханная весна, и пышное лето, и золотая осень, венчающая год!..

Я думаю, у каждого человека бывают мгновения, когда он кажется себе собственным своим младшим братом. Со мной это случается в марте.

Метнется навстречу ветер (в марте он дует порывами, будто выскакивает из-за угла) и словно встряхнет что-то во мне.

Странная иллюзия овладевает мною. «Полно, — думаю я, — может ли это быть? Правда ли, что прожита жизнь? Не приснилась ли она?…»

Вдруг представится, что я снова подросток, спешу из библиотеки с охапкой книг под мышкой, вечер, весна, ветер раскачивает вдоль улицы висячие фонари. Я остановился под фонарем, хочу понять, что это со мной. Впрочем, это только радость, но радость необыкновенная. Распирающая грудь! Приподнимающая над землей! Что это?… О, всего лишь взволнованное ожидание счастья…

Кто сказал, что юность неповторима? Вздор! Надо лишь, чтобы такой вот старый приятель повстречался на пути — весенний ветер, дующий порывами, зовущий куда-то, насыщенный влагой и беспокойством.

Вот и сейчас, на Комсомольской площади, словно что-то толкнуло в грудь.

Полузабытое, милое ощущение!..

Им, ожиданием счастья, встретила меня Москва после долгой разлуки с нею!..

— Не подлежит сомнению, — бубнил тем временем Савчук над ухом, — что записку отправил наш современник. Даты нет. Предполагаю, однако, что написана не ранее тысяча девятьсот девятого и не позднее тысяча девятьсот семнадцатого года. Слова трудно разобрать, но… Вы, конечно, едете в такси?

Я заметил, что Савчук деликатно, локотком, оттесняет меня к стоянке такси.

— Зачем? — удивился я. — На метро скорее. Ведь я живу рядом с Библиотекой Ленина.

— В такси как-то удобнее.

В голосе его прозвучало разочарование. Видимо, он надеялся, что в такси я дам ему «выговориться.

Я взглянул на огорченное лицо Савчука и улыбнулся. Мне стало жаль его.

— Видите ли, Владимир… Владимир… («Владимир Осипович», — подсказал он.) Ага, Осипович… Послезавтра выезжаю в Сочи — не хочу просрочить путевку, — а дел в Москве миллион. Надо побывать дома, заявиться в ГУСМП, купить в магазине курортную амуницию: майки, тапки и т. д. Впервые еду в Сочи, представьте себе! Так что времени в обрез. Вот разве завтра… Вы свободны завтра?

— Собственно говоря, я…

— Очень хорошо, свободны! Значит, едем в Большой театр! Там и потолкуем обо всем.

Савчук вздохнул:

— Я предпочел бы съездить с вами в музей.

— В музей?… Нет, извините, все расписано заранее. Давным-давно. Еще на Архипелаге Исчезающих Островов.

И в подтверждение я вытащил записную книжку, где значилось: «Двадцать шестого марта сделать в Москве: 1. ГУСМП. 2. Майки, тапки и т. д. 3. Большой театр».

— Видите, театр?… Нет, только в театр! С осени мечтаю о театре!.. Да и вам полезно встряхнуться. Закоснели, я думаю, в музее с мумиями со своими.

— У нас нет мумий, — промямлил Савчук.

— Разве? Глядя на вас, подумаешь, что… Впрочем, шучу, шучу!.. Ну, все!.. Побрейтесь, приведите себя в порядок. Завтра в семь часов жду у Большого театра!

По-видимому, с этим невозможным человеком надо было разговаривать именно так: решительно, кратко, в повелительном наклонении.

2

А времени у меня действительно было в обрез.

Прежде всего — домой! Принять душ, побриться, позавтракать — и в ГУСМП!

На Землю Ветлугина я летал в качестве консультанта. Несколько лет назад, вскоре после открытия архипелага, там была начата интересная научная работа, связанная с изучением Полюса относительной недоступности, который располагается по соседству. Работу эту заканчивали молодые полярники во главе с Василием Федоровичем Синицким. Они прекрасно справились со своими обязанностями, о чем я и должен был доложить в управлении.

Ключи от комнаты находились у соседей. Там же меня ждала записка.

«Извини, милый, что не встретила. Не пришлось, — писала Лиза. — Срочное поручение, понимаешь, очень интересное — по поводу нового строительного материала, который может пригодиться нам при создании городов в районах многолетнемерзлых пород. Вылетаем через час! Вернусь в мае, расскажу. Крепко-крепко целую, милый Лешенька! Отдыхай! Ходи в театры!.. Да, вот еще! Не забудь уплатить за квартиру. Я не успела. Жировки у Лели».

«Отдыхай!», «Ходи в театры!..» Стало быть, еще не знала, что для нас в управлении заказаны путевки…

И как это похоже на Лизу! Знала, что я приезжаю, готовилась к встрече, и вот — «срочное, очень интересное поручение»! В два мига снялась и улетела!

Письмо написано было второпях, чуть ли не стоя. Об этом можно было судить по обилию восклицательных знаков, а также по тому, что концы строк, приплясывая, загибались вверх, — видимо, некогда было делать переносы.

Я отпер дверь в нашу комнату.

Да, «дом без хозяйки — что тело без души». Комната казалась сейчас пустой, неприветливой, какой-то нежилой. Сиротливо выглядели салфетки, разложенные на буфете. Стулья стояли где попало, вразброд. Даже фикус угрюмо сутулился в углу, опустив покрытые слоем пыли листья, будто пригорюнившись.

Я сделал несколько шагов и пугливо оглянулся. Пол у нас паркетный, а я забыл вытереть сапоги и наследил на полу.

«Ноги надо вытирать!» — придирчиво сказала бы Лиза, заметив непорядок.

Я вздохнул. Слишком тихо было в комнате. Никто не ворчал на меня, не выговаривал мне…

Но с дороги надо позавтракать.

В тундре я разжег бы костер из плавника, а может быть, за недосугом подогрел бы на спиртовке консервы. Здесь к услугам моим была электроплитка. Но сейчас почему-то не нравилось и это ценное достижение электротехники в быту.

Я торопливо ел свою холостяцкую, немного подгоревшую яичницу, пил чай и слушал радио, не без иронии поглядывая на электроплитку, стоявшую рядом с чайником на столе.

«Вот он, мой семейный очаг, — думал я. — Тот самый, подле которого Лизе полагалось бы поджидать мужа, неутомимого полярного путешественника, которому так надоели ледяные штормы и подогретые консервы…»

Но не было Лизы подле семейного очага…

Неугомонная душа! Странствует где-то по Сибири, ночует у костров, пробирается дремучей тайгой от одного горельника к другому.

Что поделаешь! Разве это мне в диковинку?

Мы с Лизой были странными супругами. Я гидрограф, ледовик, то есть специалист по ледовым прогнозам; она инженер-строитель, изучающий особенности строительства в условиях вечной мерзлоты. Оба постоянно в пути, в разъездах, в командировках.

Как-то я подсчитал, что наиболее длительный срок, который мы пробыли вместе после женитьбы, составил три с половиной недели. Всего три с половиной… Лиза шутила, что, полностью не дожив полагавшийся нам медовый месяц, мы должны теперь — в порядке компенсации — всю свою последующую супружескую жизнь превратить в сплошной медовый месяц.

Удавалось ли это нам? Судите сами. Мы были женаты три года. Немалый срок! Однако не помню ни одной сколько-нибудь серьезной ссоры, — да что я, ссоры! — самой пустячной размолвки между нами.

Впрочем, не собираюсь выставлять нас на всеобщее обозрение как некое образцово-показательное семейство. Конечно, и у меня и у Лизы были свои недостатки. Но они, во всяком случае, не могли явиться неприятной неожиданностью. Ведь мы с Лизой дружили еще с детства.

Видимо, нам просто некогда было ссориться. Не успевали набегаться вдосталь по выставкам, побывать в театрах, наконец, посидеть дома вдвоем у затененной уютным абажуром лампы, как опять приходилось укладываться и расставаться — иногда надолго. Частые разлуки поддерживали постоянное напряжение влюбленности — душевное состояние, хорошо знакомое морякам дальнего плавания, зимовщикам и геологоразведчикам.

Мы с Лизой умели ценить свое время. Каждое совместное пребывание в Москве старались сделать ярким, радостным, праздничным.

В прошлом году Лиза вернулась из Якутска в конце ноября. Решено было провести отпуск вместе (впервые!), поехать в «Поречье», дом отдыха возле Звенигорода, отличнейшее место, где можно всласть покататься с гор на лыжах. Я начал уже готовить лыжи. Оказалось — зря!..

В декабре пришлось вылететь в район Восточно-Сибирского моря. «На самый короткий срок, — успокоительно сказали в ГУСМП. — И не жалейте о «Поречье». Взамен предоставим путевку в Сочи. Для ваз и для вашей супруги. В январе, знаете ли, в Сочи розы цветут…»

Но, как водится, командировка затянулась. В Москву я вернулся не в январе, а в марте и уже не застал здесь Лизы.

Что ж, стало быть, придется отдыхать одному!

На юге я до сих пор не бывал. Как-то не пришлось. Даже пальмы видел только на картинах и в кино. Была одна пальма на Земле Ветлугина, но присматриваться к ней не рекомендовалось. Вместо земли кадка набита была опилками, а само деревце — мохнатый ствол и широкие глянцевитые листья — довольно искусно сделано из папье-маше.

— Пора, пора отогреться в субтропиках, — сказал мне врач, глубокомысленно кивая. — Нельзя так. Всю жизнь либо в море, либо на зимовке. На одном архипелаге своем сидели, верно, не меньше двух лет. — И добавил шутливо: — Окоченели совсем! Ведь это, говорят, просто ледышка, глыба льда, да еще вдобавок ископаемого…

Именно наши места имеет в виду диктор, когда мрачным голосом оповещает по радио о вторжении из Арктики холодных масс воздуха. С наших мест и начинается сводка погоды. Первыми упоминаются Оймякон, Нарьян-Мар, Земля Ветлугина. Здесь холоднее всего в Советском Союзе. Затем диктор перечисляет Читу, Иркутск, Хабаровск и, постепенно поднимаясь по делениям термометра, называет повеселевшим голосом Сочи — благословенное место, где всегда тепло.

Как часто, собравшись вечером в кают-компании (мы звали ее уют-компанией), сгрудившись тесно у печки — снаружи термометр показывал пятьдесят или сорок пять градусов мороза, — немногочисленное население станции с живейшим интересом прослушивало по радио сводку погоды.

— Каково?! — восхищенно восклицал кто-нибудь. — В Сочи шестнадцать тепла! А у нас сколько? Ого!..

— Шестнадцать градусов — это хорошо, — мечтательно говорил другой. — Купаются, я думаю, вовсю…

— Нет, холодно купаться.

— При шестнадцати-то холодно?!.

Завязывался спор, сугубо теоретический, так как обоих спорщиков — и того, кому было холодно при шестнадцати градусах, и того, кто возмущался этим, — отделяло от Сочи расстояние в несколько тысяч километров.

Нужно пересечь по диагонали весь Советский Союз — от северо-восточного его угла и почти до юго-западного, — двигаясь все время вдогонку за солнцем, минуя несколько климатических поясов, чтобы попасть с Восточно-Сибирского моря на Черное, из ледника, из склада с ископаемым льдом, каким, по сути, является Земля Ветлугина, на вечнозеленое, приветливое Черноморское побережье.

Это и был мой маршрут: Земля Ветлугина — Сочи, с дневкой в Москве.

3

Дневка была хлопотливой.

В ГУСМП задержали до вечера, а оттуда потащили в гостиницу «Москва» к седовцам, среди которых у меня были друзья. Столица переживала радость встречи с участниками легендарного дрейфа на «Седове», незадолго перед тем прибывшими из Мурманска.

О, много воды утекло со времени поисков и открытия Земли Ветлугина, много плавучих льдин, покачиваясь и толкаясь, пересекло Полярный бассейн. Шмидт и Водопьянов высадились на Северный полюс; папанинцы обосновались на льдине и придрейфовали на ней в Гренландское море; Чкалов, а затем Громов перемахнули через полюс из СССР в Америку; флагман арктического флота ледокол «Иосиф Сталин» совершил двойной сквозной рейс в одну навигацию из Мурманска в бухту Провидения и обратно; и, наконец, проведя почти три года в таинственных недрах Арктики, вернулись домой седовцы.

Настроение у всех было, естественно, приподнятое, и каждый гость, посещавший седовцев, встречал самый теплый, радушный прием. Так я и переходил из номера в номер, из одних дружеских объятий в другие, пока не изнемог и не заночевал у старшего помощника капитана, гидролога, своего давнего приятеля и собрата по профессии.

Следующий день был заполнен беготней по магазинам, телефонными звонками, доставанием билета, обычной радостно-взволнованной предкурортной суетой. И все же я явился в назначенный срок и встал навытяжку у колоннады Большого театра. Семь часов. Савчука нет и в помине.

Невозможный человек!

Не забыл ли он обо мне среди своих пыльных архивных бумаг, озабоченный судьбой какого-то баснословного или вымершего народа? Что ж, тем хуже для него! Значит, история записки и птицы не будет рассказана.

С наслаждением, полной грудью я вдохнул московский воздух, от которого успел отвыкнуть в Арктике. Он отдавал бензином. Это было ничего. Это даже нравилось сейчас. Однако что-то было в «букете Москвы», какая-то примесь, почти неуловимая.

Разберемся. Первый ингредиент, безусловно, — запах сырости, дождя. Второй — бензина. А третий? Неужели цветов? В марте — цветы?

— Купите, купите, гражданин, — окликнул меня женский голос. — Мимоза. Сочинская. Только что с аэродрома.

Я обернулся. Рядом был киоск цветочницы. Мохнатые желтые веточки, лежавшие на прилавке, распространяли прохладное благоухание.

— Купите, купите, — настойчиво повторила цветочница. — Купите для вашей дамы.

— У меня нет дамы, — пробормотал я, но веточку взял, подчиняясь гипнотически-вкрадчивым интонациям ее голоса.

«Для чего мне цветы? — недоумевал я, вертя в руках осыпающееся желтое опахало. — Лизы в Москве нет. Ей я, конечно, подарил бы цветы. К любому поводу готов был придраться, лишь бы дарить ей цветы. Если же она начинала ворчать, что уйма денег тратится на подарки, я отвечал резонно: «Наверстываю упущенное. Много ли цветов ты получила от меня в прошлом?»

Да, наш роман развивался необычно. Я усмехнулся, вспомнив, как подростком оттаскал Лизу за косы. (Они были у нее какие-то очень вызывающие, торчащие рожками в разные стороны, как бы приглашающие к таске.) Мог ли я подумать тогда, что наступит время и я буду дарить цветы этой надоедливой и дерзкой рыжей девчонке, буду нетерпеливо поджидать ее и тосковать по ней?…

Я рассеянно сунул маленькую благоухающую веточку в карман кителя, прошелся взад и вперед под колоннами.

Весенний вечер развернул во всю ширь площади Свердлова прозрачное покрывало сумерек. Контуры домов стали расплывчатыми. В небе преобладали зеленоватые тона, скорее присущие даже апрелю, а не марту.

Вдруг разом, будто по взмаху палочки милиционера, управлявшего уличным движением, зажглись вдоль проспекта висячие фонари. Я с тревогой взглянул на часы. До начала спектакля оставалось десять минут.

Савчук запаздывал.

Ну и ну!..

Я знал от Лизы о его феноменальной сосредоточенности: в любой шумной компании он мог чувствовать себя в одиночестве, едва лишь приходило к нему вдохновение. Он становился тогда глух и нем, как бы погружался в глубокий колодец.

Впрочем, Савчук представлялся мне добровольным архивным затворником, жителем подземелья.

Есть такое выражение — «поднять архивы». Оно фигурально. Но в моем воображении рисовались мрачные своды, паутина по углам, груда беспорядочно наваленных на полу фолиантов в кожаных переплетах и печальный толстый Савчук, в съехавшем набок галстуке, с сопением и вздохами подлезающий под эту груду.

Я снова посмотрел на часы. Черт знает что! Долго ли еще подпирать мне колонны Большого театра, дожидаясь этого архивного затворника?!

Две девушки, пробегая мимо, засмеялись.

— Обманула, не пришла, — громко сказала одна из них, кося в мою сторону лукавым черным глазом.

— Да-а, бедненький… — пропела другая, качнув белокурым локоном, выбившимся из-под шляпки.

Конца фразы я не расслышал, так как двери в театр с грохотом захлопнулись за ними.

Каково, а? Бедненький… Не хватало еще, чтобы прохожие стали жалеть меня!

Я сделал полуоборот, собираясь войти в театр, и тут наконец увидел Савчука. Он почти бежал через площадь в своем развевающемся пальто и несуразных ботах на пряжках, в каких сейчас ходят, по-моему, только архиереи и теноры. Мало того, даже теперь, собравшись в театр, он не мог расстаться с портфелем и каким-то свитком, который торчал у него под мышкой.

— Не опоздал? — кричал Савчук еще издали. — Давно ждете?

— Не оправдывайтесь. Знаю, задержали мыши. Да, да, архивные мыши. Но почему вы в ботах?

— А как же? Сырость, март.

— Чудесный весенний месяц!

— Что вы? — удивился Савчук. — Самый гриппозный. Всегда болею, если в Москве.

— Но я должен огорчить вас. Идет не опера, а балет. «Коппелия».

— О, мне все равно.

Я подхватил его под руку и повлек в фойе.

— Осталось пять минут до начала. Надо еще успеть раздеться, взять бинокли…

— Надеюсь все-таки, что в антракте… Консультация займет буквально…

— Потом, потом!..

— Тем более что вас считают самым крупным специалистом по Карскому морю, а также морю Лаптевых. Вы ведь, кажется, зимовали на мысе Челюскин?

— Занятная манера у вас консультироваться, — сказал я, вздохнув. — Вот теперь уже мыс Челюскин появился…

И, легонько подтолкнув своего спутника, я вошел вместе с ним в сияющий зрительный зал.

Глава 2

Кто такие «дети солнца»?

1

В зале я тотчас же забыл о Савчуке.

Я в театре! Эта сверкающая жемчужная люстра под потолком! Эти праздничные, веселящие душу цвета пунцового бархата и позолоты! Этот приглушенный говор рассаживающихся по местам зрителей, охваченных, подобно мне, радостным трепетом ожидания!

А давно ли?…

Еще несколько дней назад пустынный океан шумел вокруг, термометр за окном показывал тридцать градусов ниже нуля, а ветер с размаху ударял в бревенчатые стены зимовки. Он дул уже месяц, не утихая, с каким-то остервенением, будто стремясь сбросить нас с архипелага. В марте здесь ветры достигают дьявольской силы.

Все это осталось далеко позади. Насыщенный ароматами воздух был неподвижен и тепел. Я в театре!..

Шагая по ногам зрителей и бормоча извинения, мы с Савчуком отыскали наконец свои места. Раздался долгожданный волнующий шелест.

Медленно раздвинулся занавес…

Должен заметить, что не очень люблю балет. Для меня это слишком условный вид искусства. И уж, во всяком случае, предпочел бы милое «Лебединое озеро» угловатой делибовской «Коппелии». Но выбирать не приходилось. Я располагал всего лишь сегодняшним вечером, так что рад был и «Коппелии».

Сейчас устраивали любое зрелище, любая музыка. Как жадный провинциал, я наслаждался одним сознанием того, что нахожусь в Большом театре.

Я нагнулся к Савчуку. Он сидел в бархатном кресле, сгорбившись, шевеля губами, с каким-то отсутствующим видом.

Я испугался. Мне был известен этот сорт меломанов, которые шепотом повторяют всю партитуру на ухо соседу. Быть может, и мой Савчук?…

Но я ошибся.

— Никак не могу поверить, что мы в театре, — сказал я.

— Да, конечно, с Арктикой резкий контраст, — пробормотал Савчук.

— Еще бы!.. Ощущение такое, словно сразу же из-под ледяного душа угодил в успокоительно теплую хвойную ванну.

Савчук не отозвался. Выведенный на миг из своего странного состояния, он снова погрузился в него, едва лишь я отвернулся.

Мой сосед был взволнован, то и дело вздыхал. На лбу его выступили капельки пота. Он похож был сейчас на кипящий чайник! Вместе со вздохами из его рта вырывалось невнятное бульканье.

Мне удалось разобрать что-то вроде: «Ау… Ау…»

Я удивился. Прислушался.

— Птица Маух… Раух, — почудилось мне.

И в театре бедняга не мог забыть о своих злоключениях!

В прошлый мой приезд Лиза говорила, что Савчук работает над диссертацией. На какую же тему? Что-то причудливое. Ах да! Об исчезнувших народах Сибири. Ну и тема!

— Потерпите до антракта, — сказал я. — В антракте выслушаю вас.

Когда закончилось первое действие, мы спустились в курилку. Сизые полосы ходили ходуном, свиваясь в восьмерки между полом и потолком. Савчук не курил, но покорно встал в углу передо мной и только страдальчески жмурился от дыма.

— Итак, — сказал я, закуривая, — вас беспокоит какая-то птица. Простите, за шумом оркестра не расслышал: «Раух», «Маух»?

— Маук, — поправил Савчук.

Он надул щеки и вздохнул. Разговор, судя по всему, предстоял долгий.

Я поторопил его:

— Вы сказали, что считаете меня знатоком Карского моря…

— Моря? Ах, да. Карского. Нет, это, пожалуй, чересчур в лоб. Надо подвести вас постепенно, объяснить…

Он попытался сделать плавный жест, но зацепил рукой двух курильщиков, стоявших рядом, сконфуженно извинился и продолжал уже шепотом:

— Дело в том, что я давно уже ломаю голову над одним «белым пятном»… Да, именно в этнографии. На карте расселения народов Сибири северная часть Таймырского полуострова закрашена белым цветом. Но я, кажется, опять в лоб? Лучше начну с находки в библиотеке, как вы думаете?

— Прекрасно, начинайте с библиотеки.

— Видите ли, — сказал Савчук, — я всегда ждал, что необыкновенное произойдет со мной в библиотеке.

Начало мне понравилось.

Выяснилось, что Савчук интересуется происхождением народов Сибири, изучает их расселение к моменту прихода в Сибирь русских.

— Это тема вашей диссертации?

— Почти что… Видите ли, найденный мною народ не указан ни в одном старинном русском документе. Мало того, совершенно ускользнул от этнографов, как советских, так и дореволюционных. И, несмотря на это, представьте себе, он жил, он реально существовал еще в начале нашего века.

— Странно! Неужели не осталось никаких следов?

— Самые путаные следы. Орнамент на одежде. Потом кое-какие предания, сказки. Главным образом сказки.

Я недоверчиво крякнул. Сказки! Когда же сказки считались источником, заслуживающим доверия?

— И я не верил. Я тоже не верил, — заторопился Савчук, в волнении хватая меня за рукав. — Вынужден был поверить после того, как прочел записку на бересте… Ведь это же, понимаете, документ! Даты нет, но написано, несомненно, в наше время. Во всяком случае, двадцатый век. Ручаюсь головой за двадцатый век!

На нас стали оглядываться в курилке. Но тут раздался звонок, прервавший Савчука.

2

В следующем антракте мы отправились в буфет.

Он был битком набит. Нам все же удалось протиснуться к угловому столику, откуда я начал делать знаки официанткам, проносившимся мимо, как цветной вихрь.

Тем временем мой спутник придвинул к себе меню и стал рассеянно водить по нему карандашом. В каких-нибудь полторы-две минуты карточка сверху донизу украсилась силуэтами птиц, множеством угловатых, причудливых силуэтов.

Я отнял у него меню.

— Задумался, — пояснил Савчук, смущенно улыбаясь. — Рисую сейчас на всем, что попадется под руку. Это, знаете ли, помогает мне думать.

— Ну, слушаю вас, — сказал я. — Откуда взялась уважаемая Птица Маук и как залетела она на наш столик, в это злополучное меню?

— Представьте, не знаю… О, тут очень много загадочного!..

Вначале я то и дело возобновлял свою сигнализацию, пытаясь привлечь внимание официанток, но потом оставил это и повернулся к Савчуку.

Савчук проводил все время в музейной библиотеке, так как заканчивал диссертацию. Приходил к открытию и не уходил до тех пор, пока не раздавался девятый — последний — удар больших настенных часов.

Особая, почти благоговейная тишина царила здесь. По белым половичкам скользили заботливые седые дамы, сотрудницы библиотеки. Шелестели перевертываемые страницы. Изредка кто-нибудь кашлял, но с осторожностью, чуть слышно.

Усевшись за облюбованный им маленький столик у окна, Савчук с головой погружался в историю присоединения к русской державе юкагиров, тунгусов, чукчей, самоедов.

Работая, он, по обыкновению, забывал обо всем окружающем.

Савчук был очень удивлен, когда увидел чью-то Руку, осторожно выдвинувшуюся из-за его спины и положившую перед ним пакет.

Он оглянулся. За его стулом стояла сотрудница читальни.

«На ваше имя, Владимир Осипович, — шепотом сказала она. — Директор велел срочно передать».

Савчук поморщился. Наверное, так называемый «самотек», очередное письмо от какого-нибудь краеведа-любителя. Десятки таких писем приходят в музей со всех концов страны.

Не до «самотека» было Савчуку в тот момент. Почему-то подумалось, что в пакете находится сообщение, не заслуживающее внимания. Любитель-краевед отыскал в тундре коренной зуб мамонта и обрадовался, решил, что сделал открытие мирового значения. А в музее чуть ли не полкомнаты завалено этими коренными зубами.

Савчук поднял глаза к окну, затененному зелеными ветвями. Окна в музее очень высокие, летом их раскрывали настежь. Под ними располагалась площадка, на которой играли в волейбол. Виден был мяч, взлетавший до уровня окна, слышались звуки ударов по мячу, смех, возгласы: «Аут!», «Подача справа!», «Счет два — ноль!»

Эти второстепенные подробности запомнились Савчуку, потому что послужили как бы рамкой для открытия.

Некоторое время глаза отдыхали на зеленой листве, пронизанной светом. Потом он вздохнул и вскрыл пакет.

Нет, речь шла не о зубе мамонта…

Из конверта вывалился и упал на стол четырехугольный кусок бересты, очень маленький и легкий, с нацарапанными на нем полустершимися значками. Присмотревшись, Савчук увидел, что это печатные буквы.

Он поспешно навел на них лупу.

«Таймыр», — прочел этнограф, — «воздушному следу», «верховьях реки…», «детьми солнца…», «Птицей Маук…», «единоборство», «жив…».

Еще одна, чисто внешняя, подробность: на кусок бересты упал косой луч заходящего солнца. Строчки словно ожили в снопе пляшущих пылинок. «Солнечный курсив», — подумал Савчук, пристально вглядываясь в странный текст.

Он еще не улавливал связи между отдельными словами и, с сожалением отложив бересту, развернул сопроводительное письмо. Группа юных натуралистов из Ленкорани сообщала о том, что коллекция перелетных птиц в Ленкоранском Доме пионеров пополнилась удивительным охотничьим трофеем. Им удалось убить дикого гуся, одна из лапок которого была тщательно обвернута, как бы забинтована «прилагаемым куском бересты». Видимо, птицу закольцевали — если это можно назвать кольцеванием — довольно давно, так как некоторые слова на записке стерлись.

Дикие гуси проводят лето на Таймыре — это было известно Савчуку так же, как пионерам. Впрочем, об этом говорило и первое слово на куске бересты, поддававшееся расшифровке. Птица побывала на Таймыре. Какой следовало сделать из этого вывод?

Неужели заполнялся пробел в этнографии, давно уже мучивший Савчука, заштриховывалось «белое пятно» на карте расселения народов Сибири?

Получалось, что северная часть Таймырского полуострова, упирающаяся углом в Ледовитый океан, заселена! Там, в верховьях какой-то реки, живет народ, называющий себя «детьми солнца», до сих пор неизвестный этнографам!

Остаток дня Савчук просидел неподвижно над куском бересты, присланным из Ленкорани, не притрагиваясь к книгам.

Наверное, он имел довольно странный вид, когда перед закрытием читальни возвращал книги. Заведующая, благоволившая к нему, спросила вполголоса:

«Как работал ось, Владимир Осипович? Удачный был день?»

«Удачный?… — Савчук с удивлением посмотрел на нее. Он не сразу понял смысл вопроса. — Ах да, день?… Не знаю! Пока еще не знаю ничего…»

Я поднял голову. Вокруг стучали отодвигаемые стулья. Антракт кончился. Звонок призывал нас снова в зрительный зал.

— Что ж, надо идти, — сказал Савчук с огорчением.

— Обязательно договорим после спектакля, — утешил я его.

3

Когда спектакль закончился, Савчук покорно вышел за мной в фойе.

Глядя на его толстое удрученное лицо, я вспомнил, что Лиза сравнивала Савчука с Пьером Безуховым. Действительно, что-то общее было между ними, и не только массивность. Правда, Савчук не носил очки, как Пьер, но взгляд его становился иногда таким беспомощно-отсутствующим, задумчиво-мечтательным, что этнограф казался близоруким.

— Давайте походим по улицам, — предложил я. — Хочется просто походить. Поглядеть на Москву, какая она вечером.

— Не лучше ли все-таки в музей? — неуверенно сказал Савчук.

— Что вы! Ночью?… Нет, доскажете по дороге. Понимаете, очень соскучился по Москве. Столько раз воображал на зимовке: вот спускаюсь по улице Горького, проверяю свои часы по телеграфским, сворачиваю к университету…

Мы очутились у вешалки.

Савчук неуклюже топтался подле меня, пытаясь помочь одеться и в припадке усердия запихивая мою руку не в рукав, а во внутренний карман шинели.

Мы вышли из театра.

— Брр, какая сырость! — сказал Савчук, поправляя кашне, которым, по меньшей мере, трижды была обмотана его шея.

— Да что вы! По-моему, хорошо. Теплынь!

— Мерзейшая погода! Всегда гриппую в марте.

— А вы бросьте грипповать.

— То есть как это бросьте? Вы думаете, притворяюсь?

Он чихнул и с беспокойством посмотрел на меня. Я засмеялся.

— Такая махина, громадина, — я с удовольствием оглядел его с головы до ног, — и так панически боится гриппа! Обмотался кашне, обулся в какие-то архиерейские боты. Вы просто неженка, милый мой! Оглянитесь-ка лучше.

Мокрый асфальт мостовой отражал в себе вечерние огни: ярко освещенные квадратики окон, зеленые, желтые и красные шары светофоров, струящуюся зыбь реклам. Москва смотрелась в асфальт, как в реку. Изредка мимо нас проплывали троллейбусы, покачиваясь с боку на бок, будто нагруженные доверху баркасы.

— До чего ж красиво! — вздохнул я от полноты чувств. — Вам не понять: пригляделись уже, избаловались. Небось как засели в свой музей, так и не выезжали из Москвы?

— Собственно говоря, я…

— Оставим это! Я же вас не виню. Меня интересует другое. Почему «детей солнца» не обнаружили на Таймыре до сих пор?

— А вы помните, какое место на карте занимает Енисей? — ответил Савчук вопросом на вопрос.

— Енисей? При чем тут Енисей?

— Он делит территорию СССР примерно пополам.

— Знаю.

— Так вот, к западу от Енисея работали десятки ученых-этнографов, а к востоку — единицы. Пропорция, конечно, неправильная. В данном случае она многое объясняет.

Довод показался мне убедительным.

— Все-таки, простите, не понимаю, какое отношение имеет ко мне клочок бересты, пусть даже исписанный печатными буквами?

— Но ведь вы бывали в море Лаптевых! Лиза говорила, что специально изучали историю путешествий в этом районе Арктики.

— Изучал, да.

— Вот видите! Именно вы сумеете разобраться. Какой-то русский путешественник двадцатого века, пересекая Таймыр с севера, со стороны моря, наткнулся на «детей солнца» и с помощью «закольцованной» птицы известил о своей находке. Путешественника, заметьте, считают погибшим или пропавшим без вести, иначе в записке не было бы слова «жив».

Я задумался. Никто из путешественников, погибших или пропавших без вести, не приходил на ум.

Некоторое время мы шли молча. Сверху начал моросить мелкий надоедливый дождь.

— Самое важное сейчас: уточнить хронологию событий, — продолжал Савчук. Он с раздражением отряхнул дождевые капли со своего пальто. — В каком году написано письмо? Дата! Дата! Дайте мне дату!..

— А орнитологи? Обращались ли вы к орнитологам? Какой возраст «закольцованной» птицы?

— Музей просил ленкоранских пионеров прислать чучело птицы. Посылка пришла очень быстро.

— Ну и?…

— Орнитологи определили возраст птицы примерно в двадцать-тридцать лет.

— Отлично. Уже есть нижняя предельная дата. Птица убита в прошлом году, то есть в тысяча девятьсот тридцать девятом. Стало быть, «закольцевать» могли ее не раньше тысяча девятьсот девятого года. А верхняя предельная? Нельзя ли установить верхнюю предельную дату?

— Установлено. Тысяча девятьсот семнадцатый год.

— Почему?

— Орфография. Письмо написано по старой орфографии: с твердым знаком и буквой «ять». Это указывает, во всяком случае, на предреволюционные годы.

— Да, убедительно, — согласился я. — Но почему печатные буквы?

— Думаю, путешественник был предусмотрителен. Письмо могло попасть в руки малограмотных людей, которые легче разобрались бы в печатном тексте.

— Неглупый человек этот ваш путешественник, — пробормотал я и поежился: за воротник поползла противная холодная струйка. Дождь понемногу усиливался.

— Признаюсь, мне стало интересно, — сказал я искренне. — Выходит, к вам в музей, в музейную библиотеку, ворвалась весть от какого-то русского морехода, нашего современника? Теряюсь в догадках, кто бы это мог быть… Но продолжайте, я перебил вас.

Мы двинулись дальше по мокрому блестящему тротуару.

— Где мы? — спросил я, поднимая воротник.

В тумане поблескивала вода. Впереди проступали внушительные очертания какого-то моста.

— Крымский мост, — рассеянно сказал Савчук.

Ого!.. Далеченько забрались!

— Ну не чудаки ли мы с вами? — сказал я, улыбаясь. — Вместо того чтобы спать, разгуливаем себе ночью под дождем и рассуждаем бог весть о чем. О бересте и Карском море! О Птице Маук и каких-то сказочных «детях солнца»!..

— И об исчезнувшем русском путешественнике.

— Да, о погибшем, давно умершем путешественнике.

— В том-то и дело, что он, может быть, жив до сих пор.

— Жив? Да что вы! — сказал я недоверчиво.

— Да. По-видимому, продолжает посылать вести с верховьев своей реки. Но это надо, конечно, проверить на месте, на самом Таймыре…

В задумчивости мы прошли еще несколько кварталов.

— Как хотя бы выглядит это послание на бересте? Опишите его внешний вид! — попросил я, продолжая перебирать в памяти имена русских полярных путешественников.

Савчук пробурчал что-то в кашне.

— Не слышу. Что вы говорите?

— Говорю, что проще бы самому взглянуть на него.

Я остановился. У меня мелькнуло смутное подозрение.

— Савчук, где мы сейчас?

Мой спутник замялся, потом сказал, глядя вбок:

— На Большой Калужской. Музей рядом.

Над нами в тумане мерцал фонарь, как маленькая луна. При свете его я всмотрелся в сконфуженное лицо Савчука.

— Эге-ге!.. — сказал я.

— Ну, вот еще…

— Нет, нет, вы хитрец! И какая настойчивость! Вы пиявка, почтеннейший, просто пиявка!

Он принялся оправдываться, говоря, что привел меня сюда случайно, что ноги машинально, без участия сознания, привели его к музею, и психологам известны подобные случаи. Он замолчал, не выдержав моего красноречиво-укоризненного взгляда.

— Хотя поскольку вы все равно уже здесь… — сказал Савчук почти шепотом.

— «Постольку, поскольку»! — передразнил я. — Заманили в район музея…

— Но это займет у вас всего четверть часа.

— Нет, вы с ума сошли!

Однако он уловил в моем голосе нотки неуверенности и стал еще более настойчив. Ни с чем нельзя сравнить настойчивость таких вот толстых, с первого взгляда вялых и нерешительных людей, если им втемяшится что-нибудь в голову.

— Завтра утром, — сказал я.

— Завтра невозможно. Завтра будет слишком поздно. Завтра вы едете в Сочи, я вылетаю на Таймыр.

— На Таймыр?… Зачем?

— Но я объясняю вам это целый вечер — искать легендарный, загадочный народ — «детей солнца»! Мне поручено проверить подлинность записки на бересте. Нет, вам совершенно необходимо взглянуть на записку!

— Ночью?… В музей? — пробормотал я, делая несколько нерешительных шагов. — Все-таки, согласитесь, как-то странно…

— Ничуть не странно. Для науки ничего не странно! Вы сами были в таком же положении, мучились когда-то тайной, которая…

Он пустил в ход неотразимый аргумент.

Когда я следом за Савчуком поднимался по лестнице музея, куранты на Спасской башне, повторенные радиорупорами на площадях, стали бить полночь.

Глава 3

Закольцованный гусь

1

Осмотр музея в полночь?… Слыханная ли вещь?!

Идти в музей для того только, чтобы взглянуть на облезлое чучело птицы и клочок бересты!

Тащиться к черту на кулички под дождем, когда давно уже полагается спать!

Но, повторяя все это и ругая себя, я продолжал плестись за Савчуком.

В описываемое мною время Музей народов СССР помещался на Большой Калужской, фасадом своим выходя к Москве-реке, в Нескучный сад.

Пока Савчук искал дежурного по музею, я стоял у входа в здание.

Внизу толпились деревья. Между ними видна была вода. Она казалась светлее деревьев, но все же была очень темной, неприветливой.

Я подумал о том, что совсем скоро — через каких-нибудь два-три дня — буду стоять у настежь раскрытого окна сочинского санатория. Лунная дорожка побежит от берега далеко-далеко к горизонту, а с веранды будут доноситься мерное шарканье ног и звуки медленного вальса. Медленного… Почему именно медленного?

Странно! Я никак не мог настроиться на курортный лад. Лиза говорила мне не раз, что я, подобно многим другим занятым людям, попросту не умею отдыхать. Возможно. Но мысли о Сочи все время перебивала мысль о письме на бересте. Что-то почти гипнотизирующее и очень тревожное было в этих разрозненных, не связанных между собой словах: «Таймыр», «верховьях реки…» И как там дальше? «Птица Маук» и «жив»!

Что бы это могло значить?…

— Дежурный разрешил! — раздался за спиной торжествующий голос Савчука.

Я вздрогнул. Я был сейчас далеко от дежурного и от музея.

— Договорился, уладил, — объяснил Савчук, переводя дух. — Сейчас отопрут.

Но высоченные резные двери, ожидавшие своего магического слова «сезам», еще долго не открывались перед нами.

Наконец явился сторож, низенького роста, заспанный, лохматый, недовольный. Кряхтя и зевая, он нашел в громадной связке ключей тот, какой ему требовался, и с медлительным скрипом двери отворились.

На нас пахнуло холодом. Словно бы пещера была там, глубокая, сводчатая, наполненная слоистым мраком. В углах неясно мерцало что-то, — быть может, сокровища Али-Бабы?

Суетливо шаркая валенками, сторож побежал вперед, зажигая свет на нашем пути.

Одна за другой возникали из тьмы высокие просторные залы. Днем здесь было иначе: раздавались приглушенно-робкие голоса посетителей, сдержанное покашливание, властный стук палочки экскурсовода. Сейчас сонная тишина стояла в комнатах, подобно недвижной воде в заводи.

Да, очень странно было в музее ночью.

Мне показалось, что в одном из углов стоит человек. Когда мы приблизились, я рассмотрел под стеклом витрины фигуру русского казака XVII века.

Воинственно торчал шишак, поблескивала чешуя кольчуги, в откинутой руке было нечто вроде алебарды. Фигуре сумели придать такой естественный поворот, что чудилось: еще немного, и оживут, колыхнутся могучие плечи, а рука в железной перчатке сдвинет назад шишак, из-под которого глянет мужественное и доброе чернобородое лицо.

Такими, наверное, были первооткрыватели Сибири: предприимчивый Ермак, отважный Василий Бугор, хладнокровный Буза Елисей, о которых рассказывал мне в детстве — и с таким воодушевлением, так красочно! — мой школьный учитель географии.

— Не задерживайтесь у этой витрины, — поторопил меня Савчук. — Я же сказал вам: не семнадцатый, а двадцатый век!..

Он быстро и уверенно шагал мимо тускло отсвечивавших витрин, мимо глиняной утвари и деревянных сох, мимо стендов с разноцветными вышивками, мимо каменных баб, высокомерно щуривших на нас свои глазищи.

Наконец мой проводник замедлил шаги.

— В следующем зале, — сказал он вполголоса. (Полночный час настроил и его на торжественный лад.)

Я огляделся. Это был каменный век!

— Мы в северной Сибири. Эпоха — ранний неолит, — пояснил Савчук, делая широкий жест хозяина.

Со стен исподлобья смотрели рогатые черепа, по-видимому, северных оленей. В углу стоял растрескавшийся обломок могучего желтого бивня, а под ним лежали каменные топоры, наконечники стрел и короткие ножи из обсидиана — вулканического стекла.

А ведь все это когда-то служило человеку: стрела из обсидиана догоняла бегущего оленя, каменный топор валил быка. За каждым из этих предметов угадывался человек. В них воплотилась, материализовалась упрямая, творческая, созидающая мысль, которая подняла человека над окружающим миром.

Что же ожидало нас в следующем зале?

С некоторой робостью я переступил порог.

2

Передо мною было чучело орла.

Экземпляр, правда, был незаурядный. Размах крыльев достигал на глаз двух с половиной метров. Могучие когти вцепились в пунцовую бархатную подставку. Издали могло показаться, что хищник терзает брошенный ему кусок мяса. Клюв был широко раскрыт, так что виднелся кончик острого, как жало, языка.

Набивщик чучела, по-видимому, обладал художественным вкусом и придал шее орла такой изгиб, что усиливалось впечатление злой и надменной силы.

С почтительным любопытством я склонился над металлической пластинкой, прибитой к подставке.

«Орел-белоголов, — было написано там, — убит на Чукотке. Поднесен в дар музею охотником Тывлянто такого-то числа».

Я обернулся к Савчуку, который с удивлением смотрел на меня.

— Что вы?… Не орел, — сказал он.

Присмотревшись, я увидел, что в тени орлиных крыльев приютилось на особой подставке чучело гуся. Гусь как гусь: с перепончатыми лапами, с вытянутой по гусиному обыкновению шеей. Он смотрел на меня искоса желтым глазом, сохраняя при этом непроницаемо-загадочное и даже вызывающее выражение на длинноносой продувной физиономии.

— Лучше бы все-таки орел. Гусь, знаете ли, не так романтично.

— Ведь не простой гусь, а «закольцованный», — вступился за гуся Савчук.

— Почти что заколдованный…

— Вестник несчастья, — многозначительно сказал этнограф. — Важные письма в старое время, — продолжал он, — запечатывались сургучом, к которому припечатывались еще и два-три гусиных пера. Чем больше перьев, тем важнее считалась весть, тем быстрее мчался гонец.

— Гусиные перья вместо марок?

— Вроде того.

— Тогда полученное с Таймыра письмо можно назвать заказным, потому что его сопроводили не двумя-тремя перьями, а целым гусем. Но где же оно, это «заказное письмо»?

— Не в клюве гуся, конечно. За семью печатями… Прошу пройти в эту маленькую дверь. Осторожно, ступеньки!

Записка сберегалась в кабинете директора в особом, герметически закрытом стеклянном ящике.

Я присел к столу.

Кусок бересты имел четырехугольную форму и загибался, как свиток. Надпись сделана была микроскопическими печатными буквами с сохранением старой орфографии. Сначала чем-то острым (шилом или гвоздиком) выцарапывались углубления для букв, потом они заполнялись золой, разведенной в воде.

Вот что мне удалось с трудом разобрать: «Таймыр… идя на юг… воздушному следу… верховьях реки… назыв… детьми солнца… Птицей Маук… единоборство… жив… помощи…»

— Текст бессвязный, — разочарованно сказал я, поворачиваясь к Савчуку.

— Надо читать между строк.

— А вы прочли?

— Попытался. Начал заполнять пустоты между уцелевшими словами, перебрасывать смысловые мостики…

— И получилось?

— Судите сами.

Савчук вытащил из кармана смятую бумажку, испещренную поправками, и прочел:

— «Я, имярек, потерпев кораблекрушение, попал на Таймыр. Идя на юг по какому-то воздушному следу, после долгих скитаний очутился в верховьях такой-то реки и пришел к людям, называющим себя «детьми солнца»…» Ну как?

— Складно… Дальше.

— Дальше не так складно. Птица Маук?… Пока еще не возьму в толк, что это за диво. Возможно: «столкнувшись с Птицей Маук»?…

— Понял… «Вступил с нею в единоборство»?

— Да, в этом духе. И в заключение: «меня считают погибшим, но я жив и прошу помощи…» Затем, как водится, фамилия, дата, указание координат.

— Их-то и нет?

— К сожалению, нет. Край записки надорван.

Я в раздумье откинулся на спинку стула.

— В общем приемлемо. Записка, бесспорно, послана с Таймыра.

— А некоторые этнографы, представьте себе, не верят, считают мистификацией, — пожаловался Савчук. — Даже статья появилась: «Странная мистификация в Арктике». У меня есть газетная вырезка. Хотите прочесть?

— Не хочу!

Я фыркнул. Подобная реакция была, по-видимому, приятна Савчуку: он улыбнулся.

— Мистификация? — сердито сказал я. — Чушь, чушь!.. Извините, не могу спокойно. Мне эти скептики в свое время так насолили!.. И какие сомнения? Письмо подлинное! Все говорит за это!

— А что именно, по-вашему?

Я принялся загибать пальцы:

— Внешний вид записки, раз! Экспертиза орнитологов, два! Анализ текста, три!

Этнограф засмеялся от удовольствия и потер руки:

— Я очень рад, что не сомневаетесь в подлинности письма. Но теперь займемся его автором…

3

Савчук перегнулся через мое плечо и постучал пальцем по стеклу, за которым лежала береста.

— Да, займемся автором письма. Кто он?…

— Ну, данных так мало, что…

— Данных немного. Но все же есть кое-что…

— А именно?

— Бесспорно, не иностранец, русский. (Иностранец никогда не написал бы: «единоборство». Обязательно: «поединок».) Надо думать, интеллигентный человек — не зверопромышленник, не простой матрос, не скупщик пушнины. Вывод: русский путешественник, географ, исследователь Арктики. Кто же он?…

Подумав, Савчук уточнил свой вопрос:

— Кто из русских путешественников пропал без вести примерно в период между тысяча девятьсот девятым и тысяча девятьсот семнадцатым годами в этом районе, то есть в море Лаптевых или в Карском море, вблизи берегов Таймыра?

Я молчал.

Это напомнило мне игру в пятнадцать вопросов, которой очень увлекались в мои студенческие годы.

Суть ее заключалась в следующем. Один из играющих задумывал какого-нибудь знаменитого деятеля: писателя, полководца, артиста, ученого. Его противник имел право задать пятнадцать вопросов, касающихся биографии задуманного деятеля. Отвечать разрешалось односложно: «да», «нет».

Выработана была хитроумная тактика этого умственного поединка. К разгадке двигались как бы по спирали, постепенно сужая круги, отсекая все лишнее, не идущее к делу.

Обычно начинали с вопроса: «Жив?» Если ответ был отрицательным, область, таинственного сразу сужалась — среди задуманных могли быть только покойники. Тогда перебирали столетие за столетием: «Умер в двадцатом веке?», «Умер в девятнадцатом, восемнадцатом?» Подобным же способом пытались определить профессию незнакомца и т. д.

На пятнадцатом вопросе, оттеснив своего противника «в угол, к стене», отгадчик торжествующе выкрикивал: «Людвиг Фейербах!», или «Цезарь Борджиа!», или «Анатолий Луначарский!»

О, игра в пятнадцать вопросов требовала начитанности и упорства! Она перетряхивала в памяти знания из самых разнообразных областей.

И вместе с тем в ней было нечто азартное. В трамвае, в коридоре университета, в столовке, в театральном фойе можно было встретить приятеля, который, растолкав толпу, вдруг кидался к вам с криком: «Жив?» Это означало, что он готов отгадывать.

— Что ж, — сказал я нерешительно, — на память приходит только Владимир Русанов.

— Русанов, — повторил Савчук, будто мысленно взвешивая эту фамилию.

— Вы знаете, конечно, что он ставил перед собой задачу пройти Северным морским путем?

— Да.

— Последнее его дошедшее до нас послание датировано августом 1912 года. Он сообщал, что находится несколько южнее Маточкина Шара. Предполагаемый маршрут: северо-восточная оконечность Новой Земли и далее на восток…

— Потом?

— Потом мрак. Арктика на много лет задергивает завесу. Не исключено, что путешественник зимовал где-то на восточном берегу Новой Земли, в тысяча девятьсот тринадцатом году продолжал плавание и был затерт льдами в Карском море. Предполагают и другое: дошел до Северной Земли, о существовании которой не знал, пытался обогнуть ее с севера или проник в пролив, названный впоследствии проливом Вилькицкого…

— Так и пропал, растаял без следа?

— Нет. След Русанова найден. Не очень давно.

— Где?

— В шхерах западного берега Таймыра…

— Тогда несомненно, что…

— Извините, не кончил. В шхерах Минина советские полярники наткнулись на деревянный столб с надписью «Геркулес» (название русановского судна), а несколько восточное, в тех же шхерах нашли вещи участников экспедиции. Считалось, что там закончилась полярная трагедия Русанова…

Савчук поднял руку, собираясь возразить, но я помешал ему:

— Считалось!.. Я же сказал: считалось!.. Теперь, увидев записку, готов признать, что там была лишь промежуточная база русановцев.

— Ага!..

— И бедняги погибли где-то в глубине Таймыра, пытаясь пробиться к людям, к жилью.

— Но почему же погибли?

— Как? Вы надеетесь, что выжили?… Прошло столько лет, более четверти века!

— Вы противоречите себе, — сказал Савчук, поморщившись. — Жизнь дает вам урок оптимизма, а вы проходите мимо, не хотите замечать. Подумайте: долгое время считалось, что Русанов дошел только до восточного берега Новой Земли. Сейчас известно, что он прорвался еще дальше, к берегам Таймыра. Почему же нельзя надеяться, что он или его спутники выжили?

— Создаете в своем воображении бог знает кого, каких-то полярных Робинзонов!

— Но ведь прототип Робинзона реально существовал! Он прожил, по-моему, что-то около пяти лет на своем острове.

— Широты! Вспомните о широтах, мой друг!.. Он жил в полосе тропиков или субтропиков, почти что на курорте. А тут речь идет об Арктике. Разве можно сравнить?… Таймыр! Самая северная оконечность материка! Тундра, горы, гнездо антициклонов. Учтите также, что потерпевшие кораблекрушение не могли иметь ни запаса продовольствия, ни собачьих упряжек, ни даже, может быть, теплой одежды. Впереди сотни километров бездорожного пути, ледяной ветер, пустыня. Несчастным буквально негде было приклонить голову.

— А «дети солнца»?… Опять забыли о названном в письме загадочном народе — о «детях солнца»!

Я некоторое время молча смотрел на Савчука, потом перевел взгляд на свои наручные часы и в ужасе вскочил со стула.

— Без четверти два! Неужели мы будем ночевать в музее? Меня замучат кошмары среди этих орлов, каменных баб и бивней мамонта…

Савчук снисходительно улыбнулся. Он отнюдь не собирался ночевать в музее. Наоборот, предлагал свое гостеприимство. Квартира этнографа, по его словам, помещалась неподалеку от музея, всего в двух-трех минутах ходьбы.

Глава 4

Жив?… Умер?…

1

В темной прихожей я споткнулся обо что-то.

— Ах, извините, — смущенно сказал хозяин, вошедший следом. — Такой хаос в квартире. Укладывался, не успел прибрать.

Он зажег свет.

Всюду были разбросаны свертки, рюкзаки, термосы. Грязное полотенце висело почему-то на репродукторе. Посреди письменного стола высились болотные сапоги с отворотами, как обломок статуи Петра Великого, рядом лежали исписанные скомканные бумажки и кусок недоеденной булки.

— Черт знает что! — сказал я с негодованием, ища место, где бы сесть.

Хозяин захлопотал, сунул недоеденную булку в раскрытый ящик стола, с шумом задвинул его, а сапоги переставил на этажерку с книгами. Потом со вздохом облегчения повалился в кресло, считая, по-видимому, уборку законченной.

— У меня не всегда так, — заметил он, впрочем, без особой уверенности в голосе. — Некогда перед отъездом. А главное, понимаете: все время мысли, мысли!..

Не посидев и минуты, Савчук бросился в прихожую и приволок оттуда свиток, который всюду таскал с собой. Это оказались географические карты.

— Что же это я? — закричал он. — Даже карты не показал. Вам же интересно по карте…

Отодвинув скомканные бумажки, Савчук разостлал на столе карту Сибири.

— Где-то здесь, — сказал он и положил на Таймырский полуостров ладонь с растопыренными пальцами.

Где-то? Растяжимое понятие!

Под ладонью Савчука была территория, на которой могло свободно уместиться какое-нибудь европейское государство средней величины.

— И тут прячутся наши «дети солнца»? — усомнился я. — Посреди тундры, ровной, как стол?

— Стол?… Что вы!.. А Путорана? А Северо-Восточное плато? А горы Бырранга?

— В записке говорилось о верховьях реки, насколько я понял? Где эта река?

— Выбор велик!.. Северный приток Пясины, во-первых. Взгляните-ка сюда!

— Да. Берет начало в отрогах Бырранги.

— Река Ленивая, во-вторых. Вот она.

— Я бы, пожалуй, выбрал Верхнюю Таймыру, — сказал я, вглядываясь в карту.

— Почему?

— Могучая река. В самом центре полуострова. Мне представляется, что гусь с запиской вылетел отсюда.

— Очень возможно.

— Значит, центральная часть Бырранги? Но над нею летают самолеты.

— Что из того? Арктика — царство туманов. Кому, как не вам, знать это? Вы много раз летали над Архипелагом Исчезающих Островов, но так и не увидели его сверху.

— То все-таки было в море. Здесь суша, материк.

— Так ведь пустыня! — Савчук сердито прихлопнул ладонью. — По всем демографическим данным, пустыня. Один человек приходится на триста-четыреста квадратных километров. Мудрено ли затеряться?… А севернее озера — вот здесь! — настоящее «белое пятно». Никто из путешественников не бывал. Тут такие сюрпризы возможны!..

— Пожалуй, — согласился я. — Но для того чтобы отыскать там что-нибудь, нужно дебри руками обшарить. Каждое ущелье на ощупь…

— Вот-вот! — подхватил Савчук. — За примером недалеко ходить. Несколько лет назад Сергей Обручев открыл в Сибири целую горную страну, размерами побольше Кавказа… До Обручева считалось: низменность, никаких гор нет. Закрашивали на картах в зеленый цвет, как полагается закрашивать равнины. А какая равнина, где? Пришли, посмотрели: там горный хребет высотой до трех тысяч метров! Каково?!

Я, конечно, знал об этом. Савчук вспомнил об открытии хребта Черского, и вспомнил кстати.

Что ж, чего не бывает в жизни! Быть может, на севере Таймыра, где-нибудь в неисследованных горах Бырранга, и впрямь затерялся народ, неизвестный этнографам?

— Согласен, — сказал я. — Пустыня. Пока еще пустыня… Но должны же быть вести о «детях солнца». Какие-нибудь неясные, смутные слухи. Знаете, как распространяются слухи по тундре? Как поземка, наперегонки с ветром!

Савчук принялся разглаживать карту на сгибах.

— А почему вы думаете, — спросил он, — что я не придаю значения слухам? Это, если хотите, и есть тот след, по которому пойду. Только это совсем особый след.

— Какой же?

— Этнографический.

— Не понимаю.

— Я уже говорил о нем. Имею в виду обрывки преданий, легенд, украшения, орнамент на одежде. Пойду по этому следу сначала так. — Савчук отметил на карте пункт. — Потом сюда. Остановка здесь. И дальше на север…

Карандаш бойко постукивал по столу. Казалось, не было никаких препятствий на его пути. С легкостью форсировал он реки в тундре, перепрыгивал через пропасти, взбирался по крутым склонам Бырранги. Вдруг карта вырвалась из-под пальцев и снова с раздражающим упрямством свернулась в свиток.

— Фу, черт! — сказал Савчук и обернулся ко мне. — Нет ли чего-нибудь тяжелого под рукой?

Я порылся в карманах кителя, положил на края карты перочинный нож, записную книжку, потом, после некоторого колебания, вытащил маленький компас, сделанный в виде брелока.

— О, — сказал Савчук, заинтересовавшись компасом. — Какая красивая безделушка! Теперь не делают таких… Откуда она у вас?

— Подарок, — ответил я кратко.

— От кого же?

— От друга.

— От Звонкова?

— Нет.

— Тогда от Лизы?

— И не от Лизы.

Я постарался отвлечь внимание Савчука от маленького компаса, так как не был расположен к разговору на эту тему.

— Помилуйте, Владимир Осипович, — воззвал я к его гостеприимству. — Третий час на исходе. Завтра нам уезжать: мне в Сочи, вам на Таймыр. Когда же спать?!

Мы немного поспорили о том, кому спать на кровати, кому на диване. Потом, разместившись, погасили свет.

— Вы спите? — спросил я после некоторого молчания.

— Нет.

— Знаете, о чем я думал, когда давеча ходил с вами по музею?

— Ну?

— Ощутил себя скитальцем во времени. «Двадцатый век остался где-то за порогом, — подумал я, — а мы странствуем по залам музея, как по притихшим столетиям».

— Вот как?!

Я услышал, как пружины кровати застонали под Савчуком.

— Я очень рад, — сказал он.

— Чему?

— Вы начинаете постигать романтику нашего труда — историков. Да, именно скитальцы во времени!.. Любой народ, исчезнувший с лица земли, живет в ученом, который занимается его историей. Талант историка — назовем скромнее: интуиция — состоит, по-моему, в том, чтобы в какой-то степени, пусть на миг, воссоздать в своем воображении этот народ, ощутить себя его современником…

— В этом заключается талант беллетриста.

— И ученого!.. Допускаю, что «дети солнца» давным-давно вымерли, исчезли. Но для меня живы! Понимаете, я думаю о них, и они живы во мне…

Пружины снова загудели: Савчук устраивался поудобнее.

— Я не рассказывал вам, как выбрал свою профессию? Нет? В детстве, видите ли, довелось прочесть одну книгу. Не помню сейчас ни заглавия, ни автора. Но хорошо запомнил виньетку вначале. Замочная скважина, похожая на арку. Вдали, за аркой, высокие деревья, внизу шалаш, а на переднем плане люди в косматых одеждах, с луками и копьями в руках. Суть, кажется, заключалась в том, что герои повести — два мальчика и девочка — овладели секретом проникать через волшебную скважину и каждый раз неожиданно для себя попадали в прошлое, в девятнадцатый век, в семнадцатый век и даже в каменный. С этой книги и началось мое увлечение историей…

— Профессию выбирают по-разному, — ответил я вяло, потому что не мог знать, что слова Савчука о волшебной замочной скважине звучат почти пророчески. — Меня, например, надоумил школьный учитель географии. Да, мой покойный учитель… Но знаете что, дорогой хозяин? — прервал я себя.

— Что?

— Возникла новая, совершенно оригинальная мысль!..

— Нуте! — заинтересовался Савчук.

— Давайте-ка, друже, прервем наш разговор до утра. Ночью все-таки полагается спать…

Савчук послушно замолчал.

Вскоре до меня донеслось мерное и мирное посапывание. Быть может, Савчуку снилось, что «дети солнца» уже найдены и он делает доклад о своем открытии на конференции этнографов?

2

Я перевернулся на спину и, забросив руки за голову, уставился в потолок.

Итак, еще два дня — и я в Сочи. Лягу на зеленую траву под пальмой, сдвину на лоб фуражку и буду дремать, мечтать, пить синеву южного неба, не торопясь, по каплям.

Отпускник, отпускник!..

С какого же это года я не был в отпуске?

Да, пожалуй, с 1933-го, с первой — неудачной — экспедиции к Земле Ветлугина. Потом уже некогда было отдыхать.

Что ж, отдых заслужен мною, работа сделана!

Пусть это всего лишь три точки на карте, едва заметные на голубом фоне, почти рябь на воде. Для науки значение Земли Ветлугина, бывшего Архипелага Исчезающих Островов, велико. Для меня же открытие их — итог мучительных усилий, итог добрых двадцати лет жизни!..

С детских лет волновала тайна этих островов, поглощала все помыслы, все чувства — всего целиком! И вот тайны нет больше. Завершен труд двух поколений: открыты, изучены и сохранены от разрушения три острова в Восточно-Сибирском море.

Но радость все же неполна. О, если бы мог разделить ее со мной, с Лизой, с Андреем Звонковым, с другими участниками экспедиции ученый, предугадавший открытие островов, больше того, указавший их координаты, — замечательный человек и мой лучший друг, один из выдающихся русских географов, к сожалению, безвременно погибший!..

Я лег на бок, подоткнул получше одеяло, собираясь последовать примеру своего хозяина, и вдруг с удивлением заметил, что совсем не хочу спать.

История с запиской взбудоражила мое воображение.

Кем был этот русский путешественник, который «закольцевал» дикого гуся и отправил с ним послание — призыв о помощи? Что мешало путешественнику выбраться из тундры, если бы он был еще жив и находился в тундре?…

Возможно, что судьба его удивительным образом переплелась с судьбой загадочного народа — «детей солнца». Не держали ли путешественника в плену? И что означало указание на борьбу с птицей, которая носила имя Маук?…

Ничего нельзя было понять. Короткие, почти бессвязные слова записки напоминали крик, донесшийся издалека, скомканный, оборванный ветром.

Я улегся по-другому. Было не очень удобно на узеньком клеенчатом диване, хотя вообще я неприхотлив. Черт бы побрал эти жесткие валики!

Нет, сон не шел, хоть умри!..

Ну что ж — Русанов? Или кто-либо из участников его экспедиции на «Геркулесе»?

Русанов всегда импонировал мне. Он был русским патриотом, революционером, социал-демократом, долго находился в царской ссылке, мечтал о перестройке Крайнего Севера России, изучал Новую Землю, ратовал в печати за использование малых притоков Печоры (что осуществилось в наше время).

В одной из работ его написано: «Брожу один между скал. Лишь ветер поет мне песни в дуле ружья…» Так мог сказать лишь поэт. Он и был поэтом в душе, как большинство русских путешественников, исследователей Арктики.

Но больше всего сил отдал Русанов решению грандиозной государственной задачи — прокладке Северного морского пути. Он и погиб на полпути к цели, споткнувшись о порог, выдвинутый далеко к северу, — Таймырский полуостров.

Нам, советским полярникам, трудно представить себе условия, в которых Русанов предпринял свою дерзкую попытку.

Достаточно сказать, что у него не было рации. Зимуя во льдах, Русанов даже не знал, что началась первая мировая война.

В таких условиях ни Русанов, ни кто-либо из русановцев не могли спастись, проникнуть в глубь полуострова. Чутье путешественника подсказывало мне это.

Но если не Русанов, то кто же?…

Постепенно очертания предметов — стульев, стола, кровати, на которой спал Савчук, — начали проступать во тьме. Вот так! Скоро рассвет, а мне так и не удалось заснуть.

Безмятежный храп Савчука начал раздражать меня.

Правда, он храпел не так, как некоторые, в ужасе просыпающиеся от собственного храпа, — нет, вполне пристойно, с деликатными переливами, паузами и трелями.

Но меня возмущал сам факт. Как? Этот человек спит, а я не могу сомкнуть глаз?! Он рассказал о загадке, которая мучила его, и успокоился на этом! Сбросил бремя догадок на мои плечи и в изнеможении повалился на подушки, чтобы тотчас же захрапеть самым эгоистическим образом!

В своем негодовании я забывал, что завтра — точнее, сегодня, потому что уже светало, — Савчук отправится на край света для того, чтобы разгадать волновавшую нас обоих загадку.

Не желая больше слышать этого наглого храпа, я оделся, на цыпочках вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь. В коридоре я устроился на широком подоконнике.

Нет, не Русанов «закольцевал» гуся! Кто же тогда, кто?!

Я полез в карман за папиросами, без которых не умею думать. Пальцы наткнулись в кармане на что-то холодное. А, компас-брелок!

«Безделушка», — сказал Савчук. Как бы не так!

Сколько раз получал я нагоняй из-за этого компаса. Как часто люди, не знавшие его истории, принимались укорять меня за то, что я со студенческой скамьи не расстаюсь с ним ни на суше, ни на море.

Знакомые девушки, притрагиваясь к нему мизинчиком, лепетали:

— Талисман? Как интересно!.. — И кокетливо щурились: — Итак, Алексей Петрович, вы верите в талисманы?

Я отмалчивался: я не любил впутывать компас в свои отношения с девушками.

Талисман так талисман. Маленький компас можно было, пожалуй, назвать талисманом, потому что он был подарком друга, замечательного человека, воспоминания о котором всегда бодрили, будили энергию и силы.

Несколько лет компас провисел на стене в бревенчатом доме полярной станции на Земле Ветлугина, охраняя зимовщиков от всяких бедствий. Теперь я забрал его, так как он принадлежит мне, Андрею и Лизе и мы решили пользоваться им «в черед».

Я положил компас на подоконник. Как в детстве, хотелось чуда. Хотелось, чтобы магнитная стрелка, дрогнув, повернулась и замерла, указывая направление, по которому надо идти, в котором надо искать загадочный народ — «детей солнца».

— «Дети солнца» живы во мне! — заявил Савчук.

Но нечто в этом роде мог сказать и я.

Когда-то жил — и умер — человек, подаривший мне старомодный брелок в виде компаса. И он был «жив во мне», хотя гибель его удостоверена очевидцем, а некролог о нем напечатан в «Географическом вестнике».

Много раз в воображении я сопровождал его в толпе других ссыльнопоселенцев, идущих по широкому тракту. Перебирался с ним из Якутска в деревеньку, названную Последней, потому что дальше к северу уже не было деревень. Торопливо помогал ему увязывать вещи в пасмурное утро бегства, которое кончилось для него трагической гибелью.

А что, если?… Нет, это, конечно, невероятно. Самая невероятная догадка из всех! Хотя…

Я закурил новую папиросу, чтобы собраться с мыслями.

Перед умственным взором моим поднялось из-за плеча Русанова бледное широкое лицо. Светлая, почти соломенного цвета прядь падала на лоб, не очень высокий, но просторный и крутой. Глаза смотрели на меня через старомодные овальные очки с бесконечно добрым выражением, немного устало.

Только сейчас я подумал о том, как много общего с Русановым было во внутреннем облике этого человека.

Так же, как Русанов, он находился в царской ссылке, деятельно изучал Арктику, прокладывая путь для следующего поколения исследователей — для нас, советских полярников.

Так же мечтал о преобразовании Крайнего Севера России, заглядывая далеко вперед, через десятилетия.

И так же таинственно исчез, как в воду канул, в безмолвных просторах Ледовитого океана…

3

В окне светлело. Все явственнее проступали силуэты деревьев. Начали поблескивать крыши домов на противоположной стороне улицы.

Я продолжал неподвижно сидеть на подоконнике, держа компас-талисман в руке, любуясь Москвой, мало-помалу светлевшей, наливавшейся красками. Похоже было, будто капнули водой на переводную картинку. То, что в сумерках казалось тусклым, серым, сейчас, омытое свежей утренней росой, медленно прояснялось, оживало.

«Жив во мне…» Как должен я поступить, если он жив на самом деле? Если это его голос окликнул меня, прорвался издалека, из недр Арктики?…

Я соскочил с подоконника и прошелся по коридору.

Шансов, понятно, очень мало. Пусть даже один из ста. Но нельзя пренебрегать и этим шансом!

Игра в пятнадцать вопросов?

Как бы не так! Для меня, во всяком случае, это была не игра.

Широкое бледное лицо с отброшенной со лба светлой прядью снова всплыло в моем воображении. Теперь было на этом лице мучившее меня выражение молчаливого вопроса, как бы ожидания.

Из-за стены раздался профессионально-бодрый голос: «Дышите равномерно! Следите за дыханием!»

Стало быть, Савчук уже поднялся и, включив репродуктор, делает гимнастику!

Вскоре он вышел из комнаты с полотенцем через плечо. Спущенные подтяжки щелкали его по ногам при каждом шаге.

— Вы здесь? — удивился он. — Я думал: принимаете душ. Как спалось?

— Да как вам сказать…

— Позвольте, а это что? — В изумлении он указал на кучу окурков, лежавших на подоконнике. — Не спали всю ночь? Заболели? Что с вами?

— Потом объясню… Ответьте-ка на один вопрос. Заполнены ли штаты вашей экспедиции?

— Ну, экспедиция — это громко сказано. Еду, собственно, я один. В Новотундринске найму проводника, подсобных рабочих, если понадобятся.

— Мог бы вам рекомендовать рабочего. Исполнительный. Непьющий. Бывал в Арктике. Ручаюсь за него, как за самого себя…

— Не знаю, право, — пробормотал Савчук, с сомнением глядя на меня. — К чему мне везти его из Москвы? Да кто он?

Я поклонился.

— Вы шутите! — Савчук уронил полотенце. — Подсобным рабочим? Вы? Но ведь вы кандидат наук, были начальником полярной станции!

— Устроит любая должность, лишь бы ехать с вами.

— Вы же едете в Сочи! Отпускник!

— Проведу отпуск на Таймыре.

— Нет, вы смеетесь надо мной! — сказал Савчук плачущим голосом.

— Уверяю вас, никогда не говорил более серьезно.

— Конечно, очень рад… И в Институте этнографии не будет возражений. Но я не могу понять, уяснить… В театре и в музее вы были настроены совсем иначе.

— Да, правильно. Решение оформилось позже, этой ночью.

Я сгреб окурки с подоконника и аккуратно высыпал в мусорный ящик.

— Когда же мы едем?

— Вылет назначен на десять часов. Но хотя бы вкратце, Алексей Петрович, в двух словах…

Через стену донесся голос диктора, объявлявшего погоду:

— Ночью на Земле Ветлугина — тридцать пять градусов мороза, в Нарьян-Маре — двадцать восемь…

Я повернулся к Савчуку.

— Видите ли, уважаемый Владимир Осипович, — сказал я, — не исключено, что автором записки на бересте был мой учитель географии, понаслышке известный вам, — Петр Арианович Ветлугин…

Глава 5

На Таймыр!

1

Ну и что из того, что на Земле Ветлугина тридцать пять градусов, а в Нарьян-Маре — двадцать восемь? Нужды нет! Летим на Север, в Арктику!.. От вращающегося пропеллера вихрь поднялся на аэродроме. Савчук, стоящий на земле внизу, что-то кричит мне, азартно размахивая руками, но за ревом мотора не слышно ничего.

— Подать? — переспрашиваю я. — Что подать? Принять?…

Савчук сердится на мою непонятливость, азартнее прежнего размахивает руками. Он без шапки. Длинные прямые волосы его стоят дыбом. Полы пальто раздувает ветер.

— Ага! Мешок принять?

Я помогаю пилоту принять от Савчука мешок с баранками.

— Ф-фу!.. Ну, все как будто!

Пилот Жора укоризненно глядит на меня. С вылетом запоздали на три часа — и все по моей вине.

Что поделаешь! Не так просто изменить маршрут с Сочи на Таймыр, рывком развернуться чуть ли не на сто восемьдесят градусов!..

Только к тринадцати часам (вместо десяти!) все наконец уложено и улажено. Путевка возвращена в Управление полярных станций, майки, купленные для Сочи, спрятаны в гардероб до будущего лета, из чемоданов вместо маек извлечены видавшие виды рукавицы, свитер, шерстяные носки и прочее полярное обмундирование.

В управлении горячо поддержали мое решение лететь на Таймыр — имя Ветлугина говорило само за себя. Да, в конце концов, я ведь был вправе распоряжаться своим отпуском.

Лизе я дал телеграмму (потом оказалось, что та не застала Лизу на месте).

Неожиданно быстро уладился вопрос о должности. Директор Института этнографии оказался бывалым путешественником, привыкшим принимать решения на лету. Не будучи сибиреведом, он все же читал о Ветлугине и, когда я, представившись, принялся объяснять, почему так круто меняю маршрут, понял меня с полуслова.

— Только почему подсобным рабочим? — спросил он. — Это ни к чему. Ведь мы снабжаем Савчука рацией. Желаете сопровождать его в качестве радиста? Вы знаете радиодело?

На полярных зимовках практиковалось изучение смежных профессий, с тем чтобы в случае нужды один зимовщик мог заменить другого. В свое время я изучил радиодело.

— Вот и чудесно! — обрадовался директор. — Поезжайте радистом. Приказ будет отдан сегодня же.

Прощальные рукопожатия сопровождались самыми лестными для меня словами:

— Будем очень благодарны за помощь. Конечно, ваш ценный опыт и познания… Ваша репутация полярного путешественника…

Раскланиваясь, я решил, что директор института, наверное, увидел во мне няньку, в которой нуждается Савчук.

Но Савчук совсем не нуждался в няньке.

Уже на аэродроме он начал удивлять меня. Куда девались его неповоротливость и рассеянность! Он метался взад и вперед между машиной и самолетом, с легкостью перебрасывал свертки и чемоданы и даже прикрикнул на меня, когда я, зазевавшись, не успел подхватить на лету его богатырские болотные сапоги.

Я не обиделся. С рассвета этого дня владело мною ощущение какой-то радостной приподнятости.

Душа была уже в полете!..

А вскоре за душой последовало и тело. Со стуком захлопнулась дверца кабины, и аэродром с поспешно отбежавшими от самолета техниками, со стартером, державшим в руке флажок, с полосатой «колбасой», вытянувшейся по ветру, покатился назад и вниз.

— Ну, теперь расскажите о Ветлугине, — нетерпеливо попросил Савчук, придвигаясь ко мне. — Эту историю я знаю частично со слов Лизы и от друга Ветлугина по ссылке, Овчаренко. Что произошло с ним после побега? Почему вы надеетесь найти его на Таймыре?

Что я мог ответить своему спутнику? Мои догадки и надежды были пока еще такими неопределенными, шаткими…

Признаюсь, хотелось помолчать, побыть наедине со своими мыслями. Однако Савчук не унимался. Чтобы переменить разговор, я спросил, как поживает его грипп. Оказалось, что грипп Савчук забыл на аэродроме.

— Всегда делаю так, когда выезжаю из Москвы, — пояснил он, широко улыбаясь. — Теперь ему (гриппу) не поспеть за мной!..

Куда уж там поспеть!..

Мы стремительно возвращались в зиму из весны.

За оградой аэродрома осталась мартовская Москва, пахнущая дождем и сочинской мимозой. Подмосковные леса зачернели внизу. А в районе Ярославля снег на полях потерял желтоватый оттенок и заискрился-замерцал совсем по-зимнему. Потом брызнуло из-под крыла ослепительное сияние. Так встречала нас ледяная гладь Рыбинского моря.

Неподалеку от этих мест, в захолустном уездном городе, который стал впоследствии приморским городом, начинался след Петра Ариановича Ветлугина. Терялся же бог весть где — на самом «краю света», там, за туманной чертой горизонта…

Вспомнилось, как опальный учитель географии, покидая Весьегонск, прощался у шлагбаума со своими маленькими друзьями (девочка жалостно хлюпала носом, мальчики хмурились, крепились изо всех сил). В трогательных выражениях он благодарил «за бодрость, верность, за веру в мечту». И уже в пролетке, спохватившись, что не запасся прощальным подарком, рванул цепочку от своих часов и протянул на ладони компас, служивший ему брелоком.

Я с беспокойством провожу рукой по внутреннему карману кителя, где в особом кожаном футляре хранится маленький компас. Не оставил ли его впопыхах на подоконнике в квартире Савчука? Нет, компас цел, со мною, как всегда.

Савчук то и дело поглядывал на меня, откашливался, порываясь продолжать разговор, но, наверное, выражение моего лица останавливало его.

Затем мой спутник, привалившись к тюкам с почтой, занялся изучением географической карты. Я могу теперь без помехи думать о Петре Ариановиче, представлять себе его лицо, воскрешать в памяти интонации его голоса.

А самолет тем временем мчится все дальше и дальше на север, и маленькая тень бежит за ним по снегу, как жеребенок за матерью…

2

В Нарьян-Маре Савчуку пришлось похлопотать. Наш самолет был почтовый. Его хотели дополнительно загрузить, а нам — двум пассажирам — предложили дождаться следующего самолета, который должен был прибыть через три дня.

Нас это, понятно, не устраивало, и я уже начал нервничать. Впрочем, мое вмешательство не понадобилось. Савчук не отходил от начальника аэропорта до тех пор, пока тот не выскочил из конторы, хлопнув дверью, и не завопил на весь аэродром:

— Да ладно уж, летите этим самолетом, летите! Посылки подождут!

По собственному опыту я знал, что такое настойчивость Савчука.

Любопытно было наблюдать моего спутника в действии. При его громоздкости это отчасти напоминало снежную лавину, катящуюся с горы, все сметающую на своем пути.

Он определенно оживал и веселел по мере продвижения к Таймыру.

Когда нас разместили на ночлег, неизменно бодрый Савчук снова принялся одолевать меня расспросами.

— Почему все же Ветлугин? — бормотал он над ухом: говорить приходилось вполголоса, потому что на соседней койке спал наш пилот Жора. — Русанов — это понятно, но Ветлугин?… Никак не могу взять в толк. Бывшая деревня Последняя — ныне Океанск — и Таймырский полуостров!.. Между ними огромное расстояние, непроходимая тундра, множество мелких, преграждающих путь рек, наконец, Хатангский залив!..

— Морем можно добраться скорее, — ответил я кратко.

— Морем? Но почему морем?

— Потому что Ветлугина унесло на льдине в океан.

— Унесло, правильно!.. Овчаренко видел это. Стало быть, погиб?…

— Я бы и сам думал так, если бы не был гидрологом. Профессия помогает мне сохранять оптимизм.

— Не понимаю связи.

— Она проста. У восточного берега Таймыра есть постоянное береговое течение. Если ветры, дувшие во время побега Петра Ариановича, были благоприятны, то льдину, на которой он находился, могло отжать к берегу. Где, в каком месте — трудно сказать…

— Но ведь льдину, должно быть, долго носило по морю?

— Да, несколько дней.

— Чем же он питался эти дни?

— Известно, что в мешке у Ветлугина был запас продовольствия. Кроме того, с ним было ружье. Он мог убить тюленя или белого медведя. В этом случае мяса и жира хватило бы надолго.

— Впервые слышу о возможности такого путешествия на льдине!

— Вы, наверное, незнакомы с соответствующей литературой. Русанов в своей книге приводит несколько случаев.

— Русанова не читал.

— Возьмите хотя бы историю этого ненца… как, бишь, его?… Учу или Упа, не припомню имени…

— А что с ним произошло?

— Он охотился в мезенской тундре, увидел белого медведя на льдине, которую прибило к берегу, и убил его…

— Так…

— Ветер переменился, пока охотник сдирал шкуру с медведя, и льдину отнесло от берега. Учу оглянулся, а вокруг уже вода. Что делать? Льдину с ник и с медведем тащит на северо-восток, в открытое море.

— Он бы вплавь!

— Куда там!.. Ледяная вода! А может, и плавать не умел, не знаю… Но вы поразитесь, когда узнаете, куда прибило льдину с ненцем…

— Куда же?

— Ну, как думаете, куда?

— Остров Колгуев?

— Дальше!

— Неужели Нарьян-Мар, где находимся сейчас?

— Гораздо дальше!

Савчук недоверчиво молчал.

— Обская губа, — сказал я.

— Невероятно!

— Русанов — признанный авторитет, — заметил я внушительно. — Сведения его всегда достоверны, безупречно достоверны.

— Нет, я не то хотел сказать. Действительно, огромное расстояние, сотни километров!.. Льдину, конечно, протащило через Югорский Шар и Карские Ворота?

— В том-то и дело, что нет. Ненца обнесло вокруг Новой Земли.

Савчук только крякнул.

— Это, заметьте, случилось в начале лета. Охотник вынужден был, понятно, строго соблюдать медвежью диету.

— Да, убитый медведь пригодился.

— Еще как! Сало и мясо медведя охотник ел. Шкурой укрывался.

— Льдина со всеми удобствами, — пробурчал Савчук в подушку, но я услышал его.

— Все еще не верите? Напрасно! Вы просто никогда не изучали морских течений. Они прихотливы… Согласен, ненцу повезло… Так вот, он плыл и плыл себе, дожевывая своего медведя. И вдруг однажды, высунув голову из-под медвежьей шкуры, увидел берег. Вдали среди туч виднелись горные вершины, голые и черные, местами покрытые снегом. Учу понял: это Новая Земля.

— Куда махнул, однако!..

— Я передаю вам то, о чем писал Русанов. Хотите слушать дальше?

— Просто комментирую про себя…

— Ну-с! Целое лето льдина с ненцем плыла вдоль западного берега Новой Земли. К осени обогнула Новую Землю и вошла в Карское море. Горы скрылись из глаз. В октябре охотник снова увидел низменные песчаные берега, похожие на его родную мезенскую тундру. Он удивился. Неужели, как в сказке, вернулся домой?… Сильно обтаявшая льдина близко подплыла к берегу, и ненец вброд перебрался на землю. Оказалось, что он высадился на правый, восточный берег Обской губы.

— Самое удивительное путешествие, о котором когда-либо слышал, — изрек Савчук после паузы.

— Значит, просто не слышали об удивительных путешествиях, — сказал я сердито. — Люди в Арктике чувствуют себя на льдинах иной раз надежнее, чем на борту корабля. Тот же Русанов рассказывает об одном зверопромышленнике, которого бросили на произвол судьбы посреди Карского моря.

— Как так?

— А так! Зверопромышленники били тюленей на большом скоплении льдин. Поднялась буря. Хозяин, владелец корабля, струсил, снял только тех охотников, которые находились поблизости, а за последним, дальним, не решился идти. Охотника сочли погибшим. А через полтора или два месяца тот заявился домой жив-живехонек. Оказывается, носило его по всему Карскому морю. Ничего, обжился на льдине. С голоду не пропал. Были у него патроны, ружье, приспособил удочку… И прибило этого счастливчика — где бы вы думали?

— Не знаю уж, что и думать.

— К Таймырскому полуострову! Цели нашего с вами путешествия. Зверопромышленник вышел на берег Харитона Лаптева, между устьем Енисея и мысом Челюскин… Аналогия полная! Удивляюсь, как вы не замечаете ее!

— С чем аналогия?

— Да со спасением Ветлугина! («Предполагаемым спасением», — поправился я.) Разница только в том, что ветлугинская льдина прошла не мимо западного, а мимо восточного берега Таймыра. Ведь Океанск — бывшая деревня Последняя — расположен на восток от Таймыра.

— Вы сказали, что у Ветлугина было с собой ружье?

— Да. И запас сухарей. К сожалению, записка написана печатными буквами. Я сразу бы узнал почерк Петра Ариановича…

— В записке нет указаний насчет льдины.

— Петр Арианович вынужден был экономить место. Он сообщал только о самом главном, о самом важном… Нет, все прекрасно укладывается в эту схему. Хотите, объясню, как представляю себе развитие событий последовательно одно за другим?

— Слушаю вас. Только говорите тише: мы разбудим Жору.

— А я и не сплю вовсе, — подал голос пилот. — Я уже давно не сплю. Ну, так как же оно было, по-вашему?

— Ветлугин и Овчаренко находились на поселении в деревне Последней, там, где теперь Океанск. Читали об этом? — обратился я к пилоту.

— Нет, не пришлось как-то.

— Об этом сообщали в свое время. Ну вот! В 1916 году ссыльные решили бежать. Сговорились с американским контрабандистом Гивенсом — тот второе лето приходил в устье реки, торговал из-под полы спиртом, скупал за бесценок пушнину. Ссыльные отдали ему за услугу пятьдесят или шестьдесят шкурок песца — все, что было у них. Но Гивенс подвел, обманул.

— Гад! — коротко определил Жора.

— Совершенно верно. На рассвета (дело было в конце августа или даже в сентябре) Ветлугин и Овчаренко стали перебираться к кораблю по льдинам берегового припая. Вдруг крики за спиной, выстрелы. Погоня!

— Погоня-то откуда?

— А это казаки прибыли из Якутска. Гивенс заблаговременно предупредил начальство.

— Ну как же не гад?!

— Да, деловой человек: и с ссыльных пятьдесят шкур содрал, и перед якутским начальством выслужился… Беглецы увидели: дело-то оборачивается по-плохому. Ветлугин побежал к кораблю. Овчаренко приотстал. Льдину, на которой стоял Ветлугин, оторвало от берегового припая и понесло.

— Куда понесло?

— В море. В открытое море. Куда же еще?

— Неужели Гивенс шлюпки не спустил?

— И пальцем не шевельнул. Ушел домой на восток. А льдину с беглецом потащило на запад.

Жора с отвращением сплюнул и повторил фамилию американца, переиначив ее в обидном для того смысле.

— Представьте себе, — продолжал я, — что льдина с Ветлугиным плывет на запад. День плывет, два, три, неделю — не знаю сколько. Вокруг полным-полно льдин, все бело до самого горизонта. Ветлугин не видит земли, хотя она, возможно, близко, совсем рядом…

— С левого борта, — вставил пилот.

— Он мог только догадываться об этом. Ледяные поля то останавливаются, от опять возобновляют свое движение. Во время одной из таких остановок по каким-то признакам (не знаю, по каким) Ветлугин определяет, что караван льдин приткнулся к берегу. И он перебирается на землю. На юге синеют горы. Это Таймыр, горы Бырранга!

— Даже не полярный Робинзон, а какой-то Синдбад-Мореход, — пробурчал Савчук.

— Извините, это столь же правдоподобно, как ваши сказочные «дети солнца».

— А чего сомневаться-то? — неожиданно поддержал меня Жора. — Папанинцы сколько времени дрейфовали на льдине? А ненцы-охотники, о которых писали в книгах? Почему же товарищ Ветлугин не мог выжить, уцелеть? Я бы, например, выжил! — Он спохватился, что это может показаться похвальбой, и поспешил добавить: — То есть, конечно, приложил бы все старания, чтобы выжить.

Но Савчук молчал. Укладываясь на узкой койке, он принялся ожесточенно взбивать подушку и подтыкать под спину одеяло.

— Однако довольно смелая гипотеза, — пробормотал мой спутник, смущенно покряхтывая, и по этому покряхтыванию я понял, что не убедил его.

3

Из Нарьян-Мара мы вылетели затемно. Теперь наш курс лежал не на север, как раньше, а на северо-восток. Когда пилот поднял самолет на две тысячи метров над землей, стало видно солнце. Огромный красный диск медленно выплывал навстречу из-за гор.

В полном молчании, сидя каждый у своего окна, мы наблюдали торжественный восход солнца.

Сомнения, высказанные моим спутником по поводу предполагаемого спасения Ветлугина, вызвали небольшую размолвку между нами. Во время завтрака, при шумной поддержке Жоры, принявшего судьбу Петра Ариановича близко к сердцу, я назвал Савчука архивным деятелем, бумажным человеком, лишенным воображения. Последнее как будто особенно уязвило его, и он надулся. Он дулся на меня почти всю дорогу от Нарьян-Мара до Дудинки.

Может быть, я проявил неумеренную горячность? Изложенный мною вариант спасения Ветлугина и впрямь был фантастическим, я сам понимал это.

Совесть мучила меня. То и дело я косился на громоздкую фигуру в меховом пальто, угнетенно сутулившуюся у окна.

Угрюмые хребты полезли под крыло. Это был Пай-Хой — горная страна, северное продолжение Урала.

Мы пролетели над Югорским полуостровом. Влево остались Амдерма и Хабарове, вправо — Воркута, новый индустриальный город, дальний заполярный родич уральских индустриальных городов.

Перешагнули Пай-Хой. А дальше уже Азия, Сибирь!

Под крылом засияла широченная полоса — залив, скованный льдом.

— Обская губа, — сказал я, глядя в окно.

Савчук кивнул.

— Вернулись из марта в январь, — продолжал я.

— В январь?… Почему?

Я поспешил пояснить свою мысль. В Москве снег стаял, туман низко висит над домами, иногда моросит дождь. Здесь же зима еще в полной своей красе и силе. И обский лед тверд, прочен на вид, не то что лед Рыбинского моря, который уже пошел полосами — предвестие ледохода.

На самолете двигаемся встречь времени, как бы перебрасывая назад листки календаря.

— Что ж, мысль справедливая, но имеет и другой, более глубокий смысл, — сказал Савчук, поворачиваясь ко мне всем корпусом. (Честная душа, он не заподозрил маленькой хитрости, подвоха с моей стороны. Ведь я просто искал повода для примиряющего разговора.)

Этнограф развернул свиток, лежавший перед ним на тюках. Я ожидал увидеть обычную карту Сибири, нечто вроде зеркала, в котором отражается все, что проносится внизу. Но это была историческая карта. Цветные полосы пересекали ее во всех направлениях.

— Семнадцатый век, — сказал мой спутник. — Сибирь к нашему приходу, то есть к приходу русских.

— Итак, перед нами карта не настоящего, а прошлого Сибири? Проникаем в волшебную замочную скважину?

Савчук с недоумением посмотрел на меня.

— Виньетка в книге, помните?

— Ах да! Ну конечно. Скитальцы во времени!

— На самолете — в семнадцатый век!

— Как знать, как знать… — сказал задумчиво мой спутник. — А может быть, еще дальше…

Я с любопытством, уже неподдельным, нагнулся над картой.

— Оранжевый цвет — юкагиры, древнейшие жители северной Сибири, — пояснил Савчук. — Синий показывает расселение ненецких племен. С юга наползает желтизна, надвигаются эвенки…

— Северная часть Таймыра, я вижу, не закрашена.

— Не зря же мы летим туда.

— «Белое пятно» в этнографии?

— Именно.

— А что обозначают красные стрелки?

— Пути продвижения русских первооткрывателей Сибири.

— Стрелки обрываются на полдороге к «белому пятну».

— В семнадцатом веке не проникли в горы Бырранга.

— Не проникли, насколько я понимаю, и в восемнадцатом, и в девятнадцатом, и в двадцатом. Почему? Горы Бырранга очень высоки, являются неодолимой преградой?

— Нет, горы не очень высокие. Просто считалось (и до сих пор считается), что идти туда незачем.

Савчук вытащил из кармана небольшую книжку, перелистал ее, нашел нужное место.

— «Северная часть полуострова, начиная с хребта Бырранга, — прочел он, — совершенно необитаема для человека». Это новинка, — добавил он, — последнее по времени исследование о Таймыре, очень ценное. Автор — Александр Попов. Издание Академии наук. Называется «Тавгийцы».

— Кто это тавгийцы?

— Их именуют еще нганасанами, народом ня. Старое название — самоеды…

Он быстро перебросил несколько страниц.

— «Тавгийцы — наиболее богатые оленеводы среди народов Крайнего Севера…» Нет, не то! «Тундра — родная стихия тавгийца, как знойные пески для бедуина…» Тоже не то! Ага, вот: «Тавгийцы — самая северная этническая группа Старого Света». Имеются в виду Европа и Азия.

Савчук опустил книгу на колени. Глаза его блестели.

— Вы видите, нужна поправка к этому утверждению, — заключил он. — Самым северным народом в Советском Союзе, а значит, и во всей Евразии являются не нганасаны (или тавгийцы), но «дети солнца».

— Которых обнаружил в горах Бырранга Петр Арианович Ветлугин, бежавший из царской ссылки, — сказал я тоном, не терпящим возражений.

Савчук поколебался с минуту.

— Да. Которых обнаружил в горах Петр Арианович Ветлугин, — согласился он добродушно.

«Перемирие» было заключено между нами на этих условиях.

Ночевка в Дудинке, на берегу Енисея, прошла очень спокойно, к удивлению, а может быть, и огорчению пилота Жоры. Ему, видимо, нравилось присутствовать при споре двух ученых, сохраняя при этом глубокомысленный вид третейского судьи.

Рассвет следующего дня был холодным, синим. Меня и Савчука он застал уже в кабине самолета.

Когда мы поднялись над Дудинкой, я не увидел ее прощальных огней. Мороз на совесть выбелил окна кабины. Пока я дышал на стекло и торопливо скреб его ногтями, как делают в трамвае, когда хотят проверить, не проехал ли остановку, город остался позади. Только оранжевое зарево, охватившее добрую четверть неба, напоминало о Дудинке. Вскоре исчезло и оно.

Наш пилот, боясь обледенения, поднимал самолет все выше и выше. Под крыльями запенились облака. Сидевший на тюках Савчук зевнул (в который уже раз!) и зябко поежился.

— Бр-р! — сказал он, поймав мой взгляд.

— Прохватывает?

— Еще как!

Разговор на таком холоде, понятно, не мог быть более содержательным.

По курсу самолета — один из самых юных наших заполярных городов, Новотундринск, раскинувшийся на самой границе леса и тундры. Там придется попрощаться с Жорой и пересесть с самолета на санки, запряженные оленями. Что ж, повернемся спиной к цивилизации, к двадцатому веку, и углубимся в каменный, стремясь на поиски сказочных о детей солнца»!

Воображаю, как холодно будет на санках!..

Солнце появилось в положенный час. Оно появилось даже раньше положенного часа, так как мы летели на очень большой высоте. Огромный шар выкатился на край горизонта, и колышущиеся, как океан, облака бережно приняли его. Тотчас же длинные алые пятна, будто следы брызг, протянулись по облакам с востока на запад.

Я засмотрелся на игру солнечных лучей. Наверное, впереди от вращения пропеллера образовался пестрый вихрь, радужные концентрические круги.

«Дети солнца»… Странное название — «дети солнца»!..

К ним шли (но не дошли) первооткрыватели Таймыра, лихие стрельцы Мангазейского острога. К «детям солнца» шел (и пришел!) с северо-востока, со стороны моря Лаптевых, беглый ссыльнопоселенец Ветлугин. К ним стремились и мы теперь.

В горы Бырранга, на Таймыр, на Таймыр!..

Пригревшись на солнышке у окна, я незаметно задремал.

Меня разбудила тишина. Рев моторов прекратился. Рядом стоял улыбающийся Савчук.

— Как? Уже Новотундринск? — спросил я, вскакивая.

— Видите, как хорошо, — сказал мой спутник. — И не заметили, как долетели. А сколько лет пришлось добираться до Таймыра землепроходцам, первооткрывателям!..

— Так ведь то было три века назад, — пробормотал я, протирая глаза и стряхивая дремоту.

Глава 6

Киносеанс в тундре

1

Новотундринск, районный центр, стоит на краю леса.

Приблизясь к тундре, лес не обрывается круто. Низкорослые, кривые лиственницы — все, что осталось от могучей сибирской тайги, — еще цепляются за жизнь в долинах рек. Там они хоронятся от свирепых ветров, находят влагу, питательные вещества, принесенные сверху (то есть с юга) течением. Повторяя речные извивы, полоски леса проникают далеко на север. Это как бы мыски, врезающиеся в безлесную арктическую степь.

Новотундринск расположен на одном из таких мысков.

Город был совсем еще молод, только отстраивался. На каждом шагу рядом с деревянными домами попадались остроконечные чумы, крытые оленьими шкурами, напоминавшие обыкновенные шалаши. Некоторые улицы представляли собой пока что пустыри, и лишь дощечки с названиями свидетельствовали о том, что тут в ближайшее время — возможно, даже этим летом — поднимутся дома.

Тундра росла ввысь, тундра строилась!..

Мы прибыли в Новотундринск во второй половине дня. Пока добирались до Дома приезжих, распаковывали вещи, умывались, уже свечерело. (В это время года смена дня и ночи за Полярным кругом происходит так же, как и в средних широтах.)

Полагалось бы малость отдохнуть, но Савчук не хотел и слышать об отдыхе. Наспех перекусив, он потащил меня в Новотундринский райком партии.

— В райком? Почему в райком? — удивился я.

— А я так привык. Полевую работу обязательно начинаю с посещения местных партийных организаций. Понимаете, очень важно для ориентировки: указывают нужных людей, подсказывают решение, помогают уточнить маршрут…

Мысль показалась мне здравой — спутник мой, видимо, умел разбираться не только в архивах и был сейчас в своей сфере.

По дороге в райком я остановился у группы лиственниц.

Дерево это по справедливости можно назвать северным оленем среди растений, гак оно неприхотливо.

Корни его обычно углублены в почву не более чем на десять сантиметров.

Глубже начинается уже вечная мерзлота. И на этом тоненьком пласте живет дерево — невысокое, по пояс человеку, но коренастое, упрямое, с сучьями, наклоненными к земле.

— Похоже на путника, который бредет против ветра, — сказал я. — Лбом рассекает воздух, наклонился вперед, широко расставляет ноги, приседает, напрягается, и все же идет, идет!..

Мы некоторое время с уважением постояли у группы лиственниц и двинулись дальше.

Однако в райкоме нам не повезло: секретарь райкома был занят.

— Проводит совещание со строителями города, — пояснила девушка в приемной. — Приходите часика через полтора-два. Как о вас передать?

Савчук назвал себя.

Мы вышли на улицу и остановились в нерешительности. Куда деваться? Чем заполнить паузу — эти полтора-два часа?

Меня поразило оживление, царившее в Новотундринске. Мимо одна за другой проносились оленьи упряжки. На санках сидели колхозники-нганасаны в добротных сокуях, украшенных разноцветными узорами, с развевающимися за спиной красными, синими и зелеными суконными лентами. Они весело перекликались и размахивали длиннейшими шестами — хореями. Почему-то все ехали в одном направлении.

— Движение, как по улице Горького в часы «пик», — пошутил я.

— Праздник? — недоумевающе сказал мой спутник. — Сегодня нет праздника… Ярмарка? И ярмарки нет…

— А вы остановите и спросите кого-нибудь из нганасанов, — посоветовал я. — Вы знаете нганасанский язык?

— Только теоретически. Как этнограф. Но я хорошо знаю якутский. А вадеевские нганасаны понимают по-якутски.

— Чего ж лучше!

Савчук поднял руку, как это делают милиционеры ОРУДа, и, остановив проносившуюся мимо упряжку, обратился к ее владельцу за разъяснениями.

Спрошенный произнес в ответ длинную фразу. Савчук с недоумением посмотрел на него, потом обернулся ко мне.

— Сны на стене? — повторил он по-русски. — Сны на стене смотреть?…

Нганасан сказал еще что-то.

— О чем это он? — поинтересовался я.

— В круглых ящиках привозят сны?…

— Ах, в круглых! — Меня осенило: — Так ведь это кино!

Нганасан, как снежный вихрь, умчался на своих санках, а мы продолжали стоять посреди улицы.

— Кино? — повторил в раздумье Савчук. — Это, должно быть, интересно: в тундре кино! Я никогда еще не видел в тундре кино. Может, сходим, Алексей Петрович?

Я, однако, больше склонялся к тому, чтобы вернуться в Дом приезжих. Пилот Жора, с которым мы успели сдружиться за дорогу, наверное, собрал в ожидании нас походный ужин. Неплохо бы погреться в сухих шерстяных носках у печки, задумчиво глядя на прыгающие огоньки, слушая краем уха, как расторопный Жора хлопотливо позванивает за спиной тарелками и стопками.

— Успеете погреться, — осадил меня Савчук, в характере которого все более явственно начинала проступать деспотическая жилка. — Нет, посмотрим-ка лучше кино!

— А какая картина?

— Да разве в картине дело? Интересно на самих зрителей посмотреть.

С этим я согласился.

2

В Новотундринске еще не построили кинотеатр, и поэтому сеансы давались в школе-новостройке. Она видна была издалека, все ее три этажа, сложенные из отборных бревен, — чуть ли не самое высокое и красивое здание в городе.

Вокруг школы, показалось мне, рос кустарник или карликовый лес. Лишь приблизясь, я понял, что ошибся. То был не лес и не кустарник, а рога оленей, стоявших и лежавших на снегу перед крыльцом. Кроткие животные смирно ожидали своих хозяев. Судя по количеству оленей, смотреть «сны на стене» собрались люди по крайней мере из пяти или шести нганасанских стойбищ.

Мы опоздали к началу сеанса и вошли в зал, когда там было уже темно. Зал, надо думать, был набит до отказа. Сильно пахло прелыми шкурами.

Я пристроился на краешке скамьи. Савчук, пыхтя, уселся за моей спиной.

Иногда потрескивание аппарата и взволнованное дыхание зрителей заглушалось шепотом. Кое-кто из присутствующих уже видел картину и спешил оповестить новичков о том, что будет дальше.

Сегодня демонстрировался киножурнал, но реакция зрительного зала была бурной, пожалуй, более бурной, чем если бы показывали самый захватывающий приключенческий фильм. То, что выглядело обычным где-нибудь в калужском или полтавском колхозе, воспринималось здесь как нечто поразительное, волшебное.

На экране стояла смущенно улыбавшаяся птичница, окруженная белыми цыплятами-леггорнами, и кормила своих суетливых питомцев. По залу перекатывалась волна взволнованных возгласов.

Подумать только: птица не улетает от человека, как ей положено! Больше того — принимает пищу из рук!

Нганасанам, народу оленеводов и охотников, которым известны только дикие птицы, это представлялось чудом.

В глазах мельтешило от белого колыхания. Леггорны сбегались к птичнице со всех сторон. Некоторые взлетали к женщине на плечи. Она тонула среди них, как в снегу.

Мой сосед-нганасан, повернувшись ко мне, чуть было не столкнул меня со скамьи.

— Чего смотрит эта женщина? — пронзительно закричал он, довольно правильно выговаривая по-русски. — Почему не хватает птиц, не скручивает им головы?

Я не успел ответить, потому что на экране появился инкубатор. Как? Обыкновенный ящик высиживает птенцов?!.

Гомон и смех стояли в зале. Школьники звонкими голосами объясняли что-то своим родителям, быть может, высчитывали количество яиц, которые за раз подкладывают под эту диковинную железную наседку. Было от чего ахнуть.

Но больше всех ахал и удивлялся мой сосед. Это был, видно, один из тех добрых людей, которые не могут восторгаться в одиночку, а должны постоянно разделять с другими все переполняющие их грудь чувства. Он то поворачивался ко мне, больно толкаясь острым локтем, то привставал с места и переговаривался через весь зал со знакомыми, пока его сердито не одергивали сидящие сзади.

Удовольствие зала достигло наивысшей точки, когда птицеводческую ферму сменили на экране свекловичные поля.

Сахар в тундре появился сравнительно недавно, и многие зрители полагали в простоте, что его добывают на копях, откалывая кусками, как уголь, от высоченной, под облака. Сладкой Горы.

Сейчас нганасаны воочию убедились, что это не так. Сахарную свеклу собирают на полях, вытаскивая из земли, потом везут на завод, варят, отжимают, перерабатывают, прессуют.

Мой сосед снова заерзал на месте от энтузиазма.

— Довольно прыгать, друг, — сказал я, цепляясь за парту, чтобы не упасть. — Угомону на тебя нет!..

Зажегся свет. Я огляделся.

На глаз тут было человек восемьдесят, по тундровым масштабам — тьма народу. Странно было видеть, что взрослые, большие люди сидят за маленькими партами, скрючившись в три погибели, почти касаясь подбородка коленями. Сидели, впрочем, и в проходе между партами, подложив под себя сложенную верхнюю одежду. Яблоку, как говорится, негде было упасть. Опоздавшие к началу сеанса подпирали спинами стены, сидели даже на подоконниках.

Я покосился на своего беспокойного соседа. Он смотрел на меня маленькими глазками, простодушно мигая. Безволосое лицо его пошло вдруг мелкими лучеобразными морщинками. Он улыбался. Улыбка, по-видимому, служила вступлением к разговору.

Но в это время его окликнули с другого конца зала:

— Бойку-наку!

И мой сосед-непоседа поспешил туда чуть ли не по головам, и, наверное, всего лишь для того, чтобы пожать руку приятелю.

Я уселся за партой поудобнее.

В конусообразном луче света, падавшем из-за наших спин, возникли виды Сочи.

«То-то крику будет сейчас», — подумал я. Однако, сверх ожидания, в зале было тихо. Зрители недоумевающе молчали. Видимо, деревьев на экране было слишком много. В них нелегко было сразу поверить.

На экране появился пляж, покрытый бронзовыми телами. Мигнула пенная линия прибоя, закачались пальмы, треща плотными, словно бы жестяными листьями. Безо всякого сожаления я подумал о том, что сегодня мог бы лежать под одной из этих пальм.

Кто-то вошел в зал. Я догадался об этом по скрипу двери и недовольному бормотанию зрителей, сидевших сзади.

Замелькали белоснежные санатории, похожие на освещенные солнцем айсберги, вильнуло и помчалось прочь от нас приморское шоссе, обсаженное эвкалиптами.

Запоздавший стал протискиваться к экрану, видимо, ища кого-то, остановился подле нас и произнес шепотом:

— Извините, ваша фамилия Савчук?

— Да! — откликнулся Савчук.

— Мне сказали, что вы спрашивали меня. Я секретарь райкома Аксенов…

Савчук поспешно встал, за ним поднялся и я. Мы поочередно обменялись неловким рукопожатием с Аксеновым, стоя в темноте, рассеченной надвое зыбким лучом. И почти сразу же вспыхнул свет.

3

Аксенов был молодой, невысокого роста, очень быстрый в движениях долган в черной гимнастерке, туго подпоясанной военным ремнем. Таков, как я заметил, излюбленный костюм большинства районных работников, независимо от того, где живут они — в подмосковной ли Рузе, в заполярном ли Новотундринске.

Савчук представил меня и принялся объяснять цель нашего приезда.

Аксенов внимательно слушал, изредка кивая. Вдруг лицо его оживилось:

— Вы, кажется, сказали о Птице Маук?… Извините, что прерываю вас… В детстве я слышал об этой Птице. Матери пугали ею ребят. Нечто вроде вашего русского Буки, если хотите.

— Очень ценно!.. Значит, не только у нганасанов, но и у долган… — Савчук принялся вытаскивать из кармана блокнот.

— Да не спешите записывать. Больше, к сожалению, ничего не смогу добавить. Бука и Бука.

— Ну, хоть внешний вид! — взмолился этнограф. — Как описывают ее?

Аксенов неопределенно пошевелил пальцами:

— По-моему, этакое чудище. Ни сова, ни гусь, ни куропатка. Ни на одну из птиц не похожа… Урод! Да, именно урод! Помнится, упоминалось слово «урод».

Савчук записал все это в блокнот.

— А насчет людей должен вас, к сожалению, разочаровать, — сказал Аксенов. — Нет в нашем районе других народностей, кроме нганасанов и долган. Мы бы знали.

— Речь, собственно говоря, идет о легендарных людях, — осторожно уточнил Савчук. — Люди из сказки, которые располагаются где-то на севере полуострова, в районе Бырранги.

Аксенов подумал.

— Бырранги? — переспросил он. — Тогда, может, имеете в виду «каменных» (то есть горных) людей? У нас много сказок ходит о них. Страна Мертвых — это ведь, наверное, то, что вам нужно?

Он перевел вопросительный взгляд на меня. Я молча пожал плечами. Москва — Нарьян-Мар — Дудинка — Новотундринск — Страна Мертвых! Ну и маршрут!..

Аксенов пригласил нас к себе в райком, где продолжалось обсуждение маршрута. Районные работники теснились у стола, вставляя в разговор свои замечания, давая советы.

— Товарищам потолковать бы с Бульчу, — предложил кто-то.

Вокруг засмеялись. Сам Аксенов снисходительно усмехнулся.

— А я не шутя говорю, — продолжал местный работник, выдвинувший кандидатуру Бульчу. — Поскольку речь зашла о «каменных людях», о Стране Мертвых.

— У нас тут старичок есть один, в прошлом знаменитый охотник, — пояснил Аксенов. — Теперь не охотится, стар стал, только сказки и годится рассказывать. Такую сказку о «каменных людях» сплел!..

— Товарищи из Москвы разберутся в сказках, — стоял на своем упрямый защитник Бульчу. — Если подойти к сказкам научно, с умом, просеять их хорошенько… Так ли я говорю, товарищ?

Савчук утвердительно кивнул.

— И ведь что сплел, подумайте! — сказал Аксенов, улыбаясь. — Будто сам бывал в Стране Мертвых и видел этих «каменных людей»…

— Неужели? — Савчук подался вперед, держа на коленях раскрытый блокнот.

— Охотницкие байки! — пренебрежительно пробормотал кто-то.

— Значит, Бульчу бывал в горах? А когда?

— Лучше его самого расспросите. История долгая… Из-за оспы получилось все. То есть это он объясняет, что из-за оспы…

— Сегодня Бульчу в городе, — подали голос от двери. — Наверное, в школе сидит, на кино.

— Где кино, там и Бульчу наш. Ни одной новой картины не пропустит.

— Да ведь сеанс уже кончился?

— А он все сеансы просиживает подряд.

— Ну, так как? — обратился Аксенов к Савчуку. — Пошлем за ним?

— Обязательно! Непременно! Очень просим послать!

В школу за Бульчу отрядили комсомольца.

— Удастся ли только его разговорить? — высказал опасение Аксенов. — Очень, знаете ли, высмеивали его с этими «каменными людьми». Даже прозвище дали: «Человек, который потерял свой след». У нганасанов слово «лжец» или «сумасшедший» не применяется к пожилому человеку. Оно деликатнее как будто получается, но все-таки тоже нехорошо.

— Старик, заметьте, самолюбивый, обидчивый, — вставили из угла.

— Как же, когда-то гремел на весь Таймыр! Лучший охотник был! Его портрет в журнале «Огонек» напечатан.

— Да вы, по-моему, рядом сидели на киносеансе, — повернулся ко мне один из районных работников. — Его еще потом знакомые отозвали.

— Но того человека зовут не Бульчу, а Бойку-наку, — сказал я.

В кабинете Аксенова снова засмеялись.

— Бойку-наку — не имя, а обращение, — объяснили мне. — По-нганасански значит «дедушка».

— Он, он, — подтвердил районный работник. — С виду такой неказистый, маленький, суетливый, лицо с кулачок.

Это, несомненно, был мой сосед по кино, тот самый старик, который визгливо засмеялся, когда белая курица, трепыхая крыльями, взлетела на голову птичнице. От восторга он не мог усидеть на месте и все время ерзал и подскакивал, будто его кололи сзади шилом.

Запыхавшийся комсомолец появился в дверях.

— Уехал! — объявил он с порога. — Бульчу уехал! Кино кончилось, он и…

— Догоним! — Савчук вскочил, опрокинув стул.

— Не догоните, — успокоительно сказал Аксенов. — У Бульчу лучшие олени на Таймыре. Эх, жаль, упустили его!.. Теперь по бригадам пойдет кружить, рассказывать родичам о кино. Где родичи у него?

Выяснилось, что родичей у Бульчу полно. Три зятя находятся в таких-то и таких-то зимниках. Еще есть с полдюжины племянников. Тундра велика, а во время зимнего сезона охоты нганасаны живут разбросанно.

— Придется погоняться за ним, — сочувственно сказал Аксенов. — Ай да старик! Сколько хлопот причинил. А то, может, поживете у нас, отдохнете, а мы сами его доставим?

— Нет, догоним, догоним!

— Стоит ли еще хлопотать-то? — пробасил чей-то скептический голос.

Я подумал про себя о том же: старик Бульчу со своими охотничьими байками не вызывал у меня доверия.

Но Савчук настоял на своем.

«Очевидец, очевидец», — бормотал он, размахивая блокнотом в сильнейшем волнении.

Оленей и санки Аксенов пообещал выслать к Дому приезжих. Савчук решил выехать в погоню за Бульчу немедленно.

— А я жду, жду! — радостно встретил нас пилот Жора, поднимаясь от жарко натопленной печки. — Сальца порезал. Консервы открыл. Вот и чаек-коньячок.

— Какой там чаек-коньячок! — ответил я с огорчением. — Уезжаем сейчас.

— Куда? Зачем?

— Нужного человека догонять, — пояснил Савчук, роясь в своих вещах.

— Обиднее всего, — прибавил я сердито, — что человек этот рядом полтора часа сидел. Вот тогда бы его за рукав ухватить!..

Жора, кажется, так и не понял ничего. Мы, впрочем, поужинали (очень вредно отправляться в путь с пустым желудком, сильнее донимает холод), но ели наспех — у крыльца уже раздавались голоса и поскрипывал снег под полозьями санок.

Мороз был изрядный, градусов тридцать. Звезды сияли в черном небе, высокие, яркие, — верный признак, что до оттепели еще далеко.

Под высокими, удивленно глазевшими на нас северными звездами мы помчались на оленях в тундру — вдогонку за сказкой!..

Глава 7

Очевидец

1

Нганасанский колхоз «Ленинский путь», членом которого состоял Бульчу, размещается зимой вдоль края леса, на сравнительно большом пространстве. Оленеводческие бригады укрываются за деревьями, где олени меньше страдают от жестоких ветров. Охотничьи же бригады выдвигаются в тундру поближе к пастям-ловушкам и отстоят довольно далеко друг от Друга.

Только к утру следующего дня добрались мы до жилья Мантуганы, одного из зятьев Бульчу.

— Здорово, Мантугана, — приветствовал хозяина Савчук, входя в задымленный, тесный чум. — Бульчу здесь?

— Здорово! Был здесь. Утром уехал к племяннику, к Дютадэ…

Этот диалог, с незначительными вариациями, повторялся затем в каждом следующем станке. От Дютадэ беспокойный Бульчу погнал оленей к Накоптэ, от Накоптэ к Бюгоптэ, от Бюгоптэ к Фадаптэ и еще к кому-то. Не терпелось, видно, поделиться увиденным, всем рассказать о диковинных птицах, берущих корм из рук человека, а также о корнях, из которых, оказывается, добывают вкусный белый сахар.

К вечеру мы приблизились к стану последнего зятя Бульчу.

Небо над нами начало темнеть, в воздухе стало еще холоднее, когда комсомолец-нганасан, сопровождавший нас, остановил упряжку и прислушался.

— Олени бегут! — объявил он.

Но как ни оглядывался я по сторонам, как ни напрягал зрение, не видно было ничего. Тундра по-прежнему была пустынна. Я вопросительно посмотрел на комсомольца.

— Закрой глаза, слушай, — приказал он.

Я повиновался. Вскоре до меня донесся далекий топот.

— Тихо у нас, — с удовольствием пояснил комсомолец. — Слышно очень хорошо.

К головным санкам подбежал обеспокоенный Савчук.

— Что случилось? Почему стоим?

— Олени где-то бегут, — ответил я. — Как далеко доходит звук! Как по воде. Ведь еще не видно ничего.

— А сколько оленей? — спросил Савчук комсомольца.

Я удивился:

— Неужели и это узнает на слух?

Комсомолец, в свою очередь, удивился.

— А как же! — сказал он обиженно. — Я не глухой. Два оленя бегут.

Он прислушался, подумал, добавил:

— Это, верно, Бульчу олени. Очень шибко бегут…

Я радостно перевел дух. Наконец-то!

Еще несколько увалов, и вот вдали зачернело пять или шесть чумов. То была бригада Камсэ, старшего зятя Бульчу.

Два рослых красавца оленя, запряженных в санки, стояли подле центрального чума, поводя запавшими боками. Бульчу был здесь.

Пожилой нганасан, по-видимому его зять, откинул перед нами меховой полог-дверь и церемонно проводил внутрь жилья.

Подле очага, щурясь от дыма, стоял мой бывший сосед по кино. Да, это был он! Морщинистое безбородое лицо его было как бы сжато в кулачок, а глаза напоминали воду, подернутую ледком. Когда он поднял их на меня, я понял, что он очень стар.

Мы чинно уселись на шкуры вокруг очага.

Согласно строгому местному этикету не полагается сразу говорить о деле, ради которого приехал. Савчук знал это и соответственно вел себя, сдерживая нетерпение.

Потолковали о колхозных делах, неодобрительно отозвались о погоде, похвалили оленей Бульчу. Затем Камсэ спросил, видели ли мы в Новотундринске Кондтоэ Соймувича Турдагина? (Как вполголоса объяснили мне, это известный общественный деятель и первый нганасан-коммунист. Ни один разговор в тундре не обходится без упоминания его имени.)

Чтобы отплатить хозяевам ответной любезностью, Савчук спросил Камсэ, как учатся его сыновья, внуки присутствующего здесь Бульчу? Старый охотник заулыбался, а Камсэ с достоинством кивнул головой. Спасибо, учатся хорошо. Сейчас они в Дудинке, но к маю возвратятся домой. Ведь в мае предстоит переход на север, к предгорьям Бырранги.

Я не спускал глаз с Бульчу. До сих пор мы с Савчуком имели дело только как бы с косвенными уликами. Сейчас живой свидетель, очевидец сидел перед нами.

— Очевидец! Вы понимаете, как это важно для нас — очевидец? — бормотал Савчук, наваливаясь на мое плечо.

Я помалкивал. Очевидец! Не будет ли он путать и преувеличивать, как обычно делают все очевидцы?

Бульчу по внешнему виду был вполне «эмансипированный» житель тундры. Он имел часы, которые время от времени вынимал из-за пазухи и с глубокомысленным видом подносил к уху. При этом старый охотник многозначительно щелкал крышкой.

Я подумал вначале, что часы испортились. Но выяснилось, что Бульчу просто желает обратить наше внимание на буквы на крышке. Замысловатыми выкрутасами было изображено: «Лучшему охотнику, перевыполнившему план 1928–1929 гг., тов. Бульчу Нерхову».

Вначале Бульчу вел себя с нами сдержанно. Лишь когда кто-либо из домашних спрашивал о виденном в кино, он оживлялся. Совершенно младенческая улыбка открывала тогда его голые десны. Видимо, находился еще под обаянием волшебных образов «снов», промелькнувших на стене.

Тем временем хозяйка, старшая дочь Бульчу, с приличной случаю торжественностью собирала ужин.

Было время, когда голодовки в тундре считались обычным бытовым явлением, особенно весной. По свидетельству дореволюционных исследователей, от голода вымирали целые стойбища.

Теперь это ушло в область предадим.

Советская власть помогла жителям тундры перейти на более высокую ступень материальной культуры. Оказалось, что тундра, которую принято было называть «скупой», тундра, где когда-то голодали юкагиры, чукчи, ненцы, нганасаны, может досыта накормить их всех.

Полно было еды и у наших хозяев.

Они усиленно потчевали нас, пододвигая наперебой лотки с олениной, гусятиной.

По-видимому, я с первого взгляда понравился Бульчу, потому что старый охотник, подсев ко мне и дружелюбно заглядывая в глаза, то и дело пытался сунуть в мою чашку (из отличного фарфора) кусок довольно грязного сала (верх любезности по нганасанским понятиям!).

Чаепитие, которым неизменно завершаются завтрак, обед и ужин, — почти нескончаемая процедура в тундре. Но вот бригадир и его тесть выпили по последнему стакану и, пыхтя, отвалились на шкуры. Посуда была убрана. Хозяева закурили трубки. Можно было переходить к цели нашего посещения.

Савчук начал издалека.

— Почтеннейший Бульчу, присутствующий здесь, — сказал он, — знаменитый охотник на Таймыре. Мы много слышали о нем. Ведь даже в журнале «Огонек», который печатается в Москве, помещен его портрет…

Начало было удачным. Старый охотник еще раз показал нам свои десны, зять одобрительно похлопал его по плечу, а дочь поспешно достала из мешочка небольшую фотографию, обведенную химическим карандашом, и подала нам:

— Этот портрет?

— Да, он.

Фотография пошла по рукам. Дольше всех любовался ею сам Бульчу. Он то отодвигал свое изображение на длину вытянутой руки, то приближал вплотную к глазам. Судя по широкой блаженной улыбке, он нравился себе на любом расстоянии.

Но едва лишь Савчук, покончив с этикетом, упомянул о Стране Мертвых, как старик перестал улыбаться и насупился.

Хозяин чума поспешил перевести разговор на охотничьи подвиги своего тестя. В прошлом он действительно был знаменитым охотником. И сейчас помогает мужчинам своего колхоза чем может: мастерит санки, чинит упряжь, плетет сети.

— Даром мяса в колхозе не ем, — с достоинством вставил Бульчу по-русски. — А когда-то добывал по сто двадцать диких оленей в год…

— Наверное, забирался с ними очень далеко, видел много странных вещей, — будто вскользь заметил Савчук. — Говорят, бывал даже в горах Бырранга, там, где никто не бывал.

Зять кашлянул — с запозданием. Бульчу, сердито бормоча себе что-то под нос, принялся выбивать пепел из маленькой деревянной трубки.

— Почему он недоволен расспросами? — спросил я шепотом у комсомольца, сидевшего рядом. — Каждому приятно вспомнить молодость.

— Боится, что будете смеяться над ним, — сказал на ухо наш спутник.

Я удивился. Комсомолец многозначительно прищурился.

Бульчу действительно всячески старался оттянуть угрожавшие ему расспросы. Простодушно мигая, он принялся рассказывать какую-то историю с гусем, не имевшую никакого отношения к Стране Мертвых.

Беленькие птицы в кино, бравшие из рук женщины корм, напомнили ему гуся в Дудинке. В прошлом году он ездил туда на Октябрьские праздники. Очень много удивительного было там, но больше всего удивил его гусь.

Он вышел из подворотни на улицу, увидел Бульчу и, вместо того чтобы убежать, вытянул шею, зашипел и двинулся на него. Бульчу оторопел. Может быть, в этого гуся вселились мстительные души гусей, убитых знаменитым таймырским охотником за всю его долгую жизнь?…

Русский приятель, с которым Бульчу гулял по городу, поспешил подхватить гостя под руку и увлек дальше. Но Бульчу долго еще не мог прийти в себя от изумления. Он то и дело оглядывался через плечо на злобного гуся. Все перевернулось в тундре! Все стало удивительным и непонятным! Подумать только: гусь преследовал охотника!..

Бульчу вопросительно поднял на нас наивные, выцветшие от старости глаза, надеясь, вероятно, что приезжие удовлетворятся этой историей.

Нет, приезжие были неумолимы. С дудинского гуся Савчук ловко свернул разговор на другого гуся, «закольцованного», который прилетел с Таймыра в Ленкорань, а сейчас удостоен чести находиться в большом доме в Москве.

— Пусть почтенный Бульчу не тревожится, — сказал этнограф. — Расспрашивать понуждает нас не праздное любопытство, но интересы науки. Приезжие собираются записать сказки нганасанов и поместить их в толстую книгу.

— Сказки, сказки! — Бульчу, смягчившись, закивал головой. Все это было давно, так давно, что порой ему самому кажется сказкой…

Тогда он, по его словам, еще верил в «каменных людей», в духов Бырранги. Сейчас он не может верить в них, потому что видел кино. (Старый охотник с удовольствием выговорил это слово.) Да, он видел его шесть, семь — нет, больше, десять раз!

Бульчу разжал пальцы на обеих руках и гордо показал присутствующим.

Дело, видно, шло на лад. Я устроился поудобнее, приготовясь слушать столь важное для нас свидетельство очевидца…

2

Итак, много лет назад, когда в России еще был царь, в тундру, неслышно шагая, пришла оспа. Люди умирали один за другим. Трупы некому было убирать, собаки облизывали умирающих, и упряжные олени бродили вокруг опустевших чумов.

Однако Бульчу не болел. С утра до вечера пропадал в тундре на охоте, а так как был молод и бегал очень хорошо, то оспа не могла его догнать.

Она явилась к нему во сне. Он увидел женщину с желтыми волосами (так в тундре представляли себе оспу), которая сидела на полу и сердито смотрела на него. Сердце охотника похолодело: она была в черном платье! Если бы платье было красным, у Бульчу могла бы еще быть надежда на выздоровление.

Он закричал и проснулся. Никто не отозвался на его крик. В чуме было темно и тихо. Он повернулся к жене, лежавшей в спальном мешке рядом. Она была мертва и прижимала к груди мертвого ребенка. В углу у потухшего очага так же молча лежал ее брат.

Бульчу встал. Колени его подгибались. Он чувствовал непривычную слабость, шум в ушах. Собаки выли у входа.

Он вышел из чума, поймал самых быстроногих своих оленей и, не оглядываясь, помчался на север. На юг ехать было нельзя. По слухам, лесные люди (долгане) также болели оспой.

Беглец давал роздых оленям только на самое короткое время. Он привязал себя к санкам, чтобы не вывалиться, и ехал, ехал, размахивая хореем, понукая оленей охрипшим голосом, потому что очень боялся гнавшейся за ним по пятам болезни.

Рассказчик замолчал и принялся набивать трубку.

— Сюжет довольно банальный, — пробормотал Савчук разочарованно. Потом обернулся ко мне: — В «Записках Российского Географического Общества по отделению этнографии» за тысяча девятьсот одиннадцатый год приводится сходный вариант. Я знаю, что будет дальше. Появится брат, вернее призрак брата, с изъеденным мышами лицом. «Я не умер, — скажет он. — Я спал». Потом попытается вскочить на санки к Бульчу, чтобы сопровождать в Страну Мертвых…

Я молчал. Бульчу с помощью уголька раскурил наконец свою трубку и кашлянул, давая знать, что хочет продолжать.

Нет, брат с изъеденным мышами лицом не появлялся. Вариант, по-видимому, был иным. Вопреки опасениям Савчука сказка Бульчу не сворачивала на проторенную другими сказками тропу.

Беглец, пугливо озираясь, перевел оленей на лед реки.

Когда перед Бульчу поднялись скалы, он сначала удивился: откуда скалы в тундре? Потом обрадовался: в горах легче спрятаться, чем в открытой тундре.

Скалы стояли перед ним высокие, черные, безмолвные, как стражи, и Бульчу стремглав промчался между ними. Так в непогоду птицы ныряют в щели между камнями.

Ему удалось проникнуть далеко в горы, гораздо дальше, чем проникал кто-нибудь из нганасанов до него. Что-то толкало его все вперед и вперед.

Через два дня один из оленей поскользнулся и сломал ногу. Пришлось его прирезать. Оставшийся олень был вконец измучен непривычной гоньбой и с трудом передвигал ноги.

Охотник надеялся, что сбил болезнь со следа, но решил принять меры предосторожности. Он соскочил с санок, перевел оленя со льда реки на берег и, отгоняя, кольнул в бок хореем. Пусть оспа догоняет пустые санки!

Сам Бульчу поспешно вскарабкался по склону противоположного берега.

Он шел и шел, усмехаясь про себя, представляя, как мечется и злится женщина с желтыми волосами, ища Бульчу между скал.

На третий или четвертый день он попал в узкое ущелье, в котором было очень мало снега.

Пройдя по дну его с полсотни шагов, охотник услышал шорох ветвей над головой. Он вскинул глаза и увидел на склоне несколько лиственниц, между которыми пробивалась высокая ярко-зеленая трава. Рядом цвели кусты шиповника и жимолости.

Бульчу с опаской приблизился к цветам.

Что это за ущелье? Куда он попал?

Голова его пошла кругом. Быть может, охваченный страхом в вымершем стойбище, он повернул оленей не на север, а на юг и очутился в Камне, в преддверии тайги?

Нет, это никак не могло случиться. Тогда Большой Ковш (Большая Медведица) не был бы виден все время над рогами ездовых оленей. Он был бы сзади, за спиной.

Бульчу понял, что очутился не в Камне, не в горах Путорана, а в горах Бырранга.

Сердце охотника похолодело в груди. Стало быть, женщина в черном платье загнала его в Страну Мертвых!

Заповедные места эти, по свидетельству шаманов, располагаются именно в горах, на севере полуострова. Сюда шаманы совершают свои полеты во время камлания, чтобы посоветоваться с духами по различным житейским вопросам.

Бульчу не был шаманом и не знал, как обращаться с духами. Они могли запросто сожрать его, пользуясь его неопытностью.

Между тем по мере того, как охотник углублялся в ущелье (оспы Бульчу боялся больше, чем духов), он убеждался все больше в том, что угодил ненароком в Страну Мертвых, иначе называемую Страной Семи Трав. Приметы совпадали!

В тундре и в горах снег лежал еще толстым слоем. В ущелье его не осталось и в помине, а земля была мягкой и теплой на ощупь.

Все плотнее смыкался лес вокруг. Деревья были высокие, в два или три человеческих роста. Среди лиственниц и елей попадались кюэ — красивые деревья с гладкими белыми стволами.

Вскоре Бульчу нашел моховое болото, обильно поросшее морошкой, голубикой, черникой, княженикой и шикшей. Здесь он спугнул зайца. Еще через несколько шагов из-под ног вылетела куропатка.

Дальше охотник побоялся идти.

В этом странном ущелье он прожил с начала весны до середины лета.

Бульчу охотился на птиц и зайцев. Всего было вдоволь тут, а главное, было тепло, словно бы лето, вопреки всему, что знал охотник, приходило в таймырскую тундру не с юга, из тайги, а с севера, минуя холодное, покрытое льдом море.

Единственно, что было плохо здесь, — это духи. Бульчу очень боялся духов. Правда, они не причиняли ему вреда, однако то и дело в тумане (ущелье большей частью было затянуто туманом) раздавались голоса, обрывки песен и какие-то звуки, похожие на гул шаманского бубна.

Рассказчик снова сделал паузу, чтобы раскурить трубку.

Черт бы побрал эти паузы!

Что касается меня, то я слушал старика с интересом. В его безыскусном повествовании было немало живых, красочных деталей. Кое-что по-настоящему было трогательно. Странно, что Савчуку рассказ не нравился.

Но, может быть, все это уже занесено под соответствующим номером в какой-нибудь этнографический сборник, выделено в нужных местах курсивом, снабжено сносками, вставками, а также учеными комментариями со множеством непонятных терминов?

Я покосился на Савчука. Этнограф сидел, скрестив ноги по-турецки, обиженно оттопырив толстые губы. Раскрытый блокнот праздно лежал у него на коленях.

— Элементарно, Алексей Петрович! — Савчук бурно задышал мне в ухо. — Элементарный шаманский бред! Скитания по тундре, болезнь, волшебные деревья, Страна Мертвых… Прочтите Тана, Попова, наконец, мою брошюру, вышедшую недавно.

Я толкнул его локтем. Старик собирался продолжать.

…Да, духи очень докучали ему в ущелье. Приходилось все время быть начеку, ходить с опаской. Спал Бульчу на дереве, привязывая себя к суку.

Бедняга очутился между двух огней: в горах были духи, в тундре — оспа. Наконец он рассудил, что не век же оспе сторожить его в предгорьях Бырранги. Есть у нее, наверное, и другие дела, помимо этого.

Охотник собрал плавник, лежавший на берегу, соорудил плот и «на спине потока», как он выразился, спустился к Таймырскому озеру.

На другом берегу стояли чумы нганасанов, летовавших, как обычно, в районе озера.

Осенью вместе с ними Бульчу вернулся зимовать к краю леса.

— Где же ты весновал, Бульчу? — спросили у него.

Бульчу без утайки рассказал все, как было.

Шаман (тогда еще в стойбище жил шаман) удивился:

— Ты счастливец, Бульчу! Побывал в Стране Семи Трав и ушел оттуда живым, не будучи шаманом. Видел ли ты духов?

Бульчу сознался, что только издали. Однажды, прячась между скал, он различил в тумане огни костров.

Подходил ли он к кострам?

Нет, боялся подойти. Наоборот, в течение нескольких дней не спускался с дерева, привязываясь на ночь покрепче к ветке, чтобы не свалиться вниз, а затем поспешил покинуть ущелье.

— Ты, понятно, боялся, — снисходительно сказал шаман. — Ты ведь только охотник, невежественный, глупый охотник. Я, например, никогда не боюсь, когда прилетаю в Страну Семи Трав.

— Я не видел тебя там, — простодушно сказал Бульчу.

— Глупец! Я бываю невидим. Если бы ты был шаманом, ты тоже был бы невидим, и враждебные тебе духи ничего не могли бы с тобой поделать.

— Один из них едва не попал в меня из лука, — пожаловался Бульчу и сердито сплюнул в костер. — Дурацкая рожа — этот дух! Пустил вдогонку стрелу, когда я проплывал на плоту мимо скал, но стрела утонула в воде.

Шаман сочувственно кивнул.

Вскоре Бульчу женился вторично. Конечно, потеряв своих оленей, он обеднел, но всем было известно, что он остался отличным охотником, и его взяли в семью, — как говорится, «приняли зятем».

Возможно, имела при этом значение и слава путешественника. Каждому было лестно породниться с таким замечательным человеком.

В те годы за Бульчу утвердилось и очень долго сохранялось прозвище, в котором был оттенок почтительного удивления: «Человек, вернувшийся из Страны Семи Трав». Из дальних стойбищ приезжали взглянуть на Бульчу. Он сидел молча, скрестив ноги и покуривая трубочку, а шаман стоял подле него и давал объяснения.

Однако почетное прозвище впоследствии заменили другим, непочетным. Не хочется повторять его, но придется. Пусть лучше гости услышат его от самого Бульчу, а не от досужих сплетников. «Человек, потерявший свой след» — вот как прозвали Бульчу в тундре! Это было нехорошо. Это было очень обидно… И все же» с этим ничего нельзя было поделать!

На Таймыр пришли советские работники и утвердили в тундре новый закон. Молодежь, а за нею и люди постарше начали относиться к словам шамана с недоверием. Слишком много чудес совершалось теперь на глазах у нганасанов, чтобы удивляться россказням шамана.

Нашлось простое объяснение истории Бульчу.

— Он боялся оспы, — сказали советские работники. — Страх помутил его рассудок.

— А быть может, — добавили другие, — болезнь все же догнала и схватила его. Он был болен, и ему грезились мертвецы, как всякому человеку, который стоит на пороге смерти.

Я обратил внимание на то, что Бульчу рассказывает все медленнее и неохотнее. Подолгу раскуривает трубку, кашляет, делает длинные передышки. О «снах на стене» и о Дудинском гусе у него получалось куда живее. То ли старый нганасан устал рассказывать, то ли его смущало выражение лица Савчука.

Этнограф вежливо сдерживал зевоту.

Судя по всему, очевидец не оправдал его надежд. Вот чего я опасался с самого начала!..

Глава 8

«Доброе дерево»

1

В чуме было очень дымно. Вдобавок сильно коптила парадная керосиновая лампа, зажженная, по-видимому, по случаю нашего приезда. Мы с Савчуком извинились перед хозяевами и вышли на свежий воздух.

— Чем вам не нравится рассказ Бульчу? — спросил я вполголоса.

— Слишком много подробностей, — ответил Савчук.

— Как? — изумился я.

— Да, слишком много ярких, красочных подробностей. Я поверил бы Бульчу, если бы он говорил о печальном, лишенном растительности ущелье, о каменистых берегах реки, поросших тальником, о снеге в глубоких расщелинах, который не тает даже летом. Это было бы естественно, это было бы правдоподобно. Именно таков пейзаж гор Бырранга, как я его представляю себе. А у Бульчу получается какой-то тундровый рай. Лес, ягодники, полно зверья…

— Преувеличил, понятно. Это можно допустить, но в своей основе…

— Нет, подумайте только: откуда лес? И какой лес?! Деревья в два-три человеческих роста. Вы видели деревья около Новотундринска на краю леса. А ведь Новотундринск расположен намного южнее гор Бырранга. И потом — это горы, горное плато. Поймите: мрачные пространства за семьдесят пятой параллелью, самая северная часть материка! Там нет леса и не может быть!

— Но ведь живут же там или жили люди? Вы сами надеетесь, что «дети солнца»…

— Живут. Однако совсем в других условиях! Мы даже не представляем себе, как им трудно жить! Гораздо труднее, во сто крат труднее, чем жилось нганасанам!.. Обратили внимание, как реагировали нганасаны на виды Сочи в кино? Просто не поверили в Сочи, и все. Слишком много деревьев, слишком высокие деревья, чтобы в них поверить. А Бульчу наворотил бог знает чего! И лес, и густая трава, и теплынь… Какие-то субтропики за Полярным кругом!..

— Ну, не субтропики, конечно…

— Хорошо, пусть не субтропики — тайга! Уголок тайги в горах Бырранга! По описанию Бульчу, это типичный пейзаж сибирского леса где-нибудь в Эвенкийском округе, в районе Нижней Тунгуски. Бывали там?

— Нет, не бывал.

— В этих местах странствует Лиза сейчас… Каково? Не семьдесят пятая, а шестидесятая параллель! И впрямь пойдет голова кругом. Где тундра, а где тайга! Где юг, а где север!

Савчук покрутил головой и сердито фыркнул.

— Все это обычные фантастические узоры шаманских прорицаний, не больше, — продолжал он, уже не стараясь скрыть раздражения. — Ведь лес — настоящий, высокий лес — нечто столь же сказочное и необычное для жителя тундры, как для нас с вами, скажем, чертоги Черномора! Недаром шаманы «летают» в лес во время камлания. Видали когда-нибудь камлание?

— Нет. Никогда.

— Я насмотрелся на него на своем веку… Жуткое зрелище, доложу я вам: не то падучая, не то корчи сумасшедшего. Неистовыми прыжками, кружением на месте доводят себя до одури, до исступления…

— Кажется, применяют настой из ядовитых грибов взамен гашиша или опиума?

— Это на Чукотке. Но, конечно, главный элемент — притворство. Когда зрители уж доведены до накала и сами готовы пуститься в пляс, шаман падает на землю. Подготовка закончена. Ворочается на земле, хрипит, храпит, словно человек, одолеваемый кошмарами. Пена клубится на губах. Изо рта вырываются отрывочные фразы, слова. А сидящие вокруг со страхом и благоговением внимают священному бреду. «Я лечу над тундрой! — выкрикивает шаман. — Птица задела меня по лицу крылом. Я сел на высокое дерево… Я в Стране Мертвых… Духи окружили дерево, на котором сижу… Сейчас начну их вопрошать».

— Стало быть, шаманы совершают как бы служебные полеты в Страну Мертвых?

— Именно служебные. Очень удачно выразились! Это их регулярные командировки к начальству за инструкциями.

Мы посмеялись.

— Ну, представляете себе, — продолжал этнограф, — как изучена в связи с этим топография сказочной Страны Мертвых (она же Страна Семи Трав). Э, да что говорить!..

— Так вы думаете, что те советские работники, которые слушали рассказ Бульчу до нас с вами…

— Бесспорно, отнеслись скептически к нему именно по этой причине.

Но передо мною мерцали простодушные и добрые, выцветшие от старости глаза старого охотника. Я вспомнил, как он сидел у очага, глядя на угольки, устало сгорбившись, и рассказывал — медленно, вяло, с видимой неохотой. Ничего похожего на похвальбу! Он словно бы удивлялся тому, что произошло с ним. Нет, голову готов прозакладывать: все, что угодно, но не обман!

— Не сознательный обман, допускаю, — согласился Савчук. — И на меня Бульчу произвел хорошее впечатление. Значит, сам находится в заблуждении.

— То есть?…

— По-видимому, правы те, кто считает, что болезнь помутила его рассудок. Действительность причудливо переплелась в его голове с россказнями шаманов. Ведь и после выздоровления («возвращения») Бульчу находился долгое время под контролем или опекой шаманов. Они имели возможность «уточнить» подробности «маршрута», подсказать отдельные особенности сказочного пейзажа, так сказать, навести окончательный глянец.

— Жаль! — сказал я в раздумье. — Может, хоть часть из того, о чем говорил Бульчу, соответствует действительности? Например, цветы! В предгорьях Бырранги, говорят, много цветов.

— Правильно. Но когда?… Когда появляются в тундре цветы?… Летом. В разгар лета!.. А Бульчу толковал о весне. Да еще, заметьте, о ранней весне! Всюду, по его словам, еще снег лежит, а в сказочном ущелье лето! Цветы, трава и вдобавок земля теплая. Чуть ли не горячая на ощупь!

— Это уж совсем непонятно! Почему же горячая земля?

— Говорю вам: типичные фантастические узоры шаманских прорицаний! Рассчитано на то, чтобы поразить воображение жителей тундры. Тундра — это арктическая степь, так?

— Так.

— Значит, в Стране Семи Трав — лес, деревья, пышная растительность! В тундре — лед, снег, земля проморожена насквозь? Соответственно, в Стране Семи Трав — теплынь, вечное лето, горячая земля!.. Сказочный образ строится по принципу контраста, понимаете?

— Мне бы все-таки хотелось верить Бульчу, — сказал я. — Он как раз из тех людей, которым хочется верить. Уж очень простодушное, честное у него лицо.

— Я бы и сам хотел поверить, — пробормотал Савчук. — Если бы не этот фантастический, ни с чем не сообразный лесной пейзаж, я бы с восторгом поверил в то, что старый охотник в своей молодости бывал среди «детей солнца»…

Одновременно вздохнув, мы повернулись и вошли обратно в чум.

2

Хозяева готовились ко сну. Нам с Савчуком уже постелено было роскошное ложе из оленьих шкур, на котором лежало несколько хороших спальных мешков.

Савчук, сохраняя мрачный вид, принялся стаскивать с себя бакари, меховые сапоги.

Я понимал и в какой-то степени разделял его угнетенное настроение. Выходит: попали не по адресу. Неправдоподобная Страна Семи Трав, где побывал Бульчу, не была, не могла быть той страной, куда стремились мы с Савчуком.

Со всей придирчивостью и строгостью исследователя Савчук рассмотрел историю старого охотника. Да, сказка! Он был готов к тому, что это окажется сказкой. Но в основе сказки часто имеется какой-то реальный житейский факт.

На протяжении целого вечера этнограф старался доискаться до этого факта, терпеливо снимал одну сказочную деталь за другой, отдирал кожуру слой за слоем, пытаясь добраться до ядра. И что же? Орешек, который Бульчу с простодушной улыбкой преподнес нам, не имел сердцевины, был, увы, пустышкой.

Деревья в три человеческих роста разрушали иллюзию.

Однако мне было жаль и Бульчу. Ведь он не навязывался нам со своей историей. Мы сами пришли к нему, даже гнались за ним.

Был ли обижен старый охотник высказанным ему недоверием? Не знаю. Морщинистое, безволосое лицо его не выражало ничего. Повернувшись к нам боком, он молча устраивал себе постель в углу. Быть может, уже привык к тому, что история его не имеет успеха у русских?

Нганасаны не пользуются подушками — подкладывают вместо них сложенную одежду и обувь. Я удивился, увидев, что старый охотник подкладывает под голову чурбачок, небольшую, странной формы деревянную плашку.

— Зачем плашка? — спросил я Камсэ.

— А у него привычка такая. Очень любит это дерево. Это доброе дерево.

— Вот как!

— Да. Всюду возит с собой. Во время откочевок дерево едет с ним.

— Интересно! Вы слышите, Владимир Осипович?

— Слышу, — отозвался Савчук. Он приподнялся ка локте, с любопытством глядя на нехитрое ложе Бульчу.

Оказалось, что старик выстрогал плашку из того плавника, на котором добирался из Страны Мертвых. У него-то был целый плот, несколько стволов, но остальное дерево ушло на топливо.

Савчук присел на корточки подле импровизированной «подушки». Бульчу недоумевающе смотрел на него снизу вверх своими простодушными выцветшими глазами.

— Да, странное дерево — пробормотал Савчук. — Судя по древесным волокнам, очень толстое… По-моему, это береза… А какой вышины была она?

Охотник ответил, что дерево лежало наполовину в воде. Тогда, будучи в Стране Мертвых, он не догадался измерить ствол шагами. Некогда было. Надо было поскорее обрубить ветви, связать стволы ремнями, готовить плот для бегства из Страны Мертвых. Но он думает, что это дерево было не ниже других.

— В рост человека?

— Выше. Гораздо выше!

Мы с Савчуком ошеломленно переглянулись.

— Тебе нравится эта красивая плашка? — спросил Бульчу Савчука, снимая локоть с дерева.

— Очень!

Я насторожился. Неужели же он предложит свое «доброе дерево» в подарок?

— Мне тоже нравится, — задумчиво сказал Бульчу. Он медленно высек кресалом огонь, закурил трубку и выпустил огромный клуб дыма.

Мы с нетерпением ждали продолжения.

— Я не могу подарить тебе его, — сказал Бульчу тоном сожаления. — Понимаешь, это было бы нехорошо. Дерево выручило меня в беде… Но хочешь, покажу отмель, где много таких деревьев?

— Отмель? А где эта отмель, Бульчу?

Бульчу поморщился. Вопрос показался ему глупым.

— Конечно, на берегу той реки, по которой я спустился на плоту. Много деревьев лежит на берегах озера, но больше всего плавника на берегу реки.

— А как она называется? Логата? Верхняя Таймыра?

— Я назвал ее Потаден, — сказал Бульчу, посасывая свою трубочку. — Из людей, кроме меня, на ней не бывал никто. Поэтому я назвал эту реку так, как хотел. Потаден, по-моему, не хуже, чем Логата или Верхняя Таймыра…

— Куда же она впадает? То есть в каком именно месте озера?

— В его нижнем углу.

Нганасаны, я уже знал это, называют «низом» северо-восток, «верхом» — юго-запад. Стало быть, Бульчу имел в виду северо-восточный угол озера, вплотную примыкающий к горам Бырранга!

Савчук дрожащими руками торопливо вытащил из полевой сумки карту Таймырского полуострова и развернул ее.

— Но здесь нет никакой реки, — пробормотал он, показывая Бульчу карту.

Бульчу снисходительно отстранил ее, потом присел на корточки и, взяв карандаш, принялся рисовать на листке блокнота, который подал ему Савчук. Движения охотника были быстры и уверенны. В несколько взмахов он изобразил Таймырское озеро, на юг от которого располагалась тундра, а на севере были горы.

— Вот река, — сказал старый охотник. — Она течет с гор. Не широкая, быстрая. Очень бурная. В озеро впадает здесь. В ее верховьях — Страна Мертвых, или Страна Семи Трав, и там живут духи, от которых я убежал на плоту.

Это был лаконичный, но очень точный и ясный язык, почти справка из путеводителя. Мало того: свидетельство Бульчу подкреплялось уцелевшим обломком дерева, березы! Неужели в Стране Семи Трав росли высокие деревья и среди них были даже березы?…

Я и Савчук с изумлением посмотрели друг на друга.

— Значит, действительно оазис, — пробормотал этнограф.

— Получается, что так. Район микроклимата в горах!..

— Но почему там тепло?

— Быть может, рельеф местности? — неуверенно предположил я. — Горы защищают от холодных северных ветров… Вы не бывали на станции Апатиты?

— Нет, а что?

— Там значительно теплее, чем вообще в Хибинских горах…

— Ну, на Кавказе есть более разительные контрасты. В одном ущелье несколько климатических микрорайонов. В низине — один, на гребне горы — другой, на солнечном склоне — третий, на теневом склоне — четвертый.

— Вряд ли можно назвать это микроклиматом. Но в ущелье Бульчу… Обратили внимание на то, что он сказал о теплой земле?

— Горячей или теплой на ощупь земле.

— Вот именно! Для существования района микроклимата одного лишь рельефа маловато. Ведь там лес, трава… Стало быть, существует подогрев снизу. Подогрев, подогрев… Что бы это могло быть?…

Я задумался.

— Рано строить гипотезы, Алексей Петрович, даже рабочие, — сказал Савчук, — в руках у нас слишком мало фактов.

— Но главное пока не это. Рельеф местности, подогрев, тысячи причин… Главное то, что ущелье Бульчу не выдумано, а реально существует!

— Да, видимо, так. Мы не только услышали показания очевидца, но и наткнулись на вещественное доказательство.

— А вы сомневались, колебались! — не удержался я от упрека. — Подробности казались вам чересчур живописными, яркими, видите ли!

— Теперь все ясно, ясно! — объявил Савчук, садясь на приготовленную для него постель и в волнении снова вставая с нее. — Незачем рыскать в верховьях Логаты, Верхней Таймыры, Ленивой. Эти реки сбрасываются со счетов! Есть река, не показанная на карте. Надо лишь дойти до ее устья, а затем подняться к верховьям, и…

— Сядьте, Владимир Осипович, — попросил я. — Вот что мне пришло в голову. Договоримся с Бульчу, попросим довести до верховьев реки. Ведь он бывал там. А? Что, если проводником его? Как он? Дойдет?

Савчук окинул Бульчу критическим взглядом:

— Где ему!.. Стар, слаб…

— Стар, стар, — поддержали Камсэ и его жена.

Но они недооценили старого охотника.

Есть такие игрушечные чертики, которые выскакивают из коробки, чуть надавишь скрытую внутри пружинку. Что-то в этом роде произошло с Бульчу. Он сразу же распрямился, вскинул голову, развернул плечи.

— Я проводник! Я! — сказал он, ударяя себя в грудь.

Камсэ продолжал с сомнением покачивать головой.

— Дорога трудная, — сказал он. — Горы, реки… Подумай: дойдешь ли, доведешь ли?…

— Был там, — сказал Бульчу коротко.

— Тогда был молод, силен. Потом очень боялся оспы…

Бульчу рассердился. Маленькое лицо его сморщилось еще больше, глаза злобно сверкнули. Он молча ткнул зятя сухощавым кулачком в бок. Тот не ожидал нападения и повалился от толчка.

Это развеселило Бульчу. Визгливо смеясь, он вскочил на ноги, схватил ружье и щелкнул курком, показывая, что стреляет. Потом прошелся мимо нас какой-то странной, скользящей походкой, как бы крадучись, остановился, пробормотал: «Там» — и приложил руку щитком ко лбу, будто всматриваясь в даль.

Эта мимическая сцена показалась мне очень убедительной.

Ведь мы были первыми людьми, которые отнеслись с доверием к Бульчу. Поэтому ему хотелось услужить нам. Мало того: старый охотник был самолюбив, а сейчас представлялась возможность вернуть себе утраченное уважение соплеменников, избавиться наконец от унизительного прозвища — «Человек, который потерял свой след».

— С председателем надо поговорить, — сказал Камсэ, нерешительно глядя на тестя. — Что еще правление колхоза скажет…

— Отпустит! — вскричал старый охотник. — Для такого дела, увидишь, отпустит! Надо же приезжим товарищам помочь.

— Ну что ж! По рукам, Бульчу? — улыбнулся Савчук и, размахнувшись, шлепнул охотника по ладони, скрепляя сделку традиционным жестом.

3

В середине ночи я выбрался из чума, чтобы подышать свежим воздухом.

Небо над головой было озарено призрачными огнями северного сияния. Здесь, в центре снежной пустыни, оно навевало страх. Кругом мертвенная тишина, ветра нет, и лишь причудливые бледно-красные отсветы медленно растекаются по небу, как зарево каких-то фантастических пожаров.

Закинув голову, я думал о том, что каждое явление природы предстает совершенно иным с разных точек зрения. Для художника северное сияние — красивое, грандиозное зрелище. Для магнитолога — это след электромагнитных бурь в верхних слоях атмосферы. И наконец, для этнографа — это неопровержимое доказательство того, что юкагиры — самый древний народ на Крайнем Севере, потому что другие народы называют северное сияние «юкагирским огнем».

Я прошелся перед чумом. Снег скрипел под ногами. Морозило. Было, наверное, тридцать — тридцать пять градусов, не меньше.

Мне не спалось: слишком взволновал рассказ старого охотника.

Северное сияние стало постепенно тускнеть и гаснуть. Вскоре оно исчезло совсем. Черное, очень глубокое, звездное небо выгнулось над головой.

Я загляделся на звезды. «Быть может, — думал я, — и Петр Арианович смотрит сейчас на них. Как елочные украшения висят они над его головой в раскидистых ветвях деревьев».

Но откуда деревья в горах Бырранга?…

Неожиданно раздалось нечто вроде аккомпанемента моим мыслям, иначе не могу этого назвать: послышался явственный шорох снега, падающего с деревьев.

Каждый, кто бывал зимой в лесу, слышал подобный шорох. Его вызывает ветер, раскачивающий деревья и сбрасывающий лежащие на ветках хлопья. Иногда сухой снег падает и сам, от собственной тяжести.

Я оглянулся. Черт возьми! Но тут нет деревьев! Тундра вокруг — безлесная арктическая степь. Снежные холмы, подобные дюнам, тянутся на юг, на север, на восток и на запад. До ближайшего дерева в Новотундринске, наверное, километров двадцать, если не больше.

Между тем шорох медленно осыпающегося с веток снега продолжался. Стоило закрыть глаза, чтобы ощутить себя в зимнем дремучем лесу.

Лес в горах Бырранга?… Мерещится он мне, что ли?…

И вдруг мне стало стыдно своего волнения.

То, что напугало меня, было не чем иным, как миражем — только не зрительным, а слуховым! Это мое собственное дыхание замерзало на морозе — явление, обычное на Крайнем Севере, описанное уже не раз.

Якуты поэтически называют его «шепот звезд», потому что странный шорох раздается только в ясные звездные ночи. Я просто забыл об этом явлении, отдавшись своим мыслям.

— Спать, спать, Алексей Петрович, — окликнул меня из чума Савчук. — Утром обратно в Новотундринск! Заказывать лодки! Снаряжать экспедицию!..

Глава 9

В краю миражей

1

Но, вернувшись в Новотундринск, я настоял на том, чтобы сделать попытку проникнуть в оазис с воздуха.

Шансов на успех было очень мало — знал это. Весной на Таймыре погода ненадежная, туманы то и дело закрывают тундру. Можно не раз и не два слетать в горы и не увидеть ничего. Однако слишком соблазнительной была мысль сразу же, «без пересадки», попасть в страну сказки, к «детям солнца».

Бравый пилот Жора, еще в Нарьян-Маре поверивший в то, что записку на бересте написал Ветлугин, с восторгом включился в поиски. В течение первой половины апреля совершено было четыре полета над горами Бырранга. Мы с Савчуком летели в походном обмундировании, с запасом продовольствия — на случай, если обнаружим в районе местопребывания «детей солнца» подходящую площадку, на которой мог бы сесть самолет.

Но нам не удалось найти ни «детей солнца», ни посадочных площадок. Самолет как бы плыл над волнующейся серой пучиной. Изредка в тумане появлялись разрывы, ямы, на дне которых неясно чернели и белели пятна неправильной формы — скалы и снег. Это было все, что нам удалось увидеть.

— Я так и знал, — сказал Аксенов, когда мы, иззябшие, усталые, огорченные, ввалились к нему в кабинет после четвертой неудачной попытки. — С воздуха ущелье искать! Что вы, товарищи! Ведь Бырранга — это целая горная страна!

— Летали только над юго-восточным ее углом, — мрачно сказал я. — Не было бы этого тумана, мы бы, я уверен…

Жора бодро кашлянул в знак согласия.

— На ощупь! С самого начала говорил: только на ощупь! — объявил Савчук, кладя на стол планшет с картой и устало опускаясь в кресло. — Мы ничего не увидим с воздуха. Нет, в горы надо проникать по реке, о которой рассказывал Бульчу.

— Уйму времени займет, — пробормотал я.

— А вы как думали? Раз, два — и готово? С ходу? Не получается с ходу! Я думаю так. Лодки отправим с нганасанами на санках. Ведь нганасаны откочевывают к озеру в начале мая? — повернулся он к Аксенову.

— Да, в первых числах.

— Ну вот. К озеру доберутся в середине июня.

— Может быть, даже раньше.

— Еще лучше! К тому времени вскроется река, о которой толковал Бульчу. Нас подбрасывают к озеру на самолете. Мы находим ее устье, потом пересаживаемся в лодки, грузим на них свой скарб и поднимаемся вверх по течению. В записке сказано: «верховья реки».

— Что же до июня делать? — спросил я с огорчением.

— Ну, наберитесь терпения, Алексей Петрович. Гуляйте по Новотундринску, изучайте быт, нравы. Мне-то здесь работа найдется. А вы, в крайности, поскучаете месяц-другой.

— Хуже нет — ждать, поджидать!..

— А зачем ждать? — спросил Аксенов. — Отправляйтесь вместе с нганасанами. По дороге будете изучать легенды о «детях солнца», о Птице Маук (она же Ньогу). Легендами будете выверять свой маршрут. Ведь это тоже нужно вам?

— Обязательно!

— Ну, вот и поезжайте! Зачем, на самом деле, сидеть и томиться в Новотундринске?

— Только бы устье поскорей найти, — сказал Савчук. — А там маршрут ясен. Все по реке да по реке, вплоть до самых ее верховьев.

— А если притоки?

— Приметы помню, — торопливо вставил Бульчу, который переселился в Новотундринск и неизменно каждый раз сопровождал нас к Аксенову в лучшем своем, праздничном наряде. — Берег в одном месте осыпался, обрыв. В другом, где поворот, два каменных человека сторожат. Как тебя, вижу их сейчас!

— А устье сразу найдешь? — усомнился Савчук. — Река-то ведь неизвестная, не нанесена на карту.

— Правильно. Тут-то и придется еще раз прибегнуть к помощи самолета, — заключил Аксенов.

Уговорились, что самолет будет выслан к озеру по первому нашему требованию.

— Обеспечим, не беспокойтесь, — заверил Аксенов на прощанье. — Сделаем все, что только в наших силах. А силы у нас не маленькие, — улыбнулся он. И добавил: — Нелегко, конечно, придется в горах. Но, грешный человек, завидую вам!

— Почему?

— Ну как же! Путешествие в Страну Сказки. В сказку — подумать только!.. Интересно: какая она, эта сказка, если на нее взглянуть вблизи?…

2

В тундре все подчинено строгому ритму весенних и осенних откочевок.

Весной колышущаяся серая волна (стада диких оленей, а следом за ними и стада домашних, перегоняемые нганасанами) отливает от границы леса и катится на север, через всю тундру, к берегам озера Таймыр, которое раскинулось в предгорьях Бырранги. Осенью волна катится в обратном направлении, чтобы к октябрю — ноябрю снова прихлынуть к границе леса. Да, отлив и прилив!

Что заставляет оленей уходить на север весной? Гнус. Он выживает их из тундры на лето. В предгорьях Бырранги гораздо прохладнее, чем в тундре, с моря дует свежий ветер, который отгоняет проклятую мошкару.

Что заставляет оленей возвращаться на юг осенью? Бескормица. Трава и верхушки ползучей ивы — прекрасный летний корм — уже исчезают в конце августа. Кроме того, легкий сквознячок, который приятно освежал летом, превращается в леденящий, пронизывающий ветер. А олени очень не любят холодного ветра.

Пути передвижения оленей неизменны. По этим же путям, по которым ходили многие поколения оленей, откочевывали и нганасаны.

Апрель и начало мая — это весенняя пауза в тундре. Колхозники готовятся к летней страде: чинят упряжь, проверяют охотничий припас, рыболовные снасти. Всеми владеет нетерпение: скоро ли в путь, скоро ли?!.

Мы с Савчуком получили некоторую душевную разрядку в связи с большой первомайской радиоперекличкой, устроенной Академией наук в самый канун праздника. Один за другим выходили в эфир начальники научно-исследовательских экспедиций, которые уже работали или готовились начать работу этим летом.

Я надеялся услышать по радио звонкий голос Лизы. Но из Эвенкийского округа донесся угрюмо-рокочущий бас какого-то геолога-угольщика. Он сообщил, что возглавляемая им группа заканчивает обследование пластов угля, выгоревших в результате подземного пожара, — списывает эти пласты из угольного баланса СССР. По интонации голоса легко было догадаться, что геологу чрезвычайно жаль их списывать. О Лизе, о ее работе не было сказано ни слова.

Мне хотелось услышать также весточку от Андрея Звонкова. Однако он не участвовал в перекличке.

Под конец выступил Савчук. Рапорт его, подготовленный заранее, был краток, даже суховат. Сообщалось о записке, которую доставил в Ленкорань дикий гусь. Упоминалась фамилия Ветлугина. Главная часть рапорта была посвящена изложению рассказа Бульчу, будущего нашего проводника, то есть описанию сказочной Страны Семи Трав, где предполагалось местонахождение «детей солнца».

В то время мы не придали большого значения участию нашей маленькой группы в праздничной радиоперекличке. Впоследствии же оказалось, что перекличка в эфире сыграла значительную роль в ходе этнографической экспедиции Савчука.

Его выступление по радио в канун Первого мая услышали Андрей на мысе Челюскин и Лиза на реке Виви. Каждый из них нашел нечто особо важное для себя в сообщении о «детях солнца», о Ветлугине и о высоких деревьях за Полярным кругом. Вслед за тем мои друзья также включились в поиски.

Но весной в Новотундринске мы, повторяю, не подозревали об этом. Были целиком заняты подготовкой к экспедиции, поглощены ожиданием того дня, когда, наконец, нганасаны двинутся к горам Бырранга.

И вот долгожданный день наступил! Народ ня — несколько сотен человек — снялся с места и двинулся на северо-восток, к горам Бырранга, отгоняя туда стада своих оленей.

Колхозники двигаются со своими стадами не сплошной лавиной, а ручейками — аргишами, то есть оленьими караванами. В одном из аргишей — его возглавляет бригадир Камсэ, старший зять Бульчу, — находимся и мы с Савчуком, а за нашими санками следуют две пары санок, на которые погружены небольшие плоскодонные лодки.

Тундра, тундра! Пересекаем ее холодные снежные пространства, возвещая всем о приближении весны, немного отстав от диких северных оленей (это наш авангард), но зато опережая перелетных птиц, которые явятся позже из Ленкорани, Ирана, Индии.

Облако снега летит навстречу. Санки швыряет, как лодку на волнах. Вершины холмов сверкают вдали, словно облитые глазурью куличи. Тундра искрится, пылает, светится, разбрасывает во все стороны мириады колючих лучиков.

Но это не страшно нам.

По примеру своих спутников я и Савчук нацепили на нос очки, предохраняющие от снежной слепоты. Только они не медные и не деревянные, с прорезанной узкой щелкой, как у нганасанов, а обыкновенные дымчатые очки-консервы, — в них мы сразу стали похожи на больных, подвергаемых облучению кварцем.

Как всегда в путешествии, донимают мелкие дорожные неприятности: толчки на ухабах, снежная пыль, летящая в лицо, а главное — холод, холод, несущийся от земли и от неба, прокрадывающийся к самому сердцу через толстый слой фуфаек и свитеров. На Крайнем Севере холод ни на минуту не дает забыть о себе.

Сегодня десятое мая. Подумать только!

В Сочи, наверное, купаются. Да что Сочи!.. В Москве, я уверен, уже разгуливают в рубашках с отложным воротником и в парусиновых туфлях, которые так белы, что хочется, идя по улице, разуться и бережно нести их в руках.

А здесь?

Вот описание моего майского наряда. Перечисляю все, что надето на мне: две пары шерстяных носков, оленьи чулки, бакари, теплое белье, штаны из пыжика, два свитера, парка. И все это увенчивается пыжиковой шапкой с развевающимися по ветру длинными ушами!

Мало того — лицо у меня закутано шарфом до глаз, как у восточных женщин. Точно так же одет и Савчук. Это дает мне основание называть его на привалах гурией пророка или любимой женой падишаха. Он не обижается. Он вообще не из обидчивых.

Стоит поглядеть на него, когда он во всех своих ста одежках срывается с санок и, чтобы согреться, сопровождает их некоторое время неуклюжей бодрой рысцой.

На моих глазах совершилось чудесное превращение. Передо мною совсем не тот человек, который разгуливал по Москве в архиерейских ботах с застежками и жаловался на неотвязный грипп. Это бывалый путешественник. Он умеет запрячь и распрячь ездовых оленей. Умеет разжечь костер, причем всего лишь одной спичкой, что, уверяю вас, не так-то просто.

О, мало ли что умеет делать Савчук!

У некоторых путешественников я замечал желание удивить, испугать тундрой. Но ведь трудности путешествия по тундре складываются из мелочей. И, чтобы преодолеть их, нужно ясно видеть перед собой цель, а кроме того, иметь неисчерпаемые запасы терпения, обладать талантом добродушного, веселого и скромного терпения, которым так богат наш русский народ.

Савчук обладал этим талантом в высшей степени.

Такие вот мешковатые увальни, несколько застенчивые и немногословные, как будто даже нерешительные, на поверку оказываются по-настоящему храбрыми людьми — не раз наблюдал это в Арктике. (Терпеть не могу так называемых «морячил» — молодцов с франтовскими бачками и рассчитанно-небрежными движениями. Бравыми они остаются только за столом, уставленным бутылками.)

Впервые меня удивил Савчук еще на московском аэродроме, когда мы грузили в самолет мешки с сушками. Я подумал сначала, что это сухари, так сильно скрипели они в мешках.

— Сухари?

— Нет, — ответил этнограф.

— Что же это?

— Московские сушки.

— Вот как?

— Сушки лучше, практичнее, — пояснил Савчук. — На Крайнем Севере их называют «хлебными консервами». Да вы сами, наверное, знаете.

— Конечно, знаю, — сказал я, с интересом присматриваясь к своему спутнику. — Но, представьте, не знал, что вы знаете…

В тундре я окончательно убедился в том, что мой спутник разбирается не только в архивных документах. Сидень, кабинетный ученый? Как бы не так!

3

Савчук трудился не покладая рук. Без устали расспрашивал он нганасанов о событиях, происшедших в тундре до революции, поскольку это могло иметь значение для уточнения нашего маршрута.

Впрочем, наши спутники не любили рассказывать о прошлом.

— Многое бывало в тундре, — говорили они, пожимая плечами и отворачиваясь. — Оспа была. Голод был. Бедно жили… Зачем вспоминать о плохом? Давно было, очень давно…

Уцепившись за слово «давно», Савчук со свойственной ему осторожной настойчивостью возобновлял расспросы насчет того, что же было давно.

По его словам, он «поднимал этнографические пласты».

Копать приходилось вглубь.

Старое необычайно быстро отмирает в тундре. Здесь за последнее время появилось множество новых понятий, новых явлений, новых обычаев. (Одно кино чего стоит!) Изменения в быту, в сознании людей в связи с социалистическим строительством также служили предметом этнографии и не могли не интересовать Савчука, но сейчас, по его словам, были нам «не по пути», уводили от цели.

Однажды вечером мы наблюдали «вырождение обряда», как выразился этнограф. Речь шла, кажется, о заклинании дурной погоды, пурги, которая могла бы помешать своевременной откочевке нганасанов.

Все выглядело буднично и скучно. Два старичка в парадной обнове — оранжевых резиновых калошах, купленных незадолго перед откочевкой в новотундринском кооперативе, присев на корточки, колдовали у костра. Это было, так сказать, походное колдовство, на скорую руку, без шамана, без бубна и традиционной пляски.

Савчук присоседился к старичкам, долго толковал о чем-то, потом ушел недовольный.

— Парадоксально, но факт, — пожаловался он. — Оказывается, я лучше знаю их обряды, чем они сами.

— Вы специально обучались этому в университете, — заметил я шутливо.

— Нет, я серьезно… Старинный обряд заклинания ветра очень интересный. Подробно описан мною в моей книжке о нганасанах. Я впервые наблюдал его в 1926 году на реке Боганиде.

— Зачем же снова наблюдали?

— Думал найти вариант. Нет, не то, не то! Какие-то обрывки, клочки. Напутано, перезабыто…

Огорчение его было так комично, что я засмеялся.

— Вы чего? — удивился Савчук.

— Уж не жалеете ли об этом?

— Жалею?… — Он хотел было рассердиться, но раздумал и улыбнулся. — Выглядит, конечно, смешно. Понимаете ли, это радует меня как советского человека. Очень радует, уверяю вас. Но как этнографа признаюсь… — Он вытащил из кармана объемистый блокнот и, быстро перелистав, показал незаполненные белые страницы: — Отстаем, безбожно отстаем! Мы, этнографы, не можем угнаться за временем. Старые обряды, приметы суеверия исчезают чрезвычайно быстро. Вы сами видите. Просто не успеваешь записать, изучить. А ведь это нужно, важно для науки!

Я взял огорченного этнографа под руку и увлек в сторону от костра, подле которого два старичка в резиновых калошах продолжали заклинание ветра «не по правилам», как сказал Савчук.

Из ближайшего к нам чума Мантуганы, родственника Бульчу, донеслись звуки патефона. Я решил, что это должно развлечь Савчука.

Нас встретили приветственными возгласами и усадили на почетном месте. Пока Савчук, по традиции, неторопливо расспрашивал о здоровье хозяев и о здоровье их оленей, я присматривался к сидящим у очага нганасанам.

По внешнему виду они напоминали североамериканских индейцев: те же орлиные носы, высокие скулы, сухощавая гибкая фигура, какая-то прирожденная спокойная величавость в движениях.

Попыхивая трубочками, гости сосредоточенно слушали патефон.

Сам Мантугана с озабоченным видом вертел ручку и менял пластинки.

Подбор пластинок оказался самым пестрым. Странно было здесь, за семидесятой параллелью, в чуме кочевников, слышать соловьиные трели Барсовой или лихие переборы баянов, аккомпанирующих хору имени Пятницкого. Слушатели мерно раскачивались в такт, а Бульчу, сидевший у самого патефона, даже жмурился от удовольствия.

На мгновение все это показалось мне нереальным. Неужели я на Таймыре? Неужели эти люди у очага — самый северный народ в Европе и Азии? Неужели за кожаными стенами чума — тундра?…

Но в щели между оленьими шкурами проникали острые струйки холода. Пламя костра освещало закопченный чум. Во время коротких пауз, пока Мантугана ставил новую пластинку и старший сын его, присевший рядом на корточки, умильно посматривал на отца: не разрешит ли хоть разок крутнуть ручку патефона, — снаружи раздавался осторожный шорох. Это дышали ездовые олени, подойдя к жилищу вплотную.

Да, я находился в тундре, а самый северный народ в Европе и Азии коротал вечерок на привале, с тем чтобы возобновить наутро откочевку на север, двигаясь с наивозможной поспешностью, будто спасаясь от погони.

4

Погоня? Но ведь это и впрямь можно было назвать погоней.

С приближением тепла с юга из тайги надвигается на тундру страшный враг всего живого — гнус!

По праву называют его «вампиром Крайнего Севера». Мириады омерзительной злобной мошкары в начале лета с въедливым звоном поднимаются в воздух, идут сплошной колышущейся стеной, падают в пищу, набиваются в уши, глаза, ноздри, волосы, выискивая уязвимые места, прорехи в одежде, пролезая сквозь щели в чуме. Людьми овладевает неистовство. Зуд делается нестерпимым. Искусанные губы опухают так, что трудно открыть рот. Лицо превращается в какое-то странное подобие подушки.

Знаменитый естествоиспытатель Гумбольдт, вспоминая о гнусе, заявлял, что предпочитает сибирским болотам даже удушливые тропические берега Ориноко.

Спасение от гнуса только в быстром движении и в дыме костров.

Донимают также слепни.

Правда, олень, по словам Бульчу, иногда играет с ними «в прятки».

Старик показывал это в лицах, оживленно жестикулируя:

— Слепни гонят дикого (оленя). Он бежит от них прямо, вот так… Потом сразу круто повернул в сторону, спрятался за большой камень! — Бульчу рухнул как подкошенный, втянул голову в плечи. — Слепни — дураки! Потеряли оленя, летят дальше, ничего не понимают. А олень лежит за камнем и смеется, хитрый!.. — Бульчу растянул в широкой улыбке свое морщинистое безбородое лицо.

Я очень живо представил себе, как несчастный, замученный олень прячется за камнем, а потом «смеется» над одураченными слепнями.

Влияние этой таежно-тундровой нечисти на экономику Крайнего Севера очень велико. Гнус и слепни выживают из тундры людей. Оленеводы вынуждены перегонять свои стада в горы или к морю, где нет этой омерзительной мошкары. Охотники вынуждены следовать за дикими оленями, которые спасаются на лето туда же.

Что поделаешь! Приходится отступать перед мошкарой — так уж повелось на Крайнем Севере из века в век.

Олени, помахивая хвостиками, бегут неторопливой, деловитой, размашистой рысцой.

Все время маячат перед глазами покачивающиеся белые оленьи хвосты. По их положению определяют настроение животных. Если хвост стоит торчком, олень здоров, бодр. Если хвост опустился, олень заскучал, устал.

Нас сопровождает задорный, дробный, далеко разносящийся по тундре стук. Он похож на звук выбиваемой лихим танцором чечетки. Вначале я думал, что стучат деревянные колодки, называемые здесь «башмаками», которые надевают оленям на пастбище, чтобы не забрели далеко. Но в пути «башмаки», понятно, снимаются.

Бульчу объяснил, что у оленей, помимо широких раздвоенных копыт, есть еще побочные копытца, чрезвычайно развитые, помогающие при разгребании снега. Именно они, задевая друг за друга при ходьбе, издают этот странный звук.

Ну, чем не оленьи кастаньеты?

Бегут за важенками (самками) телята. Они родились всего несколько недель назад, но не отстают от матерей, бойко перебирая своими стройными ножками.

Нганасаны взмахивают длинными хореями, понукая упряжных оленей.

Сверкающий пушистый снег летит в лицо.

Тундра, тундра!

Мчимся вперед под вой ветра, под хриплые выкрики нганасанов, размахивающих хореями.

Ледяной встречный ветер обжигает, режет как ножом. От шарфа, которым приходится закрывать лицо, очень страдает переносица. Оледенелый, задубевший край безжалостно натирает ее, порой даже до крови. Но нечего и думать о том, чтобы снять шарф на таком ветру.

«Что ж, — утешаю я себя, — все на свете относительно. Тот же Гумбольдт, который из-за гнуса предпочитал Сибири бассейн Ориноко, испытывал, по его словам, озноб при двадцати градусах тепла в Африке».

Тепла! На наших термометрах ртуть не поднимается выше десяти градусов мороза, и то при совершенно ясной, солнечной погоде. Лето на Таймыре настанет лишь в половине июня и будет очень коротким, всего полтора месяца.

Тем более надо спешить, чтобы управиться за этот срок в горах Бырранга.

Ни на минуту не забываем с Савчуком о цели своего путешествия. Мысль о том, что мы нужны в горах Бырранга, что нас, возможно, с огромным нетерпением ждут там, помогает мне и Савчуку держаться.

5

К вечеру обычно чувствую сильнейшую усталость.

Надо протрястись двадцать километров в санках по тундре, чтобы по достоинству оценить такие завоевания материальной культуры, как огонь костра и кров над головой.

Рискуя заслужить упреки молодых читателей, признаюсь: каждый путешественник, если он деловой человек, а не авантюрист, стремится путешествовать без приключений.

Ночевка на снегу всегда хуже, чем в доме. Вездеход куда удобнее оленьей или собачьей упряжки. Романтика нарт — говорю это с полным знанием дела — ощущается только первые полчаса или час. Потом начинает болеть поясница.

Но вот привал! Вокруг чернеют чумы, торчмя поднимаются в небо сиреневые дымы костров. Тут же, поближе к людям, грудятся олени, разгребая копытами снег и добывая из-под него ягель. А между стадами и тундрой медленно разъезжают на санках часовые, держа ружья на коленях и длинный хорей под мышкой.

Наспех проглотив ужин, забираюсь в спальный мешок, сворачиваясь калачиком, закрываю глаза. Но сон недолог. Будит лай собак, суматоха, выстрелы. Ночи не проходит без тревоги.

Все время незримо следуют за кочевьем голодные волчьи стаи. Ночью они выходят из-за холмов и обкладывают лагерь.

Если стая кидается к стаду, часовой гонит наперерез ей своих оленей.

Но вот минула беспокойная ночь в тундре. Протяжный громкий крик будит меня: то Бульчу собирает оленей.

Спальный мешок кажется особенно уютным на рассвете. Преодолевая дремоту, вылезаю из мешка, быстро одеваюсь и выбегаю наружу. Умываться в тундре приходится сухим, колючим снегом. Растапливать его можно лишь для приготовления чая и пищи, — топлива у нас в обрез.

Олени стоят полукругом перед чумом и смотрят на меня кроткими умными глазами.

Утро очень холодное. Подобно зябнущим птицам олени поджимают то одну, то другую ногу. Некоторые из них зевают. Один из оленей задирает заднюю ногу и чешет у себя за ухом, совсем по-собачьи, потом копытом сбрасывает с носа ледышки — ноздри обмерзли, трудно дышать. Раздается оглушительное чихание. Лежавший в стороне олень, испугавшись, поспешно встает; при этом он сгибает спину, словно кошка.

Удивительные животные! В них есть нечто от собаки, от кошки, даже от птицы и, как ни странно, меньше всего от лошади, хотя на огромных пространствах земного шара олень заменяет человеку лошадь.

Савчук окликает меня. Нужно помочь ему отсыпать соли из пакета. (Сегодня его очередь готовить завтрак.) Я развязываю рюкзак, где храним продукты, и держу за края, пока Савчук погружает туда столовую ложку.

Мы и не заметили, как один из оленей, наиболее предприимчивый, просунул голову в чум, надеясь на утреннее угощение. Едва этнограф вынимает ложку с солью из рюкзака, как из-за моего плеча выдвигается простодушная серая морда. Гам! Короткое удовлетворенное причмокивание, и ложка вылизана досуха.

Северные олени страстно любят соль. Видимо, в том «меню», которое может им предложить тундра, не хватает соли. Солью приманивают оленей, если они разбегутся.

Выпроводив непрошеного сотрапезника, мы садимся завтракать.

Костер, над которым висит чайник, разделяет нас. Аппетитно шипит сало на сковородке. Я испытываю такое удовольствие от еды, которого никогда не испытывал в самых первоклассных ресторанах.

Лицо Савчука, обветренное, озабоченное, плавает над очагом в завитках дыма. Он священнодействует, заваривая чай.

Утреннюю трапезу с нами разделяет Бульчу.

Он держится очень гордо в связи с новой, ответственной должностью проводника, разговаривает с многочисленными зятьями и племянниками снисходительно, сквозь зубы и даже по будням носит свои праздничные снеговые очки. Они довольно оригинальны, имеют вид серебряной полумаски.

Это два расплющенных царских рубля. На одной стороне распластался двуглавый орел в короне. Под ним дата — «1911 год». На другой стороне кокетливо показывает свой профиль Николай II.

— В старое время за это бы в кутузку, — сказал Савчук, увидев снеговые очки нашего проводника, и провел пальцем по тонкой прорези, которая тянулась через царское лицо от носа до уха. — Оскорбление помазанника божия!

Бульчу, отдуваясь, невозмутимо прихлебывал сладкий чай.

Читатель увидит в дальнейшем, как важно было бы для нас еще в тундре обратить самое пристальное и серьезное внимание на очки Бульчу. Но, к сожалению, мы не сделали этого.

Впрочем, так бывает всегда: то, что привычно, что близко лежит, остается незамеченным до поры до времени.

Вдобавок наше с Савчуком воображение день ото дня подогревали, подхлестывали миражи…

6

Чем дольше находился я в таймырской тундре, тем больше убеждался в том, что все здесь благоприятствует созданию сказок.

Ум нганасана как нельзя лучше подготовлен к восприятию чудесного, необычного, сказочного. Достаточно оглянуться вокруг, чтобы убедиться в этом.

Тундра — это страна волшебных превращений, край миражей. Солнце, ветер, туман сообща создают движущиеся волшебные картины, словно бы воздух между небом и землей — не воздух вовсе, а туго натянутый экран.

Зрению в тундре доверять нельзя.

Все время дрожит впереди струящееся, искрящееся марево. Очертания предметов меняются в нем: то сплющиваются, то вытягиваются, то принимаются мерцать до боли в глазах, то как бы отрываются от снежной поверхности и парят над нею.

Однажды меня удивили небольшие облачка с радужным отливом, медленно двигавшиеся над тундрой, буквально волочившиеся по снегу.

— Олени, — коротко пояснил Бульчу, случившийся поблизости. Он стал отсчитывать, взмахивая желтым от табака пальцем: — Олени Мантуганы! Олени Камсэ! А вот за холмом — видишь? — мои олени!

Но я не видел никаких оленей.

Бульчу повел нас к одному из облачков. Когда подошли к нему вплотную, старый охотник издал губами чмокающий звук.

Тотчас же облачко отозвалось протяжным хорканьем. Так на призыв хозяина откликался его любимый ездовой олень.

Мы следом за Бульчу вступили в пределы туманного облака, прошли несколько шагов, сами окутались мглой и только тогда увидели силуэты оленей.

— Да-а, надышали!.. — произнес Савчук, озираясь.

В этом «надышали», по-видимому, и была разгадка необычного явления.

Я вспомнил, что за бегущим по тундре оленем тянется нечто вроде пестрого кисейного шарфа — след от его дыхания.

Когда же собралось в кучу несколько десятков оленей, эффект, конечно, стал еще более разительным.

На одном привале «морозный морок» чуть было не сыграл со мной и Савчуком опасную шутку, — совсем было закружил и повел в глубь тундры, в сторону от лагеря, да выручил мой маленький компас, с которым не расстаюсь никогда.

Произошло это так.

Нас с Савчуком заинтересовал мышкующий песец. Зверек бесшумно крался по снегу, опустив голову, напряженно вытянув хвост, чуя где-то поблизости лемминга — песцовую мышь.

В отличие от его ближайшей родственницы, лисы, у песца округленные ушки, и ростом он поменьше. Личность эта, к слову сказать, наглая и вероломная. В свое время песцы доставили немало неприятностей экспедиции Беринга.

Бывает, что они нападают даже на своих товарищей, попавших в капкан, и поедают их.

Зайдя так, чтобы ветер дул нам навстречу, мы неторопливо двигались за мышкующим песцом. Снежный наст, укатанный ветром, схваченный морозом, был прочен и держал без лыж.

Вдруг что-то изменилось в освещении. Луч солнца скользнул между тучами, и слепящий отблеск преградил нам путь. Открыли глаза — песец исчез. Наверное, убежал. А может быть, просто припал к снегу и слился с белым фоном.

— Назад пойдем? — спросил я и оглянулся. Чумов в тундре не было. — А где же стоянка?

— Да, странно. Холм на месте, чумов нет.

— Какой холм?

— Неподалеку от стоянки. Я приметил, когда уходил.

Но и холма не было на месте. Он очень медленно перемещался в сторону, как бы плыл по воздуху.

Что еще за наваждение? Глаза устали, что ли?

Мимо нас ползли серые клочья тумана, цепляясь за сугробы. Вскоре движущийся холм исчез. Все заволокло туманом.

— Да нет, он здесь где-то, — пробормотал Савчук, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу. — Где-то рядом, черт бы его!..

Вскоре тот же холм, будто поддразнивая, снова мелькнул перед нами, но совсем не в том направлении, где мой спутник ожидал увидеть его.

У подножия холма чернели чумы, подле них паслись олени. Да, это была стоянка нганасанов.

— Лагерь там, — сказал Савчук и уверенно зашагал к чумам. Я придержал его за руку.

— Далеко идти, — сказал я, — километров полтораста до ближайшего жилья.

— Вот же оно!

— Не там, а левее. Это кажется, что оно там.

— Но я вижу чумы! Вон и холм рядом.

— Вы приметили холм, а я на компас поглядел, когда вышли из лагеря. Первым делом с компасом надо сверяться. Понасмотрелся в Арктике на миражи на всякие эти.

И будто в подтверждение моих слов холм и чумы у его подножия пропали, словно бы растворились, утонули в тумане.

— В поле бес нас водит, видно, — пошутил я.

Савчук что-то сердито пробурчал под нос.

Я взял его под руку. То и дело сверяясь с компасом-брелоком, мы прошли метров полтораста в сплошном тумане и наткнулись на чумы.

— Вот повальсируешь так в тундре с миражами, в любую сказку поверишь, — сказал Савчук, отдуваясь.

— Даже в высокий лес за Полярным кругом?

— Даже в лес за Полярным кругом…

— Хотите сказать, что можем добраться до леса в горах, до обетованной земли нганасанов, и она рассеется перед нами как мираж?

— Ничего не хочу сказать, — неожиданно рассердился этнограф. — Знаю столько же, сколько и вы — то есть очень мало. До обидного мало!..

Я вспомнил о «шепоте звезд», о звуковом мираже, который поразил мое воображение еще на зимовье, подле чума Бульчу, и потихоньку вздохнул. Не стоило говорить об этом Савчуку, чтобы зря не расстраивать его.

Однако мысль о миражах не давала покоя моему спутнику. На следующем привале он взял меня под руку, отвел в сторону и пробормотал смущенно:

— Не думайте, пожалуйста, что я колеблюсь, что я усомнился. Это было бы последним делом, если бы руководитель экспедиции стал сомневаться, не правда ли? Просто миражи действуют на нервы. Черт бы их побрал! Мельтешат перед глазами, сбивают с толку, отвлекают от работы.

— Хорошо понимаю вас, — сказал я. — И мне надоели. Будто все время кто-то под локоть толкает, нашептывает на ухо — такой, знаете, язвительный, злорадный шепоток: «А не за миражем ли гоняешься? Не мираж ли тебя ждет впереди?» Вполне естественно, Владимир Осипович! Аналогия напрашивается.

Глава 10

Этнографический след

1

С тем большим упорством продолжал Савчук свои розыски. Он черпал ободрение в сказках. Да, сказками проверял маршрут!

Направление было взято правильно — в этом не приходилось сомневаться. Только сейчас стало ясно, каким разумным был совет Аксенова двигаться к горам вместе с народом ня. По пути мы собирали (и отбирали) очень важные сказочные сведения о «детях солнца».

— Вовремя приехали с вами на Таймыр, вовремя! — повторял этнограф. — Еще бы года три-четыре прошло, никто о «каменных людях», духах с гор Бырранга и вспоминать бы не стал…

Меня восхищали профессиональный такт и терпение, которые отличали Савчука в его настойчивых, осторожных расспросах.

Советскому этнографу нельзя проявлять излишней торопливости в разговоре, надо уважать правила поведения, принятые в тундре.

— Если хотите задать жителю тундры вопрос, интересующий вас как этнографа, — наставлял меня Савчук, — помните: это должен быть одиннадцатый или двенадцатый вопрос в разговоре. До этого расспрашивайте о колхозных делах, о здоровье хозяев, о здоровье оленей, об охоте на песцов и о рыбной ловле… Подходите к цели без суетливости. Жители тундры неторопливы. Постарайтесь сначала расположить к себе собеседников, завоевать их доверие, симпатию. Держитесь с ними на равной ноге. Когда же они начнут наконец выкладывать свои старинные поверья, легенды, приметы, выслушайте серьезно, внимательно. При этом все время смотрите им в глаза…

Именно благодаря выполнению этих правил Савчуку удалось постепенно и не спеша выведать довольно много сведений о Стране Семи Трав.

Фантастическое накладывалось на реальное. Это напоминало фотопластинку, на которой случайно или намеренно сделано два снимка: сквозь очертания одних предметов проступают очертания других, расплывчатые и неясные.

Страна Мертвых, она же Страна Семи Трав, она же Нго-Моу, Шаманская Земля, была расположена на севере Таймырского полуострова, в глубине гор Бырранга, — на этом сходились все рассказчики. В остальном мнения были противоречивы.

По одной версии, жители гор питались мясом каких-то на диво жирных оленей — по-нганасански «бигадо-бахи» (морские олени). Зимой и летом эти животные держались в районе плато, не спускаясь в тундру и не делая изнурительных длинных переходов. Этим и объяснялась их необычайная толщина.

У каждого нганасана текли слюнки при мысли о жирных оленях Бырранги. Но «каменные люди» ревниво оберегали неприкосновенность своей охотничьей территории.

В связи с этим рассказывалась поучительная история одного смельчака, который решил во что бы то ни стало отведать запретного оленьего мяса.

Несмотря на слезы матери и уговоры отца, охотник забрался очень далеко в горы. Наконец среди черных камней он увидел то, что искал. Огромный олень, действительно сказочной толщины, пасся на склоне. Заметив охотника, «бигадо-бахи» сделал прыжок в сторону и стал уходить.

Преследование продолжалось много часов. Нганасан догнал оленя и ранил его. И вдруг олень исчез, как сквозь землю провалился. Перед охотником выросли три медведя. Они стояли на задних лапах, смотрели на него и качали головой, словно бы говорили: «Дальше идти нельзя. Здесь охотимся только мы».

Охотнику стало досадно, что такой хороший, жирный олень ускользнул от него. Он попытался обойти зверей, но, взобравшись повыше, увидел в ущелье множество других медведей, которые спали на солнце, играли с детенышами, расхаживали подле своих чумов. (У них были чумы, а между чумами дымили костры.) Смельчак понял, что попал к горным духам, и без памяти кинулся назад. Добравшись до стойбища и рассказав своим домашним о страшной встрече, он упал и тут же умер.

— Конечно, жирные олени — очень важная деталь, — заметил Савчук, когда мы остались одни у костра. — Где мясо, там и рай. Именно таким должен быть рай в представлении нганасана: полным-полно жирных оленей! Понятно также, что нганасанский рай-заповедник находится на замке. Медведи-оборотни бдительно охраняют вход.

— Медведи, живущие в чумах?

— Не медведи, а «каменные люди», которые носят медвежьи шкуры, мехом наружу. Вымысел в сказках всегда переплетается с действительностью.

Впрочем, по другой версии, обитатели гор Бырранга выглядели иначе.

— Серый летом, белый зимой, похож на человека, — обстоятельно описывали горного духа. — Подберется сзади, закричит, захохочет, будто снежный смерч пронесся. Одна нога у него, а бегает очень хорошо. Головы нет, рот на животе. Родит их Бырранга, как плохую траву.

Встреча с горным духом сулит неудачу в охоте. Если встретил его, лучше возвращайся домой — в этот день не убьешь ничего. Однако рассказчики с поспешностью оговаривались, что так было очень давно.

Сами жители гор назывались по-разному: то «каменными людьми», то просто духами. А однажды древний старик, дед Мантуганы, назвал их «потерянными», или «исчезнувшими», людьми. В ответ на это Савчук только развел руками.

Сведения о Птице Маук (именовавшейся также Птицей Ньогу) были еще менее определенными. Почему-то с нею связывали гром и молнию, которые являлись атрибутами ее могущества.

Я напомнил Савчуку, что еще Миддендорф видел на высоком берегу Таймырского озера камень, похожий на птицу. Приблизившись, путешественник убедился, что часть камня подтесана, а то, что должно изображать клюв, сохраняет следы жира и крови. Значит, это был идол, которому приносились жертвы?…

Большинство нганасанов не верило в «каменных людей». Молодые внуки Бульчу даже сочинили на этот счет смешную песенку, которую, правда, остерегались петь при старом охотнике.

Однако был предел в горах Бырранга, точнее, в предгорьях, дальше которого нганасаны не заходили никогда. Существовала как бы невидимая черта, проведенная между черными скалами. Переступать через нее было не принято.

— Не боимся, нет! Просто так, — уклончиво говорили нганасаны. — Деды наши, отцы не заходили дальше. И мы не заходим. Сами не знаем почему…

Некоторые смущенно смеялись при этом, пожимали плечами, переглядывались с недоумевающими улыбками: и впрямь, почему это не заходим глубже в горы Бырранга?

О необъяснимом запрете свидетельствовала и карта летних откочевок нганасанов, составленная известным советским этнографом, исследователем Таймыра А.Поповым. На карте бросалось в глаза то, что в своем ежегодном продвижении на север нганасаны как бы обтекают плато Бырранга. Что-то определенно задерживало их здесь. Приливная волна, ударившись о предгорья, раздваивалась: при этом она поднималась гораздо дальше к северу на соседнем — Северо-восточном плато.

Все-таки это было необъяснимо. Люди, которые в большинстве своем не верили в горных духов, слушали патефон, не пропускали в Новотундринске ни одного киносеанса, не решались переступить невидимую запретную черту!

2

Но среди отрывочных, часто противоречивых сказочных сведений — путаных следов — был один безукоризненно четкий след, который уводил за собой прямехонько в горы Быррагана. Как ни странно, этот след нашел я.

Неизменно сопровождая Савчука во время его этнографических розысков, я как бы исподволь «приучался к делу».

Почти с самого Новотундринска Савчук ломал голову над одним загадочным орнаментом — накладным разноцветным узором, которым нганасаны обшивают одежду.

Узор был довольно примитивный: три красных кружочка, три черные линии, снова три кружочка, интервал, и все повторялось в том же порядке.

У обстоятельных нганасанов каждая аппликация носит свое особое название, объясняющее ее смысл: «зубы», «прыгающий заяц», «цветы тундры». Нам показали даже какой-то диковинный узор: «спит растянувшись», действительно напоминавший лежащего навзничь человека»

Но узор, заинтересовавший нас, был совсем другого характера. По словам Савчука, он выпадал из нганасанского фольклора.

Мой спутник ничего не мог понять. Слишком уж прост был этот узор. Он не напоминал ни растения, ни людей, ни животных. Воображению этнографа не за что было зацепиться.

А между тем значение узора указывалось совершенно точно. «Потерянные люди» — вот как назывался узор! Иначе говоря, он имел прямое касательство к цели нашей экспедиции.

Но почему «люди»? Почему «потерянные»?…

Думаю, что этнограф, при всей своей эрудиции, так и не разгадал бы странного узора, если бы на помощь ему не пришел представитель совсем другой профессии, а именно гидролог.

Впоследствии Лиза говорила, что моя интуиция была обострена, потому что я думал все время о Петре Арнановиче. Это, конечно, так. Но нельзя забывать, что я много ходил на кораблях и был обязан знать морские сигналы, о которых Савчук не имел ни малейшего представления.

Меня удивляло, что этот узор в отличие от других был прерывистым. Сочетание — три кружка, три линии, три кружка — обязательно отделялось интервалом от другого такого же сочетания. Почему?

Не были ли кружки и линии зашифрованной фразой? В этом случае весь узор представлял собой повторение коротенькой фразы, состоявшей всего из трех слов, причем первое и последнее слово были одинаковыми.

И вдруг я понял! Красный кружок был не чем иным, как большой точкой, черная линия — тире. Азбука Морзе! Три точки, три тире, три точки! По международному радиокоду это означало SOS — начальные буквы трех английских слов: «Спасите наши души» — условный сигнал бедствия!

В сказку, в фольклор опять вторглось нечто совершенно реальное — весть из двадцатого века. Шамкающее бормотание стариков, рассказывавших нам о всякой чертовщине, о медведях-оборотнях, о Стране Семи Трав, о легендарных оленях, вдруг заглушил отчетливый, внятный голос. Он, несомненно, принадлежал нашему современнику, который знал азбуку Морзе. И этот современник звал на помощь!..

Но как сигнал бедствия попал на одежду нганасанов?

Выяснением этого чрезвычайно важного обстоятельства с жаром занялся Савчук.

Вот что удалось ему установить.

Каждая семья у нганасанов имеет свою тамгу, то есть знак, которым метят оленей. Это нечто вроде факсимиле или первобытной печати.

Клеймо приходится регулярно возобновлять, так как шерсть у оленя линяет каждый год и старое клеймо зарастает.

Лет десять тому назад один нганасан обнаружил в своем стаде приблудного дикого оленя. Он тотчас же прирезал его, потому что дикие северные олени не поддаются приручению.

Когда сын его стал разделывать тушу, то поспешил указать отцу на совершенную им ошибку. На олене была видна полустершаяся тамга. Значит, он принадлежал другому хозяину и поступок отца был похож на воровство. (Нганасаны очень щепетильны в подобных делах.)

Владелец стада пошел к старшине и повинился ему. Было проведено расследование. Однако ни у кого из нганасанов не было такой тамги: три кружочка, три линии и снова три кружочка.

Спустя три или четыре года после описанного случая охотники убили в тундре двух диких оленей. Они тоже оказались клеймеными.

Кое-кто был склонен придать находкам мистическое значение. Не являлось ли все это подтверждением полузабытой легенды о «бигадо-бахи» — сказочных морских оленях?

Странная метка могла быть тамгой именно «потерянных людей», или горных духов, которым принадлежали олени. Стоило ли связываться с духами? Не лучше ли вынести туши за пределы стойбища и закопать ночью в снегу?

Против этого выдвигались основательные возражения. Во-первых, убитые олени не напоминали легендарных «бигадо-бахи». Они были невысокого роста, обычной окраски и ничуть не жирнее остальных диких оленей. Во-вторых, если даже признать их собственностью «каменных людей», то ведь убиты они не в горах и даже не в предгорьях, а в тундре, то есть на исконной охотничьей территории нганасанов. Границы охотничьих угодий не нарушены. Таким образом, все совершено по закону.

Решающее слово в споре сказали женщины.

Для тундры не выпускают особого «Журнала мод», откуда можно было бы почерпнуть интересные выкройки, рисунки для вышивания, аппликации и прочее. Здесь поэтому рады всякой новинке. Сказочный узор (то, что он сказочный, придавало ему еще больше цены) произвел чрезвычайно сильное впечатление на женщин народа ня.

— Это красиво, — провозгласил хор восторженных женских голосов, не слишком громких, но настойчивых. — Это ново. Это очень-очень красиво и ново!..

И такой поворот решил дело. Кружки и линии перекочевали с убитых диких оленей на праздничную одежду нганасанов.

Призыв на помощь претерпел, таким образом, две метаморфозы: стал тамгой, потом превратился в аппликацию, но не утерял при этом всей своей лаконичной и трагической выразительности.

Нам с Савчуком был совершенно ясен ход рассуждений неизвестного путешественника. Он надеялся на то, что меченых оленей добудут русские — работники полярных станций или факторий. На каждой фактории или полярной станции полагается быть радисту. Увидев странную тамгу, над ней начнут ломать голову, прикидывать, гадать. И наконец, радист, вспомнив о морском коде, подскажет единственно правильное решение:

— Три точки, три тире, три точки — сигнал бедствия. Кто-то зовет на помощь!..

Сигнал бедствия прошел, однако, гораздо более сложный, можно сказать, кружной путь, прежде чем попал в руки людей, которые сумели понять его…

3

Мы, естественно, поспешили поделиться с Москвой своим новым достижением.

Я уже упоминал о том, что, продвигаясь по тундре, мы поддерживали регулярную двустороннюю связь с Москвой, а также с Новотундринском.

Аккумуляторы приходилось экономить, поэтому разговор был обычно очень кратким и происходил всего раз в неделю, в условленное время — в девятнадцать часов двадцать минут. Перед этим мы позволяли себе послушать «Последние известия», чтобы, как выражался Савчук, не «выпасть из двадцатого столетия», то есть не отстать от событий современности.

К семи часам чум Камсэ наполнялся нганасанами.

Бульчу на правах члена экспедиции встречал гостей и рассаживал их. Сам он пристраивался поближе к рации.

К сожалению, у нас не было громкоговорителя. Приходилось обходиться парой наушников и, чередуясь, передавать их из рук в руки. Со стороны, вероятно, было похоже на совет индейских старейшин; только по рукам вместо «трубки мира» ходил круглый наушник на длинном шнуре.

После окончания «Последних известий» гости расходились, а я настраивал радио на ту волну, на которой нас ждала Москва, Институт этнографии. Разговор длился минут десять: обмен новостями, несколько инструкций, короткий отчет о сделанном за неделю.

Мы с Савчуком не знали, что каждый раз нас внимательно слушают Андрей и Лиза. Позже выяснилось, что всякое новое сообщение из тундры: о «добром дереве» Бульчу, о Стране Семи Трав, о неизвестной реке, впадающей в Таймырское озеро где-то в северо-восточной его части, наконец, о расшифрованном узоре, означающем сигнал бедствия, подгоняло, пришпоривало мысль Андрея и Лизы.

Глава 11

Весна нагнала

1

В начале июня наши спутники стали проявлять беспокойство.

— Спешить надо, спешить! — бормотал Камсэ, оглядываясь.

— Почему?

— Весна нагоняет!

Но ни я, ни Савчук не замечали признаков весны. Было по-прежнему холодно. И тундра все так же сверкала, ослепительно белая, без единого черного пятнышка.

Между тем однажды утром я увидел, как Бульчу озабоченно заменяет темную мушку своего ружья светлой, медной.

— Чтобы лучше видеть мушку на шкуре оленя! Летом олени темнеют, — пояснил охотник, перехватив мой удивленный взгляд.

По утрам, выходя из чума, Камсэ пристально и, как мне казалось, с неудовольствием поглядывал вверх. Что-то не нравилось ему в небе, хотя оно было очень ясное, светло-голубое. Снег тоже был нехорош. Нганасан досадливо морщился и сердито тыкал хореем в сугроб. Тот разваливался.

Да, надо было спешить! Скоро тундра поплывет.

Наперегонки с оленями побегут быстрые шумные ручьи, растает снег, вздуются реки, преградят дорогу к горам. Надо спешить, чтобы переправиться через Большую Балахну и не застрять на полпути!

Я написал: «По утрам, выходя из чума», но ведь утра у нас уже нет, как нет и вечеров и полудней: солнце перестало заходить — кружит и кружит по небу.

Бел ночи трудно. Нервы напряжены, взбудоражены. Сплошной день, который тянется много суток, утомляет. Поэтому наш режим изменен. Спим, когда солнце высоко на небе. Возобновляем путешествие, когда солнце начинает опускаться к черте горизонта. И снежный наст в это время лучше, крепче.

Сон летом в тундре краток. Спим, как птицы, всего по три-четыре часа.

Отсыпаемся только во время пурги. Тогда аргиш прекращает свое движение, нганасаны проворно разбивают чумы и укрываются в них.

Очередная пурга встретила нас неподалеку от Большой Балахны.

Чум сотрясается от порывов ветра — того и гляди, сорвет его и унесет к черту на рога. По туго натянутым на колья оленьим шкурам барабанит снег. Не помогли старательным старичкам в калошах их заклинания — не удалось проскочить к озеру без неприятностей.

Снежные смерчики пляшут передо мной на полу. Снежная пыль набилась в чум. Значит, Савчук, по своей обычной рассеянности, неплотно прикрыл дверь.

Вдруг в сумятицу снежного шторма ворвалась новая, не очень громкая, но настойчивая нота. Чириканье? Неужели?!

Савчук до половины вылез из спального мешка, как медведь из логова, прислушался. На добром, обветренном лице его медленно проступала улыбка. Она делалась все шире и шире.

— Весна! Поздравляю, Алексей Петрович! Прилетела весна!

Савчук показал вверх. Под остроконечным сводом сидела малюсенькая белая птичка и вопросительно смотрела на нас. Это пуночка, вестница таймырской весны, — самая ранняя пташка, обгоняющая остальных перелетных птиц.

Тундра встретила ее негостеприимно — пургой. Укрыться от непогоды на ровной местности негде. Вот пуночка и влетела в наш чум.

Сейчас она уже успокоилась и деловито чистила клювом взъерошенные перышки, изредка косясь на нас. Затем благосклонно приняла предложенное этнографом угощение — крошки от московских сушек, знаменитых «хлебных консервов».

Да, это весна! Добралась и до наших мест, до самой северной оконечности Европейско-азиатского материка…

2

А следом за пуночкой прилетела Лиза!..

Не усидела-таки на реке Виви, как ни крепилась.

Это было, впрочем, в ее характере: стремительном, порывистом, решительном. Каждое наше волнующее сообщение по радио (в адрес Института этнографии) подстегивало ее нетерпение, выводило из себя, попросту мучило. И вот, вымолив разрешение у своего непосредственного начальника по геологоразведочной партии, а потом обменявшись радиограммами с Москвой, она быстро собралась и перемахнула на самолете из эвенкийской тайги в таймырскую тундру.

В отличие от Андрея ее интересовал больше всего лес, описание леса в рассказе Бульчу. Об этом мы узнали сразу же, едва лишь она приземлилась.

По радио Аксенов предупредил, что в пути нас должен нагнать геологоразведчик (фамилия указана не была, — вероятно, и сам Аксенов не знал ее).

Небо было затянуто тучами, крупными мокрыми хлопьями падал снег; и вместе с ним как снег на голову свалилась Лиза.

Площадка для самолета была расчищена заранее — Камсэ проявил распорядительность.

Самолет пробежал по снегу несколько десятков метров, сопровождаемый радостно-взволнованной толпой в белых одеждах, и остановился. Из кабины выпрыгнул бравый Жора и приветственно помахал нам рукой. А следом за ним появилось нечто громоздкое, бесформенное, напоминавшее плохо увязанный сверток одежды. Сверток, однако, встал самостоятельно на ноги и сердито сказал:

— Что же вы, товарищи?… Подбежали и смотрят!.. Помогите шарф развязать!

Это была Лиза! Она обладала способностью появляться всегда неожиданно!

В Новотундринске ее укутали, как укутывают дошколят, — в семеро одежек, а шарф, обмотанный вокруг шеи, завязали сзади бантом. Без посторонней помощи избавиться от шарфа было невозможно.

Вокруг шумели зрители, обмениваясь впечатлениями. Раздавался смех, веселые выкрики.

Мне показалось, что Лиза похудела за те несколько месяцев, что я не видел ее. У глаз появились незнакомые морщинки. Рыжеватый цвет волос стал менее ярким, кое-где, как ранняя изморозь или паутинки бабьего лета, появилась седина. Но странно: это не старило ее. Наоборот, еще больше подчеркивало молодой блеск глаз. И голос был таким же, как раньше: удивительного тембра — чистый, взволнованный, девичий.

— О! Леша, милый! Я ведь поняла из радиограмм, что ты здесь. Почему ты здесь?

— Все это связано с Петром Ариановичем. Я думаю, что Петр Арианович…

— Ну конечно! Тебе надо отдыхать, лечиться, а ты!.. Разве так проводят отпуск? Это вы, Володя, втравили его?

Савчук пробормотал что-то невнятное.

— Никто не втравливал, что ты выдумываешь! Просто я решил, что Петр Арианович…

— Неужели веришь, что Петр Арианович там?…

Я с недоумением оглянулся на Савчука. Тот пожал плечами.

— Убежден в этом, — сказал я. — Абсолютно убежден, Лиза! Вот и Владимир Осипович убежден. Раньше, правда, сомневался, но сейчас…

— Позвольте, Лизочка, — вмешался Савчук. — Ведь вы тоже здесь. Почему же вы?

— Да, почему ты прилетела, если не веришь, что Петр Арианович в горах Бырранга? Ты, верно, слушала наши радиосообщения?

— Заинтересовало в них другое.

— Что же?

— Лес!

— Вот как! Почему именно лес?

— Потом, потом!.. Вы оба старые, надоедливые ворчуны. Даже не приглашаете меня выпить горячего чаю после дороги. Бр-р! Я вся замерзла. И Жора тоже промерз. Правда, Жора?

Она наконец поцеловала меня, поднявшись на цыпочки, потом подхватила под руку и потащила к ближайшему чуму.

По дороге Лиза с любопытством вертела во все стороны головой, отвечая улыбкой на улыбки сопровождавших нас нганасанов.

— Это кто? Бульчу? Стало быть, ваш проводник, неустрашимый и правдивый охотник Бульчу? А это Камсэ? Здравствуйте, товарищ Камсэ! А как зовут того веселого коротенького человечка? Мантугана? Слишком длинное имя для него… Привет, привет, товарищ Мантугана.

Приноравливаясь к ее быстрому шагу, я вспомнил, как Лиза тормошила нас с Андреем, когда мы закапывались в свои географические книги.

«Головастики! — сердилась она. — Не будьте головастиками. Терпеть не могу головастиков!»

Она врывалась в нашу тихую комнату, как бодрящий, освежающий сквознячок.

«На каток, на каток, ребята! — командовала Лиза. — Солнышко какое на дворе!.. А завтра — на «Медвежью свадьбу». Перед началом сам Луначарский выступит».

И мы, несколько осовевшие от чтения, покорно тащились за Лизой на каток, потом аплодировали Луначарскому и замирали от ужаса, слушая завывания графа-оборотня.

«На будущей неделе — танцы в нашем институте, — объявляла Лиза. — Я приглашаю вас: Андрея — на все медленные танцы, Лешу — на быстрые».

«Уступаю свою очередь Андрею», — бормотал я. (В те годы я ошибочно считал, что Лиза и Андрей созданы друг для друга.)

«Вздор, вздор! Опомнитесь, ребята! Молодость не дается дважды. Станете сорокалетними старичками (в ту пору сорокалетние казались нам старичками), спохватитесь, ан уж поздно! Где молодость? Нету молодости!.. Не придешь в Мосторг, не скажешь: «Отпустите-ка мне метра три молодости цвета электрик, и, пожалуйста, чтобы узорчик был повеселее…»

Нельзя было без улыбки слушать ее. Все оживало вокруг, едва лишь Лиза появлялась на горизонте.

Вот и сейчас суровая, однообразная тундра будто повеселела от ее улыбки, от звуков ее голоса.

Савчук деликатно отстал и брел сзади на приличной дистанции в два-три шага. Я прижал к себе локоть Лизы — как-никак мы были нежными супругами и не видались почти полгода!..

— Разминулись в Москве, Лешенька? — шепнула Лиза. — Обидно, милый, да?

— Но зато встретились на Таймыре…

— Я так рада, что встретились! А ты?…

Я не успел ответить.

— Легла! — сказала она озабоченно. — А радио? Ты выключил радио?

— Где? — спросил я, чтобы оттянуть время, хотя прекрасно понял, о чем она говорит.

— Дома, конечно. В Москве.

Я промолчал.

— Ясно: не выключил, — заявила уверенно моя жена. — Я так и знала.

— И ничего ты не знала и не могла знать, — пробормотал я.

— Понимаете, Володя, — сказала. Лиза. — У нас комната в коммунальной квартире. За стеной живет писатель. Он не выносит шума. А Леша приехал на один день из Арктики…

— На два, — поправил я.

— Пусть на два! Включил радио и снова уехал в Арктику на все лето.

— Ну-ну, — сказал я, пытаясь обратить все в шутку. — Как вам это понравится, Владимир Осипович? Начинается семейное счастье…

Савчук проявил великодушие и даже попытался прийти ко мне на помощь.

— Наверное, я в тот вечер уже заразил Алексея Петровича своим волнением, — сказал он, вежливо пропуская Лизу и летчика в чум Камсэ. — Мы расскажем обо всем за чаем. Ведь вы знаете эту историю только в самых общих чертах.

И пока наши гости отогревались горячим крепким чаем, Савчук занимал их разговором на неиссякаемую тему о тайнах гор Бырранга.

Держа блюдечко на пальцах, Лиза сказал вдруг самым будничным тоном:

— Знаете ли вы, что еду с вами?

— Куда?

— В горы Бырранга. Сначала на оленях, потом на лодке.

Чтобы пресечь возможные возражения, Лиза отставила блюдечко и продолжала серьезно:

— Вопрос согласован с Москвой! Экспедиция в горы Бырранга будет комплексной: геолого-этнографической.

— Почему?

— Так называемый оазис в горах заинтересовал геологов.

— Ах, ты, значит, и есть этот самый геологоразведчик? Но ведь ты не геолог, Лиза!

— Ну и что из того? — Она снисходительно поглядела на нас. — Я занимаюсь изучением вопросов, смежных с геологией.

— Хватит темнить, — заявил я решительно. — Объясни: почему ты здесь?

Лиза засмеялась.

— Встречаете меня в штыки, товарищи! Право, это нелюбезно, даже грубо с вашей стороны. Особенно с твоей, Леша…

— Не спорьте с Лизой, Алексей Петрович, — заметил Савчук, вздыхая. — Вы же знаете ее. Разве можно с ней спорить?

— Лиза весьма любит удивлять, — объяснил я. — Она хочет удивить нас какой-нибудь неожиданностью, но попозже…

— Ошибаетесь, честное слово, — сказала Лиза серьезно. — Просто это еще робкое предположение, очень-очень робкое. Фактов слишком мало. Подождем, пока доберемся до гор. Поживем — увидим, как говорится…

3

На другой день, проводив пилота Жору в обратный путь, Лиза учинила Бульчу строжайший допрос, — можно сказать, допрос с пристрастием.

Она выспрашивала нашего проводника об оазисе в горах Бырранга, жадно интересуясь самыми разнообразными подробностями, порой (на наш с Савчуком взгляд) даже не идущими к делу пустяками.

На некоторые вопросы старый охотник не мог ответить. Тогда Лиза пыталась подсказать ему ответ.

Иногда она впадала в задумчивость, бормотала про себя:

— Река!.. Да-да, должна быть река! Не было бы реки, было бы озеро… Лес, конечно, располагается по линии пластов, обрывается на гребне горы? Правильно, так оно и должно быть. Сосны, лиственницы, березы…

— Впечатление такое, что ты узнаешь пейзаж оазиса, — пошутил я. — Быть может, уже была в ущелье Бульчу?

— Да, в самом деле, Лизочка: не летали ли вы туда вместе с каким-нибудь шаманом во время камлания? — улыбаясь, подхватил Савчук.

Лиза рассеянно оглянулась. Видимо, всеми мыслями своими была сейчас не с нами, но в далеких горах Бырранга, в одном из ущелий, по дну которого пробегала, позванивая камешками, река, а на склонах росли березы и цвела жимолость.

— А? Ущелье Бульчу? — медленно сказала она, будто просыпаясь. — Нет, я никогда не бывала в ущелье Бульчу.

В этом была «закавыка», как сердито сказал Савчук. Но мы оба знали Лизу. Это кремень-кремешок!.. Если она считает преждевременным посвящать нас в свои догадки, то бесполезно сердиться на нее или умолять ее — не скажет ничего, пока не сочтет нужным.

С первых же своих шагов, едва выбравшись из самолета, она уверенно, без всяких усилий заняла подобающее ей положение в нашей экспедиции.

Неразговорчивый и озабоченный Камсэ широко улыбался, завидев ее. Бульчу при ее приближении чуть ли не вытягивался «во фрунт». Наконец, наш уважаемый этнограф попросту робел в ее присутствии. Лиза подавляла его своей уверенностью, деловитостью, решительностью.

Он поделился со мной своими переживаниями.

— Признаюсь, не люблю женщин в экспедиции, — конфиденциальным шепотом сообщил Савчук, когда Лиза зачем-то вышла из чума. — Всегда возня с ними: то это не так, то то не то… Попомните мое слово: не оберемся хлопот с этой Лизой!

Он спохватился и замолчал, смущенно мигая, — вероятно, вспомнил, что «эта Лиза» — моя жена.

Я засмеялся:

— Ничего, ничего, дорогой Владимир Осипович! И это будет так, и то будет то… Я бывал с Лизой в Арктике. Надежная, опытная путешественница, уверяю вас. Все будет хорошо.

Глупо было бы скрывать, что я страшно рад ее прилету.

Не забывайте, что мы не виделись почти полгода, да и вообще редко виделись — были «супругами-кочевниками». Немудрено и соскучиться друг по другу…

Но я словно бы оправдываюсь перед читателем. И в этом виновата дурная литературная традиция. Мне не пришло бы в голову оправдываться, если бы мы еще не были женаты с Лизой.

По-моему, писатели зря так скупо описывают семейное счастье. Почему-то романы и повести чаще всего обрываются решительным объяснением в любви, будто любовь автоматически заканчивается на этом. Но разве это так? Разве настоящая любовь не крепнет с годами, не наливается новыми красками?

Впрочем, я далек от мысли писать психологический семейный роман — ведь я всего лишь гидролог-путешественник и повествование мое есть только отчет об экспедиции в горы Бырранга, в таинственное ущелье «детей солнца».

Да, кстати сказать, мы очень ссорились с Лизой все время, пока двигались к горам вместе с аргишем Камсэ. Мы спорили о Петре Ариановиче. Лиза не верила в то, что он «закольцевал» дикого гуся и метил особой тамгой диких оленей, призывая к себе на помощь.

— Удивляюсь твоему упрямству, — возмущался я, а Савчук сочувственно поддакивал мне. — Все, все говорит за то, что это Петр Арианович. Для него именно характерна эта изобретательность, эта гибкость ума! А упорство? Удивительное, из ряда вон выходящее упорство и терпение! Вспомни Петра Ариановича в Весьегонске! Ведь это он!.. Вижу его! Я просто вижу его? А ты?

— Нет, — сухо отвечала Лиза. — Я вижу смелого человека в трудных обстоятельствах… Почему им должен быть обязательно Петр Арианович?

За нее принимался Савчук. Кряхтя и посапывая, он — в который уж раз! — начинал анализировать тамгу-орнамент, приводил на память «цитаты» из записки, пересланной с гусем, делал остроумнейшие сопоставления и догадки.

Тщетно! Лиза лишь снисходительно, чуть иронически улыбалась в ответ.

Такой скептицизм выглядел по меньшей мере странно. Мы будто поменялись ролями с Лизой. Ведь она была когда-то самая азартная из нас, наиболее деятельно искала Петра Ариановича, свято верила в то, что он остался в живых.

И вдруг я все понял и замолчал, улыбаясь про себя. Это было так по-женски!

Лиза боялась искушать судьбу.

Ее скептицизм был своеобразной душевной самозащитой. Лиза хотела, чтобы все сложилось лучше, чем она ожидала.

По секрету я поделился с Савчуком своей догадкой. Это дало ему повод с самым серьезным видом прочесть мне небольшую лекцию о рудиментах в сознании людей, о предрассудках и суевериях, которые, по его наблюдениям, встречаются чаще всего у моряков, летчиков, охотников и путешественников. (Лиза относилась к последней категории.)

Между тем в забавном суеверии Лизы я видел просто проявление ее женской слабости. Что из того, что она недавно защитила кандидатскую диссертацию и прославилась своей неутомимостью и трудолюбием? Ничто женское не было ей чуждо.

Ну и пусть ее! Пусть играет в прятки с судьбой, боясь разочарования. Я твердо верил в то, что Петр Арианович ждет нас в горах Бырранга.

Глава 12

Птицы ведут…

1

Увы, вскоре нам не осталось ничего другого, как спорить, усевшись друг против друга на вершине маленького острова, абсолютно сырого, окруженного жемчужно-серыми клубящимися испарениями и тускло отсвечивавшей на солнце водой.

Правда, стараниями Камсэ наш аргиш успел перебраться через Большую Балахну. Несколько дней пришлось двигаться по ее левому берегу (она впадает в Хатангский залив), и мы имели возможность насладиться величественным зрелищем ледохода.

Вначале лед держался на реке; вода, сбегавшая шумными потоками со склонов, мчалась поверху, по льду, как по дну. Но наконец и речной лед проняли солнечные лучи.

На одном из привалов меня разбудило грозное ворчание. Это поднимался лед. Его пучило, распирало, ломало. Льдины трещали, наползая на берег. В сутолоке, в давке, сталкиваясь друг с другом, они медленно плыли вниз по реке.

Осторожный Бульчу перетащил наши чумы в сторону от реки, на галечник, где быстрее и глубже оттаивает земля. Его примеру последовали другие нганасаны.

Вся стоянка переместилась. И вовремя! Вот когда тундра действительно поплыла!..

Но наш аргиш был почти у цели. Иногда в туманной дали виднелась на севере узенькая, отливающая синевой полоска — горы.

Это короткая передышка перед штурмом Бырранги. Мы сидим на островке посреди «плывущей тундры». Неподалеку на таких же островках темнеют чумы наших спутников. Олени, то и дело отряхиваясь, бродят по колено в воде. Мы словно бы застигнуты наводнением.

Жилье и нехитрый скарб помещаются на самой середине острова, где посуше. Солнышко уже основательно припекает.

Все чаще доносятся с юга порывы теплого ветра.

И вместе с ними юг перебрасывает в тундру новые и новые эшелоны птиц.

Следом за пуночкой прилетели куропатки, зимовавшие неподалеку — в лесотундре. Появились крикливые чайки — поморник и бургомистр. Заалели щегольские манишки казарок, несколько помятые за долгую дорогу, — казарки летели с Кавказа.

И вот, наконец, устало махая крыльями, замыкают длинный кортеж гуси. Среди них есть не только ленкоранские, но также индийские и иранские. «Иностранцам» пришлось труднее всех. До тундры, до своих летних «дач», добирались за тридевять земель.

Теперь уж никак нельзя заблудиться в тундре, сбиться с дороги. Стоит посмотреть на небо, по которому тянутся косяки птиц, стоит прислушаться к птичьим крикам, которые несутся сверху, чтобы сразу стало ясно, где юг, а где север.

«На север! На север!» — кричат чайки, куропатки, гуси, пролетая над нами, зовя за собой.

Меня очень злит эта вынужденная пауза.

Скоро ли кончится «сидение» посреди залитой водой тундры? Скоро ли Камсэ даст приказ возобновить движение?

Оглядываюсь на санки, где находятся наши лодки. Не вплавь ли будем двигаться? Впереди, во всяком случае, воды куда больше, чем земли.

Однако пути откочевок неизменны и хорошо изучены. Да и подошвы у северных оленей надежные, широкие — след величиной с добрую тарелку, — удобно перебираться через зыбкие моховища.

Снега уже нет, но впору бы опять надеть снеговые очки. На кирпично-красной глади тундры сверкают тысячи маленьких озер. Цвет их интенсивно-голубой, нестерпимо яркий, ослепляющий.

Земля просыхает очень быстро. Солнце работает на совесть, не покладая рук.

Растаявший снег обнажил прошлогоднюю грязно-бурую траву. Множество птиц толчется на ней. Птицы разбились на пары, ссорятся из-за места, возобновляют прошлогодние знакомства, обмениваются новостями. («Ну, как у вас в Ленкорани?» — «Ничего. А как там у вас в Индии?…») Писк, свист, гомон, чириканье, щебет! Впечатление такое, будто их всех посадили в одну вольеру в зоологическом саду.

Июнь проходит по тундре, торжествующе громыхая льдом вскрывшихся рек, звеня, как бубенчиками, бесчисленными торопливыми ручьями, распевая на тысячи радостных птичьих голосов.

2

А вот и гром раздался с неба, первый веселый летний гром!

Мы стояли посреди своего островка, задрав вверх головы. Небо ясно, туч нет. Откуда же гром?…

— Вот он! Вот, вот! — закричал Бульчу, самый зоркий из нас, и побежал вдоль берега, воздевая руки.

Над нами кружил гидроплан. Это рокот его моторов мы приняли за отдаленные раскаты грома.

Самолет круто пошел вниз. Сверкнули на солнце крылья, легкий всплеск, брызги пены, и лыжи-поплавки уже скользят по воде.

Мы побежали по берегу, жадно засматривая в кабину самолета.

Лиза и Савчук надеялись, что к нам прилетел сам Андрей. Однако я понимал, что в разгар лета начальник полярной станции не сможет отлучиться. По-видимому, Андрей прислал кого-нибудь из своих подчиненных.

За день до этого между нами произошел краткий разговор по радио. Андрей так же, как и Лиза, слышал первомайскую перекличку, но был догадливее ее: понял по ряду признаков, что я с Савчуком.

— Кажется, я порадую тебя и твоего этнографа, — сообщил Андрей. — Какие ваши координаты?… Ага! Отлично!.. Ты говоришь, и Лиза прилетела? Да что ты! Ну, сердечные приветы ей! Жаль, не могу сопровождать. Итак, ждите завтра, самолет с мыса Челюскин!..

— От товарища Звонкова, — сказал незнакомый пилот, выбравшись на берег, и протянул пакет удивленному Савчуку.

В пакете было сопроводительное письмо Андрея, акт, снабженный шестью подписями, и несколько страниц, отпечатанных на пишущей машинке и заботливо пронумерованных. Сверху было написано: «Копия». Мы с изумлением увидели, что страницы заполнены обрывками фраз и отдельными словами, разделенными пунктиром.

— Воздушный след! — вскричал Савчук, вглядываясь в текст.

Да, там повторялось выражение «воздушный след», которое так поразило нас в записке на бересте и так и не было разгадано нами. Дальше я прочитал слово: «Бырранга». Потом в глаза бросилась фраза: «Идя на юг со стороны моря…»

— Смотрите: «Ветл»! — закричала Лиза в волнении. — Ведь это «Ветл»! А это — «тлуги»! Значит, вместе: «Ветлуги»!

— Подождите, Лизочка, подождите, — бормотал Савчук, стараясь овладеть собой. — В таких делах нужны последовательность, порядок, точность. Сначала прочтем сопроводительное письмо.

С присущей ему деловитостью Андрей извещал этнографическую экспедицию Савчука, что неподалеку от полярной станции на мысе Челюскин во время постановки гидрографических буев подобран плавни», сердцевина которого при рассмотрении оказалась полой. Внутри тайника обнаружен кусок бересты с нацарапанными на ней словами. Удалось разобрать только часть текста. Можно думать, что плавник спущен на воду с верховьев какой-то горной реки. Упоминались «дети солнца», и дважды, в странной связи, называлась Птица Маук.

«Зная из первомайской радиопередачи, — писал Андрей, — а также из ваших еженедельных докладов Институту этнографии о цели экспедиции, сотрудники полярной станции поняли, что находка может заинтересовать вас и помочь в поясках. На выловленном стволе дерева сделана метка — в коре глубоко вырезаны, а потом закрашены значки: три точки, три тире, три точки, то есть сигнал SOS. Несомненно, плавник с письмом отправил путешественник, «закольцевавший» гуся и клеймивший оленей особой тамгой».

«Можно думать, — продолжал Андрей, — что этим путешественником был П.А.Ветлугин, которого вы ищете… На это указывают два полустершихся слова: «Ветл» и «тлуги», — по-видимому, обрывки фамилии писавшего».

Во втором документе-акте, заверенном подписями, мой друг излагал обстоятельства находки.

К сожалению, плавник очень долго лежал где-то на отмели, рассохся под лучами солнца, и в щели проникла вода.

Андрей и его товарищи сумели прочесть не все. Возможно, что, если бы письмо сразу попало в руки специалисту, удалось бы разобрать большую часть текста. Но гидрологи переусердствовали. Они принялись сушить у печки бересту, а этого нельзя было делать: она съежилась, покоробилась; когда же начали расправлять, стала крошиться.

Хорошо еще, что кто-то из молодых помощников Андрея догадался переписать, а потом перепечатать те разрозненные слова и обрывки фраз, которые удалось разобрать еще на берегу.

Подлинник письма был безвозвратно утерян. Перед нами была только копия, да и то неполная.

— Что ж, — сказал Савчук (голос его дрожал), беря в руки отпечатанные на машинке страницы, — делать нечего, займемся копией.

Я и Лиза нетерпеливо заглядывали через его плечо.

3

Рядом раздавалось прерывистое дыхание нганасанов. Многие из них, прослышав о письме из Бырранги, прибрели на наш островок с соседних островков (вода начала уже спадать). Сейчас все они собрались вокруг нас, в волнении переминаясь с ноги на ногу, наваливаясь на плечи стоящих впереди. Бульчу присел на корточки возле Савчука и, заглядывая снизу в отпечатанные на пишущей машинке листки, норовил коснуться их пальцем.

Чтение ветлугинского письма происходило при всем честном народе ня, посреди мокрой, поблескивавшей на солнце тундры.

Не привожу письма целиком, потому что связными оказались только первые несколько фраз. Затем все чаще и чаще стали возникать досадные пропуски.

Но Савчук недаром прокорпел столько времени над различными мудреными и путаными архивными документами. Я подивился его сноровке. Обычно он запинался только на мгновение, с поразительной уверенностью перебрасывал смысловой мостик между словами, уводя нас с Лизой и весь застывший в молчании народ ня все дальше и дальше, сначала до льдинам океана, потом по камням Бырранги.

…Должен чуточку предварить события. Дело в том, что, когда мы, преодолев нее препятствия, достигли, наконец, заповедного ущелья, в нашем распоряжении неожиданно очутился дневник Петра Ариановнча. Со свойственной ему аккуратностью он описывал одно событие за другим, последовательно, на протяжении всего времени, что находился в горах Бырранга.

Были отдельные записи, касавшиеся и личных его переживаний. Но Петр Арианович писал об этом очень скупо. Ведь он считал дневник как бы своим посмертным научным отчетом. Первый лист так и начинался: «Путешественника, проникшего в горы Бырранга и нашедшего эти записи, покорнейше прошу доставить их в Российскую Императорскую Академию наук» (слово «императорскую» было потом зачеркнуто и переправлено на «республиканскую»). Далее Петр Арианович скромно писал о том, что метеорологические, геологические и этнографические наблюдения, проводившиеся им в течение более чем двадцати лет, могут пригодиться русским ученым. И он не ошибся.

Когда по возвращении из нашего путешествия я вплотную засел за его описание, то вначале предполагал дать дневник отдельно, в виде приложения. Но Лиза и Савчук запротестовали. Они считали, что это нарушило бы связность изложения, разорвало бы ткань повествования.

По зрелом размышлении, я решил дать распространенный пересказ писем (а после первого письма, прочитанного нами в тундре, были еще и другие), дополняя их сведениями, взятыми из дневника.

Итак, письмо первое…

Выяснилось, что моя гипотеза в отношении спасения Петра Ариановича была верна.

Оторвавшуюся от берегового припая льдину, на которой находился Петр Арианович, носило по морю несколько дней.

Льдины плыли на северо-запад, в широкий проход между Северной Землей и Новосибирским архипелагом. Ледовитый океан, мрачные необозримые пространства, при одной мысли о которых все застывало, леденело в груди…

В течение первого и второго дня Ветлугин жадно оглядывал горизонт, ища мачты какого-нибудь судна: на случайную встречу с судном была вся его надежда. Но море по-прежнему оставалось пустынным.

На исходе второго дня движение льдины замедлилось. Она попала в ледоверть и долго кружилась на месте. (Это было видно по солнцу.) Потом по солнцу же Ветлугин определил, что льдины снова двинулись в путь, но направляются уже не на северо-запад, а на запад. По-видимому, переменившийся ветер стал отжимать их к материку. Только бы не менялся больше!

В изменении маршрута льдин был шанс на спасение — крохотный, но все же шанс!

По счастью, перед побегом хозяйственный Овчаренко запихал в заплечный мешок фунта три ржаных сухарей. Ими Ветлугин питался. Он ограничил себя в еде, стараясь протянуть подольше свои запасы.

В его распоряжении были также ружье, запас пуль и пороха. Но за все время только один-единственный раз ему удалось убить большого тюленя, который отдыхал, растянувшись на проплывавшей мимо льдине.

Льдина с мертвым тюленем ни за что не хотела встать вплотную с льдиной Ветлугина. Неизменно оставалось между ними широкое пространство чистой воды. Ветлугин пытался подобраться к своей добыче в обход, переползая по другим льдинам. Тщетно! При всех комбинациях льдина с тюленем оставалась недосягаемой.

Наверное, не менее двух дней держалась она на «параллельном курсе», дразня, маня, выводя из терпения. Затем Ветлугиным овладел очередной, особенно долгий приступ дремоты, а когда он очнулся, мертвого тюленя поблизости не было.

Ветлугин даже не испытал разочарования, и это испугало его. Безразличие ко всему, апатия — самый страшный враг. Нельзя раскисать! Нельзя терять надежду на спасение! Кто потерял надежду, тот все потерял.

Трудно, почти невозможно поверить в то, что это было на самом деле, могло быть.

Неужели это происходит с ним, с Ветлугиным? Неужели это он лежит ничком на льдине, мерно покачивающейся от толчков других, соседних льдин, ест снег, чтобы утолить жажду, скупо — раз в день — отмеривает мокрое крошево из сухарей, изредка, преодолев дремоту, встает на колени и окидывает взглядом горизонт?…

Все время клонило в сон. Какая-то серая пелена висела перед глазами, и не было сил стряхнуть ее, разорвать…

И вдруг Ветлугин проснулся — внезапно, будто от толчка. Что-то важное произошло или происходило вокруг. Он не мог понять, что именно, и в растерянности ворочался с боку на бок на своей льдине.

Призывный клич несся сверху!..

Обреченный человек поднял голову.

Постепенно пелена перед глазами рассеялась, Ветлугин увидел, что над головой его летят косяки птиц.

Куда они летят? Зачем?…

Ветлугин приподнялся, упершись руками в лед, провожая птиц долгим взглядом.

Крылатые силуэты их один за другим проносились на фоне огромного багрового диска. Солнце заходило. Полярный день кончался.

Тут только вспомнил Ветлугин, что уже наступила осень, а это перелетные птицы. Они возвращаются с островов Ледовитого океана на материк, в теплые края!..

О, почему не может он полететь вслед за ними?! Почему за плечами у него нет крыльев, которые подняли бы его на воздух и понесли да юг над скованным льдами морем?…

Желание лететь, догонять птиц было так велико, что Ветлугин рывком поднялся на ноги и раскинул руки, словно бы у него и впрямь выросли крылья.

И тогда он увидел землю!

Она была недалеко от него — неширокая темная полоска.

Ветлугин с изумлением огляделся.

Ледяные поля тесно сдвинулись, сомкнулись, стояли неподвижно. Неужели их наконец прибило к берегу?

Да, в этом не было сомнений. Странствие по морю кончилось!

Ветлугин побрел по льдинам к темной полоске. Голова его кружилась. Колени дрожали. Но он стиснул челюсти, подчиняя воле измученное тело.

И все время сопровождал его победный клич, как бы струившийся с неба. Этот клич подбадривал, подгонял.

Если же впереди возникали нагромождения льдин, которые закрывали темную полоску, стоило лишь поднять голову, чтобы проверить направление. Летящие на юг караваны птиц не давали Ветлугину сбиться с пути, отклониться в сторону. Он шел к земле по воздушному следу!..

Спотыкаясь, Петр Арианович выбрался на отлогий берег и упал ничком, разбросав руки, ощупывая землю, жадно вдыхая ее родной запах.

Да, это была земля! Он спасен!

Живуч человек!..

Отлежавшись и отдышавшись, Петр Арианович начал осматриваться.

Где он?…

За спиной скрежетали и стонали льдины (поднимался ветер), толпясь у берега, будто злясь на человека, который сумел убежать от них, вырвался из плена. Впереди гигантскими ступенями поднимались горы.

Что это были за горы? Надо думать, плато Бырранга. Стало быть, он, Ветлугин, находится на Таймыре, на северо-восточном берегу Таймырского полуострова?…

Вот куда «привезла» его плавучая льдина!

На этом связный текст обрывался.

4

Дальше был сумбур.

Савчук только крякнул с огорчением, и рука его традиционным русским жестом потянулась к затылку.

В самом деле, что могли означать взятые порознь слова: «петлей на шее ребенка», «поспешил на помощь», «много высоких деревьев», «вероятно, вулкан», «покрытые лесом», «называя себя «детьми солнца», «попытка бегства» и, наконец, «пленником Маук»?…

Промежутки между этими обрывками фраз, досадные пустоты, заполненные пунктиром, были слишком велики, чтобы даже Савчуку удалось перебросить между ними смысловые мостики.

«Петлей»? «Вулкан»? «Пленником Маук»?…

Ничего нельзя было понять!..

Савчук внимательно пересмотрел нумерацию страниц: не затесалась ли в начале еще одна, не прочитанная им? Нет, текст обрывался на словах: «пленником Маук».

Этнограф медленно сложил письмо, переадресованное с мыса Челюскин, спрятал в свою полевую сумку. Мы, будто оцепенев, следили за его движениями.

Первым стряхнул с себя оцепенение Бульчу.

Подбирая полы сокуя, он проворно вскочил на ноги.

— Я правду сказал! — закричал охотник. — Там лес, деревья! Этот человек видел деревья!..

Он потоптался на месте, словно бы собираясь пуститься в пляс. Потом, не зная, как выразить нахлынувшие на него чувства, поднял свое ружье и выпалил из двух стволов в воздух.

— Утихомирься, Бульчу! Сядь! — закричали вокруг. Старого охотника чуть ли не насильно усадили на землю.

— Он жив! — сказал я, обращаясь к Савчуку и Лизе. — Что же вы молчите? Понимаете ли значение находки на мысе Челюскин?… Петр Арианович жив!

— Был жив, — поправил Савчук. — Был жив в момент отправки письма…

— А когда оно отправлено?

— Даты нет. Но думаю, что вскоре после прихода Ветлугина в горы Бырранга.

— О, значит, более двадцати лет назад!

— Да, срок немалый!

— Что же произошло с ним после того, как он добрался до гор? — спросила Лиза, переводя взгляд с меня на Савчука и опять на меня.

Савчук развел руками.

— Мы это узнаем, Рыжик, уверяю тебя, — сказал я, осторожно беря ее за плечи. (Она была сейчас такой растерянной, робкой, присмиревшей, совсем непохожей на привычную шумную, решительную Лизу.) — Мы придем с тобой в горы и узнаем все от самого Петра Ариановича. Не может быть, чтобы он не дождался нас!..

Лиза благодарно прижалась ко мне.

— Но черт бы побрал этих торопыг! — с раздражением пробормотал Савчук, снова вытаскивая из сумки копию письма и погружаясь в ее изучение. — О нелепые, бестолковые!..

— Кого это вы так?

— Друга вашего, товарища Звонкова с остальными гидрологами! Кого же еще? Нет, можно ли быть такими бестолковыми, такими торопыгами? Сушить бересту! Боже мой!.. И к чему было спешить? Переслали бы нам подлинник письма. Кто их, скажите, просил разбирать текст, соваться не в свое дело?… Бересту сушить? Вот уж именно: «…коль пироги начнет печи сапожник»!..

Я даже не пытался вступиться за своих собратьев по профессии. И я и Лиза разделяли с Савчуком чувство раздражения против неуклюжих полярников, своей торопливостью испортивших драгоценный текст.

Никто из нас не вспомнил в тот момент, что без «неуклюжих полярников» мы вообще не имели бы письма.

А сам Андрей по скромности не подчеркивал этого обстоятельства.

Да, это было свойственно ему: так вот, выйдя из тени, подать руку помощи без лишних слов, деловито и просто, а потом снова шагнуть в тень, в сторону, избегая всяких изъявлений благодарности, как будто услуга подразумевалась сама собой.

Мы с Лизой опомнились сравнительно быстро. Конечно, наш Андрей был молодец, парень хоть куда, верный, надежный друг! Подумать только: ведь он даже не знал, что Лиза участвует в экспедиции Савчука!

Ответ, переданный на мыс Челюскин, был составлен в самых теплых выражениях. Правда, Савчук остался при особом мнении. Он, хоть и подписал ответ, долго еще не мог простить Андрею загубленного текста и при упоминании его имени принимался мрачно бубнить под нос: «Торопыги бестолковые!.. Бересту сушить!..»

Когда летчик пустился в обратный путь, всем личным составом экспедиции овладело странное изнеможение: не хотелось двигаться, разговаривать. Наступила реакция после нервного напряжения, после необычайно сильной душевной встряски.

Долго бездельничать было, однако, некогда. Я сел к рации и под диктовку Савчука принялся отстукивать сообщение в Москву о письме, переадресованном нам с мыса Челюскин.

А еще через несколько часов мы имели удовольствие слушать радиограмму Института этнографии, адресованную «Всем советским полярникам, всем жителям тундры и всем морякам, находящимся в настоящее время в арктических морях!».

Радиограмма была составлена в самых энергичных и сжатых выражениях. Она призывала искать плавник, меченный сигналом SOS, поясняя, что дело идет о спасении русского путешественника и группы горцев, по каким-то причинам затерявшихся (или заблудившихся) на плато Бырранга.

Очень разумная и своевременная мера! Достаточно было кликнуть клич, чтобы зашевелилось все население нашего Крайнего Севера: зимовщики, моряки, строители, шахтеры, рыбаки и зверопромышленники. Уж они-то обыщут каждую отмель, не пропустят ни одного топляка!

Но больше всего надежд возлагал я на отмель, о которой рассказывал Бульчу. Судя по описаниям старого охотника, она располагалась чуть выше устья реки, не показанной на карте. («Недалеко, совсем недалеко. Близко», — успокоительно кивал наш проводник.)

Возможно, что там, среди груды плавника, принесенного течением сверху («Много плавника, очень много», — с удовольствием подтверждал проводник), были и меченые стволы, «братья» того ствола, который выловил Андрей.

Значит, еще до встречи с Петром Ариановичем мы могли получить весточку от него — на этот раз уже в «собственные руки»!..

Савчук считал, что решена пока лишь первая часть задачи, стоящей перед нами, точнее, первая ее треть. Еще на подходах к горам удалось с помощью зимовщиков ответить на вопрос: «Кто он?»

Загадочный путешественник, который посылал призывы о помощи, «кольцуя» гусей, метя оленей и плавник, был Петром Ариановичем Ветлугиным. (Интуиция, как видит читатель, не обманула меня.)

Нерешенными остались остальные две трети задачи: 1. Почему за Полярным кругом, в верховьях реки, не показанной на карте, растет лес? и 2. Почему племя, или народ, называющий себя «детьми солнца», прячется в горах и держит в плену Ветлугина («пленник Маук»)?

Ответить на эти вопросы мы должны были уже в горах…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

«Замочная скважина»

1

Кажется, что Бырранга совсем близко, в каких-нибудь десяти-пятнадцати километрах.

Это, конечно, обман зрения. Горы гораздо дальше от нас и намного ниже. Рефракция приподнимает их — явление, обычное в Арктике. Они как бы парят над волнистой, серой, поблескивающей множеством озер равниной.

Часто Быррангу заволакивает туман или закрывают низко ползущие клочковатые тучи. Потом блеснет солнце и, будто дразня нас, на мгновение приоткроет колеблющуюся завесу.

У-у, какие же они мрачные, эти горы, — черные, угловатые, безмолвные!

Ощущение тревоги, зловещей, неопределенной опасности исходит от них. И вместе с тем от гор не оторвать взгляда…

Иногда по очертаниям они напоминают трапецию, иногда ящик, стоящий особняком среди равнины, — зависит от ракурса, от условий освещения.

Во всех географических атласах Бырранга фигурирует как плато. Но это определение условно. Нганасаны различают в горах несколько хребтов: Хэнка-Бырранга (Черная Бырранга), Сыру-Бырранга (Белая Бырранга) и другие.

Скорее, скорее в горы!..

…Нетерпение наше передалось нганасанам. Они понукали свистом своих оленей, безжалостно кололи острием хорея.

В ложбинах было еще полно воды, иногда даже снега. Зато на пригорках земля подсохла. Здесь рядом с бурой, прошлогодней травой уже зеленела приветливая молодая травка.

Все весенние превращения в тундре совершались со сказочной быстротой. Нужно спешить, спешить! Лето слишком коротко в этих широтах.

Поднявшись на холм, мы увидели, что длинная полоса ослепительно сверкает у подножия гор. Туман? Нет, то отсвечивало огромное водное пространство — озеро Таймыр. (Нганасаны почтительно называет его Дяму-турку, что значит — море-озеро.)

Где-то там, в северо-восточном его углу, была лазейка, узкая щель, почти замочная скважина, через которую мы собирались проникнуть в горы…

Поводя запавшими боками, олени вынесли санки на южный берег озера.

Ну и сыро же было здесь! Будто сразу с зеленого луга попали в погреб, битком набитый льдом. Вокруг высились нагромождения льдин, выброшенных могучим напором во время ледохода. Некоторые поднимались стоймя, другие образовали причудливые голубовато-белые лабиринты. От них тянуло пронизывающим холодом.

Камсэ сказал, что большие льдины пролежат на берегу до осени, так и не успев растаять.

Рядом с этим ледяным хаосом вода казалась черной, непроницаемо-черной.

Аргиш быстро подвигался вдоль южного берега Дяму-турку.

Прибрежные скалы были вкривь и вкось расписаны зеленоватыми узорами лишайника. Кое-где попадались реликтовые папоротники. На земле валялись створки древних моллюсков, обломки костей вымерших животных.

Олени брели по берегу Дяму-турку, как по гигантскому кладбищу.

Мы жадно высматривали меченый плавник на берегу. Его не было видно. Надо думать, стволы деревьев, которые спускались вниз по реке, не показанной на карте, выносило в море иным фарватером. Возможно, ветры южных румбов отжимали весь плавник к северному берегу озера.

Среди льдин Лизе удалось, правда, найти обломок ископаемого дерева. Оно не потеряло вида и формы дерева, но окремнело и стало тяжелым как камень.

Ботаник был бы осчастливлен находкой. Савчук же скорчил такую гримасу, будто хлебнул уксусу.

— По времени подходит, — пошутил я. — Ведь мы отправляемся в каменный век…

Савчук только рассеянно взглянул на меня, сохраняя на лице недовольное выражение.

— Нам нужен другой древесный конверт, поновее, — подхватила Лиза. — И обязательно с маркой.

— С какой маркой?

— Имею в виду эту метку: три точки, три точки…

— Три точки, три тире и три точки, — поправил я.

Берега озера Таймыр, второго по величине озера Сибири после Байкала, очень изрезаны. В северо-восточном углу его расположен большой залив, который носит название Яму-Бойкура. Именно здесь, по указаниям Бульчу, надо было искать устье загадочной, не нанесенной на карту реки.

Обогнув озеро с востока, аргиш очутился наконец на его северном берегу.

Пейзаж снова резко изменился.

Здесь росло великое множество цветов: бледно-розовых, желтых, голубых, фиолетовых. Казалось, это садовник заботливо рассадил их в клумбы.

Камсэ и Бульчу объяснили, что цветы на Севере всегда теснятся друг к дружке, как бы собираются в кучку. Так легче переносить непогоду, внезапно налетающие порывы ветра, так попросту теплее.

Говорят: голь на выдумки хитра. Но здешние растения не назовешь голью. Сорвав один из цветков, я обнаружил с удивлением, что листья его и стебель мохнатые. Они были покрыты очень густым пухом наподобие гагачьего, только еще более нежным.

Выходит, в тундре даже цветы носят меховую одежду!

Но ведь они могли бы надеть ее и на южном берегу озера. Почему же южный берег почти совершенно лишен растительности, тогда как на северном полно цветов?

Лиза указала на горы. Вот причина того, что здесь растут цветы!

Горы Бырранга прикрыли залив Яму-Бойкура от великого наступления ледников. И по сей день они продолжают стоять на страже жизни, уцелевшей благодаря им. Бырранга является естественным барьером, который преграждает дорогу холодным северным ветрам. Под прикрытием горного хребта каждую весну на южном склоне его возникают восхитительные цветочные «клумбы».

Среди этих «клумб» наши попутчики должны были провести лето.

2

На бивак мы расположились в лесу.

Стоило опустить руку, чтобы коснуться его вершин.

Это карликовый лес. Самые высокие березки не достигают и пятнадцати сантиметров. Однако, как во всяком порядочном лесу, тут множество грибов. Грибы настоящие, среднего, нормального для грибов роста. Некоторые выше деревьев и торчат над ними, любопытно выставив своя; коричневые круглые шляпки.

Я аккуратно срезал перочинным ножиком одну березку и принялся рассматривать через лупу площадь среза. Ого, сколько вегетационных колец! Одно, два, пять, семнадцать… Я насчитал сто четыре кольца! Крошечному деревцу было более ста лет!

Я смотрел на удивительный лес (он был старше меня более чем втрое) сверху, будто с самолета. Пожалуй, даже нельзя было назвать это лесом, скорее — зарослями кустарника. В разные стороны торчали маленькие веточки. На них видны были крошечные листочки. Стало быть, это береза — кюэ, по-яганасански.

Но почему в горах Бырранга, за одним из ее хребтов, то есть значительно севернее того места, где я находился, растут не карликовые, а настоящие деревья, березы в три человеческих роста?…

Я засмотрелся на горы.

— Ты что это бездельничаешь? Природой залюбовался? — ворчливо сказала Лиза. — Помоги-ка лучше костер разжечь.

— Вулкан! — объявил я, подсаживаясь к куче мха, над которой склонился Савчук. — Петр Арианович нашел в горах оазис. И он разгадал его природу. Это вулкан!

— Почему вулкан?

Я с удивлением оглянулся. Лиза, задавшая этот вопрос, стояла спиной ко мне и вынимала из мешка сухари и посуду.

— Почему?… Но ведь в письме говорится: «вероятно, вулкан»! Вулкан, надо думать, уже не действующий. Однако в кратере еще сохранилось тепло. Склоны его «покрыты лесом». Вулканический туф чрезвычайно плодороден.

На каждом привале мы говорим только об этом. Темой нашего спора служат те несколько слов из письма Петра Ариановича, которые остались непонятными и как бы повисли в воздухе.

Савчук, человек системы, разбил их на четыре группы.

Слова: «называя себя «детьми солнца» — не добавляли ничего нового к тому, что было уже известно.

Две фразы (вернее, обрывки фраз): «петлей на шее ребенка» и «поспешил на помощь» — явно относились к какому-то самоотверженному поступку Петра Ариановича. Вероятно, он спас (или пытался спасти) ребенка, которому угрожала смерть.

Третью группу, по классификации Савчука, составляли слова: «попытка бегства» и «пленником Маук». Из них явствовало, что Петр Арианович предпринимал попытку уйти от «детей солнца», чтобы продолжать свой путь на юг. Ему помешали в этом (кто и как — неизвестно), и он остался в горах пленником (или заложником) таинственной Маук. (Видимо, Петр Арианович не был в заточении, даже пользовался известной свободой действий, так как ухитрялся «кольцевать» гусей, метить оленей и посылать письма в плавнике.)

По этому поводу не возникало разнотолков.

Но последнюю, четвертую группу слов: «много высоких деревьев», «покрытые лесом» (склоны, долины или ущелья) и «вероятно, вулкан» не так-то просто было понять.

— Да, туф плодороден, — задумчиво согласилась Лиза.

— Во времена Спартака, — сказал Савчук, выпрямляясь (ему удалось наконец разжечь мох), — во времена Спартака кратер Везувия густо зарос деревьями. Лес был так обширен, что в нем могла укрыться вся армия восставших рабов…

— Видишь, и Владимир Осипович подтверждает!.. А потом, зря, что ли, Петр Арианович занимался вулканологией? Ведь он хотел выписать в Якутск книги о вулканах. Значит, тогда еще считал, что в Сибири есть вулканы, и не только на Камчатке…

— Петр Арианович мог ошибиться.

Эти слова Лизы я воспринял как кощунство.

— Петр Арианович?! Ну, знаешь ли!..

— Напрасно кипятишься. Не меньше твоего люблю и уважаю Петра Ариановича… Но послушайте вы, Володя. Будьте нашим судьей! Находясь в ссылке, Петр Арианович был лишен общения с другими учеными?

— Конечно.

— Не мог следить за последними научными новостями?

— Где уж из ссылки следить!

— Ему, заметьте, не разрешили выписать ни одной книги по вулканологии. Уверена, он даже не знал о существовании так называемых ложных вулканов.

— А что это?

— Есть разные ложные вулканы… — Лиза замялась. — Ну, я пока расскажу только об одной категории их. Это дымящиеся сопки в Саянах.

— В Саянах?

— Да. По берегам Енисея на отрогах Саян есть сопки, над которыми курится дым. Местные жители называют их вулканами. Но это неправильно. За дым принимают теплый водяной пар, который выделяется из многочисленных расщелин в горе.

— Пусть так: не Саяны, а Камчатка! — подхватил я. — Полуостров вулканов! Вот такой, если хотите знать, представляю себе Быррангу!

— Но ведь вы, Лизочка, бывали на Камчатке, — примирительно сказал Савчук.

— Правильно! Ты в прошлом году была на Камчатке. Даже спускалась зачем-то в один из кратеров. Как его?… Урона?… Узора?…

— Узона. В том-то и дело, товарищи, что пейзаж Узоны совершенно не похож на пейзаж ущелья или долины «детей солнца», поскольку мы можем судить о нем из описаний Бульчу.

— Чем не похож?

— Судите сами. Кратер Узона — это почти круглая, несколько километров в диаметре, впадина. Средняя часть ее занята озером. Ландшафт совершенно дантовский — зловещий, безжизненный. Для душ грешников приготовлены двухместные и одноместные ванны — кипящие бассейны диаметром в один, два или три метра. Пар так и валит из них! Я, кстати сказать, чуть было не свалилась в такое уютное озерцо…

Я насторожился.

— Ничего не говорила об этом.

— Не хотела тебя волновать… Не злись, не злись! Не свалилась же!.. Земля там действительно горячая на ощупь. Но сходство на этом кончается. Покрыта земля желтовато-белой коркой из кремнезема, очень грязной и противной на вид, хрустящей под ногами. Понятно, и в помине нет никакой растительности, никаких цветов, никаких деревьев. Что же это за оазис, помилуйте!

— Вулкан не обязателен, Алексей Петрович, — провозгласил Савчук. — Оазис может возникнуть без участия вулканических сил.

— Ну вот, и вы против меня?

— Я покажу на карте такой оазис, даже два!..

Он вытащил из полевой сумки уже известную мне карту расселения народов Сибири, похожую на одеяло из разноцветных лоскутков.

— Обратите внимание: два коричневых — якутских — островка среди желтого — тунгусского — моря.

— Ну, видим островки.

— А если посмотреть на обыкновенную карту, те же островки окрашены ярко-зеленой краской. Почему?

— Оазисы?

— Вот именно. В среднем течении Лены на пространствах лесостепи сохранились два реликтовых степных оазиса. Прослышав о тамошней высокой и сочной траве, предки якутов прикочевали сюда из Прибайкалья вместе со своими стадами. В отличие от тунгусов-охотников якуты — степняки, скотоводы. Для скота им обязательно нужна трава. Вот вам оазисы без вулканов…

Я возмутился:

— Уж это, извините меня, в огороде бузина, а в Киеве дядька! В Якутии вашей растет трава, и только! А в горах Бырранга — деревья в три человеческих роста, в сентябре цветы, весна наступает необычайно рано.

Лиза неожиданно засмеялась. Мы с недоумением посмотрели на нее.

— Как два мальчика, которые поссорились во время игры в бабки. Подеритесь еще!

— С тобой мы дрались уже, — сказал я, остывая.

— Помню, как же!.. Я свалила тебя в снег.

— Свалила? Вот еще! Я сам споткнулся.

— Сам, сам, — тотчас же уступила Лиза, улыбаясь. — Я вспомнила: ты споткнулся о порожек! — Она обернулась к Савчуку: — Наши взаимоотношения начались в детстве с драки…

— Лучше, если дружба и любовь начинаются с драки, а не наоборот, — глубокомысленно объявил Савчук, поднимая половник, которым размешивал суп в котелке. (Сегодня была его очередь готовить обед.)

Смехом всегда кончались подобные маленькие стычки. Лиза удивительно умела разрядить атмосферу спора, заметив, что та накаляется выше нормы. Шутка — это был клапан, с помощью которого спускались пары в котле.

— Кстати о девочках и мальчиках, — продолжал я. — Помните, Владимир Осипович, вы рассказали как-то об одной девочке и двух мальчиках, которые пролезали в «замочную скважину»?

Савчук улыбнулся.

— Это было в книге, которую я прочел в детстве, — пояснил он Лизе. — Через волшебную замочную скважину они попадали в прошлое: в семнадцатый век, в четырнадцатый, в каменный…

— Поняла! Мне нравится это! — Глаза Лизы заблестели. — Хочешь сказать, Леша, что мы похожи на них?

— Очень!

— А где же наша «замочная скважина»?

Я показал на отроги Бырранги, почти вплотную подступившие к озеру:

— Где-то там!..

— А, ты о реке, не показанной на карте?

— Ага!

— Ну, эту «замочную скважину» еще надо найти. Замок-то ведь с секретом!..

3

«Замочную скважину» помог найти Жора.

Берега Яму-Бойкуры представляют собой настоящий лабиринт со множеством узких, окаймленных тальником проток и бухточек. Каждую из них можно принять за устье реки и, только углубившись в нее на добрый десяток километров, убедиться, что это всего лишь длинный залив.

Нганасаны избегали бывать в этих местах. Какое-то непонятное отвращение или боязнь, связанные со старинными запретами, останавливали их. Именно здесь проходила та невидимая черта, которую они ни за что не решались перешагнуть.

Надежда на Бульчу тоже была плоха. Ведь он бывал на реке много лет назад, и страх, который не оставлял его тогда ни на минуту, пожалуй, совсем отшиб у него память.

Савчук учитывал все это, когда договаривался с Аксеновым насчет присылки самолета.

На другой день после того, как мы прибыли к подножию Бырранги, над притихшим, словно бы заснувшим озером прокатился ликующий гул гидроплана, круто идущего на посадку.

— А я по-летнему, — прокричал улыбающийся Жора, посадив гидроплан на воду. — Переобулся, как видите! Сменил лыжи на поплавки. Ну, кто на разведку со мной? Вы, Владимир Осипович? Или вы, Алексей Петрович?

Но в разведывательный полет решили отправить Бульчу.

Услышав обо всем, старый охотник очень взволновался. Лететь — в первый раз в жизни! — было страшновато. Он даже отступил на два-три шага от воды, а две дочери его, стоявшие тут же, поспешно ухватили старика за полы сокуя. Поза была отнюдь не героическая.

Мантугана (один из многочисленных зятьев) негромко хихикнул. Это решило дело. Продолжая недоверчиво приглядываться к самолету, Бульчу полез на крыло. Его подсадили. Дочери с воплями ужаса и скорби побежали по берегу за гидропланом, который брал разбег.

Даже после того как гидроплан с Жорой и Бульчу благополучно оторвался от воды, обе нганасанки продолжали воздевать руки и перекликаться визгливыми сердитыми голосами. Сколько хлопот, однако, доставляет им этот невозможный, несерьезный человек — их отец! Добро бы еще молодой рискнул подняться на воздух, а то старик, старик!.. Долго ли в его годы свалиться с самолета!

Но вопреки всем страхам беспокойный старик спустя полчаса был доставлен обратно в полной сохранности. Он вылез из гидроплана пошатываясь, несколько ошеломленный и оглушенный.

Впрочем, придя в себя, охотник заулыбался. Еще бы!.. Теперь-то он стал действительно самым передовым человеком в таймырской тундре: не только слушал радио и видел кино (десять раз!), но и летал по воздуху наподобие птицы!..

— Ни одного шамана, однако, не встретил, — сообщил он, посматривая на присмиревшего Мантугану.

— Какого шамана? — не понял я.

— Не летают шаманы там. Один Бульчу летает! — И, довольный шуткой, старый охотник хлопнул себя по ляжкам и закатился хохотом.

Ну, ясно! Ведь Бульчу побывал на «старой шаманской трассе», на воздушных подходах к Стране Семи Трав!..

Жора перебрался с гидроплана на берег.

— Нашли устье реки. В правом углу залива, — доложил он Савчуку, показывая на карте. — Старик правильно объяснял. Отсюда километров двенадцать-пятнадцать. Перед входом в реку — отмель, пять небольших островков. Да я провожу вас!

Работяга-гидроплан снова промчался по озеру, пеня его угрюмую воду, и взмыл в воздух.

Следом за ним двинулись по берегу и мы, сопровождаемые всем взрослым населением стойбища.

Сегодня ради нас было забыто старое суеверие. Нганасаны, привыкшие за время совместного путешествия разделять наши интересы, увлеченные не меньше нас поисками сказочного народа, безбоязненно переступили запретный предел и углубились в предгорья Бырранги…

До реки, не показанной на карте, мы добрались в полночь, но об этом можно было узнать, только взглянув на часы. Солнце по-прежнему кружило над тундрой, воздух был прозрачно-светлым, каким-то струящимся. Скалы, травы, цветы словно бы притаились вокруг, ожидая чего-то.

А быть может, собственное свое настроение я переносил на природу? Ведь сегодня должен был приоткрыться наконец сказочный ларец, полный тайн!..

Без помощи Жоры, конечно, не удалось бы сразу найти устье реки. Лед, каждую весну спускавшийся с ее верховьев, нагромоздил здесь кучи камня. Пять островков с протоками между ними образовали дельту реки. Она густо заросла цветами и травой.

Мне представилось, как много лет назад молодой Бульчу пригнал сюда запыхавшихся оленей. Вот он мечется на льду, пугливо озираясь, стараясь сбить со следа сказочную женщину в черном. Потом, решившись, ныряет наугад в один из узких протоков.

Я оглянулся на Бульчу. Он был встревожен, проявлял растерянность, то и дело останавливался и озирался по сторонам. По-видимому, пейзаж очень изменился с тех пор, как здесь побывал старый охотник.

Вдруг лицо его прояснилось. Спотыкаясь, Бульчу подбежал к камню, лежавшему в отдалении от берега, и, будто узнав знакомого, заплясал подле него.

— Первый страж реки! — торжествующе прокричал он.

Я думал, что увижу нечто вроде статуи, и был разочарован. Меньше всего скала напоминала человека. Но выяснилось, что на скалу надо смотреть снизу, со стороны реки. Тогда она становилась похожей на человека, сидящего в позе ожидания.

Второй страж реки находился поодаль, несколько выше по течению. На Чукотке такие камни называют «кигиляхами» — человеко-камнями.

Итак, это действительно было устье реки, по которой странствовал Бульчу! К ее верховьям должны были мы подняться, чтобы попасть в оазис «детей солнца».

Глава 2

Тень шагает рядом

1

Еще в Новотундринске при обсуждении маршрута Аксенов предлагал нам двигаться по реке на моторном боте. Это было бы, конечно, удобно. Однако Бульчу предупредил, что река очень узкая, извилистая. Решили плыть на лодках.

Это были плоскодонки, сделанные по нашему специальному заказу в Новотундринске, сбитые из досок, очень легкие, подвижные. Сидеть в них полагалось как в челне: лицом вперед, по ходу движения. Нос и корму закрыли брезентом — для людей были оставлены лишь небольшие отверстия.

Еще на озере я опробовал это хлипкое сооружение и остался им в общем доволен. В такой лодчонке едешь закупоренным по пояс. Если и начнет захлестывать волна, — не страшно, вода стекает по брезенту в реку.

Едва было обнаружено устье реки, не показанной на карте, как мы, не мешкая, уселись в лодки. В одной поместились я и Лиза, в другой — Савчук и Бульчу.

Лица провожающих выражали участие и беспокойство: мы очень сдружились за дорогу с нганасанами.

Особенно много внимания уделялось Лизе. Камсэ тщательно, несколько раз проверил, устойчива ли наша лодка, хорошо ли прилажен брезент. Мантугана и его сын, стоя по колено в воде, придерживали лодку за борт, ожидая, когда Савчук даст сигнал к отплытию.

Лишь один из провожающих — молодой человек в короткой меховой безрукавке — косился на Лизу с антипатией. Это был родственник Аксенова, долган, студент-метеоролог, которого предполагалось взять в поход четвертым. Прилет Лизы, как говорится, вывел его из игры.

Впрочем, до последнего момента упрямец не терял надежды. В пути он делился со мною своими соображениями: Лиза могла расхвораться, могла «скиснуть», испугаться трудностей плавания.

Сейчас метеоролог тоскливо топтался на берегу, подходил то ко мне, то к Савчуку, нетерпеливо откашливался, делая самые убедительные жесты. Он хотел, чтобы мы провели в горах наблюдения над воздушными течениями.

— Если меня не можете взять, то хоть шарики мои возьмите, — клянчил студент. — Нет, правда, что вам стоит? Ведь их можно сложить и спрятать под сиденье.

— А газогенератор?

— Ну что ж такого! Он ведь маленький. В общем, не слишком уж большой. Зато какая польза для науки!..

В пользе я, признаться, был не очень уверен. Но Савчук, по мягкости характера, согласился. Газогенератор и «шарики» достались, конечно, на мою долю, хотя и без них было тесновато.

В лодке Савчука и Бульчу уложен был запас продовольствия, одеяла и палатка. В нашей с Лизой лодке помещались походная рация и аккумуляторы, тщательно обернутые клеенкой, чтобы в них невзначай не проникла вода.

Савчук взглянул на часы, Бульчу взмахнул веслом. На берегу раздались напутственные возгласы. Я поспешно обернулся, чтобы попрощаться с Камсэ, и чуть было не перевернул лодку.

Она все-таки была на редкость неустойчивой. Приходилось соразмерять и рассчитывать каждое свое движение, как акробату на проволоке. Для того чтобы обернуться, надо было разворачивать всю лодку.

Савчук оттолкнулся веслом от берега.

Мы быстро выгребли на середину реки. Течение было стремительное, веслом приходилось работать на совесть. Но в этом было что-то бодрящее. Мы шли к цели напролом, против течения!..

Нганасаны некоторое время сопровождали нас по берегу, прыгая по-воробьиному с кочки на кочку. Только сейчас я понял, как трудно было бы нам идти к горам пешком. Мох пружинит под ногами. Ноги скользят. Раскисшая после весенних дождей земля прикрыта тоненькой коркой. По такой еще не совсем просохшей земле идти гораздо труднее, чем по глубокому снегу. С пешехода сходит семь потов.

Но наши друзья-нганасаны еще долго шли по берегу, размахивая руками и крича что-то ободряющее. Эти проводы — всем народом — были очень волнующими, трогательными.

— Что ж, провожают по всем правилам, — сказал я Лизе. — Погляди-ка, даже с цветами!..

В руках у провожающих не было букетов. Цветы были вокруг нас. Накануне прошел дождь, и тундра имела необыкновенно нарядный вид.

Они удивительные, эти северные цветы. Окраска их неяркая, скромная, не бьющая в глаза, словно бы на них лежит очень тонкий, почти неуловимый слой тумана.

Цветы особенно ценятся за Полярным кругом. Не знаю, есть ли в южных широтах острова, названные в честь какого-нибудь цветка. А в Арктике есть — остров Сиверсии. Так назвал его известный русский путешественник Толль, который побывал на нем весной и был поражен огромным количеством цветов на сравнительно маленьком пространстве.

Сиверсию называют еще «таймырской розой».

Желтые хрупкие цветы «таймырской розы» рельефно выделялись на фоне снега. (На дне впадин еще белел снег.) Мелькнули золотистые лютики, за ними бледно-желтые маки, а дальше возник распадок, почти сплошь заросший незабудками. Запах был очень сильный, словно бы встречный ветер бросал в лицо душистые охапки травы.

Но вот пешеходы стали понемногу отставать. Дольше всех держался неугомонный студент-метеоролог. Он шел у самой воды, оживленно жестикулируя. Голоса слышно не было: наверное, просил не забыть о шарах. Потом и его юношески гибкая фигура исчезла за поворотом.

Однако нас еще долго сопровождал мажорный рокот самолета. Пилот Жора не мог так сразу расстаться с нами и провожал вверх по течению, вероятно, не менее пятнадцати минут.

Он то улетал вперед, то возвращался, делал круги, иногда проносился совсем низко над водой, так, что видно было его обращенное к нам широко улыбающееся загорелое лицо. Тогда Бульчу приосанивался. Он считал, что эти церемонии совершаются в его честь. Пилот прощается с отважным нганасаном, который не побоялся подняться на небо, чтобы увидеть оттуда устье реки, не показанной на карте.

Дело, наверное, заключалось в другом.

Дельта была очень разветвленной, запутанной. Заботливый Жора хотел помочь нам поскорее выбраться из лабиринта проток и бухточек. Мы плыли за гидропланом, будто привязанные невидимой нитью к весело поблескивавшей на солнце серебристой птице.

Только выведя нас на широкий плес, Жора счел наконец возможным расстаться с нами. Он сделал прощальный круг, приветственно помахал крыльями и лег на обратный курс, в Новотундринск.

Бульчу обернулся и прокричал что-то. Мы с Лизой подгребли ближе.

— Хороший человек Жора, — убежденно повторил Бульчу.

Конечно! Все люди, которые помогали нашей экспедиции, были очень хорошими людьми.

2

Неуверенно чувствуешь себя на реке в такой непрочной, крошечной скорлупке. Вверху облака, внизу отражение облаков. Кажется, что висишь между небом и землей.

Но предаваться размышлениям и переживаниям некогда. Все свое внимание необходимо сосредоточить на том, чтобы сохранить равновесие. Не так-то просто управлять лодкой на быстрой горной реке!

Я старался не смотреть на бурлящую темную воду, на грозные, почти вплотную придвинувшиеся скалы. Смотрел на спину Савчука впереди. По-прежнему эта успокоительно широкая, почти квадратная спина маячила передо мной, как недавно в тундре. Савчук, по-видимому, уже не раз бывал в подобных переделках, — это чувствовалось по уверенным взмахам его весла.

Сделав крутой поворот, река вступила в узкое серое ущелье. Было похоже, что по склонам струятся потоки гранита.

Каньон делался все уже и уже. Горы Бырранга сдвигались, словно бы пытаясь преградить нам дорогу.

Над головой по-прежнему голубело ясное небо, но тень от склонов покрывала реку, и мы двигались в синих сумерках.

Приблизительно через каждые полчаса Бульчу устраивал отдых. Приметив на крутом берегу куст полярной ивы, он поднимал весло стоймя, что служило сигналом для нас с Лизой. Мы подгребали к соседнему кусту и цеплялись за низко нависшие над водой сучья, чтобы не снесло течением.

Через пять минут, передохнув, возобновляли путешествие.

Во время привалов я устанавливал теодолит и производил астрономические определения долготы и широты.

Старая карта, изданная в 1838 году, никуда не годилась.

Если верить ей, получалось, что мы плывем по суше. Мало того. На карте в этом месте значилась низменность. Мы же двигались узкими горными теснинами. Вокруг громоздились горы Бырранга, подступавшие к Таймырскому озеру гораздо ближе, чем предполагалось до сих пор.

Это означало, что после нашего возвращения картографы будут менять цвета на карте. Вместо зеленого цвета, каким закрашивают равнину, на северный берег озера положат густую коричневую краску, обозначающую горы.

Увлекательно прослеживать течение реки, идти навстречу ей, ища, где же — за каким мыском, поворотом — находятся ее верховья, истоки, начало! Собственно говоря, таково существо почти всякой научно-исследовательской работы. Но мы искали истоки тайны в буквальном значении этого слова.

Пока что река текла строго с севера на юг. Впереди не исключены были, однако, сюрпризы. Река могла вильнуть, сделать прихотливый поворот, увести нас в сторону от гор, далеко на восток или на запад.

Между тем каждый километр давался с большим трудом. Идти на веслах против течения было очень утомительно. Я подумывал о парусе, но ветер в этих горах менялся беспрерывно, как у мыса Горн: то дул прямо в лоб, то вдруг принимался толкать в спину, то, выскочив откуда-то из-за поворота, с силой ударял в борт.

Ночевать пришлось на болоте, где земля ходила ходуном, прогибаясь, как резиновая. Вокруг громоздились крутые обрывистые берега. Эта мочажина, вклинившаяся между скалами, была единственным подходящим местом для привала.

В тот же вечер у костра состоялись «крестины» реки, которая не была нанесена на карту.

Савчук предложил название; Река Времен, так как, поднимаясь к ее верховьям, мы как бы совершали путешествие в минувшие века.

— Название отвечает характеру нашего путешествия, по преимуществу этнографического, — скромно добавил он.

Лиза, однако, обиделась за геологию, которую, по ее словам, представляла.

— Было! Было этнографическим, дорогой Володя, — возразила она. — Сейчас экспедиция комплексная — геолого-этнографическая. Так и Москва решила…

— Ну конечно! Этнографы нашли оазис, ткнули туда носом, а потом…

— Уж если речь зашла о том, что кто-то кого-то ткнул носом, — вмешался я, — то, по справедливости, нельзя забыть о гидрологах.

— Правильно, — поспешил согласиться Савчук. — Вы очень помогли в разгадке этнографического следа, сигнала SOS…

— Говорю не о себе. Но без Андрея и его помощников мы не имели бы письма, найденного в плавнике.

— В общем, нечто вроде эстафеты, — сказала Лиза, прекращая шутливую перебранку. — В дело вступают по очереди представители различных профессий…

— В том числе и охотник Бульчу. Как, кстати, назвал ты свою реку, Бульчу?

Я обернулся к Бульчу, который священнодействовал подле котелка, где варился ужин.

— Потаден, — отозвался наш проводник.

— А что это значит?

— Это искаженное русское «потаенная», — подхватил Савчук. — Нганасан переиначил на свой лад слово «потаенная». Получилось: Потаден.

— Тогда уж лучше Река Тайн, — сказал я. И медленно повторил, прислушиваясь: — Река Тайн! Да, неплохо звучит.

— А я бы назвала ее Огненная, — вдруг сказала Лиза.

— Огненная? Почему Огненная?

— Мне кажется, это ей подходит, — ответила Лиза, задумчиво глядя вдаль.

— Ты начинаешь мудрить, говорить загадками. Это скучно, милая. Нам и без того хватает загадок…

— Река Времен лучше всего, — стоял на своем Савчук. — Мы двигаемся именно против течения времени, поднимаемся к истокам истории человечества.

Посмотрев в сторону Бульчу, он добавил многозначительно:

— А может быть, еще конкретнее: к истокам истории нганасанов!

— О! Вот как?

— Да. Я надеюсь, что в горах живет древний народ палеоазиатов, предки современных нганасанов.

— Остановившиеся в своем развитии?

— Вроде того…

Мы поспорили еще немного и наконец сошлись на предложенном мною варианте: Река Тайн. Я нанес на карту новое название и дважды подчеркнул. Карта сразу же приобрела другой, более осмысленный вид, словно бы осветилась.

А утром, проснувшись, мы обнаружили, что у нас осталась всего одна лодка. Рядом с ней на сырой земле чернела глубокая борозда. По-видимому, другую лодку стащило с берега и унесло течением, пока мы спали.

Правда, Савчук (это была лодка Савчука и Бульчу) клялся, что он, как полагается, вытащил ее до половины на берег. По его словам, он прекрасно помнил это.

— Что я, маленький или впервые в экспедиции? — сердился этнограф. — Даже снизу закрепил колышками, честное слово! Почему вы молчите? Почему вы все смотрите на меня такими глазами?

— Мысленно вы были, наверное, уже в оазисе, когда закрепляли лодку, — пробормотала Лиза.

— Моя ошибка, признаю, — сурово сказал я. — Мне надо было присматривать за вами.

Бульчу ничего не сказал, но вид у него был очень недовольный. Догонять беглянку, конечно, не имело смысла. Это отняло бы у нас слишком много времени.

Устраиваясь накануне на ночлег, мы вытащили из лодки почти все, что находилось в ней. Пропали только две сковороды и одеяло. Однако часть груза все равно приходилось оставить. С собой мы могли взять только самое необходимое (рацию, ружья). Ведь нам надо было поместиться вчетвером в оставшейся лодке.

Дальнейшее продвижение по реке усложнялось…

3

На месте привала мы оставили палатку, одеяла, всю муку, консервы, даже сахар. Полностью должны были, так сказать, перейти на подножный корм. Но летом в тундре и в горах нельзя умереть с голоду, имея ружье.

Меню наше, увы, не отличалось разнообразием. Гусятина фигурировала во всех видах: жареный гусь, вареный гусь, суп из гуся, печенка гуся. Вскоре я уже не мог смотреть на гусей: живых и мертвых. Один лишь Бульчу наслаждался, обсасывая косточки и причмокивая.

Мы все в меру своих сил старались улучшить наш стол.

Даже Савчук, полностью погруженный в размышления о пранароде, о предках нганасанов, однажды решил побаловать нас. В свое дежурство он подал на стол неизменного гуся, но с гарниром. Это были тонкие желтые коренья, горьковатые на вкус, называемые почему-то дикой морковью.

— Тундровые витамины, — отрекомендовал их Савчук, пытаясь с помощью научного комментария сделать гарнир более удобоваримым.

Я, в свою очередь, решил побаловать товарищей яичницей. (Бульчу очень расхваливал яйца поморника.)

Однако птичьи яйца превратились в невидимок и принялись играть со мною в прятки.

Я кружил подле нашего лагеря не менее получаса. Именно кружил, потому что яйца находились поблизости. Я был в этом убежден, видя, какую тревогу вызывают мои поиски у четы поморников, которые совершали надо мной сложные фигуры высшего пилотажа: падали камнем в траву, взмывали вверх из-под ног, удалялись в сторону, летя очень низко и притворяясь, будто подбито крыло, — словом, всячески стараясь отвлечь мое внимание от яиц.

Если бы птицы меньше суетились, я бы, пожалуй, плюнул на эту затею и ушел. Но поморники раззадорили мой аппетит. Стало быть, яйца были где-то рядом, я просто не замечал их.

Наконец пришел сонный, недовольный Бульчу (его разбудил Савчук, которому очень хотелось есть) и по каким-то непонятным мне признакам определил местонахождение гнезда. К моему изумлению, яйца лежали даже не в ямке, а прямо на земле, но совершенно сливались с общим пестровато-серым фоном.

Что же касается Лизы, то она налегала больше на ягоды, собирая во время привала морошку и бруснику.

Савчук и я просили ее не отходить далеко от лагеря или, по крайней мере, брать с собой ружье, но Лиза всегда поступала по-своему.

Как-то на привале я рубил дрова. Передо мной был густой кедровый стланик. Ветки переплелись, словно бы низенькие — не выше полуметра — деревья цепко держались друг за друга. Только так удавалось им устоять на склонах. Ветер в этих местах жестокий. Он с корнями выворотил бы и унес маленькое деревце, если бы его не удерживали на месте такие же деревья.

Но главное преимущество стелющихся лесов не в этом. Зимой они укрываются снегом с головой, как бы ныряют под толстое ватное одеяло.

Раньше мне не приходилось иметь дело с кедровым стлаником. Оказалось, что дерево чертовски неподатливо! Я ударил по одному из стволов топором, но с очень малым эффектом: лезвие застревало, дерево было упругим, пружинило.

Я снова повторил попытку. Тщетно! Это был какой-то зачарованный лес из сказки.

Отирая пот со лба, я выпрямился и увидел на мшистом болотце по другую сторону леса улыбающуюся Лизу. Она посмеивалась над моей неудачей. Я поспешил нагнуться над стлаником.

Как цепляется за жизнь все живое на Крайнем Севере, настойчиво приспосабливается к суровой здешней природе!

Деревья прижались к земле, ища защиты от холодов и ветра на ее материнской груди. Полярная сова «переоделась» во все белое и научилась видеть днем (иначе погибла бы от голода в течение светлого полярного лета). Песцовые мыши «переобулись» для того, чтобы было удобнее разгребать снег в поисках пищи. Их когти напоминают копыта.

Что же тогда сказать о людях? Почему нельзя предположить, что «дети солнца», у которых нашел приют Петр Арианович, выжили в горах, уцелели до сих пор?

Нганасаны рассказывали о медведях-оборотнях. Но, быть может, это и впрямь были люди, одетые в медвежьи шкуры мехом наружу?

Через день близость оазиса подтвердило совершенно неопровержимое — и очень тревожное — доказательство.

Утром я обнаружил следы медведя, который приходил к нашему биваку. Ночной посетитель не был воришкой. Он даже не прикоснулся к котелку с недоеденной гусятиной, а также к рыбе, которая была поймана накануне и предназначалась на завтрак. Зато с непонятным интересом осмотрел нашу лодку. Медведь обошел ее раз пять, не меньше. Петли следов были особенно запутанными здесь.

Удивительно, что я и Лиза не слышали его шагов. Эту ночь мы как раз спали в лодке — Лизе показалось сыро на берегу, а палатки у нас уже не было.

— Нынче к нам визитер приходил, — объявил я громко. — Слышишь, Лиза?

Савчук и Бульчу высунули головы из спальных мешков. Лиза уже причесывалась, сидя в лодке. Она зевнула и с недоумением посмотрела на меня. Потом ее заспанное лицо оживилось:

— Какой визитер?

— В общем довольно деликатный, я бы сказал, — продолжал я. — Расхаживал чуть ли не на цыпочках, чтобы не потревожить наш сон.

Бульчу подошел ко мне, присел на корточки и стал приглядываться к следам. Когда он выпрямился, я поразился происшедшей в нем перемене — лоб был озабоченно нахмурен, глаза сузились.

— Ты что, Бульчу?

Охотник не ответил мне. Он быстро обошел, почти обежал лодку, откуда с удивлением смотрела на него Лиза, держа гребень на весу. Потом прыгнул в сторону, в кусты, и низко наклонился, словно выискивая что-то на земле.

Савчук начал кряхтя вылезать из своего мешка.

— Приходил не медведь.

— Оборотень? — Я засмеялся, хотя было не до смеху: волнение нганасана невольно передалось и мне. — Товарищи! — Я обернулся к Лизе и Савчуку. — Бульчу стал невозможен — ему всюду чудятся оборотни!

— Не оборотни. Человек, — бросил охотник, продолжая приглядываться к следам.

— Какой человек?

— Два или три человека. Да, три. Двое сидели в кустах. Третий кружил возле лодки…

— А следы?

Охотник пренебрежительно усмехнулся:

— Обулся в лапы медведя…

— Не понимаю…

— Очень просто. Убил медведя. Отрезал лапы. Привязал к своим ногам. Ночью ходит, высматривает. Пусть подумают: это медведь ходит, не человек.

Лиза и Савчук присоединились к нам.

— Странно! — сказал Савчук, хмурясь. — Кто бы это мог быть?

— Нганасаны? — предположила Лиза. — Неужели они догнали нас?

— Вот еще! Подошли бы открыто. Нганасаны — друзья. Зачем им лапы медведя?

— Значит, враги?

— Надо думать, враги.

— Кто же это?

Мы молчали. Судя по выражению лиц моих спутников, ответ вертелся у них на языке.

— Каменные люди, — вполголоса сказал Бульчу и, втянув голову в плечи, оглянулся. Мы тоже оглянулись.

Пейзаж удивительным образом изменился вокруг. Он выглядел совсем иным, чем пять минут назад.

Так же сверкала на солнце река. Так же теснились к воде спокойные серые скалы. Но мы знали теперь, что это кажущееся спокойствие. Всюду могли скрываться соглядатаи. Они могли сидеть, пригнувшись, за тем вон большим камнем, похожим на жабу, могли лежать в той вон ложбинке, заросшей незабудками, сосредоточенные и тихие, не выдавая себя ничем, как умеют только первобытные люди.

Я почувствовал странную скованность движений.

Ощущение, надо признаться, было неприятным. Словно бы со всех концов поляны протянулось и скрестилось на мне множество настороженных угрюмых взглядов, липких, как паутина. Спускаясь к воде, чтобы наполнить котелок (сегодня была моя очередь готовить завтрак), я даже споткнулся.

Позавтракали мы быстрее обычного, перебрасываясь короткими фразами во время еды. Все было ясно: нас встретило сторожевое охранение «детей солнца» и теперь следовало за нами вдоль Реки Тайн.

Быть может, и пропажа лодки не была случайностью? Быть может, зря мы обвинили Савчука в рассеянности — лодку уволокли лазутчики «детей солнца», чтобы затруднить наше путешествие?

Лиза призналась, что с первых же часов пребывания на реке ей стало не по себе.

— Трудно даже объяснить, товарищи, — говорила она, зябко поводя плечами, то и дело оглядываясь. — Будто вошла в темную комнату, а там кто-то есть. Не вижу его, но знаю: есть!

— Ты просто восприимчивее нас с Владимиром Осиповичем, — заметил я.

— Понимаете: будто кто-то стоит в углу, прижавшись к стене, и ждет. Если протяну руку или шагну в темноту, то…

— Но мы все-таки шагнем в темноту! — решительно сказал Савчук, вставая. — Нам не остается ничего другого, товарищи. Надеюсь, что «дети солнца» догадаются по нашему поведению, что мы идем к ним с самыми мирными намерениями.

Я все же настоял на том, чтобы нести по ночам вахту: надо было оградить себя от неожиданностей.

И снова река плавно изгибается впереди. Она то разливается светлым широким плесом, то превращается в сумрачный узкий коридор. Очень тихо. Слышно только, как падают брызги с мерно поднимающихся и опускающихся весел да булькает под днищем вода.

А рядом бегут тени. Быть может, это просто тени от проплывающих в небе облаков. Не хочу думать об этом и не смотрю по сторонам, — не приходится зевать на бурной горной реке. Но все время помню о том, что нашу лодку сопровождают по берегу бесшумные, быстрые тени…

Глава 3

«Кабинетный ученый»

1

— Далеко ли до оазиса? — спросил я Бульчу на очередном привале.

— Недалеко. Совсем недалеко. Близко. — Бульчу подумал, посмотрел на скалы, прикинул в уме. — Еще пять, шесть, семь дней! — объявил он.

Лицо мое, по-видимому, выразило неудовольствие, потому что проводник поспешил добавить:

— Отмель еще ближе.

— Какая отмель?

— Забыл уже? Где плавника много.

Бульчу не обманул. На исходе дня за поворотом блеснула песчаная отмель. На ней лежали большие груды плавника.

Я поспешил подгрести к берегу. Все участники экспедиции выскочили на песок.

Тут были сосны, ели, лиственницы и березы. Деревья лежали вповалку, одно на другом. По-видимому, весной в период высокой воды их приносило сверху, с гор. Часть деревьев прорывалась в озеро, часть спотыкалась о порожек, об отмель и застревала тут. Вверх торчали обломанные ветви, судорожно изогнутые корни.

Мы были потрясены. Похоже было, что лес, к которому плыли по реке, сам двинулся нам навстречу. Сейчас уже нельзя было сомневаться в существовании оазиса.

Каждый по-разному реагировал на удивительную находку. Бульчу стоял в горделивой позе, опершись на весло, нетерпеливо ожидая похвалы. Лиза суетливо перебегала от ствола к стволу, трогала их, поглаживала шершавую кору, словно бы не доверяла своим глазам.

Савчук поскользнулся и чуть было не упал, заглядевшись на плавник. Я поддержал его под локоть.

— Не приходится обижаться. Оазис выслал навстречу своих представителей, — пошутил я, чтобы разрядить нервное напряжение.

Вытащив на берег лодку и оставив Лизу для ее охраны, я, Савчук и Бульчу двинулись пешком вдоль отмели.

Мы самым тщательным образом осматривали деревья, переворачивали стволы, оглядывали их снизу, сверху, с боков. Прошло полчаса. Метка — три точки, три тире, три точки — не находилась.

— Уверены в том, что есть письмо от Петра Ариановича? — спросил я Савчука.

— Не уверен. Предполагаю. — Савчук выпрямился, стоя среди стволов. — Вероятно, Ветлугин послал по реке много писем — во всяком случае, несколько. Часть из них прорвалась в Карское море. На одно письмо наткнулся ваш торопыга Звонков. Да, да, знаю: очень нам помог! Не умаляю его заслуг! Но ведь были, наверно, стволы, которым не удалось прорваться. Они так и остались лежать здесь, на отмели.

— Письма до востребования?

— Пусть так. До востребования.

Мы с новой энергией возобновили поиски.

Мне показалось странным, что Бульчу отделился от нас и ходит по самому краю берега, то и дело опуская в воду весло.

Вскоре он издал торжествующий возглас. Мы подбежали к нему. Меченый плавник «ошвартовался» в маленькой песчаной бухточке, в том месте, где река делала крутой поворот. Дерево лежало на золотистом дне, запутавшись в водорослях и чуть покачиваясь, как дремлющее диковинное животное. Когда оно поворачивалось к нам боком, явственно видна была метка, при виде которой быстрее забилось сердце: три точки, три тире, три точки — графическое изображение сигнала бедствия!

— Поглядите-ка, сигнал SOS! — вскричал Савчук.

Когда мы подвели под плавник петлю и осторожно вытащили его из воды, оказалось, что это расщепленный, измочаленный ствол, почти лишенный веток, судя по описанию, сделанному Андреем, родной брат того плавника, что замешался в стайку гидрографических буев в Карском море.

Но младший или старший брат? Иначе говоря, отправленный раньше или позже «карского плавника»?

Сейчас нам предстояло узнать это…

Дерево, как я и ожидал, было повреждено в нескольких местах, красная и черная краска почти начисто стерлась. Видимо, ему изрядно досталось в пути: и на брюхе пришлось проползать по мелководью, и между камнями продираться. Об этом свидетельствовали многочисленные белые шрамы и ссадины на стволе.

— Гонец прорвался сквозь строй врагов, — пробормотал я.

— Смотрите-ка, ни одной ветки нет, — удивленно сказала Лиза, подходя к плавнику. — Все обломаны. Почему?

— Не обломаны, — поправил Савчук. — Обрублены. Чтобы плавник скорее добрался до своей конечной станции.

Подумать только! Даже это предусмотрел Петр Арианович!

Савчук вооружился лупой и опустился на колени перед плавником. Мы затаили дыхание.

— Нашел! — Этнограф поднял голову. — Дайте-ка нож! Да поострее!

Сейчас он, как хирург, был полностью поглощен ответственной операцией, даже не оглядывался, только требовательно протягивал руку назад и бросал короткие приказания. Их ловили на лету ассистенты, почтительно переминавшиеся с ноги на ногу за его спиной.

В стволе был паз, очень узкий, едва заметный. Со всеми предосторожностями, очень медленно Савчук поддел острием ножа крышку тайника и осторожно приоткрыл его.

Мы увидели щель, заполненную мхом. С лихорадочной быстротой Савчук принялся вытаскивать мох.

Вдруг рука его, погруженная в отверстие, замерла.

— Что там? — спросила нетерпеливо Лиза. — Да ну же, Володя!..

Рот Савчука был открыт, лицо бледно от волнения.

— Пусто! — с трудом выдавил он из себя. — Внутри пусто. Нет ничего!

Я и Лиза, мешая друг другу, ощупали плавник, заглянули внутрь. Да, пусто!..

Тайник, в котором мы ожидали найти письмо, был сделан довольно примитивно, вероятно, самым простым инструментом. Бросалось в глаза, что края отверстия негладко зачищены.

Зато все остальное было сделано с большой заботливостью. Видимо, Петр Арианович боялся, чтобы внутрь не проникла вода и не повредила письма, затруднив впоследствии чтение текста. Поэтому он принял соответствующие меры: заполнил тайник мхом, а затем тщательно заклинил дыру и замазал ее варом.

Неужели же он забыл вложить письмо? Только перевернув плавник, мы поняли, что произошло.

В стволе зияла трещина. Надо думать, меченый плавник был поврежден, когда протискивался вместе с другими деревьями через какую-нибудь стремнину меж камней. Глубокая, рваная рана оказалась роковой. Сквозь эту трещину провалилось то, что делало найденный плавник таким ценным и важным для нас, — письмо Петра Ариановича. Оно безвозвратно погибло на дне Реки Тайн…

Мы долго молчали.

Первым нарушил молчание Савчук.

— Нанесите, пожалуйста, на карту название этой отмели, — будничным тоном сказал он мне, поднимаясь с колен и аккуратно вкладывая лупу в кожаный футляр. — Я предлагаю назвать ее Отмелью Потерянного Письма. Нет возражений? А теперь едем дальше.

2

Но как бы ни бодрился наш начальник, настроение у всех было подавленное.

Мы ожесточенно гребли, опустив головы, стараясь не смотреть по сторонам. Ничего хорошего не было там. Прошла уже неделя, как расстались с нашими друзьями-нганасанами, а все те же угрюмые, безлюдные горы были вокруг. Нигде ни малейшего признака человеческого жилья.

— Слушайте, возникло ужасное сомнение, — неожиданно сказала Лиза.

— Сомнение? В чем?

— В здравом ли уме Петр Арианович? Уцелел ли его рассудок?

— Что ты хочешь этим сказать?

Хочу сказать, что он мог и не выдержать выпавших на его долю испытаний. Что, если все письма, которые Петр Арианович посылает из своего убежища в горах, наполнены иллюзиями, описанием галлюцинаций?

— Черт знает, что говорите, Лиза! — возмутился Савчук.

— Нет, вдумайтесь, товарищи! Человека носило на льдине, человек был на волоске от смерти. И вдруг он видит удивительный оазис в глубине гор, но безлюдный. Какое потрясение он должен был испытать!.. И тогда Петр Арианович окружил себя вымыслами… «Дети солнца»!.. Птица Маук!.. Таинственные ритуалы!.. Эти видения явились как бы защитной реакцией. А на самом деле все пустынно вокруг, немо…

Мороз прошел по коже, когда я подумал о такой возможности. Несчастный, полубезумный человек бродит среди скал. Никого нет подле него, он одинок как перст, но ему чудится, что здесь полно людей. Он разговаривает с ними, спорит. Он прячется от какой-то несуществующей Птицы Маук…

— Что это взбрело тебе в голову? — запротестовал я. — Ведь Бульчу тоже видел людей. Один из них даже пустил в него стрелу.

— А медвежьи следы? — подхватил Савчук. — Потом пепел. Разве можно сомневаться в том, что к нам приходили люди из оазиса?…

Лиза, помолчав, призналась, что поддалась мнительности.

— Устала от гор. Давят, — пробормотала она, со злостью погружая свое весло в воду.

В тот вечер мы улеглись спать в тревожно-подавленном состоянии.

Бульчу разбудил меня в два часа ночи. (Это было время моей вахты — с двух до четырех.)

Долина реки была погружена в сумерки. Черные тучи закрыли солнце.

Я сидел у костра, положив ружье на колени и прислушиваясь к монотонному плеску реки. Маленькие волны, набегая на берег, все время озабоченно шептались о чем-то. Могло показаться, что это люди шепчутся в кустах, тесно сблизив головы, то и дело посматривая на меня из-за ветвей.

Но я не позволял себе поддаться страху. Смолоду привык дисциплинировать свое воображение. Вот и сейчас стал думать об оазисе, воображать, каков он.

Мне — чтобы хорошо работалось — надо ясно представлять конечный результат моей работы. Для того чтобы дойти, необходимо в воображении своем нарисовать цель, конечный пункт пути.

Так обстояло дело шесть лет назад, во время поисков Земли Ветлугина. Так обстоит дело и теперь, во время поисков самого Ветлугина.

С земли поднялся Савчук, и, ежась от холода, подсел ко мне.

— Полчетвертого, — сказал я, посмотрев на часы. — Рано еще. Сменять в четыре.

— Не спится, — хрипло ответил Савчук.

— Не спится? Почему?

— Все мысли, заботы… Дайте-ка папиросочку!

— Вы же не курите!

— Придется закурить.

Мы задымили и долго сидели в молчании, думая каждый о своем, а может быть, даже об одном и том том же.

— Ну, спать, Алексей Петрович. Спать! — сказал Савчук, беря у меня из рук ружье. — Начало пятого, а в шесть побудка.

Я осторожно, стараясь не разбудить Лизу, лег с ней рядом у потухшего костра. Только вытянувшись на подстилке из мха и веток, почувствовал, как устал за день.

Перед закрытыми глазами замелькали какие-то блестки, солнечная рябь. А! Листва, освещенная солнцем!

Раздвинулись ветви, и на опушку вышел Петр Арианович, близоруко щурясь через очки.

Он спокойно стоял и осматривался. Он не видел, что из-за спины его, нависая над ним, поднимается что-то страшное, какая-то очень длинная, медленно раскачивающаяся тень…

Крикнуть, предупредить? Но мой голос не донесся бы до него…

3

Утром я проснулся от холодных капель, которые падали мне на лицо. Погода переменилась к худшему. Небо было в тучах, накрапывал дождь.

Река сразу стала хмурой, неприветливой. Прибрежный тальник дрожмя дрожал, как от озноба.

С севера задувал резкий, прохватывающий до костей ветер.

Настроение участников экспедиции по-прежнему было нервозным. Лиза разворчалась на меня за то, что я пролил кофе. Я не удержался, ответил резкостью. Савчук только вздыхал и ел больше обычного, что было у него признаком угнетенного состояния духа.

Бульчу спустил лодку на воду. Мы молча расселись в ней.

Стыдно признаться, но я испытывал желание поссориться с нашим проводником. Меня раздражал его спокойный, самодовольный вид.

— Скоро ли? — то и дело спрашивал я.

— Скоро, скоро, — бодро отвечал старый охотник.

— Вторую неделю говоришь так. Ведь уже был здесь!

— Очень близко показалось — от смерти бежал, — отвечал проводник, поворачивая ко мне улыбающееся круглое лицо.

Что поделаешь? Он был прав. Человеку, за спиной у которого смерть, некогда оглядываться по сторонам и высчитывать расстояние. Удивительно еще, что Бульчу запомнил так много ориентиров на берегу.

— Посмотри, — говорил он, указывая веслом. — Вон берег обвалился. Красная глина, как открытая пасть. А сейчас скала будет — Сидящая Сова. Очень похожа на сову.

Это была память не горожанина, знающего, что можно при малейшем затруднении спросить дорогу у милиционера, нет, — цепкая память охотника, который не пользуется даже компасом, потому что привык доверять своим обостренным зрению и слуху.

Вдобавок живое воображение, свойственное людям, близким к природе, помогало Бульчу выискивать приметы там, где не всякий их смог бы найти. На мой взгляд, например, у скалы, мимо которой мы плыли, не было ничего общего с сидящей совой. Бульчу же много лет назад увидел это сходство и по нему узнал скалу.

— Теперь скоро, — сказал он, держась одной рукой за выступы камня, а другой поднимая весло. — Слышишь шум?

Я прислушался. Успокоительно ворковали струи воды под дном лодки. С плеском набегала на берег и откатывалась волна. Больше я не услышал ничего.

— Слышно очень хорошо, — сказал Бульчу, удивленно посмотрев на меня. Он надул щеки: — Вот так: гу-у, гу-у!..

Но только через четверть часа на привале я, Лиза и Савчук услышали нечто напоминавшее раскаты грома.

Чем выше поднимались мы по Реке Тайн, тем сильнее становился грохот, тем чаще Бульчу оборачивался ко мне, улыбаясь во все лицо.

Лодка обогнула каменистый островок, вышла на широкий плес, и мы увидели пороги впереди.

Мокрые, тускло отсвечивавшие камни торчали над водой, будто река ощерила злобную пасть.

К сожалению, у нас не было крыльев, и мы не могли перелететь по воздуху через пороги. О том, чтобы проскочить их, нечего было и думать. Промежутки между камнями были очень узкими. Пена устрашающе кипела там. Высоко взлетали брызги.

Бульчу осторожно подгреб к берегу.

Нужно было обойти препятствие по суше, волоком протащив лодку до чистой воды.

Мы вытащили ее на прибрежный песок. Лиза стала вынимать вещи, чтобы облегчить лодку, а мы с Бульчу отправились вдоль берега — разведать местность.

Один Савчук остался стоять у порогов. Его, по-видимому, развлекли брызги пены, тончайшая водяная пыль, висевшая над камнями.

— Как дитя малое! — сердито сказал я Бульчу. Охотник недоумевающе пожал плечами.

Мы остановились, наблюдая издали за Савчуком.

Он выпрямился, махнул рукой Лизе (голоса за ревом воды слышно не было). Лиза подбежала к нему, подала какую-то вещь. Ага, бинокль! Теперь они попеременно смотрели на пороги в бинокль, оживленно жестикулируя.

— Зовут! — взволнованно сказал Бульчу. — Вон машут. Что-то нашли!

Он сорвался с места и побежал назад, скользя и оступаясь на мокрой траве. Я поспешил за ним. Я уже догадывался, какой предмет увидели Савчук и Лиза, и боялся поверить в это.

— Где, где? — кричал Бульчу на бегу.

Лиза указывала на пороги.

Подбежав к ней и взглянув в ту сторону, я увидел, что посреди порогов темнел скалистый островок. Там, в расщелине, торчала верхушка ствола, застрявшего между двумя остроконечными камнями. Вода перехлестывала через них. Вокруг, бешено клубясь, вертелись завихрения пены. Только изредка раздергивалось покрывало брызг, и тогда ствол был виден очень хорошо. Мокрый, лоснящийся, лишенный веток! Двойник ствола, найденного на отмели!

— А сигнал бедствия? Есть ли на нем сигнал бедствия?

Вместо ответа Савчук сунул мне бинокль в руки.

Да, это был меченый ствол! Когда струи воды опадали, я различал на нем три красных кружка, три черных тире и снова три красных кружка.

— Ожидал его увидеть здесь. Надеялся, что он здесь, — говорил Савчук, нетерпеливо отнимая у меня бинокль. — Среди деревьев, которые прорывались к океану, должны же были быть неудачники. Один споткнулся об отмель, другой — вот он! — застрял на островке между камнями.

— Но, может, и это пустышка? — прервала его Лиза. — Есть ли в нем письмо? Цело оно?

Мы с беспокойством переглянулись.

— Вот что, — сказал я. — Мы с Бульчу попробуем подойти к нему на лодке.

— Нельзя. Перевернет!

— Не снизу, Бульчу, нет… Сверху! Вместе с течением!

— Нельзя! Разобьет о камни!

— Тогда вплавь.

Бульчу только сердито покосился на меня.

Каменный островок находился примерно на середине реки. Нас отделяло от него не более двадцати метров. Но все пространство от берега до берега представляло собой сплошной водоворот. Самый опытный пловец не сумел бы преодолеть эту опасную стремнину.

— А если веревкой обвязаться? Свободный конец держать на берегу? — нерешительно спросил я и замолчал. Новое решение пришло в голову.

— Не вплавь, а по камням — сказал я. Савчук, Бульчу и Лиза удивленно смотрели на меня. — Конечно же, по камням… Есть у тебя длинный ремень, Бульчу?

Но старый охотник, поняв меня с полуслова, уже торопливо разматывал аркан, которым был опоясан под своим сокуем.

Подобные арканы (они называются «маут»), сплетенные обычно из четырех ремней, набрасываются на оленей, которых хотят отделить от стада.

Я попытался добросить аркан до одного из камней, между которыми зажало плавник. Аркан сорвался в воду. Я повторил попытку, и опять неудачно. У Савчука тоже не получилось ничего.

Он уступил место Бульчу.

— Юношей был, ловил оленей очень хорошо. Теперь все забыл, — говорил охотник с притворной скромностью, как обычно говорят в таких случаях виртуозы своего дела. Он покружил в воздухе арканом, разминая руку.

— Нет, забыл. Не попаду, — повторил он.

В первый раз Бульчу действительно не попал. Петля соскользнула с мокрого камня, конец аркана плюхнулся в воду. Но, подтянув его обратно и дождавшись, пока рассеется облако водяной пыли, наш проводник снова примерился. Длинная черная змея пронеслась в воздухе, и Лиза захлопала в ладоши.

Петля туго затянулась на камне. Бульчу слегка отпустил аркан, и тот повис над порогами, покачиваясь, будто приглашая меня испытать надежность переправы.

— Очень хорошо, Бульчу, — похвалил я. — Свободный конец обвяжи вокруг этой скалы. Да покрепче. Я буду придерживаться рукой за аркан.

Я поспешно разулся и в одних носках шагнул на ближайший к берегу скользкий камень. Савчук придержал меня за локоть.

— Нет, я, — сказал он.

— Почему вы? Это моя мысль.

— Я начальник экспедиции, — пояснил Савчук вежливо, но твердо. — В данном случае позволю себе применить власть.

Я посмотрел на Бульчу и Лизу, ища поддержки. Они молчали.

Уже стоя одной ногой на камне, Савчук обернулся и сказал извиняющимся тоном:

— Надо, видите ли, уметь обращаться со всеми этими секретными ящиками, тайниками в стволах и прочее. Дело очень деликатное, тонкое. Никому не могу этого доверить. Даже вам!..

Бульчу поспешно обвязал его вторым ремнем вокруг талии. Савчук с осторожностью переступил на следующий камень. Он подвигался вперед очень медленно, одной рукой держась за аркан, другую отведя в сторону, чтобы сохранить равновесие.

Со стороны, возможно, это выглядело нелепо: толстый человек средних лет в одних носках осторожно идет по камням, балансируя, как канатоходец. Но мне, Лизе и Бульчу это не казалось нелепым.

Перепрыгнув с пятого камня на шестой, Савчук вдруг покачнулся, чуть было не упал, но выправился и пошел дальше.

— Страшно! Не могу смотреть, — сказала Лиза, закрывая глаза ладонью.

Аркан был туго натянут и вибрировал, как струна. Зато легкий ремень, которым опоясали Савчука, провисал свободно, волочась за ним по воде. Конец ремня крепко держали я и Бульчу. Это была страховка на случай несчастья.

Савчук уже приближался к меченому плавнику. Здесь некоторые камни были залиты водой, да и промежутки между ними были более широкими. Этнографу пришлось удвоить осторожность. Он пригнулся и обеими руками схватился за аркан. Грозно кипящая вода захлестывала его выше пояса.

Теперь наступал самый опасный момент. Савчук остановился. От островка отделяло его метра полтора. Надо было прыгать, не раздумывая. Но Савчук замешкался.

Мне показалось, что он смотрит вниз, в белый водоворот. Ну, теперь кончено! Закружится голова, и…

— Прыгай! — заорал я. — Прыгай же, чертова перечница!..

(Боюсь, что, охваченный волнением, я выразился несколько сильнее.)

Мой возглас подействовал, как удар бича. Савчук прыгнул. Вероятно, он не рассчитал расстояния, потому что на глазах у нас сорвался со скользкого камня и исчез под водой.

Лиза пронзительно вскрикнула.

Но этнограф тотчас же вынырнул из завихрений пены и уцепился за камень.

На островок он ухитрился вскарабкаться без нашей помощи. Он поднимался по нему медленно, цепляясь пальцами за каждый выступ, то и дело обрываясь и соскальзывая в воду. Наконец прочно утвердился на камне рядом с плавником.

Несколько минут он отдыхал. Потом, успокоительно помахав нам рукой, нагнулся над стволом.

Он возился с ним очень долго. За брызгами пены не видно было, что делает Савчук, но мы знали, что он пытается приоткрыть тайник и извлечь оттуда письмо, если оно еще сохранилось.

Работать приходилось с величайшей осторожностью, чтобы не повредить драгоценный манускрипт.

Савчук каждую минуту мог снова сорваться в воду: он сидел, как птица на насесте, на скользком камне, беспрестанно обдаваемом холодными брызгами.

Наверное, пальцы этнографа окоченели — иногда он прерывал работу и, стараясь согреть руки, закладывал их под мышки.

Наблюдая за неуклюжей фигурой, которая то появлялась, то исчезала за взлетающим над порогами каскадом брызг, я мысленно стыдил себя за то, что был несправедлив к Савчуку в Москве. Ведь я считал его сиднем, архивной крысой, кабинетным ученым. Вот он, «кабинетный ученый», работает, как грузчик, как водолаз, в кровь обдирая руки о камни, ежеминутно рискуя жизнью!

Да, нелегко ему доставался каждый новый добытый для науки факт…

Так прошло, наверное, не менее двадцати минут (некогда было взглянуть на часы). Но вот Савчук поднялся во весь рост и, приложив руки рупором ко рту, что-то прокричал нам.

Трудно было разобрать слова за шумом воды.

— Пустышка? Нет письма? Размокло письмо? — наперебой переспрашивали мы.

После неоднократных повторений нам удалось понять Савчука. Оказалось, что он не решается открыть дверцу в стволе. Она наполовину затоплена. Если открыть ее, вода может проникнуть внутрь тайника и повредить письмо. Савчук предлагал вытащить плавник на берег.

К счастью, ствол, застрявший между камнями, сидел не очень крепко. Вскоре Савчуку удалось высвободить его из каменного капкана, и мы со всеми предосторожностями подтащили к берегу свою драгоценную находку.

4

Никто не смотрел на меченый плавник, хотя из-за него была поднята эта рискованная возня. Мы стояли подле Савчука, который лежал на песке, ловя воздух широко разинутым ртом. Он перехватил мой встревоженный взгляд и попытался улыбнуться.

— Отяжелел… Брюхо отрастил… — сказал он, переводя дух после каждого слова. — Засиделся… в архивах…

— Будто оправдывается! — сердито закричала Лиза, дрожащими пальцами расстегивая его мокрую куртку.

Постепенно она приходила в себя после пережитого волнения. Об этом можно было догадаться по тому, как Лиза принялась командовать:

— Володя, раздевайтесь! Я ухожу, буду готовить чай! Бульчу, вот спирт! Хорошенько разотрите Владимира Осиповича! Насухо-насухо, чтобы кожа покраснела! И переодеться во все сухое!.. А ты чего стоишь? — накинулась она на меня. — Собирай тальник, разжигай костер… Или нет, подожди! Я сама разожгу костер. Помоги Бульчу. Растирайте Савчука в четыре руки!

Пока мы энергично «в четыре руки» растирали Савчука, он, мешая нам, тянулся к лежавшему рядом меченому плавнику, как ребенок, которому не дают новую, только что привезенную из магазина игрушку.

Но Лиза была неумолима. Только после того как Савчука вытерли, переодели во все сухое и напоили горячим чаем с коньяком, она разрешила ему заняться плавником.

С коротким стуком, похожим на выстрел, отскочила дверца, закрывавшая тайник в стволе.

Округлыми уверенными движениями Савчук вынимал мох из отверстия в стволе. По временам он останавливался, осторожно ощупывал содержимое ствола и продолжал свою работу. Лиза, стоявшая рядом на коленях, коротко и быстро дышала. Ей, видно, хотелось поторопить его, но она не осмеливалась этого сделать.

И вот, наконец, из ствола были извлечены четырехугольники бересты, заботливо переложенные мхом. Они были почти сухими.

— Странно… — сказал я разочарованно. — Я помню почерк Петра Ариановича. Он писал угловато, размашисто. А здесь, глядите-ка, буковки лепятся одна к другой. Какая-то старомодная вязь!

— Ну, это понятно: он экономил место, старался уместить на нем больше текста.

Но это соображение показалось мне недостаточно убедительным. Так хотелось снова увидеть знакомый, привычный почерк Петра Ариановича!.. Ведь первое письмо (вернее, то, что осталось от него) было обезличено, представляло собой всего лишь копию, отпечатанную на пишущей машинке.

Впрочем, некогда было раздумывать над этим.

— Есть дата, товарищи, — объявил Савчук прерывающимся голосом. — Письмо датировано тысяча девятьсот семнадцатым годом!..

Он начал медленно читать, запинаясь, пропуская непонятные места, часто обращаясь к нам с Лизой за советом.

К сожалению, несмотря на тщательную закупорку, вода все же проникла внутрь «конверта», испортив некоторые куски текста.

Особенностью Петра Ариановича было то, что он очень мало писал о себе. Географ, видимо, спешил передать собранные им научные сведения. Наука была для него на первом плане. Поэтому многое из того, что касалось непосредственно Петра Ариановича, нам приходилось додумывать, дополнять своим воображением.

Не стоит обременять читателя всеми подробностями этой кропотливой работы. (Трудность ее поймут, пожалуй, только ученые, посвятившие себя изучению старинных рукописей.)

Скажу только, что первоначальная расшифровка пестрела неопределенными оборотами, которые выдавали наши колебания: «По-видимому, Петр Арианович отправился…», «Вероятно, он знал о том, как…», «Надо предполагать, что…»

Лишь под конец экспедиции все стало на свои места, все стало ясно: нам, если помнит читатель, очень помог дневник.

Но вначале, повторяю, пришлось нелегко. Письмо, пересланное в плавнике, напоминало книгу с вырванными или поврежденными страницами.

Из мглы выплывала одна картина за другой. Эпизод следовал за эпизодом. Вдруг возникало плоское совиное лицо, а вокруг него клубился мрак. Что-то с трудом формировалось там, какие-то очертания мелькали, кружились, пересекая друг друга. И вот, как из хаоса, проступало нечто новое. Рядом с совиным лицом появлялись другие лица.

Своеобразной была обстановка, в которой происходило чтение второго письма на бересте.

Тучи, давно собиравшиеся в северной части гор». зонта, спустились с гор и сумрачным сводом нависли над нами. От этого сразу стало как-то душно. Мы словно бы очутились в тесном помещении, очерченном светлым кругом костра.

Длинные языки пламени поднимались и тотчас же опадали. Иногда с шипением вываливался уголек из костра. Его поспешно заталкивали назад.

Река бесновалась у порогов, будто злясь и негодуя на нас за то, что Савчук вырвал меченый плавник из ее пасти.

Но у костра было тепло. (Лиза заставила меня и Бульчу поддерживать огонь, чтобы Савчук не простудился после своего вынужденного купанья.)

Участники экспедиции тесно сгрудились вокруг костра. По сосредоточенным лицам пробегали красные пятна — отсветы огня, а за спинами раскачивались мохнатые тени; тени сошлись, и нас будто обступили обитатели гор, о которых писал Ветлугин.

Один за другим возникали они перед моим умственным взором, рождаясь в игре отблесков, в извечной борьбе света и мрака…

Глава 4

Оазис за Полярным кругом

1

…Подняв голову, Ветлугин увидел синюю полосу на юге. Земля? Неужели земля?!

Странствие по морю кончилось. Ледяные поля прибило к земле.

Ползком по разлезающимся, колеблющимся льдинам Ветлугин выбрался на берег. Отдышавшись, осмотрелся.

В южной части горизонта темнел какой-то горный массив. Горы? Что бы это могли быть за горы?…

От устья Лены вдоль побережья протянулась тундра, низкая, болотистая, безлесная, — арктическая степь. Горы к западу от Лены могли встретиться только на Таймырском полуострове.

Стало быть, Таймыр?…

Ого! Куда, однако, занесло его!

Но если так, то горы на юге, несомненно, плато Бырранга.

Перешагнуть бы это плато, а там уж не так далеко и до русских поселений…

«Относительно недалеко, — тотчас же поправил себя Ветлугин. — Понятно, не пятьдесят и не сто верст. Немногим больше!»

Сейчас он не хотел прикидывать, сколько именно верст. После чудесного избавления от почти неминуемой гибели все казалось близко, просто, легко осуществимо. На ногах будто выросли сказочные семимильные сапоги!

Отдышавшись, Ветлугин двинулся на юг.

По-видимому, он знал, что на лето нганасаны (по-тогдашнему самоеды) прикочевывают к Таймырскому озеру.

Задача состояла в том, чтобы добраться до летних стоянок самоедов и вместе с ними уйти к границе леса. Успеет ли он сделать это? Или запоздает, отстанет от самоедов?

Отстать — значит умереть!

Сотни верст пустынной тундры отделяли путешественника от ближайшего поселения. А самым грозным препятствием на пути вставало затянутое туманом безлюдное плато Бырранга.

Этот период жизни, надо думать, представлялся ему впоследствии очень смутно, в виде вереницы однообразных каменных ущелий с осыпающимся галечником и известняком. Он брел по ним, иногда останавливаясь и с тревогой осматриваясь.

Короткая таймырская осень кончалась. Снег белел теперь не только во впадинах, но кое-где и на склонах. Небо, куда ни глянь, было темнее скал: свинцово-серое, почти черное, очень мрачное. Оно как бы провисло под тяжестью еще не выпавшего снега. Лишь далеко впереди, на юге, светлела узкая полоска над горизонтом.

В спину дул ветер, будто подталкивая, торопя. Но и без того путник знал, что зима нагоняет его, идет за ним по пятам.

С огромным трудом давался каждый новый подъем. Каменистые горы поднимались к югу как бы ступенями, напоминая лестницу гигантов. Быстро неслись над головой низкие тучи, все чаще просеиваясь снегом.

Он шел и шел, опустив плечи, помогая себе взмахами рук, будто плыл.

Первое время Ветлугин, по-видимому, охотился в горах. Потом запас пороха кончился.

Однако спички Ветлугин берег. Они с особой тщательностью были запрятаны в герметически закрывавшейся металлической спичечнице, и путешественник не позволял себе расходовать больше одной в день.

Последнюю спичку использовал при разжигании костра, на котором собирался жарить пойманную куропатку.

Он поймал ее руками.

Ему повезло. Еще издали заметил двигающийся по склону комочек. Куропатка? Он отвернулся. Что пользы смотреть на нее, когда ружья нет?

Но через минуту, не удержавшись, опять повернулся в ту сторону.

Странно! Почему проклятая птица двигается короткими скачками, не пытаясь взлететь? Ага! Вот оно что!.. У нее перебито или перегрызено крыло!

Спотыкаясь от слабости, Ветлугин погнался за куропаткой. Под руку подвернулся камень. Он швырнул его в птицу и, наверное, ушиб ей ногу, потому что она стала удаляться гораздо медленнее.

Наконец он настиг ее.

Мясо обычно съедалось полусырым, несмотря на то, что жарилось на костре. Ягель сгорает очень быстро, а в распоряжении Ветлугина не было другого топлива. Но сейчас не приходилось обращать внимание на такие мелочи. Все же еда была горячей.

Он разгреб снег, извлек из-под него белый лишайник, который служит кормом для северных оленей, потом старательно уложил и утрамбовал в ямке, предусмотрительно вырытой в снегу, чтобы не задувало ветром пламя.

Каралось бы, все предосторожности были приняты. Но руки дрожали от волнения или слабости, когда подносил зажженную спичку к ягелю. Огонек качнулся и погас.

Куропатку пришлось съесть сырой.

О том, что он израсходовал последнюю свою спичку, Ветлугин вспомнил только вечером, устраиваясь на ночлег. Было очень холодно. Захотелось погреться перед сном. Но спичек не было. Полно ягеля под ногами, а костер разжечь уже нечем!..

Все же ему удалось задремать, забившись в углубление между скалами и свернувшись калачиком.

Ветлугина разбудили крикливые голоса подорожников.

Эти птицы улетают с Таймыра осенью в арьергарде остальных перелетных птиц. С отлетом подорожников на полуострове воцаряется зима.

Знал ли об этом Ветлугин?

Сейчас птицы как угорелые носились перед скалой, под которой он укрылся. Зарябило в глазах. Потом стая, будто испугавшись чего-то, взмыла в небо и мгновенно исчезла.

Некоторое время Ветлугин лежал неподвижно, собираясь с силами. Когда опять посмотрел вверх, представилось, что подорожники вернулись. Но они были теперь совсем белыми. Птицы бесшумно садились на снег и, распластавшись, сливались с ним.

Не сразу Ветлугин догадался, что это уже не птицы, а хлопья снега. Черт возьми! Он никогда не видал таких больших, похожих на птиц хлопьев.

Уставившись в небо, Ветлугин долго повторял: «Подорожники улетели, подорожники улетели…» Это было плохо. Но почему? Он не мог понять. Что-то неладное творилось с головой. Мозг работал замедленно, как бы на холостых оборотах.

Он так и не сумел или не захотел додумать до конца: в чем же пугающая связь между его собственным положением и отлетом подорожников?

Идти стало гораздо труднее, точно Ветлугин не отдохнул, а еще больше устал за ночь. Однако нужно было идти! Он шел и шел, нагнувшись вперед, медленно переступая ногами.

Временами в сознании возникали провалы. Ветлугин переставал воспринимать реальность происходящего. Полузабытые лица проносились перед ним, в ушах звучали знакомые голоса. Раз он поймал себя на том, что громко и сердито спорит с кем-то, хотя рядом никого не было.

Но все время перед его умственным взором стояла одна яркая, немеркнущая картина, которая заставляла сердце усиленно биться. Среди чахлой полярной растительности суетятся маленькие фигурки. Это самоеды снаряжают санки, быстро сворачивают и укладывают чумы, готовясь к возвращению на юг.

На юг! На юг!..

Иногда Ветлугин видел себя на быстро несущихся санках. Самоед рядом с ним понукал оленей и тыкал в них длинным хореем. Скрип полозьев был совсем явственным.

Потом Ветлугин встряхивал головой, будто просыпаясь. Какие полозья? Это ветер свистит, налетая порывами, с размаху бросая колючие снежинки в лицо.

Теперь путник уже не различал светлой полосы над горизонтом, но считал, что идет правильно: все на юг и на юг…

— Чем ближе к вершине, тем труднее идти, — подумал он вслух. — Проклятый ветер сдувает снег с каменных плит, ноги скользят.

Вскоре он оступился и упал на ровном месте.

Добраться бы только до гребня — тогда все хорошо, он спасен. Не может быть, чтобы за этим хребтом были другие. Этот хребет — самый трудный, но зато уж последний.

Да, несомненно, последний! До вершины осталось совсем немного. Еще каких-нибудь двадцать-тридцать саженей подъема, и горы оборвутся, а под крутым скалистым берегом сверкнет вода. Это озеро Таймыр, у которого нетерпеливо поджидают самоеды. (Ему казалось уже, что они поджидают его.)

Цепляясь за торчащие камни, в кровь обдирая пальцы, Ветлугин ползком поднялся на гребень.

Мгновение он смотрел вперед, потом ничком, очень медленно опустился на землю.

Стало очень страшно.

Новые хребты громоздились вдали, черно-белые, грозные, ярус за ярусом. Сквозь завесу медленно падающего снега можно было различить их зазубренные, как бы оскаленные, вершины.

Он долго лежал на камнях, полчаса, может быть, даже час. Потом, отдохнув, с трудом поднялся и продолжал идти, покачиваясь от слабости.

Вперед!.. Вперед!.. К вечеру надо обязательно добраться до следующего гребня!

Только такую, ограниченную, задачу ставил перед собой. Он запретил себе думать о чем-либо другом, и прежде всего о том, что на озере уже нет никого, что самоеды давным-давно откочевали на юг и оставили его одного на произвол судьбы в безлюдных, страшных горах Бырранга.

Его обдало ледяным ветром. Снежинки завертелись, заплясали вокруг. Плохо! Придется прятаться, пережидать снежный заряд, чтобы не угодить сослепу в какую-нибудь яму.

Ветлугин начал выкапывать нору в снегу, торопясь залечь в нее, как зверь в логово, — и замер.

Откуда-то снизу пахнуло теплом!

— Как из русской печи, — в раздумье сказал Ветлугин. И прислушался. Никто не ответил ему. Только ветер свистел вокруг.

Он поднялся на ноги, шагнул вперед с растопыренными руками, как слепой, не видя ничего, кроме струящейся белесоватой мути, и почти сразу же сорвался вниз, в пустоту…

2

Он не ушибся, потому что упал в снег, да и высота была небольшой.

Над Ветлугиным со свистом проносилась метель. Он почти не ощущал ее; ему представилось, что он как бы нырнул на дно реки, куда не достигала буря, бушевавшая наверху.

Здесь, по-видимому, начинался скат котловины, из глубины которой почему-то тянуло теплом.

Ветлугин пополз вниз со всеми предосторожностями, очень медленно.

Вскоре сделалось еще теплее, снежинки, крутившиеся в воздухе, превратились в туман, а под руками вместо снега все чаще стал возникать сырой, пружинящий мох.

Чем дальше подвигался Ветлугин, спускаясь в котловину, тем сильнее охватывало его благодатное тепло. Оно расслабляло, клонило к земле. Вскоре не осталось сил бороться с одолевавшей дремотой, и он заснул внезапно, в той же позе, в какой полз, — ничком, распластавшись на снегу.

Когда он поднял голову, метель стихла. Над ним в разрывах тумана мерцали звезды.

Спускаться в загадочную котловину ночью? Нет, это было опасно. Неизвестно, что подстерегает его там.

Но очень трудно было дождаться утра.

То и дело Ветлугин настораживался, с тревогой вскидывал голову. Обостренный слух ловил непонятные звуки, доносившиеся из котловины.

Рев зверя?… Да, очень похоже на рев. Не дикие ли олени пробежали внизу, невидимые в тумане?

А это что?… Протяжный крик!.. Хриплый, сердитый, требовательный… Неужели же там, внизу, есть люди?…

Вот словно бы огоньки сверкнули. Сверкнули и пропали. Почудилось?…

Быть может, это звезды? Появились на миг в просвете между тучами, чтобы подразнить, поманить, отразившись в воде?

Значит, вода внизу? Там, в непроглядном тумане, озеро Таймыр?…

Это было бы счастьем!

Озеро — значит, все хорошо! Препятствия, гребни, перевалы остались позади. Сейчас он лежит на самом краю обрыва (Ветлугин знал, что Бырранга круто обрывается на юге). Утром туман рассеется, из-за туч проглянет солнце и озарит озеро, кое-где уже подернутое льдом, низенький кустарник и кучку самоедов, стоящих наготове подле своих запряженных в санки оленей.

Путник засыпал, просыпался, вглядывался в тьму, чутко прислушивался, снова погружался в короткий, беспокойный сон.

А время от времени снизу тянуло знакомым запахом дыма, жилья. Неужели же все это только чудится ему?!

Утро, к несчастью, выдалось пасмурное. Солнце так и не проглянуло сквозь тучи, но постепенно все стало светлеть вокруг. Косые полосы тумана медленно проплывали мимо. Иногда в просветах между ними угадывались какие-то зеленые пятна, клочки фантастического пейзажа.

Ветлугин поднялся с земли, сделал несколько неуверенных шагов. И вдруг будто завеса раздвинулась перед ним.

Он зажмурился, протер глаза. Видение не пропадало. Просторная, заросшая густым лесом долина лежала у его ног!

Ярко-зеленые пятна четко выделялись на более темном фоне. По-видимому, то были участки, покрытые хвойными деревьями. Другие деревья (какие именно, трудно было распознать) не имели зеленого покрова. Они стояли ярусами, неподвижные, тихие.

Между деревьями по дну долины прихотливо изгибалась река. Она еще не была скована льдом: вода казалась сверху почти черной.

А дальше, в глубине, над верхушками сосен громоздилась туча. В клубах дыма перебегали пугающие злые огоньки.

Ветлугину не удалось рассмотреть подробностей. Снова откуда-то из недр котловины надвинулся туман и скрыл из глаз оазис-мираж, возникший за Полярным кругом…

Проваливаясь в талом снегу, скользя и оступаясь, Ветлугин побежал вниз. Его обгоняли весело журчавшие ручьи.

Теперь он двигался как бы в пустом светлом круге. Туман расступался перед ним, но лишь на мгновение, и тотчас же смыкался за спиной, как вода.

Мало-помалу светлое пространство расширялось. Все явственнее выступали из тумана силуэты деревьев. На ветвях стали видны сверкающие капли воды.

По мере того как путник спускался в котловину, характер растительности менялся.

Вскоре вместо мха под ногами зашуршала трава. Выглянув из-за камней, алым пламенем мигнул цветок.

Цветы в горах Бырранга?…

Пройдя еще несколько шагов, путник увидел одуванчик. Он не поверил глазам. Боязливо протянул руку к одуванчику, ожидая, что встретит пустоту или схватит камень вместо цветка.

Нет, это не было галлюцинацией.

Дрожащими пальцами Ветлугин поднес цветок вплотную к глазам — и не сдержал вздоха удивления.

Одуванчик облетел, только маленький набалдашник остался на высоком стебле.

Путник испуганно оглянулся. Не исчезнет ли так и все вокруг?

Но испуг был напрасным. Все осталось без изменений в удивительной лесной долине.

Ветлугин продолжал спускаться.

Появились, будто выскочили из-под земли, стелющиеся кустики полярной березы, ивы, ольхи. Они ползли сбоку, путались под ногами, мешая идти, но скоро отстали, уступив место более высокой растительности.

Что ни шаг, то все выше и выше делались деревья. Как большинство северных деревьев, они доходили путнику только до колен, потом, расхрабрясь, дотянулись до пояса. Наконец поднялись вровень с человеком, а там и зашумели пышными кронами над головой.

Лето? Нет, это не было лето. Скорее уж осень, но ранняя. Такая, какой ей полагается быть в сентябре где-нибудь в недрах сибирской тайги, то есть в значительно более южных широтах.

Невероятно!.. Удивительно!..

Где же тот сказочный порог, переступив который человек неожиданно попадает из тундры в тайгу, из зимы в осень?…

Ветлугин оглянулся. Не было видно этого порога. Исчезли, будто растворились в тумане, зловещие черно-белые, засыпанные снегом хребты Бырранги. Голубоватой дымкой затянут лес. Лишь белые полосы тумана медленно, словно бы нехотя, проплывают между неподвижными лиственницами.

На мгновение снова обожгла страшная мысль: явь ли это? Не чудится ли ему оазис в диких ущельях Бырранги? Говорят, когда люди замерзают в снегу, им снятся деревья, тепло…

В ветвях сердито вскрикнул какой-то зверек.

Ветлугин остановился.

Тишина. Капли воды с длинными паузами падают с веток. И опять в заколдованном лесу раздается озабоченное, бранчливое, с тревожно-вопросительными интонациями попискивание.

Ветлугин опустил глаза к земле.

Ага! Так и есть! В сумраке подлеска мелькнул черненький кончик хвоста.

Какой-то зверек то высовывался из-под корней, то снова прятался туда. Он походил на ласку, только был подлиннее. Верхняя часть его тела была красно-бурая, но начала уже белеть — зверек «переодевался»: летнюю окраску менял на зимнюю.

Белая шкурка с черным хвостом? Ну конечно! Клочок царской мантии! Десятки подобных шкурок составляли парадную царскую мантию.

Это был горностай!

Минуту или две они с напряженным вниманием смотрели друг на друга — Ветлугин и горностай. Потом решительный взмах хвоста, и огненно-белый комок скрылся в зарослях, будто горящую головню бросили в кусты.

3

Склон сделался еще круче. Приходилось продираться сквозь цепкие кустарники, шагать через упавшие, обросшие мохом стволы.

Лес обступил путника. Раздвинув кусты, Ветлугин прислушался.

Что-то странное творилось в лесу. Какие-то звуки неслись отовсюду. Треск сучьев, хруст, топот, рев… Словно бы ливень обрушился на чащу. Что это? Та-там!.. Та-там!.. Все громче, слышнее. Каждый удар болезненным эхом отдается в сердце. Ветлугин выглянул из-за дерева.

Готов был увидеть что угодно, вплоть до ископаемого ящера, пробирающегося на водопой, или сказочного великана, шагающего через кустарник с мачтовой сосной под мышкой.

Но он увидел совсем другое.

Он увидел людей. Люди гурьбой спускались с противоположного склона, одетые в какую-то диковинную одежду, сшитую, по-видимому, из оленьих шкур, снабженную монашескими капюшонами. Да, это выглядело бы как процессия монахов, если бы над головами не раскачивались копья.

Пугающий гул издавали не барабаны, а маленькие овальные бубны. Рокот их, ритмичный, зловеще монотонный, напоминал тяжелую поступь.

Издали невозможно было рассмотреть лиц, тем более что большинство их было затенено капюшонами. Ветлугин скорее угадал, чем увидел, в них нечто жуткое, неприятное, отталкивающее.

Ему показалось, что все люди под капюшонами на одно лицо!..

Вереница людей в оленьих шкурах, спустившись со склона, скрылась за деревьями.

Что же делать? Раздумывать, колебаться нельзя. Решение надо принять немедленно!

До озера ему не дойти. А зима уже тут как тут. Зима догнала Ветлугина.

Единственный шанс на спасение в том, чтобы перезимовать в оазисе, в лесистой долине. Стало быть, сближение с ее обитателями неизбежно. И чем скорее оно произойдет, тем лучше!

Эх, была не была!..

Ветлугин возобновил спуск, перебегая от дерева к дереву, прячась за стволами. Неумолкающий рокот бубнов притягивал его, тащил за собой как на привязи.

На дне котловины тускло блеснула река. Лучи солнца проникали сюда с трудом сквозь густые ветви. Поэтому здесь было очень сумрачно.

За стволами деревьев замелькали люди.

В голове процессии два человека с копьями вели голого ребенка. Он был совсем мал, лет трех или четырех, и брел, выпятив животишко, неуклюже переваливаясь на кривых ногах, то и дело спотыкаясь. Вот он упал. Конвоиры остановились, терпеливо подождали, пока малыш встанет на ноги.

На шее его была петля, концы веревки держали конвоиры.

Сердце Ветлугина сжалось.

У некоторых народов тундры так удушают оленей: набрасывают на шею петлю и с силой тянут ремень в разные стороны. Неужели же оленя заменили ребенком?…

Снова зарокотали примолкшие было бубны. Один из участников процессии, украшенный разноцветными развевающимися лентами, принялся скакать, кружиться перед толпой, оглашая лес протяжными завываниями. Конвоиры подтащили упиравшегося малыша к реке.

С замиранием сердца вглядывался Ветлугин в темную, почти черную гладь, ожидая, что вода пойдет кругами и со дна реки вынырнет безобразная, на непомерно длинной шее, покрытая ракушками и водорослями голова какого-нибудь чудовища.

Но водная поверхность по-прежнему оставалась неподвижной.

Толпа надвинулась на малыша, тесно сгрудилась вокруг него. Раздался жалобный детский плач.

Ветлугин поднялся в кустах во весь рост. Больше он не мог оставаться в бездействии. Забыл обо всем: о том, что собрался зимовать здесь и должен во что бы то ни стало поладить с жителями котловины, забыл о том, что болен, измучен, безоружен. Нечто более сильное, чем доводы рассудка, более сильное даже, чем инстинкт самосохранения, вдруг подняло его, распрямило, толкнуло вниз.

Он должен спасти ребенка!..

Ветлугин сбежал вниз, к реке.

К нему обернулись улыбающиеся лица. Да, люди улыбались… Но это была одинаковая у всех, неестественная, словно бы приклеенная, улыбка. На берегу возникло смятение. Кто-то, взвизгнув, кинулся бежать, кто-то упал на четвереньки и проворно пополз в сторону. Тарахтя, покатился брошенный овальный бубен.

Все это Ветлугин видел уже боковым зрением. Он шел напролом к цели. Его долг — спасти малыша!

Никакого определенного плана не было. Надеялся на случай, на внезапный поворот событий.

Но, добежав до реки, он остановился. Что это? Погруженный до половины в воду, лежал перед ним обрубок дерева, нечто вроде игрушечного ваньки-встаньки, но сработанного наспех, кое-как. Уродец не имел ни рук, ни ног. Лицо его было обтесано, наверное, двумя-тремя небрежными взмахами топора, нос и глаза едва намечались. Зато рот обведен был чем-то ярко-красным, точно запачкан кровью, и растягивался в безобразной улыбке во всю ширь лица.

Ветлугина поразило, что на деревянной короткой шее уродца болталась петля, — видимо, та самая, которая минуту назад была наброшена на шею ребенка.

Где же малыш? Его нет на берегу.

Улыбка, грубо намалеванная на обрубке дерева, стала как будто еще насмешливее, еще шире, безобразнее.

Ветлугин оглянулся. Что же это за превращения совершаются вокруг? Куда он попал?

Сужая круг, медленными шагами приближались к Ветлугину люди в оленьих шкурах. Шеи их были напряженно вытянуты. Лица улыбались. Только сейчас он понял, почему улыбки одинаковые у всех, устрашающе-бессмысленные, неподвижные. Это были маски! Обитатели котловины были в масках.

Почудилось, что цепкие пальцы тянутся со всех сторон, хватают за плечи, за полы одежды. Наступил предел нервного напряжения. Котловина заполнилась гулом и грохотом, будто, шумя ветвями, валились мачтовые сосны одна за другой.

Падая, он успел подумать: «Сон! Это сон! Сейчас наступит пробуждение. Я открою глаза и…»

Глава 5

Под сводами пещеры

1

Он открыл глаза.

Сумрачные своды нависали над головой. В ногах чадил фитиль, плававший в каменной плошке. Поодаль на стене мерно раскачивались косматые тени.

Что-то сказал над ухом глуховатый голос с забавными птичьими интонациями. Приподнявшись на локте, Ветлугин увидел человека, который протягивал ему чашу с питьем.

Из-за плеча его выдвинулся второй человек и поощрительно закивал. Ветлугин осмотрелся. Некоторые из людей, окружавших его, были одеты только в короткие кожаные штаны наподобие трусов или плавок, другие кутались в меховые одежды с капюшонами.

Ветлугин не прочел на лицах ни вражды, ни угрозы — всего лишь любопытство. Люди смотрели на него неотрывно, в сосредоточенном молчании, сидя на корточках и попыхивая коротенькими трубками.

Хлебнув тепловатого отвара, он откинулся на своем ложе. Мельтешило в глазах. Тени, двигавшиеся на противоположной стене, почему-то раздражали. Представилось, что сидит на качелях и, с силой раскачиваясь, уносится вдаль — летит куда-то в неизвестность.

Через минуту Ветлугин понял, что середину жилища занимает очаг, а тени отбрасывают на стену женщины, расположившиеся у огня. Проворные руки их безостановочно и мерно двигались.

Дым медленно поднимался и растекался наверху, и, как дым от очага, плыла под сводами песня, тягучая, монотонная. Женщины пели попеременно. Начинала одна, потом негромко, в лад подхватывала другая. Получалось нечто вроде нескончаемого певучего разговора.

Ветлугину показалось, что женщины отбивают ритм кастаньетами. Но это было не так. Подняв глаза, он увидел, что над его головой висят разнообразные предметы: деревянные котлы и плошки, кожаные круглые щиты, колчаны, набитые стрелами, копья, кисеты, а также множество уродливых фигурок из кости или из дерева, которые, надо думать, служили амулетами. Раскачиваясь от сквозняка, они сталкивались, постукивали и шуршали.

Среди них Ветлугин заметил две или три маски, подобные тем, что так удивили и напугали его в лесу.

Он с беспокойством взглянул на людей, сидевших вокруг него. На этот раз они были без масок.

Ветлугин облегченно вздохнул.

Лица окружавших его людей ему в общем понравились. Ничего отталкивающего, лукавого, вероломного не было в них. Смуглая кожа. Высокие массивные скулы. Темные с настороженным прищуром глаза. Плотно сжатые тонкие губы. Блестящие волосы, спускающиеся прямой прядью на лоб. Общее впечатление суровой мужественности, которое усиливалось благодаря широкой челюсти и тяжелым складкам век.

Ветлугин снова поднял взгляд к висящим под потолком маскам. Маски? Почему ему вздумалось принять их за маски?

Это были, в сущности, снеговые очки, которые в тундре надевают зимой во избежание снежной слепоты. Щели для глаз обведены узором, такой же поперечный узор украшает очки посредине.

Но зачем людям, живущим в лесу, снеговые очки? Быть может, они заменяют праздничный наряд?

Ветлугин не стал ломать голову над этим. Ему было трудно думать сейчас, трудно сосредоточиться над каким-нибудь вопросом.

Вдруг он вздрогнул и с надеждой посмотрел на доброе скуластое лицо, склонившееся к нему.

— Слушай, друг, — пробормотал он и сам удивился тому, как слаб его голос. — Дудинка, а? Не знаешь?… Дудинка, Енисей!.. Далеко отсюда?…

Житель гор отрицательно помотал головой, затем, широко улыбаясь, развел руками. По-видимому, слова «Дудинка, Енисей» ничего не говорили ему.

Ну не беда! Потом можно порасспросить еще.

Амулеты, снеговые очки, щиты, колчаны продолжали, шуршать и побрякивать под сводом. Эти негромкие монотонные звуки действовали усыпляюще. Ветлугин устало закрыл глаза…

2

Несколько дней он провел в таком вяло-дремотном состоянии, как бы на границе между сном и бодрствованием.

Ему казалось, что тянется все одна и та же длинная, нескончаемо длинная ночь. Когда бы ни очнулся, всегда было темно вокруг.

Только значительно позже понял Ветлугин, что находится в пещере, превращенной в жилое помещение.

Ему мерещилась всякая чертовщина. Он путал события, даты, лица.

Больное воображение порой рисовало перед ним кривляющуюся харю, багровую, круглую, омерзительно самодовольную. Она нависла над Ветлугиным, медленно поднимаясь из-за поручней палубы. Корабль качался на волнах, качалась и харя. Вверх, вниз! Вверх, вниз!..

Да ведь это же Гивенс, американский контрабандист, который второе лето шныряет у берегов Сибири, а иногда, крадучись, заходит даже в устье Лены!

Проклятый лицемер, обманщик! Сейчас он веселится от души, засунув руки в карманы широченного, удобного, мехом наружу пальто. На палубе надсаживается от хохота команда.

Еще бы не смеяться матросам Гивенса! Хозяин на глазах у них сделал бизнес. Выманил у двух доверчивых русских, политических ссыльных, шкурки песцов, все их богатство, предназначавшееся в уплату за проезд в Америку, и бросил беглецов на произвол судьбы! Мало того, донес на них русскому начальству. Вот так делец, пройдоха, хитрая голова: и шкурки получил, и с начальством поладил.

Медленно разворачивается американская шхуна, ложась на курс.

Ветлугин вздрагивает и открывает глаза. Перед ним нет ни Гивенса, ни американской шхуны.

От костра доносится монотонное бормотание — пение женщин. Успокоительно мерцает огонек в каменной плошке, напоминающей ночник.

Стоило, однако, откинуться на оленьи шкуры и зажмурить глаза, как земля под Ветлугиным начинала колыхаться, не очень сильно, но равномерно, толчками. Это раскачивается на волнах льдина, увлекаемая в море с потоком других льдин.

Ветлугин видит себя на льдине. Берег давно скрылся из глаз. Никого нет вокруг. Горизонт пуст.

Слышен только шорох уносимых на север плавучих льдин. Они прибывают и прибывают, трутся друг о друга, смыкаются все плотнее…

Это так страшно, что усилием воли Ветлугин старался стряхнуть кошмар. Он открывал глаза и таращил их на колеблющийся огонек жирника.

Он не хотел спать! Он боялся спать!..

Некоторое время удавалось удержаться на поверхности сознания. Но мало-помалу сопротивление ослабевало — пучина сна неотвратимо затягивала, засасывала, как водоворот.

Это был пестрый — бело-красно-черный — водоворот.

Во сне, кроме ухмыляющейся красной рожи Гивенса и белого однообразия льдов, преследовал больного черный орел.

У него было две головы с раскрытыми клювами, из которых торчали тонкие, как жало, языки.

Птица о двух головах кружила над льдиной, отбрасывая на нее угловатую тень, постепенно сужая круги.

Потом куда-то исчезали льды. До самого горизонта вытягивалась вереница серых кубообразных зданий, обнесенных высокой стеной. Тюрьмы, тюрьмы, пересыльные пункты!..

Раздавался леденящий душу скрип. В ворота вводили Ветлугина. Все кончено. Он был пойман, схвачен. Побег не удался. Орел угрюмым стражем усаживался на воротах тюрьмы.

Ветлугин видел себя в партии ссыльных. Его гнали по этапу. Раздавались грубые окрики конвоиров. И всюду над обитыми железом скрипучими воротами встречала ссыльных та же черная птица о двух головах — эмблема царизма…

Ветлугин пошевелил правой рукой, отгоняя орла, с напряжением поднял слипающиеся веки. Люди в оленьих шкурах спали вокруг. Было тихо. Только сонно бормотали и негромко вскрикивали во сне дети да потрескивал горящий фитиль в жирнике, который стоял на земле.

Это неотвязное видение — двуглавый орел на фронтоне тюрьмы — повторялось особенно часто, с выматывающей душу регулярностью.

Незадолго перед выздоровлением кошмар, мучивший Ветлугина, странным образом совпал с той обстановкой, которая окружала его сейчас.

Ему приснилось, что он проснулся.

Разбудило неприятное ощущение. Показалось, что какое-то насекомое быстро проползло по лицу. Он открыл глаза и увидел, что кто-то стоит над ним и смотрит на него с откровенным выражением неприязни и любопытства. В высоко поднятой руке человек держал каменную плошку с фитилем, стараясь, чтобы свет падал прямо на лицо лежащего.

— Что надо? — встревоженно спросил Ветлугин, жмурясь от света. Человек промолчал.

Ветлугин приподнялся на локте.

Ложе его окружало семь или восемь молчаливых фигур в капюшонах. Консилиум? Не знахари ли это, которых пригласили к больному?

Нет. Скорей какое-то средневековое судилище.

Продолжая вглядываться в Ветлугина, человек, державший светильник, произнес, запинаясь, несколько слов. В них послышалось что-то знакомое. Видимо, человек в капюшоне пытался говорить по-русски. Но слова были исковерканы до такой степени, что ничего нельзя было понять…

Ветлугин недоумевающе пожал плечами. Человек скорчил злобную гримасу, потом повторил фразу более медленно. Интонации были как будто вопросительными. Ветлугина спрашивали о чем-то.

— Не понимаю, — пробормотал Ветлугин. — Я же сказал: не понимаю ничего.

Его судьи (если то были судьи), сблизив головы, принялись совещаться.

Тревога обострила слух больного. Он уловил, что люди в капюшонах изъясняются сейчас без всяких затруднений, а язык их резко отличается от того, на каком задавались вопросы.

Ветлугин прислушался к голосам. Они были дребезжащие, надтреснутые, старческие. Стало быть, здесь находятся только старики. Совет стариков? Старейшины племени?…

Спор у ложа больного продолжался довольно долго. Наконец люди в капюшонах расступились и пропустили вперед приземистое коренастое существо в одежде до пят. Оно присело на корточки перед Ветлугиным и заглянуло ему в глаза. Все вокруг замерли, вытянув шеи, в каком-то боязливом и нетерпеливом ожидании. Человек, державший светильник, почти вплотную приблизил его к лицу больного.

Не отрывая от Ветлугина мрачно-испытующего взгляда, существо в длинной одежде вытащило из-за пазухи сверток тряпья и принялось медленно разматывать его.

Ветлугину показалось, что в свертке сидит вороненок. Он привстал, чтобы лучше видеть, и тотчас с криком откинулся будто от толчка. Повторялся его обычный кошмар. Из тряпья выглянул двуглавый черный орел!

— Кыш, проклятая! Кыш! — сказал он слабым голосом, делая попытку отмахнуться от птицы.

Слова его как будто подействовали.

С огромным облегчением следил он за тем, как орел постепенно съеживается, словно бы перегибается пополам, потом ныряет в кучу тряпья.

Ветлугин перевел дух.

Прогнал!

Он поднял глаза на обступивших его людей. Странно! Выражение их лиц изменилось. Оно стало более приветливым. Один из стариков даже принялся что-то многословно объяснять Ветлугину, затем похлопал его по плечу поощрительно или дружелюбно.

Только существо, державшее сверток, почему-то осталось недовольно. Продолжая глухо ворчать, оно на четвереньках отползло в угол.

Мгновение — и следом за ним исчезли люди в капюшонах, разом утонули, растворились в темноте.

Ветлугин внимательно огляделся по сторонам.

Нет никого!

Пламя ночника по-прежнему подрагивает на сквозняке. Слоистыми глыбами лежит мрак за пределами освещенного круга.

Да, кошмар. Это был привычный кошмар.

Больной, весь в испарине, снова улегся, сразу же заснул и спал долго, без сновидений.

С этого момента дело пошло на поправку…

3

Постепенно с прибывающими силами возвращалась к Ветлугину способность рассуждать, оценивать окружающее.

Прежде всего он обнаружил пропажу многих своих вещей. Исчезли нож, часы, ружье, герметически закрывающаяся спичечница. Ветлугин предположил, что потерял их на подходе к ущелью, когда брел в состоянии почти полного беспамятства.

Потом он заметил, что пропала пряжка от пояса. Разглядывая ремень — перерезанный, а не оборванный, — обратил внимание на то, что все потерянные им предметы металлические. Быть может, они не потеряны, а похищены? Но почему именно металлические?

Это относилось также к числу загадок, которые надо было разгадать.

Мир его был очень тесен в то время — ограничен пределами жилища.

Это была невысокая сводчатая пещера, по-видимому, сообщавшаяся узким коридором с другими, подобными ей пещерами. Стены были увешаны шкурами, заботливо подпертыми снизу длинными жердями. Все предметы домашнего обихода за неимением шкафов развешивались на этих жердях или прикреплялись к ним ремнями.

Шкуры и жерди отдаленно напоминали о чуме.

И так же, как в чуме, помещалось здесь не одно, а несколько семейств — наверное, не менее двух десятков человек. Их нелегко было сосчитать, потому что вначале они казались Ветлугину похожими друг на друга. У всех были широкие скулы, узкие глаза, прямые черные волосы.

Мало-помалу он стал различать своих соседей по пещере. Раньше остальных научился узнавать молодого человека, который поил его целебным отваром из чаши и всегда очень широко, располагающе улыбался при этом. Молодого человека звали Нырта.

Ветлугин, не задумываясь, зачислил его в число своих будущих друзей.

Но с первых же дней появились у него и враги.

Из-за спины Нырты выдвинулось неприятное, гримасничающее, темное от копоти и грязи лицо. Горизонтальные морщины беспрерывно двигались на мясистом лбу. Кожа была какая-то неприятная, маслянистая и дряблая. Все время на этой подвижной физиономии возникали складочки, морщинки, впадинки. Из-под выдающихся надбровных дуг хитро щурились плутоватые черненькие глазки.

Это был Якага, тесть Нырты.

Инстинктивную неприязнь, чувство настороженности, тревоги вызывала у Ветлугина и жена Якаги Хытындо.

Ноги у нее были очень короткие и толстые, а на длинном туловище торчала голова великанши. Непомерно крупные черты лица сохраняли неподвижность и неизменную важность. Это было воплощение глупости, притом глупости властной, злобной, агрессивной.

Хытындо была шаманкой народа, или племени, жившего в котловине. Вначале Ветлугин решил, что форма правления здесь теократическая, иначе говоря религиозная, и светская власть сосредоточена в одних руках — именно в руках Хытындо. (Впоследствии выяснилось, что дело обстоит иначе.)

У Нырты была жена по имени Фано и сестра-подросток Сойтынэ, которую Ветлугин видел лишь издали, — она не решалась подходить к нему. Зато голос ее постоянно, порой надоедливо, звенел в ушах. Видимо, Сойтынэ считалась лучшей песенницей — без устали складывала, импровизировала у костра песни с несложной однообразной мелодией; и когда начинала петь, другие женщины почтительно умолкали.

Мужчин Ветлугин видел только по вечерам — спозаранок уходили на охоту. По целым дням больной, прикованный к своему ложу, оставался в обществе женщин, детей и собак.

В равномерном ритме сгибались и разгибались перед ним сутуловатые косматые тени на стене.

Женщины Бырранги отличались трудолюбием: терпеливо сучили нитку, обрабатывали оленьи шкуры, кроили одежду, готовили пищу. Кроме того, искусные рукодельницы вырезывали и нашивали на одежду примитивный орнамент из раскрашенной кожи.

Тихая песня не умолкала у костра. Ветлугин подумал о том, что так, год за годом, век за веком, идет эта монотонная жизнь, под шелест и стук амулетов, подвешенных к потолку, под однообразно-печальный первобытный аккомпанемент.

В песне, наверно, говорилось и о нем, потому что иногда он ловил на себе задумчивые взгляды женщин. Оглянутся, помолчат, будто подбирая слова для сравнения, и продолжают петь.

Песню то и дело прерывало устрашающее ворчание или жалобный визг собак. Маленькие, коротконогие, с торчащей клоками белой шерстью, они лежали у входа, вертелись под ногами, ссорились и дрались из-за брошенной кости.

На ночь их выгоняли наружу, а в жилище оставались только щенки.

Всю эту беспокойную ораву упрятывали вечером в мешок, чтобы не мешали спать. Зато днем щенки невозбранно разгуливали всюду, тыкались своими черными носами в лотки с пищей, боролись, возились, пестрым мохнатым клубком перекатывались через больного. Они служили живыми игрушками для маленьких обитателей пещеры.

Но были у здешних детей и другие игрушки. Делались они из обрывков кожи, щепочек, костей, оставшихся после еды. Девочки укачивали уродливых кукол, закутанных в тряпье. Мальчики стреляли из маленьких, сильно изогнутых луков, а также пасли многочисленные «оленьи стада». Каждый игрушечный олень состоял всего из одной кости, а именно оленьей бабки. Иногда на «шею» такому «оленю» набрасывали арканчик, выволакивали из «стада» и с азартными криками тянули концы ремня в разные стороны — предавали «оленя» удушению.

Потешными были пляски детей. Вдруг несколько голышей — мальчики и девочки — выстраивались в затылок, брали друг друга под локти и принимались выступать парадной рысцой, забавно выпятив животы. Бесконечно, до одури, могли они кружиться так у очага.

В пещере, где жил Ветлугин, находилось шесть или семь детей различного возраста.

Он очень любил наблюдать за ними. Это отвлекало его от невеселых мыслей. Как-то легче становилось на душе, когда слышал рядом беспечное щебетанье, топот проворных маленьких ножек и взрывы веселого смеха.

Самым шумным из всех был юркий коротышка, лет трех или четырех, откликавшийся на имя Кеюлькан.

Малыш как будто был знакомым. Эти выгнутые дугой раскоряченные ноги. Это подвижное круглое лицо. Яркий румянец на нем был виден даже под толстым слоем жира и грязи!

Но Ветлугин узнал малыша тогда лишь, когда несколько мальчиков постарше, разыгравшись, накинули на шею Кеюлькана аркан и, выкликая: «Маук! Маук!», потащили к выходу. Кеюлькан упирался изо всех сил, потом, не устояв на ногах, упал и с воем волочился по полу, цепляясь за оленьи шкуры.

Одна из женщин кинулась от костра к озорникам, щедро раздавая шлепки.

Порядок был восстановлен. В разноголосом плаче, наполнившем пещеру, особенно выделялся пронзительный и прерывистый, с взвизгиваниями плач Кеюлькана, которому попало заодно со всеми.

Плач этот был в своем роде уникальным. Его совершенно невозможно было спутать с каким-либо другим плачем.

Сомнений не могло быть. Именно этого забавного коротышку с круглым выпяченным животом собирались принести в жертву загадочной Маук, и именно к нему на выручку бросился Ветлугин.

4

В тот же день он знаком подозвал к себе Нырту. Тот поспешно, со всегдашней своей услужливостью подал ему чашу с отваром, думая, что больной хочет пить.

Но Ветлугин отстранил чащу.

— Кеюлькан — Маук? — громко сказал он, указывая на вертевшегося тут же Кеюлькана. — Маук — Кеюлькан?…

Слова Ветлугина всполошили всех, кто находился в пещере.

Нырта втянул голову в плечи и боязливо оглянулся на вход. Сидевшие у очага замолчали, как по команде, а Фано торопливо вскочила и спрятала мальчика под полой своей одежды.

Любознательность Ветлугина не была утолена. Он настойчиво продолжал свои расспросы, решив не отставать от Нырты, пока тот не ответит, какая же связь существует между Кеюльканом и Маук. Однако предостерегающее шиканье, несшееся со всех сторон, подействовало на ученого. Он умолк.

Нырта выжидательно смотрел на Ветлугина.

Какая-то мысль осветила его смышленое лицо. Он положил руку на голову Кеюлькана, другой рукой взял щепку, лежавшую на полу, и принялся объяснять что-то вполголоса, оглядываясь на вход. Нырта показывал на рот, жалостно склонял голову набок, жмурил глаза, подносил щепку к Кеюлькану, откидывался назад, будто приглашая сравнить их. Иногда, снижая голос до шепота, с нажимом произносил слово «Маук».

Мимика Нырты была такой выразительной, жестикуляция такой живой, что трудно было не понять его.

Ветлугин вспомнил раскрашенного ваньку-встаньку с петлей на шее, который лежал на берегу реки и, казалось, беззвучно смеялся над пришельцем.

Так вот оно что!.. В последнюю минуту жители гор подменили жертву и вместо Кеюлькана подсунули ваньку-встаньку, деревянный чурбан!

Ветлугин посмотрел на Нырту, улыбкой давая знать, что понял. Нырта предостерегающе поднял руку. Но в живых глазах его мигнул веселый огонек.

Ветлугину понравилось такое обращение — запросто — с мрачными духами ущелья. Стало быть, духов можно обмануть, — только подразнить их аппетит зрелищем хорошо упитанного мальчика, а затем под шумок, под грохот бубнов и ритуальные завывания подменить его, всучить деревяшку вместо человека.

Жителям Бырранги нельзя было отказать в практической сметке.

А спустя некоторое время Нырта дал понять своему гостю, что думает о его, Ветлугина, взаимоотношениях с Маук.

Нырта сжал кулаки, потом с силой сдвинул их.

— Маук! — пробормотал он, кивнув на один кулак. — Тено! — сказал он, кивнув на другой.

Видя, что Ветлугин не понимает, молодой человек разжал кулак и осторожно ткнул собеседника в грудь.

— Тено! Тено! — повторил он.

«Тено» означало «ты»? Выходит, Ветлугина считали врагом Маук?

В этом, впрочем, не было ничего удивительного. С первых же своих шагов в котловине он бросил вызов Маук, пытался отнять предназначенного ей в жертву Кеюлькана.

Мысленно Петр Арианович выругал себя. Ну можно ли быть таким неуживчивым человеком? Не успел еще отдышаться после побега из ссылки, как снова попал в передрягу, с места в карьер поссорился, и, по-видимому, серьезно, с одним из самых влиятельных духов Бырранги!

Глава 6

Пленник Бырранги

1

Вскоре, однако, Ветлугин забыл о загадочной, оскорбленной им Маук. Ну ее! Какое, в конце концов, дело ему до всей этой нелепой первобытной чертовщины?!

Разгадывать непонятный культ, копаться в суевериях? Ну уж нет! Его ждет работа поважнее!

Ветлугину не терпелось встать на ноги и выбраться из пещеры, чтобы перед наступлением полярной ночи взглянуть еще раз на удивительный оазис за Полярным кругом.

Он заставил себя встать. Сначала ходил только по пещере, спотыкаясь о барахтающихся щенков и придерживаясь за жерди. Потом, дня через три или четыре, подбадриваемый возгласами женщин, выбрался в коридор.

Отдышавшись, он медленно поплелся к выходу в сопровождении Кеюлькана и других ребятишек, миновал несколько оленьих шкур, закрывавших вход в соседние жилые пещеры, и очутился на склоне лесистой котловины.

Свежий воздух опьянил его. Он вынужден был сесть на порожек — плоский длинный камень у выхода.

За то время, что Ветлугин отлеживался под сводами пещеры, внешний вид долины изменился. И сюда с большим запозданием пришла зима.

Деревья покрылись инеем, таким густым, что казалось — это облака лежат на склонах.

Полным-полно снега было в лесу!

Снег отсвечивал алым: солнце заходило. Оно висело совсем низко, почти касаясь края котловины. Значит, скоро должно было скрыться совсем, на всю зиму, на три или четыре темных зимних месяца.

Ветлугину не верилось, что находится в горах Бырранга за Полярным кругом. Нет, это не таймырский пейзаж. Тайга! Кусок тайги! Будто чудом каким-то перенесся из тундры в тайгу — за тысячи километров к югу!

Суровые северные леса стояли по пояс в снегу во всем своем великолепии: неподвижные, тихие, словно бы замечтавшись о чем-то. Темные линии веток четко выделялись на белом фоне, будто узоры, резьба по кости.

Даже на короткий срок жаль было расстаться с этой величественной панорамой.

Однако Нырта окликнул Ветлугина из глубины пещеры, а потом вышел за ним следом: видимо, беспокоился о самочувствии больного.

Но прежде чем снова погрузиться» в смрадную духоту жилища, Ветлугин раскинул руки и жадно, всей грудью, вобрал в себя бодрящий морозный воздух — про запас.

В горле запершило.

Что это?…

Из лесу наносило горьковатый, очень знакомый запах. Дым?… Ну, конечно же, дым! Удивительная котловина припахивала дымком — как он мог забыть об этом?

Ветлугин захохотал, потом, ощутив прилив энергии, швырнул снежком в Кеюлькана, барахтавшегося у входа в пещеру.

Значит, вулкан? Странная, отвергнутая гипотеза о вулканах в Сибири верна? Он, Ветлугин, находится в кратере потухшего вулкана, в кальдере!

Само название (по-испански «кальдера» — «котел») разъясняет суть явления. Земля еще не остыла. Внутри «котла» сохранилось тепло. Прогретая изнутри почва, а также воздух, обильно насыщенный углекислым газом (дым!), который выделяется изо всех трещин, создают благоприятные условия для жизни растений. Вот почему здесь такой высокий лес. Вот почему он так далеко продвинулся на север, перешагнув запретную черту Полярного круга.

На севере Таймырского полуострова возникла своеобразная теплица — лесной заповедник в безлесной холодной Бырранге.

Ветлугин не удивился, разглядев внизу несколько фонтанчиков. Для полноты картины не хватало только этой детали!

Гейзеры! Струи бьющей из-под земли горячей воды!

Присмотревшись, Ветлугин различил возле фонтанчиков несколько человеческих фигур. Они что-то делали, переползали на коленях с места на место, сгибались и разгибались, словно бы кланялись.

Молятся гейзерам, что ли?…

С неохотой географ вернулся в пещеру, поддерживаемый Ныртой, и лег спать в полной уверенности, что видел гейзеры.

На другой день видимость улучшилась. Туманная дымка, висевшая над лесом, стала менее плотной, и Ветлугин, к своему разочарованию, убедился в том, что гейзеров на дне котловины нет. Это всего лишь пар, столбы пара, который поднимается из прорубей.

Пока Ветлугин болел, река, протекавшая внизу, замерзла. Люди поспешили пробить во льду отверстия и теперь суетились подле них, промышляя рыбу. Почему-то на середине реки чернели челны.

К полудню туман рассеялся совершенно, и Ветлугин понял назначение челнов. Лед был еще непрочным. Лишь отдельные удальцы рисковали добираться до прорубей ползком или на четвереньках. Более осторожные усаживались в челны и неторопливо подвигались по льду, отталкиваясь от него руками.

Сейчас они сидели у прорубей в своих челнах, покачивая короткими удилищами над дымящейся водой.

Рыбную ловлю долго наблюдать не пришлось, отчаянно разболелась голова, — Ветлугин был еще очень слаб после перенесенных лишений.

Он надеялся наверстать упущенное и через два-три дня побывать на берегу реки, а также подняться на противоположный скат котловины.

Сделать этого, однако, не удалось. Несколько дней он чувствовал такую слабость, что не мог добраться даже до выхода из пещеры. Когда же наконец вышел снова наружу, было уже поздно.

Солнце скрылось за перевалами до весны, сгустились сумерки, и плотный занавес наглухо задернулся над чудесами котловины.

2

Надолго, на всю зиму, засел Ветлугин в пещере у очага.

К весело потрескивавшим на огне сучьям теснились теперь не только женщины, но и мужчины. С наступлением темноты охота и рыбная ловля прекратились. Правда, в лесу еще продолжали настораживать пасти, а кое-кто (например, Нырта) не бросал одиночную охоту при луне. Но остальные охотники старались выходить из пещеры пореже.

Ощутительно замедлился ритм здешней жизни. Люди забились в логово подобно медведю, погружающемуся на зиму в спячку.

Не хотелось двигаться, разговаривать. Так бы и сидел все время, неотрывно глядя на прыгавшие по сучьям огоньки, краем уха слушая нескончаемый песенный разговор, который вели между собой женщины у очага.

Алые блики касались пестрого, в блестках, нагрудника Сойтынэ, выхватывали из темноты равномерно двигавшиеся руки Нырты (для развлечения обтесывал палочку), суетливо перебегали по широким скулам Хытындо, которая покуривала свою трубку, изредка сплевывая в огонь. Рядом, уткнувшись подбородком в колени, дремал Якага, ее муж.

За зиму Ветлугин лучше разобрался в их взаимоотношениях. Толстая карлица с лицом великанши была только шаманкой загадочного народа, обособившегося в горах Бырранга. Гражданскую власть в долине осуществлял Якага. Впрочем, всем было ясно, что он находится на побегушках у своей супруги.

Кеюлькан оказался сыном Нырты и Фано.

Забавный веселый коротышка — внук Хытындо — был ее любимцем: для Кеюлькана откладывалось мясо пожирнее, Кеюлькану прощалась любая шалость. Бабушка разрешала ему даже играть принадлежностями ее шаманского ремесла — ритуальным бубном и колотушкой с разноцветными ленточками.

К дочери шаманка относилась холодно, к зятю же явно неприязненно. Мало сказать, что Ныртой помыкали в семье, — его даже обносили кусками во время трапезы. А ведь он был главным добытчиком, — Якага предпочитал греть спину у огня, глубокомысленно выдирая с помощью ножа редкие волосы из подбородка (это заменяло ему бритье).

Такова была семья шаманки. Но в пещере, помимо нее, находились еще две довольно многочисленные семьи, занимавшие по отношению к семье Хытындо подчиненное положение.

Узкий, слабо освещенный каменными плошками коридор отделял пещеру, где жил Ветлугин, от трех или четырех меньших по размеру пещер, в которых помещалось еще семь-восемь семейств. Общая численность племени достигала, таким образом, семидесяти-восьмидесяти человек вместе с детьми.

На другом конце коридора были нежилые пещеры, целый лабиринт, уводивший в самые недра гор. Там совершались какие-то ритуальные церемонии, по-видимому связанные с охотой и рыбной ловлей.

Коротая время у костра, Ветлугин принялся со рвением изучать язык своих гостеприимных хозяев.

Словоохотливый и приветливый Нырта стал главным «профессором», остальные помогали ему по мере сил, даже не очень жаловавший Ветлугина Якага и по-прежнему дичившаяся его робкая Сойтынэ (Хытындо не снисходила до таких «забав»).

Мимика и жесты обитателей гор, как у большинства первобытных народов, были чрезвычайно выразительными. Когда же мимики и жестов не хватало, кто-нибудь из ретивых учителей вскакивал на ноги и, выхватив из очага уголек, принимался для большей наглядности рисовать на полу пещеры.

Всех очень потешало произношение Ветлугина. Взрывы хохота то и дело оглашали пещеру, а Нырта просто катался со смеху по земле. Много привлекательного, простодушного было в этих людях, по-детски радовавшихся возможности скрасить свои бесконечно длинные, тоскливые вечера.

«Кто эти люди? Почему они здесь? Как попали в горы Бырранга?» — думал географ.

Вскоре после того как Ветлугин научился довольно свободно объясняться с жителями оазиса на их языке, у него произошел примечательный разговор с Ныртой.

— Кто вы такие, Нырта? — спросил он напрямик. — Как называется ваш народ?

Он ожидал, что Нырта промолчит или ограничится обиняками, как обычно, когда в разговоре затрагивалась какая-нибудь запретная тема.

Однако Нырта ответил без запинки.

— Дети солнца, — сказал он.

— Как? Солнца, ты сказал? — переспросил Ветлугин, думая, что ослышался или неправильно понял своего собеседника (новые, неожиданные сочетания слов на малознакомом языке еще ставили его в тупик).

— Солнца, — невозмутимо подтвердил Нырта и сделал глубокую затяжку из трубки. Потом повторил как нечто разумеющееся само собой: — Я сын солнца!..

Вслед за тем он предъявил вещественное доказательство. Потянув длинный, черный от грязи ремешок, висевший у него на шее, молодой охотник вынул и показал Ветлугину круглую, тщательно отполированную пластинку из бивня мамонта. Она тускло сверкнула в багровых отсветах очага.

— Это хорошо, — убежденно сказал Нырта. — «Счастья солнечный глаз» — так у нас говорят!

Он пояснил, что в котловине нет человека, который не носил бы на груди подобный амулет. Считалось, что на период полярной ночи это в какой-то степени заменяет настоящее солнце и помогает дождаться его возвращения.

Укладываясь спать, Ветлугин долго раздумывал над тем, что маленькое нагрудное «солнце» есть, конечно, всего лишь одно из проявлений первобытной симпатической магии. Но было в этом еще что-то очень трогательное, поэтическое. Люди, вынужденные жить в тесной и темной пещере, зимовавшие в гнетущем мраке полярной ночи, не хотели надолго расстаться с солнцем. Они уносили частицу, отблеск его в недра горы. Для них это была как бы нравственная поддержка.

3

А им так нужна была эта поддержка!..

Существование «детей солнца» было очень непрочным. Ведь они жили буквально на вулкане. Земля время от времени вздрагивала у них под ногами и колебалась.

Первый толчок Ветлугин ощутил вскоре после прихода в оазис. (Тогда еще он отлеживался по целым дням в своем углу.) Вдруг показалось, что кто-то вкрадчивым движением потянул из-под него оленью шкуру. Глухо брякнули амулеты, висевшие над головой, со свода пещеры посыпалась пыль.

Он удивился, но не придал этому значения: подумал, что просто закружилась от слабости голова.

Однако в середине зимы толчок повторился. Семья Якаги ужинала в это время, сидя у очага. Неожиданно деревянный котел, в котором варилось мясо, перевернулся, и горячая вода потекла под ноги. Вскакивая, Ветлугин успел заметить, что со стен сорвалось несколько колчанов со стрелами.

Больше ничего не произошло. Хозяева пещеры отнеслись к происшествию с удивительным спокойствием, точно подобное происходило с ними уже не раз. Женщины принялись деловито собирать разбросанные по полу куски мяса, мужчины даже не поднялись с места и продолжали заниматься каждый своим делом.

Тут только дошло до Ветлугина, что это было землетрясение.

Он опрометью кинулся из пещеры. Очень важно. Очень!.. Землетрясения, пусть не сильные, но регулярно повторяющиеся, подтверждают догадку об остывающем вулкане.

Луна висела над лесом. Видно было очень хорошо.

Изменился ли пейзаж? Ну конечно!

Ветлугин ясно видел, что на противоположном склоне появилась как бы прогалина. Ага! Оползень! Часть леса еще продолжает сползать.

Снег заклубился над деревьями, и белое облако скрыло заключительную фазу катастрофы. Надо думать, деревья перевернулись вверх тормашками вместе с землей.

На другой день Ветлугин упросил Нырту взять его с собой в лес проверить пасти.

Они спустились по узкой тропинке и, увязая в рыхлом снегу, двинулись вдоль замерзшей реки по дну котловины.

В неверном, дрожащем свете все плыло вокруг, менялось. Не сразу понял Ветлугин, в чем дело. Луна то исчезала, то появлялась. Туман повис над ущельем, прикрывая его, как крышкой. Иногда «крышка» чуть-чуть сдвигалась, и тогда видно было наверху глубокое черное небо.

Нырта уверенно вел своего спутника. Вскоре они очутились среди бурелома. Некоторые деревья лежали на боку, спутавшись ветвями, другие торчали корнями вверх, точно из гробов поднимались привидения с воздетыми руками.

Но это не был бурелом, это были следы землетрясения.

Вчерашняя катастрофа оказалась более значительной по размерам, чем предполагал географ. Оползень — кусок горы, поросшей лесом, скатился почти к самой реке, оставив за собой широкую черную рытвину, будто по склону прошелся гигантский плуг.

А за поворотом тускло отсвечивало багровым. Над лесом висело зарево.

Нырта и Ветлугин добрались наконец до поворота, переступая через повалившиеся стволы, перелезая через торчащие вверх корни.

Прежде всего географ «увидел» ветер.

Ветер стремительно гнал низкие клочковатые облака по небу. Нет, то были не облака; то были клубы дыма.

Нырта, ворча и отдуваясь, присел на упавший ствол. Ветлугин сделал еще несколько шагов и осторожно раздвинул заросли, чтобы лучше видеть.

Перед ним засияли огненные, разверзшиеся недра земли. Ветер с размаху бил в вершину невысокого холма. Оттуда вылетали искры, и к черному небу поднимались факелы пламени. Потом вершина холма надолго окутывалась клубами дыма.

Ветлугин обернулся к Нырте.

— Гора огня? — спросил он, с трудом подбирая слова. — Огнедышащая гора?…

Нырта безучастно кивнул. Зрелище это, видно, было ему не в диковинку.

Ветлугин долго сидел на поваленном стволе у поворота, пока Нырта проверял свои капканы.

Итак, в горах есть не только потухший, но и действующий вулкан. Ну и соседство, нечего сказать!..

Впрочем, мысль об опасном соседстве тотчас уступила место другой, более приятной мысли. Сделанное Ветлугиным открытие приобретало с каждым днем все большую полноту и законченность.

В книгах случалось встречать описание кальдер.

Чаще всего кальдера представляет собой плоскую широкую впадину с невысокими пологими краями — нечто вроде огромного цирка. Посредине торчит низенький холм — маленький, «дочерний», вулкан, который принял «наследство» старого остывшего вулкана и все еще бурлит, кипятится, плюется огнем, а время от времени даже извергает лаву.

Не совпадало ли это в точности с тем, что видел сейчас Ветлугин?

Старый кратер потухшего вулкана был очень широк и низок — по-видимому, в результате размыва. Сравнение с цирком напрашивалось. Только этот «цирк» отличался невиданно грандиозными размерами.

Географ припомнил размеры самых больших кратеров. Диаметр Мауна-Лоа на Гавайях составляет четыре тысячи метров. Диаметр Гунунг-Тенгер на Яве — около шести тысяч. Но то были карлики по сравнению с потухшим вулканом Бырранги.

С нетерпением поджидал географ весны, света, чтобы обстоятельно осмотреть все-все: кальдеру, лес, маленький действующий вулкан, а также собрать образцы вулканических пород и растительности. Не мог же он явиться в Москву или в Петербург с пустыми руками! Никто бы не поверил ему, да, пожалуй, нашлись бы еще и остряки, которые высмеяли бы его…

4

Но, раздумывая о природе котловины, Ветлугин не забывал о ближайшей цели, которая стояла перед ним.

Кальдера вулкана, куда он скатился так кстати и где укрылся от лютой таймырской зимы, была лишь временным прибежищем, промежуточной станцией. Впоследствии Ветлугин мог вернуться сюда с геологической экспедицией, но сейчас он не собирался задерживаться. Важные дела ждали его в России.

План был ясен. Пересидеть в котловине зиму, потом сколотить плот из плавника или выпросить челнок, а там, когда вскроется река, попрощаться с гостеприимными хозяевами, пожать руку Нырте, расцеловать Кеюлькана и — в путь!

Спуститься на озеро по течению — чего проще! В сравнении с тем, что ему пришлось пережить, это увеселительная прогулка, не больше.

Придется, правда, выдумать подходящее объяснение для самоедов. С ними нужно добраться до края леса, вдоль которого расположена вереница станков, и исчезнуть в лесу, раствориться в нем. Вот где надо пустить в ход всю свою ловкость, сметку, мужество, чтобы, не привлекая нежелательного внимания, пробираясь тайными лесными тропами от одного убежища к другому, вернуться незамеченным в европейскую часть России.

Большие надежды возлагал Ветлугин на перевалочный пункт — Дудинку на Енисее, где жил один надежный товарищ. Он поможет укрыться, укажет дальнейший маршрут, снабдит деньгами, адресами, явками…

А может быть, все эти предосторожности уже ни к чему? Может быть, совершилась долгожданная революция, слухи о приближении которой докатились даже до Северного Ледовитого океана, до деревни Последней? Тогда возвращение в европейскую часть России упрощалось — Ветлугину достаточно было назвать себя, чтобы ему оказали помощь и переотправили дальше на юг.

Так или иначе — нужно спешить! На озеро Таймыр Ветлугин выйдет в лучшем случае весной, все лето вынужден будет провести с самоедами и к границе леса доберется только поздней осенью. Хорошо еще, если попадет в Дудинку к середине будущей зимы!

Стало быть, год?… Ждать, томиться, сгорать нетерпением еще долгий год?…

Но что же делать? Не мог же он перелететь через горы и тундру по воздуху! Перед ним был один-единственный путь — река!

Его беспокоило, впадает ли она в озеро? Как будто бы должна впадать. На все расспросы об этом Нырта отделывался невразумительным бормотанием и неуклюже переводил разговор на другую тему. Во всяком случае, река протекала через котловину в меридиональном направлении, то есть с севера на юг, а озеро находилось где-то на юге.

С первыми же проблесками света надо было подняться к перевалу, чтобы проследить оттуда течение реки.

Долгожданное солнце выглянуло из-за гребня гор в середине февраля.

Вряд ли кто-нибудь в котловине встретил его появление с большим восторгом, чем Ветлугин. Не терпелось взглянуть на открытый им удивительный мирок, а также проверить догадку насчет реки, что было так важно для продолжения путешествия.

Вначале солнце находилось на небе совсем недолго. Большую часть дня царили сумерки. Поэтому Ветлугин не рисковал самостоятельно углубляться в лес. Наконец дни настолько удлинились, что он отважился предпринять вылазку к перевалам — без Нырты, в полном одиночестве.

День выдался ясный, почти без тумана, что бывало очень редко в этих местах, и географ обрадовался своей удаче.

По мере того как поднимался по довольно крутому склону, кругозор его все расширялся. Оказалось, что собственно оазис не так уж велик. Лес, более или менее густой, покрывал только часть кальдеры. То там, то сям светлели прогалины, пустые места, лишенные растительности. Кое-где деревья росли очень странно, вкривь и вкось. («Пьяный лес», — мысленно отметил географ.)

За опушкой открывался обычный унылый ландшафт Бырранги: белое и черное, снег, снег, торчащие из снега зубья скал.

При взгляде на эту картину Ветлугину вспомнился переход по горам осенью прошлого года, пронзительные, как бы оплакивающие его, крики подорожников, огромные хлопья снега, медленно, словно бы в полусне, падающие на землю.

Нет, это не повторится больше! Не должно повториться!.. Он, Ветлугин, спустится к самоедам по течению на плоту или в челноке, не затрачивая особых усилий.

Лишь бы не подвела река. Течет ли она на юг? Впадает ли в озеро?…

Ветлугин продолжал свое восхождение к перевалу, но уже гораздо более медленно, чем раньше, то и дело оглядываясь и прислушиваясь. Примерно с полпути географа сопровождал в лесу разноголосый птичий пересвист.

Для пробы Ветлугин остановился — свист обрывался. Трогался с места — возобновлялся и свист.

Это было неспроста. Его конвоировали! Прячась за деревьями и кустами, сами оставаясь незамеченными, конвоиры следовали за ним по пятам, перекликаясь друг с другом.

Значило ли это, что ему нельзя увидеть недозволенное, узнать то, что не полагается узнавать? Или опасались его бегства, хотя бежать в это время года было бы бессмысленно?

Ветлугин решил проверить свои подозрения.

Хотя ноги его подгибались от усталости, он шел и шел и поднялся почти к самому гребню котловины. Вдруг рядом, будто из-под земли, вырос Нырта. Лицо его было сурово. Он молчал, только укоризненно покачивал головой.

Ветлугин сделал вид, что не понимает его.

Тогда Нырта, поколебавшись с минуту, приложил ладонь ко рту и стал бить себя пальцами по губам, издавая при этом странный крик. Звук получался прерывисто-протяжный, далеко слышный, нечто напоминавшее клекот орла.

Тотчас же за перевалом раздался ответный крик.

Два силуэта с копьями появились на гребне горы, словно бы вынырнули из тумана.

Ветлугин был поражен. Он никак не ожидал этого. Пограничная застава? Значит, перевалы охраняют?

Географ медленно начал спускаться со склона рядом с Ныртой.

Когда они были уже на полпути к стойбищу, Нырта тронул Ветлугина за руку.

Внизу, у пещер, суетились люди.

Мужчины выбегали наружу, торопливо забрасывая за спину колчаны со стрелами. Длинная цепочка их потянулась к перевалу. Кое-кто на бегу вытаскивал стрелы из колчана и накладывал на тетиву.

Тем временем женщины, схватив детей в охапку, перекликаясь взволнованными голосами, спешили вниз, чтобы спрятаться в зарослях у реки.

Нырта снова обратил к удивленному Ветлугину серьезное лицо.

— Маук не велит! — сказал он, указывая на перевал.

В глубокой задумчивости Ветлугин вернулся «домой», в пещеру.

Там было все по-старому.

Волнение после тревоги уже улеглось. «Дети солнца» оживленно переговаривались и смеялись, поглядывая на виновника тревоги, сидевшего в своем углу.

Но ему было не смешно. Только сейчас осознал он всю сложность и трудность своего положения.

Обитатели оазиса боялись какого-то нападения или вторжения, сама лесистая котловина в горах напоминала осажденную крепость, а случайно попавший сюда путешественник находился в плену.

В этом нельзя уже было сомневаться.

Непонятная Маук как бы очертила круг, пределы которого было запрещено переступать.

Ветлугин был пленником Бырранги!..

Глава 7

Бежать, бежать!

1

Маук?… Что это за чудище такое — Маук?…

Оказывается, нельзя было отмахнуться от нее. Она требовала к себе внимания, и самого пристального.

«Маук не велит», — многозначительно сказал Нырта, преградив Ветлугину путь к перевалу. Стало быть, именно она, эта непонятная, зловещая Маук, не пускала из котловины?

Странно!..

Ветлугин не собирался вникать в суеверия «детей солнца». Не считал себя достаточно компетентным для этого.

«Впоследствии в горы придут специалисты, этнографы, — думал он. — Им и карты в руки».

Но выяснилось, что в одном из суеверий он должен обязательно разобраться сам, и побыстрее, не откладывая дела в долгий ящик.

Маук надо было понять и нейтрализовать, вежливенько убрать в сторонку, чтобы не путалась под ногами, не мешала уходу (или отъезду) путешественника из котловины.

Но едва Ветлугин приступал с расспросами к «детям солнца», как те отводили глаза, хмурились или же сразу в грубой форме обрывали разговор.

Тема Маук была запретной темой.

Лишь однажды Фано пробормотала что-то о «крыле, которое закрыло солнце». Крыло? По-видимому, обитатели котловины представляют себе Маук в виде птицы? Птица Маук?…

С Маук была связана также какая-то очень большая откочевка «детей солнца». Выяснилось, что они не всегда жили в горах. Так, по крайней мере, можно было заключить из путаных объяснений Нырты. Жили где-то в тундре. А в горы пришли не по своей воле. Пришли из-за Маук. Гонимые Маук или ведомые Маук, это трудно было понять.

Откуда пришли?…

Ветлугин подобрался весь, как следователь на допросе, который ухватил наконец ускользавшую от него нить.

Нырта понял, что проговорился, и, чтобы скрыть смущение, принялся смеяться, совершенно некстати. Когда же Ветлугин повторил вопрос, собеседник его прибег к обычной фигуре умолчания: предостерегающе поднес палец к губам и оглянулся на вход в пещеру: не подслушивают ли?

Но географ был настойчив. Через неделю он возобновил свои расспросы.

Тогда Нырта перевел разговор на оленей. По его словам, олени в горах Бырранга были особенные, не такие, как в тундре. Именно вдогонку за этими особо жирными оленями и пришли сюда «дети солнца».

Это было все, что удалось у него узнать.

Ветлугин пораскинул мозгами. Ему пришло в голову, что ответ, который столь тщательно скрывают от него, находится в первобытной «картинной галерее».

Она помещалась неподалеку от жилых пещер, вернее, являлась их продолжением.

Раза два или три географ приходил сюда с Ныртой и видел, как художники в ожерельях из медвежьих когтей, устроившись на высоких подставках, при свете плошек расписывают стены. В руках у них были каменные палитры и костяные флакончики с порошками красной и черной охры, с белой глиной и разведенной угольной древесной пылью. Во время работы художники сохраняли благоговейное молчание.

На стенах изображались главным образом олени, но были среди них и другие животные, а также маленькие человечки с луками и копьями. Не были забыты и рыболовы со своими коротенькими удочками.

Рассмотреть рисунки вблизи не удавалось. Нырта принимался торопить Ветлугина, не слишком вежливо брать за локти, даже подталкивать. Любопытство географа было возбуждено до крайней степени.

Не являются ли пестрые рисунки на стенах своеобразной палеографической хроникой, летописью «детей солнца»?…

День за днем, год за годом добросовестные летописцы запечатлевают на камне все, что происходит в горах. События не слишком примечательные: охота да рыбная ловля, каждодневная упорная борьба за существование. Этим в основном заполнена жизнь «детей солнца».

Ну, а начальные главы — изображение странствий и прихода в благословенную Теплую долину, — где они? Наверное, в глубине пещеры, куда Нырта еще никогда не водил Ветлугина. Там скрывается ответ на вопрос, поставленный Нырте: откуда пришли «дети солнца»? Там, надо думать, есть ответы и на другие вопросы: кто такие «дети солнца», кого и почему они боятся и, наконец, что представляет собой загадочная Маук, которая не пускает Ветлугина из котловины?

Вот почему после неудачной рекогносцировки к перевалу Петр Арианович решил предпринять новый поиск, теперь уже в недрах горы, в первобытной «картинной галерее».

Ночью, дождавшись, когда его соседи по жилью уснут, Петр Арианович тихонько встал со шкуры оленя.

Уголья догорали в очаге. Похоже было, что это засыпающий зверь щурит глаза, светящиеся во тьме. Вот наконец зажмурил их совсем.

Вскрикнул во сне Кеюлькан, быстро-быстро забормотал какой-то другой ребенок. Мать сонным голосом принялась убаюкивать его.

Снова все стихло.

Ветлугин стоял на пороге, выжидая, не проснется ли еще кто-нибудь. Нет, не дрогнул, не пошевелился ни один полог.

Географ быстро прошел узким сводчатым коридором, освещая себе дорогу факелом. А вот и «галерея»! На стенах неясно видны цветные рисунки. Они исполнены не очень умело, как бы детской рукой.

Смолистый факел качнулся в руке. Светлые блики поплыли по стене, вырывая из мрака картины первобытной охоты. Возникал ветвистый рог убегающего оленя, потом крутой загорбок росомахи, готовящейся к прыжку, рядом ощеренная морда песца, попавшего в капкан. Пятно света от чадящего факела задевало их и уплывало дальше.

Шаги гулко отдавались под сводами «галереи». Она казалась бесконечной. Черный провал как бы втягивал, всасывал в себя. Сколько пройдено уже?… Онемела правая рука, державшая факел. Заболела шея — голову приходилось все время откидывать, чтобы рассмотреть рисунки под сводами.

Но среди убегающих пеструшек и песцов, среди мчащихся во весь опор оленей с закинутыми на спину ветвистыми рогами не было ничего похожего на птицу.

Другое бросалось в глаза: почти все изображения зверей были мечены крестом, углом или крышевидными значками.

Случайно ли это? Конечно, нет. Чем дальше углублялся Петр Арианович в «картинную галерею», тем яснее становился ему смысл настенной живописи.

Это картины будущей удачной охоты — иначе говоря, ворожба углем и красками, обрядовая живопись.

Обитатели котловины желали, чтобы во время охоты с настоящими оленями и песцами произошло то же, что с их изображениями на стенах пещеры. Искусство здесь предваряло, опережало жизнь. Оно было утилитарно. Люди думали не о прошлом своем, а о будущем.

Однако где же скрывается Птица Маук?

Ветлугин вытянул руку, почти касаясь свода факелом. Не кончик ли острого черного крыла прячется в расщелине? Нет, это только тень от камня, торчащего из стены. Маук здесь нет.

Факел догорал. Темнее стало вокруг. Тени приблизились к Петру Ариановичу, будто начали медленно сдвигаться стены пещеры. Стало труднее дышать.

Он вздрогнул, оглянулся.

Что это? Шелест? Прошелестели крылья над головой?…

Он вспомнил о летучих мышах. Быть может, живое существо прячется в этом лабиринте — почти слепое, с черными перепончатыми крыльями, злое и хищное, еще неизвестный зоологам вампир Северной Азии?

Через мгновение пугающий шелест повторился: то осыпалась земля со свода…

Ветлугин прошел еще несколько шагов, близоруко всматриваясь в настенную живопись.

Вдруг несколько оленей, показавшись из-за поворота, прервали его поиски и увели за собой в сторону от Маук.

То была серия рисунков, связанных друг с другом.

На первом изображалась массовая охота на оленей, по-видимому, в момент их осенней откочевки. Извилистая полоса пересекала рисунок по диагонали. Это была река, пестрая от рогов. Олени переплывали ее. И тут-то, на переправе, путь им преграждали охотники в челнах, вооруженные луками и копьями.

На втором рисунке «дети солнца» пировали. Солнце с расходящимися во все стороны лучами, благожелательно улыбаясь, освещало вереницу костров и людей, которые в два ряда сидели подле них.

Наконец на третьем рисунке был запечатлен апофеоз удачной охоты. На берегу валялись груды костей, множество костей, а сами пирующие лежали вповалку. Они почивали после обильной трапезы, быть может, впервые за год наевшись досыта.

В ближайшем будущем Ветлугину, несомненно, предстояло, увидеть все это: и охоту на переправе, и пиршество, и «детей солнца», погруженных в послеобеденный непробудный сон.

Он стоял в раздумье перед стеной, опустив до самой земли чадящий факел. Что ж, лучший момент, пожалуй, трудно выбрать. Ему удастся уйти, когда все уснут в котловине, утомленные охотой и пиршеством, когда ослабеет бдительность стражей на перевале, с которыми охотники, конечно, поделятся непривычно обильной едой.

Да, это была соблазнительная мысль!..

Воодушевившись, Ветлугин круто повернул и зашагал назад к жилым пещерам.

«Убегу, убегу, — повторял он, сжимая кулаки. — По-хорошему не отпускаете, обязательно убегу! Проснетесь после пира, а меня уже нет! Ищи ветра в поле! Ищи-свищи!..»

Выходя из «картинной галереи», географ оглянулся и в последний раз осветил ее факелом.

Серые оленьи лики выжидательно глядели на него со стен.

Несмотря на беглость, небрежность рисунка, большинство животных было изображено с такой выразительностью, что казалось: вот-вот сорвутся с места, застучат копытами, ринутся вперед, увлекая за собой Ветлугина.

Неразгаданная Маук была забыта.

Географа внезапно охватила радость — предчувствие скорого освобождения. Поиск в «картинной галерее» не был напрасным. Олени должны были помочь уйти из котловины!..

2

От Нырты Ветлугин слышал, что осенью проводится массовая охота на оленей, которую завершает «Праздник сытого брюха», иначе называемый «Праздником солнца».

«Праздник брюха, то есть обжорства, — вновь и вновь прикидывал географ. — Очень хорошо! Очень кстати! Обильная еда располагает ко сну…»

А ему надо было, чтобы «дети солнца» завалились спать после еды. Сон! Сон!.. Пусть благодушное «сытое брюхо» нашлет сон на всех: на подозрительного Якагу, на хмурую Хытындо, на разговорчивого Нырту. Крепкий сон! Крепчайший!..

И тогда, предоставленный самому себе, Ветлугин окажется хозяином котловины.

Ветлугина не покидало ощущение, что его держат под непрерывным неусыпным наблюдением. Даже во время одиноких прогулок по лесу тянуло оглянуться. Спиной чувствовал чей-то настороженный взгляд. Знал: куда ни направится — к реке ли, к перевалу ли, — всюду прищуренный глаз неотступно, из чащи или из-за камня, будет следить за ним.

Наблюдение снималось только в том случае, если Ветлугина в его прогулках сопровождал Нырта.

— Ну что надо от меня? Почему не отпускаете? — ворчливо спрашивал Ветлугин своего приятеля. И, не дождавшись ответа, предлагал прищурясь: — Отпустили бы по-хорошему, а?

Нырта с видом сожаления разводил руками, давая понять, что это не в его власти. (Когда речь заходила о запрете Маук, он старался изъясняться больше жестами, видимо боясь проговориться.)

— Думаешь, устережешь? — говорил Ветлугин с раздражением. — Не устережешь, нет! Уйду! Увидишь, уйду!..

Нырта улыбался на это самой добродушной, самой ослепительной улыбкой и успокоительно похлопывал географа по плечу. На Нырту нельзя было долго сердиться.

Тогда Ветлугин переводил разговор на предстоявшую осенью массовую охоту, чтобы выведать важные подробности у своего простодушного собеседника.

Нетерпение мучило Ветлугина.

Река уже давно вскрылась и несла мимо пещер бурливые темно-коричневые волны, плеском их зовя, маня за собой в далекий путь.

Но выяснилось непредвиденное обстоятельство.

Был, помимо поста на перевале, еще и второй пограничный пост. Он располагался в зарослях тальника на обоих берегах реки, в том месте, где, протискиваясь между скалами, она вырывалась на простор из котловины. (Это место Ветлугин называл условно «Воротами».)

Как проскочить незамеченным через Ворота?

Ночью?… Но по ночам бдительность «детей солнца», охранявших Ворота, естественно, обостряется.

Правда, незаходящее полярное солнце, которое в течение всего лета без устали кружило над котловиной, нередко пряталось в тучи или в густой туман, поднимавшийся от реки. Быть может, челнок (или плот) с беглецом проскочит Ворота под покровом тумана?…

Нет. Рассчитывать на это не приходилось. Ворота были чрезвычайно узки, а «дети солнца», по наблюдениям Ветлугина, отличались тонким слухом. Стоило плоту появиться в теснине, как с обоих берегов обрушился бы на беглеца ливень стрел. Обитатели котловины били из лука без промаха. Нет, рисковать было бы неблагоразумно.

«Как же быть?…»

Петр Арианович ломал голову над различными вариантами. Ни один не удовлетворял его. Только незадолго перед массовой охотой нашел он наконец способ проскочить незамеченным мимо стражей теснины.

3

Было в котловине излюбленное географом местечко.

На отмели, неподалеку от Ворот, мокло несколько десятков повалившихся деревьев, корни которых подмыла река. Часть из них, подхваченная полой водой, уплыла вниз сразу же по весне. Оставшиеся деревья выбросило на отмель. Они использовались «детьми солнца» на топливо (это был их дровяной склад), а также для различных хозяйственных поделок.

Подолгу сиживал здесь географ, посматривая на толстые, наполовину затопленные стволы. Да, великолепный плот можно было бы соорудить из них. Надежный, поместительный, легкий!

Э-эх! Птицей понесся бы на таком плоту вниз!..

Как это в старой песне?

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Молодцу плыть недалечко!..

Но тотчас же взгляд географа, скользнув по груде стволов, будто притягиваемый невидимой силой, устремлялся к нависшим над водой скалам. Там не видно было никого. Между тем Ветлугин знал: недреманное око часового неотступно следит за рекой.

Попробуй проскочи-ка на плоту через Ворота!

Приближался день охоты. Состояние географа делалось все более нервозным. Он не мог пропустить «Праздник солнца», не мог! Это был единственный его шанс.

А решение не появлялось.

Накануне охоты он просидел на отмели несколько часов, глядя как завороженный на стремящуюся мимо воду.

Наконец Петр Арианович со вздохом встал с земли. Все! Можно шагать домой. К чему, в самом деле, сидеть тут, разжигая свое нетерпение?

Проходя мимо груды лежащих деревьев, он не удержался и с раздражением пнул ближайшее из них ногой.

У-у, чертово дерево, никчемное!

Ствол, косо лежавший на других стволах и находившийся, по-видимому, в состоянии неустойчивого равновесия, медленно перевернулся, взмахнув ветвями и показав бок, вывалянный во влажном песке. Что-то зачернело между ветвями.

Географ с любопытством нагнулся.

Ого! Какое глубокое дупло!

Он поспешно присел на корточки и, вытянув руку, пошарил в дупле. Почти сухое! Стало быть, когда дерево на плаву, дупло не затопляется водой!

Что ж, оно довольно поместительно. Не каюта первого класса на пассажирском пароходе, однако все же… Он, Ветлугин, безусловно, сможет спрятаться в этом дупле, конечно, поджав ноги к подбородку, скорчившись в три погибели.

Ведь это ненадолго. Надо лишь миновать теснину, проскочить Ворота, обманув зорких стражей на горе. А там хоть вставай на плывущем дереве во весь рост, кричи, горлань, пой песни! Не догонят!..

Географ кинул взгляд на противоположный берег, усмехнулся. Почти библейский сюжет: Иона во чреве китовом!..

Так возникла последняя деталь плана: бегство в дупле плавника.

Ветлугин представил себе сонное царство в долине. Вповалку среди обглоданных костей лежат охотники, оглашая воздух богатырским храпом. У перевернутых котлов прикорнули женщины. Между деревьями спят дети — ничком или навзничь, в той позе, в какой настиг и сморил их сладкий послеобеденный сон.

Спит вся котловина. Бодрствует один Ветлугин. Осторожно встает с земли, балансируя руками, обходит на цыпочках Хытындо, Якагу, Нырту и, пригнувшись, ныряет в кусты, в низкий ельник.

Скорее, скорее! Бегом к реке, к отмели, где лежит облюбованное для бегства дерево с дуплом. Оно заменит беглецу плот.

Часовые, вероятно, не будут спать. Но что из того? У кого из часовых возникнет подозрение, если мимо проскользнет плавник, одинокое дерево с растопыренными ветвями, плывущее вниз по течению? А внутри его, скорчившись в дупле, будет лежать Ветлугин.

Проснувшись, «дети солнца» не увидят своего пленника. Он будет уже далеко!.. Он будет мчать вниз по пенящейся горной реке, сидя верхом на стволе (к чему прятаться в дупле, когда Ворота останутся позади?), направляя его бег веслом, во все горло распевая песни!

Ветлугина лихорадило от волнения, когда он рисовал себе это.

Теперь все было взвешено, учтено, обдумано до мельчайших подробностей.

Тайком географ уложил в дупло запасную обувь, маленькое весло, костяной нож, несколько рыболовных крючков из кости и немного сушеного мяса. Оставалось столкнуть плавник с берега, залезть внутрь и отдаться на волю течения.

Эх, была не была!.. Выручай, выноси из плена, стремительная горная безымянная река!

Глава 8

Охота в каменном веке

1

К сожалению, географ очень мало мог увезти с собой в дупле дерева. С огорчением должен был признать, что собранные им научные сведения об оазисе и его обитателях слишком незначительны, попросту мизерны.

Другой человек на месте Петра Ариановича, наверное, не так огорчался бы по этому поводу.

В начале своего пребывания в котловине ученый болел, потом над котловиной спустилась ночь. Языку «детей солнца» — с грехом пополам — он научился только к исходу зимы.

Это тоже тормозило исследовательскую работу.

Но Ветлугин всегда был очень строг к себе. И на этот раз он не уставал ругать себя за медлительность, неповоротливость, лень. Надо было лучше использовать кратковременное пребывание в оазисе, больше вызнать, выведать, увидеть и разгадать!

Он даже не сумел раскрыть тщательно скрываемое инкогнито Птицы Маук. Что за чудище пряталось под этим именем? Какое место занимало оно на первобытном Олимпе, каким «департаментом» заведовало?

Повторить поиск в «картинной галерее» было бы опасно. Летом «дети солнца» выбрались из пещеры и разбили свои чумы на берегу реки. До «галереи» было теперь добрых полторы версты, а Ветлугина в лесу — и днем и ночью — сопровождал незримый конвой. Не стоило рисковать из-за какой-то Маук, вдобавок перед самым бегством.

Жаль, конечно… Тайна Маук была очень важной тайной. К ней непосредственно примыкал также не решенный до сих пор вопрос об этническом происхождении «детей солнца».

Кто они, откуда взялись?… Допустим, пришли в горы из тундры вдогонку за какими-то особыми, необыкновенно жирными оленями. Во время одной из откочевок случайно наткнулись на кальдеру вулкана, на оазис и, привлеченные теплом, осели здесь. Но почему они живут в условиях полной (насколько мог судить Ветлугин) самоизоляции? Кого боятся? От кого (или чего) прячутся?…

«Наткнулись на кальдеру вулкана»… Кальдера ли это?…

Весной, после того как стаял снег, у Ветлугина зародились сомнения в том, что он находится в кальдере вулкана.

Где туф? Склоны и дно кальдеры должны быть выложены туфом — вулканической породой необычайно плодородной. Петр Арианович до сих пор не мог найти образцов туфа.

Где гейзеры? Где фумаролы — трещины в почве, из которых выходит дым? Это обычные признаки кальдеры. Но ни гейзеров, ни фумарол не было в лесистой котловине.

Очень странным казалось географу, что «дети солнца» изготовляют наконечники своих стрел и копий из рыбьей кости или из кремня. Полагалось бы употреблять обсидиан, вулканическое стекло. Оно обязательно должно находиться в кратере потухшего вулкана. Но и обсидиана не мог найти Ветлугин.

Черт возьми! Почему он не геолог!

Как жалел Петр Арианович, что геологические знания его так скудны, так поверхностны!.. Специалист, конечно, сразу разобрался бы во всем, с первого же взгляда определил природу оазиса.

Вулкан или не вулкан?…

Если это не вулкан, то почему здесь тепло? Почему в горах, расположенных за Полярным кругом, растут деревья, трава, цветы? Почему в темную ночь видно зарево над лесом, там, где пышут огнем развороченные недра земли?

Земля была, несомненно, теплой. Но откуда же бралось тепло?

Нет, и загадка кальдеры оставалась неразрешенной…

Производя в уме смотр сведениям, собранным им, Ветлугин убеждался, что все они, увы, чрезвычайно разрозненны.

Ну, много ли стоит сам по себе тот факт, что Кеюлькан назывался когда-то иначе? (Об этом проговорилась Фано.)

Ребенку, видимо, переменили имя после того, как «преподнесли» его в дар Маук, то есть подсунули вместо него деревянный обрубок, ваньку-встаньку.

Маук пытались обмануть — в этом нетрудно было убедиться. Но что прибавляло это к ее характеристике?…

«Дети солнца» не всегда жили в горах. Прежде чем они осели здесь, была совершена какая-то очень длительная откочевка, о чем сохранились упоминания в песнях.

Кое-какие детали быта подтверждали это. Мясо, например, «дети солнца» держали в мешках, предварительно нарезав его узкими полосками и высушив на солнце или у очага. В этом виде оно не очень нравилось разборчивому Якаге.

— Раньше лучше было, — говорил он, поднимая и показывая Ветлугину темные полоски, похожие на крупную лапшу. — Раньше мясо ели пригоршнями. Рассыпчатое было, как труха. Потому что долго тряслось.

Тряслось? Значит, запасы мяса возили на санках?

Но что разъяснял этот факт в биографии обитателей оазиса? И без того известно было, что они пришлого происхождения.

Наблюдая фауну оазиса, Ветлугин убедился в том, что все животные и птицы, находившиеся в котловине, также пришельцы из тундры. Здесь жили песцы, лемминги, волки, зайцы, дикие олени, росомахи, горностаи, белые куропатки, полярные совы. Даже бурый медведь (он, впрочем, встречался очень редко) и тот в погоне за мясом забегал сюда из тундры.

Но когда, сколько тысячелетий, столетий, десятилетий назад возник оазис?…

Все эти нерешенные задачи Ветлугин оставлял на будущее, «на потом».

Он утешал себя тем, что впоследствии вернется в горы Бырранга. Ведь наука в России после победы революции получит новые, невиданные возможности. И тогда перед ним, Ветлугиным, широко распахнется мир.

Прежде всего географ поспешит на окраину Восточно-Сибирского моря, где среди плавучих льдов лежат еще неоткрытые острова, тающий архипелаг на непрочной ледяной основе. Лишь выполнив свой долг по отношению к островам, положив их на карту, Ветлугин вернется в оазис.

И он вернется не один. В составе экспедиции (быть может, даже не ему поручат возглавлять ее) обязательно будут геологи (займутся изучением кальдеры), зоологи и ботаники (приступят к описанию животного и растительного мира), этнографы (они-то и разрешат наконец загадку Маук и «детей солнца»!).

Но ощущение беспокойства неизменно овладевало географом, как только начинал думать о будущей экспедиции: пугала мысль о том, что может вернуться в оазис и не застать его!

Слишком непрочно было все здесь, слишком похоже на мираж…

2

Задумчивым взором обводит Петр Арианович лежащую перед ним котловину.

Она очень приветливая, ярко-зеленая. Голубеют, алеют, белеют цветы в высокой траве. Но странно: краски не ярки, как бы размыты. Все зыбко вокруг, неопределенно. Такое впечатление, будто находишься на дне реки.

Туман подолгу висит над котловиной или даже заполняет ее сверху донизу. Поэтому очертания предметов расплывчаты, звуки приглушены.

Часто из котловины видны лишь тучи. Они клубятся над скалистыми гребнями, иногда переваливают через них и поливают долину прохладным дождем.

Отпечаток нереальности лежит на всем окружающем. Кажется, стоит подуть ветру, чтобы призрачные контуры деревьев закачались, поплыли вместе с туманом, исчезли. Но ветра почти не бывает в долине.

«Живешь как бы внутри миража» — так сформулировал Ветлугин свои впечатления об оазисе.

Под стать котловине ее обитатели.

Ветлугин не переставал дивиться умению «детей солнца» исчезать и появляться совершенно неожиданно. Можно думать, что они по желанию делаются невидимками, растворяются в тумане или сливаются с листвой.

— Да, мы невидимые люди, — с важностью согласился Нырта, когда Ветлугин сказал об этом. Потом добавил непонятно: — Никто не знает, что мы в горах. Колдовство Старой женщины прикрывает нас крылом…

Ветлугин долго ломал себе голову над этими словами. Невидимки? Да, это было почти так.

Не раз во время совместных прогулок Нырта «щеголял» своим искусством.

Вот только что шел рядом с Ветлугиным, болтал, смеялся. Неожиданно смех смолк. Ветлугин обернулся: нет Нырты!

Где же он? Будто ветром сдуло. Но и ветра нет в лесу. Недвижна высокая трава. Не шелохнутся раскидистые ветви деревьев.

Ветлугин беспомощно оглядывается по сторонам.

Вдруг из зарослей, шагах в двадцати впереди, окликает его знакомый веселый голос. Нырта выходит навстречу, победоносно выпятив грудь и широко улыбаясь.

— Как же ты обогнал меня? — недоумевает Ветлугин. — По верхушкам деревьев бежал, что ли?

Эти слова тотчас дают толчок воображению «сына солнца» и вызывают новую проказу.

— Довольно, Нырта, хватит! — сердится Ветлугин, озираясь. (Он снова остался один в лесу.) — Где ты? Так мы никогда не дойдем до пастей. Ведь уговаривались смотреть пасти.

Лес молчит.

Вдруг сверху раздается бранчливое пощелкивание. Ветлугин поднимает голову. На верхушке сосны, поставив торчком серый хвост, сидит какая-то пичуга и с недоверием искоса присматривается к нему.

Тьфу ты пропасть! Где же Нырта?…

Пощелкивание доносится то из подлеска, то из-за груды камней.

— Все, Нырта, все! Не хочу больше играть!

Устало махнув рукой, Ветлугин садится под сосной и сразу же вскакивает. Из-за ствола, сгибаясь от беззвучного смеха, выходит Нырта.

— Видишь, птицей стал! — говорит он, отдышавшись. — По веткам перебегать могу!

Он очень дорожит каждым таким небольшим триумфом.

— Могу и оленем быть, и совой, и волком, — хвалится он, загибая пальцы один за другим. — Хочешь, волком?

И, быстро приложив ладони ко рту, испускает такой протяжный, тоскливый вой, что у Ветлугина мороз подирает по коже.

— Похож?…

Все мужчины здесь удивительные имитаторы, потому что основной промысел их — охота, а успех ее зачастую зависит от умения подражать голосам птиц и животных.

Нырта пробовал научить своего приятеля бесшумному шагу охотника, осторожной скользящей поступи. Куда там!.. Видимо, сноровка прививалась жителям котловины с самого раннего возраста, чуть ли не с младенчества.

Ветлугин не успевал уловить даже самых простых приемов.

— Исчезни, Нырта! — говорил он, улыбаясь, и «сын солнца» без промедления выполнял просьбу.

Весь подобравшись, но без видимого напряжения, как-то боком, по-звериному, охотник прыгал в сторону, падал в траву и словно бы растворялся в ней. Не слышно было ни хруста, ни шороха. Тонкое мускулистое тело вильнуло в чаще, как ящерица. Мгновение — и пропало из виду, слилось с землей.

Можно было обыскать весь лес, избегать его весь вдоль и поперек, охрипнуть от сердитого крика — Нырта появлялся только тогда, когда ему надоедало прятаться. А между тем он все время находился рядом — Ветлугин был убежден в этом.

Вот и сейчас, рассеянно наблюдая за игрой света и тени в лесу, Ветлугин почувствовал, что за его спиной стоит человек. Оглянулся: Нырта! Круглое, оживленное, совсем мальчишеское лицо высунулось из листвы, по которой перебегали солнечные пятна.

— А я за тобой! — сказал Нырта. — Зайца убил. Фано зажарила. Пойдем есть.

Ветлугин поднялся с земли.

— Скоро в Долину Черных Скал пойдем, — сказал Нырта и отер ладонью лоснящееся от пота лицо. — На высоком месте поставлю тебя. Все увидишь. Много оленей убью я!

3

Признаться, тогда же Ветлугин подумал: охотник — всегда охотник, в любом веке, в том числе и в каменном, не может без того, чтобы не прихвастнуть!

Но Нырта не хвастал.

К удивлению Ветлугина, именно он был выбран главным распорядителем охоты.

Несмотря на свою молодость, смешливость, склонность к озорным, подчас совсем ребячьим выходкам, Нырта считался среди своих соплеменников самым искусным, самым добычливым охотником.

Массовая охота на оленей происходит неизменно в одном и том же месте — ниже по реке, верстах в шести от оазиса.

Тут нет и намека на растительность, пейзаж безотраден, склоны гор белы и серы, а низкие берега загромождены огромными черными камнями (отсюда название Долины Черных Скал).

Менять свои привычки не в характере северных оленей. Они методичны, как англичане. В незапамятные времена оленьи вожаки облюбовали это местечко для переправы: берега удобны, дно каменисто. С той поры огромные стада, сотни голов, каждый год, по весне и по осени, переправляются здесь.

Весной гнус гонит их, выживает из тундры в горы и дальше к океану. Олени спешат, спешат изо всех сил, перекликаясь тревожными высокими голосами, тяжело поводя боками.

Осенью, отъевшись на тучных пастбищах, олени тем же путем возвращаются в тундру.

Долина Черных Скал, а также пути следования к ней оленей — табу, то есть под строжайшим запретом. Здесь нельзя кочевать и нель