science Александр Зихунов Николаевич Медовый месяц императора ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2007-06-12 Tue Jun 12 12:36:21 2007 1.0

Зихунов Александр Николаевич

Медовый месяц императора

Александр Николаевич Зихунов

Медовый месяц императора

От редакции

Автор предположил (и попытался обосновать): во главе заговора против Пушкина стоял Бенкендорф, который исполнял волю императора; в Пушкина стрелял не Дантес, а снайпер, а потому смерть поэта была предрешена.

Дуэль. Первым стреляет Дантес. Пушкин, падая, произносит по-французски: "Мне кажется,что у меня раздроблена ляжка". Ляжка - это верхняя часть ноги, бедро. Доктор Шольц записывает: "Больной громко и ясно спрашивал меня: "Что вы думаете о моей ране; я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу".

А.И. Тургенев записывает: "Геккерн попал Пушкину прямо в живот, пуля прошла все тело; но остановилась за кожей, так, что доктора могли её ощупать".

А вот мнение (это из военно-судного дела) начальника кирасирской дивизии графа Апраксина: "...Пушкин получил смертельную рану в грудь..."

Из протокола вскрытия тела А.С. Пушкина (вскрытие проводил В.И. Даль): "Пуля вошла в двух дюймах (4,5 см. - Ред.) от верхней передней оконечности правой чресельной (чресло - поясница, бедра. - Ред.) кости и прошла косвенно или дугою внутри большого таза сверху вниз до крестцовой кости (крестец - место соединения костей таза с позвоночником. - Ред.)

Еще из В.И. Даля: "...Раздробления подвздошной, в особенности крестцовой кости неисцелимы..."

И снова В.И. Даль: Пушкин стоял (по отношению к Дантесу) правым боком. Пуля вошла сверху вниз. В 4,6 см от верхнего края подвздошной кости. При вскрытии обнаружены мелкие осколки кости. Пуля засела в крестце.

Патологоанатом с 42-хлетним стажем, заведующий отделом медицинской криминалистики Российского центра судебно-медицинской экспертизы МЗ РФ, эксперт высшей категории Ю. Артамонов отмечает "странность" заключения В. Даля. Так нет точной локализации входного пулевого отверстия; не описаны ход и направление раневого начала; не указано место расположения пули. И главное - при пулевых повреждениях обычно нет полного раздробления подвздошной кости и крестца, как правило, есть сквозное или слепые локальные ранения. Причиной смерти, по мнению эксперта, явилось воспаление брюшины, перитонит, обусловленный попаданием инфекции в брюшную полость из поврежденного кишечника. Странность: В. Даль пишет о повреждении бедренной вены и некотором кровотечении. Ю. Артамонов утверждает, что в этом случае поэт должен был умереть через несколько часов от кровопотери, а Пушкин живет ещё несколько дней. И последнее: сомнительно, чтобы пистолетная пуля смогла пробить подвздошную кость - слабоват заряд, а вот ружейная...

Что следует из вышеизложенного?

Стреляли в спину?

Вряд ли...

Стрелял Дантес?

Вряд ли...

Может, увидев взмах шляпой, Дантес синхронизировал свой выстрел (в сторону, разумеется) с выстрелом снайпера-убийцы?

Почему нет? Это похоже на правду. Во-первых, Дантес военный человек и стрелял в своей жизни достаточно часто и, несомненно, умело. Во-вторых, возможно, такова была его предварительная договоренность с "антипушкинской" стороной?

Во всяком случае, проверить все это (авторские предположения и те, на которые наводят тексты Даля, Шольца и других) можно одним-единственным способом: вскрыть могилу Пушкина (?) и подвергнуть останки экспертизе на предмет идентификации. Обнаружить пулю и провести баллистическую экспертизу: ружейная ли она, а если пистолетная, то из пистолета ли Дантеса была выпущена? Необходимо бесстрастно изучить все обстоятельства, связанные с дуэлью А.С. Пушкина и Ж. Дантеса. В частности: возможен ли вывод о том, что общество инспирировалось сведениями о любви Дантеса к Натилии Николаевне Пушкиной и тем самым вуалировалась её связь с императором Николаем I? Необходимо проверить всю документацию Третьего отделения по этому делу - может быть, существует документ, подтверждающий вербовку Дантеса и его участие в специальной операции Третьего отделения и Бенкендорфа против А.С. Пушкина.

Смеем предположить, что все рассказанное автором противоречит тому хрестоматийному образу великого поэта, который сложился в нашем массовом сознании.

Казалось бы, о Пушкине мы знаем все. Он гений русской (и мировой!) поэзии и словесности; он убит на дуэли "искателем счастья и чинов"; он защищал свою честь и честь той, кого называл "чистейшей прелести чистейший образец".

Что же произошло на самом деле - с точки зрения автора?

От автора

Люблю писать предисловие. Оно необходимо не только читателю, но и автору, дабы понять, что же такое он сотворил. Что есть его книга и как она возникла?

Лет двадцать назад мой старший брат, Виктор Зинухов, получив заказ на художественное оформление станции "Пушкинская" в городе Харькове, обратился ко мне за помощью.

- Что ты знаешь о Пушкине? - спросил он.

Оказалось, ничего, что выходило бы за рамки канонической биографии поэта, которая, как оказалось впоследствии, не только представляет факты этой самой биографии в искаженном виде, но искажает и весь облик поэта.

Оказалось, мы не знаем даже, как в точности выглядел Александр Пушкин. Закройте глаза и скажите: "Пушкин..." Воображение услужливо воспроизведет точную копию памятника, что стоит на Пушкинской площади в Москве. Средних лет мужчина, чуть выше среднего роста, стройный и подтянутый, задумчиво смотрит под ноги. В руке шляпа-цилиндр.

Пушкин не был высок и строен. Он - низкоросл и склонен к полноте. Лицом нехорош, а в ярости безобразен, и только мысль и вдохновение резко меняли его облик. К тридцати годам его роскошные курчавые волосы поредели, отчетливо стали видны залысины. Он резко постарел. Возможно, это следствие перенесенных заболеваний, в том числе и венерических.

Могут возразить: какое, мол, нам дело до его заболеваний, когда есть его гениальные произведения! Это справедливо, но только отчасти. Невозможно понять произведение в отрыве от его создателя. Поэтому нам, читателям, важно знать, кем написано то или иное произведение и каков был его автор: как выглядел, как одевался, был ли женат, какие женщины его любили и кого любил он.

И мы ищем его, как искал греческий философ Диоген, в его творениях, в его буднях, в сорвавшихся с языка грубостях и признаниях.

Процесс создания художественного произведения - загадка, которую необходимо разгадать. Как это происходит? Как, отдав весь день и часть ночи игре в карты, танцам, вину, веселью, возвращается далеко за полночь домой камер-юнкер Александр Пушкин?

Что думает и чувствует он? Доволен ли собой?

В карете темно. Он ощущает плечом тело сидящей рядом жены, искоса бросает взгляд на её лицо, освещенное редкими уличными фонарями.

Мгновение. Свет, поиграв с тенью, ускользает, и он чувствует, что эта женщина тоже ускользает от него, а с нею и жизнь. Это бесит его, а тут нерасторопный швейцар долго не открывает дверь. Короткий и резкий толчок правой рукой в заспанное, круглое и тупое лицо заставляет привратника шевелиться быстрее. Становится чуть легче. Пушкин спешит к себе в кабинет, где в любое время года приказывает жарко топить печь. Раздевается догола и бросается в постель. В эксгибиционистском потном блаженстве. Наступает час Блаженства.

Теперь весь мир, весь с присвистом сопящий во сне Петербург, вся империя, сам император и даже его сластолюбивые или батальные сны зависят только от него, маленького человека с прескверным характером, дыркой в кармане и зловещим "арапским" профилем.

Они думают, что это Они - цари, жандармы, министры - могут им управлять, а все наоборот.

Он - бедный поэт - заставляет всемогущих правителей выполнять его волю. Можно сказать, что он создает их и умерщвляет. Они живут в его произведениях, которые со временем начинают влиять на мир реальный, и он изменяется, распадается, рушится, чтоб затем вновь восстать - в ином качестве и иной форме.

Это влияние ощущается и сегодня. Оно - формообразующий принцип данной книги. Не сборника статей, а книги, охватывающей основные узелки биографии Александра Пушкина, стянутые воедино желанием проломиться через частокол косности, идеологических и карьерных выгод к живому, настоящему Александру Сергеевичу Пушкину.

Сколько лжи и глупости сказано по поводу дуэли камер-юнкера Пушкина и кавалергарда Жоржа Дантеса-Геккерна. Не моря - бездонные и безнадежные, как академическая пушкинистика, - болота.

Приватизировав, монополизировав доступ к письменным источникам, клан пушкинистов требует от любого исследователя, трактующего события дуэли отлично от официальной точки зрения, предоставить документ, за подписью А.Х. Бенкендорфа, Ж. Дантеса и барона Геккерна, о том, что убийство поэта Пушкина осуществлено и организовано ими самими. А ещё лучше, если Романов оставит для потомков отчет с точным указанием, когда, как и где спал с женой А.С. Пушкина, Натальей Пушкиной, урожденной Гончаровой!

Второй муж Натальи Николаевны, генерал П.П. Ланской, пусть предъявит ученым мужам справку от командира кавалергардов, что именно он стоял на страже, пока Жорж Дантес, притворялся влюбленным, и вроде бы пытался обольстить Наталью Николаевну.

Надежда найти все объясняющий документ смешна. Вопрос следует ставить в иной плоскости. Следователь, ведущий дело об убийстве, прежде всего обращает внимание на вещественные доказательства. Нужно побеспокоиться, сохранить и приобщить их к делу, на которое, на мой взгляд, термин "срок давности" не распространяется. Не путаные воспоминания Данзаса и других свидетелей следует бесконечно мусолить, а доставить, наконец, в Россию оружие преступления - пистолеты, что хранятся в частном Музее почты во Франции. Кстати, они уже были в России и довольно долго экспонировались на выставке, но никто не озаботился сделать баллистическую экспертизу оружия.

Пулю, убившую Пушкина, привозить или выкупать не нужно. Она находится, если верить врачу В.И. Далю, в останках покойного поэта. Дело за малым. Следует её извлечь и приобщить к делу.

Пуля может решить все проблемы. Но её боятся, укрепляя этим версию, что её в могиле Пушкина нет, а следовательно, Пушкин не похоронен в Михайловском.

Круг подозреваемых очерчен довольно четко. Исполнитель первостепенного значения для следствия не имеет. Дело вполне перспективное, только никто не хочет его возбуждать. Между тем это вопрос не Зинухова. Это вопрос государственный, и решать его следует на правительственном уровне. Выводы, сделанные в книге, могут послужить базой для начала расследования. Расследования, которое может иметь значительный общественный резонанс.

Одновременно достоянием общественности может стать неблагополучное положение дел, сложившееся в науке о жизни и творчестве Пушкина пушкинистике. Ни обилие издаваемых книг, ни специальные периодические пушкинские издания, существующие десятки лет, не могут скрыть факта застоя в российской науке о поэте. Понадобилось привлечь зарубежных пушкинистов. Так возникла книга Серены Витале "Пуговица Пушкина", в которой на основании сомнительных писем Дантеса к барону Луи Геккерну делается вывод об отсутствии заговора против Пушкина. Под громкие аплодисменты местных пушкинистов, на основании ксерокопированных документов автор пытается вывести барона Геккерна и барона Жоржа Дантеса из этого "дела".

Виновным получается, таким образом, сам Пушкин. Он жертва обстоятельств, плохого воспитания и излишнего темперамента.

Вера исследователей в точность рукописных материалов, особенно если речь идет об автографах Пушкина, поразительно велика. Найденные в Харькове копии писем А.С. Пушкина позволили подробнее изучить подлинность пушкинских автографов. Как сообщили мне эксперты-почерковеды, из трех, считавшихся безусловно написанных Пушкиным писем, представленных мною на экспертизу в виде сканированных копий, одно написано не Пушкиным, а в другом имеются вставки, вписанные иным почерком, но "под Пушкина".

Следует подумать о возможности фабрикации пушкинских автографов. На первый взгляд, письмо Пушкина к барону Геккерну от 26 марта 1837 года, найденное мною в Харькове, написано почерком А.С. Пушкина, но ученые уверяют, что это всего лишь копия.

Возникает вопрос: не фабриковались ли письма А.С. Пушкина уже при его жизни? Проще всего дать отрицательный ответ. Но он не уберет сомнений. Следует, может быть, пойти на тяжелую, гигантскую работу и сделать полную экспертизу всех пушкинских автографов, хранящихся в фондах Пушкинского Дома (ИРЛИ) и других хранилищах. Результатом такой работы могло бы стать полное издание всех пушкинских автографов, а также копий и подделок "под Пушкина".

Эта книга - первая попытка показать, что подлинная биография А.С. Пушкина ещё не написана.

Медовый месяц императора

Младшая дочь Александра Сергеевича Пушкина, Наталья Александровна, родилась 23 мая 1836 года. До дня рождения Пушкина оставалось три дня, до дня смерти поэта - девять месяцев.

Наталья Александровна отца не знала и помнить не могла.

Александр Сергеевич, очень любивший своих детей, к младшей дочери относился прохладно. В его письмах до 1836 года постоянно упоминаются дети. "У Маши прорезался зуб, а у Саши нет. Теперь за Сашкой дело", - пишет он 26 мая 1834 года. Ничего подобного не замечено в отношении младшей дочери. Только два раза говорит он о ней: в письме к матери жены, сообщая о рождении, и в письме к другу, П.В. Нащокину, 27 мая 1836 года. "Я приехал к себе на дачу, - пишет Пушкин, - 23-го в полночь, и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда".

Казалось бы, именно младшая должна вызывать у отца особенно теплые чувства. Но нет. К осени он становится все суше и холодней. Когда Сергей Львович Пушкин спрашивает о детях, то Александр Сергеевич не хочет воспользоваться случаем и описать младшую дочь, рассказав о тех изменениях, что произошли за последнее время.

"Вы спрашиваете у меня новостей о Натали и детворе. Слава богу, все здоровы". Это все. Очень сухо и предельно лаконично.

В основе его более чем прохладного отношения к младшей дочери подозрение и ревность. Ревность поселилась в доме с самого начала семейной жизни, причем ревность взаимная, но если Пушкин ревнует горячо и быстро отходит, то Наталья Николаевна действует методично и жестоко.

Очень жаль, что не сохранились её письма к мужу. После смерти поэта они оказались в руках Жуковского, который обнаружил их 8 февраля 1837 года во время разбора пушкинских бумаг. Узнав об этом, мадам Пушкина, настойчиво требует их обратно. В "Описи бумаг покойного камер-юнкера Александра Сергеевича Пушкина" под № 41 значится: "Письма госпожи Пушкиной. Отданы госпоже Пушкиной". В графе "куда отданы" записано: "Вручены г-ну действительному статскому советнику Жуковскому". Если Жуковский передал письма Наталье Николаевне, то, вероятно, они сразу же были уничтожены. Ей было что скрывать. Особенной сентиментальностью Наталья Николаевна не отличалась, и никакого культа Пушкина в семье не было. После его смерти она раздарила друзьям и знакомым его личные вещи. К рукописям отнеслась небрежно. Сегодня мы осуждаем власти, которые опечатали бумаги покойного, но не сделай они этого, все бумаги могли бы пропасть. Пушкин отмечал некоторую жестокость восемнадцатилетней невесты ещё в 1830 году, за три месяца до женитьбы. Письмо князю Вяземскому от 5 ноября 1830 года: "Отправляюсь, мой милый, в зачумленную Москву, получив известие, что невеста её не покидала. Что у ней за сердце! Твердою дубовою корой, тройным булатом грудь ея вооружена, как у Горациева мореплавателя. Она мне пишет очень милое, хотя бестемпераментное письмо".

Откуда взяться темпераменту? Холодность и жестокость - семейная черта. Сама Наталья Николаевна писала: "...Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца". Пушкин доступа к ключу не имел. Наталья Николаевна не любила мужа. Он это знал. В письмах к её матери писал, что надеется со временем заслужить её любовь. Напрасные надежды. Можно удивиться: как это не любить Пушкина! Мы любим поэта и убеждены, что его ближние тоже обязаны любить его, забывая, что поэзия - это одно, а личная, семейная жизнь другое.

Что-то тянуло Пушкина к подобным женщинам. Не один раз больно расшибался он о их ледяную холодность.

Из "Евгения Онегина":

Я знал красавиц недоступных,

Холодных, чистых, как зима,

Неумолимых, неподкупных,

Непостижимых для ума;

Дивился я их спеси медной,

И, признаюсь, от них бежал,

И, мнится, с ужасом читал

Над их бровями надпись ада:

Оставь надежду навсегда.

Попытка бежать, спастись обречена на неудачу. Проходит время, и его снова тянет к их адскому холоду. В Москве на балу его знакомят с юной красавицей Наташей Гончаровой. Он покорен.

Брат его, Лев Сергеевич Пушкин, пишет по этому поводу весьма удачные стихи:

Он прикован,

Очарован,

Он совсем огончарован.

Стихи настолько понравились дяде Пушкина, Василию Львовичу, что он в письме к князю П.А. Вяземскому с удовольствием смакует три слова на "О": "Александр женится. Он околдован, очарован, огончарован".

Марина Цветаева, со свойственной ей нервной точностью, отмечала непреодолимую силу, соединившую несоединимое: "Пара по силе, идущей в разные стороны, хотелось бы сказать: пара друг от друга. Пара - врозь". И еще: "Наталья Гончарова просто роковая женщина, то пустое место, к которому стягиваются, вокруг которого сталкиваются все силы и страсти. Смертоносное место".

Поразительно, что Пушкин, обладая пророческим даром, не заметил или не захотел замечать "над бровями надпись ада" у юной красавицы. Он не может бежать. С какой-то трагической обреченностью он признается в письме к сестре: "Боюсь, Ольга, за себя, а на мою Наташу не могу иногда смотреть без слез; едва ли мы будем счастливы, и свадьба наша, чувствую, к добру не приведет. Сам виноват кругом и около: из головы мне выпало вон не венчаться 18 февраля, а вспомнил об этом поздно - в ту минуту, когда нас водили уже вокруг аналоя".

Во время венчания с аналоя падали крест и евангелие, гасли свечи, сея в душе жениха суеверный страх.

К слову, у матери новобрачной разбивается зеркало. Наталья Ивановна пророчески восклицает: "Добра не будет!"

Если мысленно сбросить со счетов истории тридцать лет со дня дуэли и заглянуть в такой же морозный день 27 января 1807 года, когда в церкви Зимнего дворца в Петербурге стояли перед аналоем Николай Афанасьевич Гончаров, наследник некогда богатейшего рода, и девица Наталья Ивановна Загряжская, незаконнорожденная дочь Ивана Загряжского, то действительно поверишь в мистическое совпадение. От этого брака в августе 1812 года родится девочка Наталья Гончарова; смертоносная для Пушкина девочка. Тридцать лет зрела трагедия Пушкина. День в день. Уже 27 января 1807 года была отлита та пуля, которая, преодолев временной отрезок длиной в тридцать лет, смертельно ранит поэта1.

Жизнь молодоженов в Москве не заладилась. Причин две: мать жены Наталья Ивановна - женщина пьющая и ведущая настолько свободный образ жизни, что не считает нужным скрывать от окружающих своих интимных отношений с крепостными мужиками. Кроме того, Гончаровы в долгу перед Пушкиным - он дал в долг, который ему так и не вернули, одиннадцать тысяч рублей на приданое Наталье. Вторая причина - сложности на сексуальной почве, возникшие между молодоженами. Судя по всему, это проблема сексуальной несовместимости. Этот момент первым заметил Григорий Климов. Он писал: "...хотя Наталья Гончарова за четыре года с 1832 по 1836, родила Пушкину 4-х детей, но в интимной жизни она была фригидной, то есть импотентной".

О, как мучительно тобою счастлив я!

Когда, склонясь на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна, без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,

И разгораешься потом все боле, боле

И делишь, наконец, мой пламень поневоле.

Нет упоенья, но есть стыдливая холодность, а заканчивается все сексуальным насилием и четырьмя детьми. И у всех проблемы, кроме последней, младшей Натальи. Этот здоровый ребенок через полтора десятка лет превратится в очень красивую девушку, во внешности которой, впрочем, не было заметно никаких черт отца.

Ежегодные роды подорвали здоровье Натальи Николаевны. Следует отметить, что трое детей Пушкина родились в мае, и только сын Александр - в июле. Но Пушкина это не останавливает, кажется, что именно так он мстит и несколько успокаивает свою ревность. Только раз возник небольшой перерыв между родами, когда у Натальи Николаевны случился выкидыш. Было это в самом начале марта 1834 года. Пушкины пришли на бал, один из последних в танцевальном сезоне столицы. Пушкин описал это событие в письме к другу П.В. Нащокину: "Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобилована балами. На масленице танцевали уж два раза в день. Наконец настало последнее воскресенье перед великим постом. Думаю, слава богу! Балы с плеч долой. Жена во дворе. Вдруг смотрю - с ней делается дурно - я увожу её, и она, приехав домой, выкидывает".

Шок, который испытала при этом Наталья Николаевна, совсем отдалил её от мужа. Она мстит ему по-своему. Когда Пушкин находится в отъезде, то или совсем не пишет ему, или письма её полны упреков в супружеской неверности. Поскольку самих писем нет, то о содержании можно догадаться из ответов Пушкина.

Сентябрь 1832 года: "Грех тебе меня подозревать в неверности тебе".

Август 1833 года: "Вельяшева, мною некогда воспетая, живет здесь в соседстве, но я к ней не поеду, зная, что тебе было бы это не по сердцу..."

Сентябрь 1833 года: "...как я хорошо себя веду! Как ты была бы мною довольна! За барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю - и на днях отказался от башкирки, несмотря на любопытство, свойственное путешественнику".

Октябрь 1833 года: "Честь имею донести тебе, что с моей стороны я перед тобою чист, как новорожденный младенец. Дорогою волочился за одними 70 - и 80-летними старушками. А на молоденьких зае...х шестидесятилетних и не глядел".

Вероятно, обоюдная ревность иногда приводила к рукоприкладству. А.О. Смирнова писала в своих записях: "...однажды, возвратясь с бала, на котором она (Наталья Николаевна. - А.З.) вообразила, что муж её ухаживает за мадам Крюднер (что было совершенно несправедливо), м-м Пушкина дала ему пощечину, о чем он, смеясь, рассказывал Вяземскому, говоря, "что у его мадонны рука тяжеленька".

Это смех сквозь слезы. Его страдания ещё больше её заводят. В дни разлуки слухи о её похождениях доходят до мужа, провоцируя его гневные, часто грубые письма.

Летом 1834 года Наталья Николаевна уехала вместе с детьми в Полотняный Завод, осуществляя оттуда набеги в Калугу и Москву. Видимо, в письмах она старается показаться откровенной и рассказывает мужу именно то, что может его сильно задеть.

Пушкин пытается скрыть свое беспокойство за юмором. "А о каком соседе, - спрашивает он в письме от 14 июля 1834 года, - пишешь мне лукавые письма? Кем это ты меня стращаешь? Отсель вижу, что такое. Человек лет 36; отставной военный или служащий по выборам. С пузом и в картузе. Имеет 300 душ и едет их перезакладывать - по случаю неурожая. А накануне отъезда сентиментальничает перед тобою. Не так ли? А ты, бабенка, за неимением того и другого, избираешь в обожатели и его: дельно. Да как балы тебе не приелись, что ты и в Калугу едешь для них. Удивительно!" Удивительного ничего нет! Ей двадцать два года. Она только начинает жить. Мужчины сами по себе её интересуют мало, но блистать в свете она может, только опираясь на мужчину. Они - средство, и не более. Тридцатипятилетний муж для неё старик, небогатый, без положения, с вечными чернильными пятнами на руках.

Молодая красавица не унимается. Он снова ей строго выговаривает: "Что ты мне пишешь о Калуге? Что тебе смотреть на нее? Калуга не много гаже Петербурга. Что же тебе там делать? Это тебя сестры баламутят, и, верно уж, моя любимая". Любимая - это Екатерина Николаевна Гончарова. Она ещё сыграет свою роль в этой трагедии.

Он больше не может сдерживаться. "Ты, кажется, путем искокетничалась, - не спрашивает, а утверждает Пушкин. - Смотри: недаром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкою, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе задницу; есть чему радоваться! Не только тебе, но и Прасковье Петровне легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут. К чему тебе принимать мужчин, которые за тобою ухаживают? Не знаешь, на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова о Фоме и Кузьме. Фома накормил Кузьму икрой и селедкой. Кузьма стал просить пить, а Фома не дал. Кузьма и прибил Фому, как каналью. Из этого поэт выводит следующее нравоучение: красавицы! Не кормите селедкой, если не хотите пить давать; не то можете наскочить на Кузьму".

Письмо довольно обидное, даже ругательное. Она ещё припомнит ему и "сучку" и "каналью". В одном из ревнивых писем появляется некий аноним "Тот", с большой буквы. Под местоимением "Тот" скрывается император Николай I. Он уже давно приметил юную красавицу Пушкину. Время его придет. Он своего не упустит. Понемногу прикармливает её. Вот мужу мундир камер-юнкера пожаловал. Пушкин обиделся: низшее придворное звание получено благодаря жене, - император хотел, чтоб мадам Пушкина танцевала в Аничковом дворце, каковой являлся личной его собственностью и где собирался довольно тесный круг придворных.

Титул "император" старит человека. Сопоставляешь Пушкина и Николая I, и поэт кажется всегда молодым, а император - старым. В действительности между ними разница всего в три года.

Николай Павлович Романов родился 25 июня 1796 года. Он - третий сын императора Павла и его супруги императрицы Марии Федоровны (принцессы Вюртембергской). Тридцать лет Николай правил Россией. По склонностям и воспитанию он - человек военный, но история парадоксальна и в личном плане трагична. Предыдущий император, Александр I, фактически человек не военный, побеждает военного гения императора Наполеона Бонапарта, а военный по сути Николай I проигрывает все сколько-нибудь серьезные кампании. Крымская война и неудачи русской армии настолько потрясли императора, что крепкий, отличавшийся прекрасным здоровьем, он сгорел в несколько дней1. Ему всю жизнь явно не хватало побед.

Некоторую компенсацию он получал на любовном фронте. Конечно, полной она не могла быть. Мешало положение. Женщины сдавались, а он жаждал сражения и полной победы. Но надо сказать, что в жизни императорского двора интимные вопросы были тщательно продуманы. Неожиданности случались крайне редко. Кажется, только Александр Николаевич, будущий Александр II, попробовал бунтовать и отказался жениться на очередной немке. Уломали, уговорили. Так и жил двойной жизнью. Когда нелюбимая жена-императрица умерла, женой стала княжна Долгорукая, получившая впоследствии титул светлейшей княгини Юрьевской. Кстати, Юрьевские позднее породнятся с потомками Пушкина. Вот только вопрос: были ли те Пушкины по крови, а не по фамилии? Но - вернемся. Для удовлетворения сексуальных потребностей императора и членов императорской фамилии существовал институт фрейлин. "Можно сказать, - писал Н.А. Добролюбов, - что не было и нет при дворе ни одной фрейлины, которая бы была взята ко двору без покушений на её любовь со стороны самого императора или кого-нибудь из его августейшего семейства. Едва ли осталась хоть одна из них, которая бы сохранила свою чистоту до замужества. Обыкновенно порядок был такой: брали девушку знатной фамилии во фрейлины, употребляли её для услуг... государя нашего, и затем императрица Александра начинала сватать обесчещенную девушку за кого-нибудь из придворных женихов".

Николаю I было тридцать семь, когда он встретил жену Пушкина. Много лет назад Николай Павлович, тогда ещё великий князь, присутствовал на венчании во дворцовой церкви фрейлины Натальи Ивановны Загряжской и Николая Афанасьевича Гончарова. Теперь он лицезрел плод этого брака - Наталью Николаевну. Пушкина ему понравилась. У него было все, но вот ее...

Кто знает, может, Николаю Павловичу невыносимо было сознавать, что талант существует независимо от его монаршьей воли, законов, приказов. Восторженная почитательница императора Николая I, фрейлина А.Ф. Тютчева, в своих воспоминаниях пишет, что этот человек, "соединивший с душою великодушной и рыцарской характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещенный, хотя и лишенный широты", в течение своего 30-летнего царствования был для России тираном и деспотом, душившим всякое проявление инициативы.

Наталья Николаевна была замужняя женщина и стать фрейлиной не могла. Как быть? Да просто все! Дать Пушкину придворное звание камер-юнкера.

Из дневника Пушкина: "1833. 1 января. Третьего дня я пожалован в камер - юнкеры (что довольно неприлично моим летам)".

Вместе с придворным званием он получает массу хлопот и расходов. Если себе он мог купить по случаю бывший в употреблении мундир1, то появление Натальи Николаевны при дворе в старом платье исключалось: на каждый бал требовались новые платья и украшения.

В январе 1834 года Пушкин дважды обращается в своем дневнике к теме камер-юнкерства.

"Меня спрашивали, - пишет он, - доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что Государь имел намерение отличить меня, а сделал смешным - а по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским Вокабулам и арифметике".

Он иронизирует над собой. Конечно, он недоволен, ему обидно, он понимает причину "пожалования" ему звания. Раздражение Пушкин скрывает за шуткой: "Великий князь намедни поздравил меня в театре: покорнейше благодарю Ваше Высочество; до сих пор все надо мною смеялись, Вы первый меня поздравили".

Высший свет смеется, а он сохраняет внешнее спокойствие. Софья Николаевна Карамзина свидетельствует: "...ездит по балам и наслаждается торжественной красотою своей жены".

Только в разговорах с друзьями он дает себе волю. Алексей Николаевич Вульф в дневнике от 19 февраля 1834 года записал: "Самого поэта я нашел мало изменившимся, но сильно негодующим на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что он возвращается к оппозиции, но это едва ли не слишком поздно..."

Более точно о реакции Пушкина говорит Н.М. Смирнов: "Пушкина сделали камер-юнкером; это его взбесило, ибо сие звание, точно, было неприлично для человека 34 лет, и оно тем более его оскорбило, что иные говорили, будто оно было дано, чтоб иметь повод приглашать ко двору его жену. Притом на сей случай вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина, будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своею славой, боялся, чтоб сие мнение не было принято публикой и не лишило его народности".

Итак, Пушкин взбешен. В семье - напряжение. Наталью Николаевну называет "камер-пажихой". "Говорят, что мы будем ходить попарно, - зло пишет он ей в письме, - как институтки. Вообрази, что мне с моей седой бородкой придется выступать с Безобразовым или Реймарсом - ни за какие благополучия!"

Он точно предупреждает жену, что сделал ради неё последнюю уступку. Но скоро Николай Павлович найдет повод привязать его ко двору ещё сильней. Пушкин в начале 30-х годов все чаще обращается к прозе, причем прозе исторической, а для этого нужны архивы и разрешение в них работать. Только император мог дать такое разрешение.

А.О. Смирнова записала следующий разговор Николая I с Пушкиным:

"Николай. Мне бы хотелось, чтобы нидерландский король подарил мне дом Петра Великого в Саардаме.

Пушкин. Если он подарит его Вашему Величеству, я напрошусь в дворники.

Николай. Я согласен, а пока поручаю тебе быть его историографом и разрешаю заниматься в архивах".

После "Истории Пугачева" Пушкин вошел во вкус. Он без всякого разрешения собирается писать "Историю Петра Великого", но проделать эту гигантскую работу, основываясь на уже опубликованных материалах, невозможно. Вновь нужна систематическая работа в архивах.

Ради этого он отдаст все, пожалуй даже жену-красавицу. Ольга Сергеевна Павлищева пишет мужу 31 января 1836 года: "Я сердита на тебя за то, что ты написал Александру. Это привело только к тому, что у него разлилась желчь: я не помню его в таком отвратительном расположении духа: он до хрипоты кричал, что предпочитает все отдать, что имеет (включая, может быть, свою жену), чем снова иметь дело с Болдином, с управляющим, с ломбардом и т.д." Если он готов отдать все, лишь бы не заниматься хозяйством в своем имении, которое разворовывается, то что же он мог отдать ради возможности спокойно работать в архивах?!

1834 год для Пушкина богат неприятностями. Летом Наталья Николаевна уезжает в Полотняный Завод, и Пушкин делает попытку освободиться от царевой опеки. Носить камер-юнкерский мундир невмоготу. Жены рядом нет. Некому отговаривать. Он просится в отставку. Из письма к жене: "На днях хандра меня взяла: подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой абшид, что я вструхнул, и Христом Богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада?"

Конечно, рада. Но демарш Пушкина очень её встревожил. Срывался план Гончаровых, разработанный ещё до её замужества: если одна из сестер выходит замуж, то забирает к себе других сестер и выводит в свет, пытаясь найти им мужей. Замужество Натальи Николаевны - только способ вырваться из калужской глуши, да не одной, а с сестрами. Александрина Гончарова пишет об этом брату Дмитрию 18 июля 1832 года: "А потом он (дед. - А.З.) на зиму бросит нас как сумасшедших в Заводе или в Яропольце. А это совсем не по мне. ...Нельзя ли, дорогой Митенька, вытащить нас из пропасти, в которой мы сидим, и осуществить наши проекты, о коих мы так часто тебе говорили?"

"Проекты" сестер Гончаровых просты: Екатерине в 1834 году исполнилось двадцать пять лет, а Александрине - двадцать три. По тем временам - возраст критический. Пора замуж. Вероятно, Наталья Николаевна не очень торопилась осуществить давний "проект", но попытка Пушкина уйти в отставку внесла коррективы. Если Пушкин уйдет, то прощай двор. Круг знакомых будет ограничен литературными друзьями поэта, которые ей давно надоели. Для Екатерины и Александрины - это катастрофа. Нужно спешить.

Вероятно, 12 или 13 июля Пушкин получает от жены письмо, в котором она ставит его в известность, что приедет в Петербург вместе с сестрами и что они будут жить в их доме. Пушкин растерян. Его друг Соболевский, узнав о планах Натальи Николаевны, удивлен: "Зачем ты берешь этих барышень?"

Дело в том, что Пушкин в семье уже ничего не решал. Инициатива перешла к Гончаровым. Они обсудили ситуацию и решили, что необходимо форсировать события.

14 июля Пушкин пишет жене, осторожно спрашивая: "Но не обеих ли сестер ты к себе берешь?" Оказалось, что обеих. Зная сложный характер девиц Гончаровых, Пушкин пытается увещевать жену: "...эй, женка! Смотри... Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети покаместь малы; родители, когда уже постарели. А то хлопот не наберешься и семейственного спокойствия не будет".

И точно, как в воду глядел. С приездом в Петербург сестер Гончаровых дом Пушкина разделился на два лагеря, между которыми постоянно тлело пламя вражды.

Сказать "нет" Пушкин не мог. Протест задушен объятиями молодой жены.

Может быть, в скрытой форме он проявлялся в его творчестве. В 1826 году он записывает народную сказку о царе Салтане и трех сестрах. Забывает о ней, но неожиданно через полгода после женитьбы пишет сказку в стихах, где главную роль играют три сестры. Одна становится женой царя, а две другие завидуют ей. Пушкин надеется, что его жена, как и сказочная жена царя, на его стороне. Он ошибается. Сестры выступали единым фронтом.

Тогда он пишет:

А ткачиха с поварихой,

С сватьей бабой Бабарихой

Извести её хотят,

Перенять гонца велят.

Автор ненавидит этих сестер. Если уж они глядят, то обязательно "злыми жабами". Он мстит им, заставляя царевича Гвидона превращаться в комара, который жалит повариху в глаз, а потом в муху, на сей раз страдает ткачиха. Обе сестры окривели. Замечательно, что Гвидон-Комар и Гвидон-Муха, легко избежав преследования, улетает за море.

Слуги, сватья и сестра

С криком ловят комара.

"Распроклятая ты мошка!

Мы тебя!.." А он в окошко,

Да спокойно в свой удел

Через море полетел.

(Сестры Гончаровы были косоглазые, особенно Александрина. У Натальи Николаевны косоглазие едва заметно.)

Глубоко скрытые желания и побуждения часто совершенно неожиданно и прямо высказываются в его произведениях. Так хочется отомстить, но при этом избежать наказания. А ещё больше хочется покинуть огромную, постоянно расширяющуюся империю.

Но уехать ему удается только в Болдино, в Москву, в Полотняный Завод и к теще в Ярополец. На это ушла вся осень - лучшее поэтическое время для Пушкина.

В середине октября 1834 года он возвращается в Петербург. Вся семья уже дома. Присутствие сестер Гончаровых не только осложнило семейную жизнь Пушкина, но и внесло дополнительное напряжение.

В результате - отчужденность, холодность жены, гнев и ревность мужа.

А Жорж Дантес уже несколько месяцев в Петербурге. Он принят в кавалергардский полк. Его знают император и императрица. В начале года с ним знакомится Пушкин и приглашает в свой дом.

По иронии судьбы, барон Жорж Дантес оказался очень дальним родственником Натальи Николаевны. По материнской линии он внук графини Елизаветы Федоровны Вартенслебен, жены графа Алексея Семеновича Мусина-Пушкина. Граф Алексей Семенович доводился шестиюродным братом Надежде Платоновне Мусиной-Пушкиной, - бабушке Натальи Николаевны. От Мусина-Пушкина шла прямая линия к ветви Пушкиных. П.Е. Щеголев писал, что их "родство кровное, хотя и весьма отдаленное, - по общему предку Радше".

Дантес проявляет определенный интерес к жене Пушкина, но это не выходит за пределы допустимого. Он бывает в их доме, ездит с ней на прогулки.

Одна из таких прогулок описана неким анонимным лифляндцем. Он относит события к лету 1834 года, но ошибается: летом Натальи Николаевны в Петербурге не было. Скорей всего, прогулка могла состояться после приезда сестер в Петербург в октябре 1834 года. Автор отмечает, что с Натальей Николаевной были её сестры.

Итак, начало октября 1834 года. Острова. Дача графа Виельгорского: "После обеда доложили, что две дамы приехали верхами, желали поговорить с графом. "Знаю, - весело сказал Виельгорский. - И они мне обещали заехать", - и взял меня с собою на балкон. На высоком коне, который не мог стоять на месте и нетерпеливо рыл копытом землю, грациозно покачивалась несравненная красавица, жена Пушкина; с нею были её сестры и Дантес. Граф стал усердно приглашать их войти. "Некогда!" - был ответ. Прекрасная женщина хлыстнула по лошади, и маленькая кавалькада галопом скрылась за березами аллеи. Это было словно какое-то идеальное видение! Тою же аллеей, зимой 1837 года, Пушкину суждено было отправляться на дуэль с Дантесом".

Кстати, этот же "лифляндец" опровергает легенду о том, будто Жорж Дантес и барон Луи Геккерн встретились по дороге в Петербург, где Геккерн увидал больного молодого человека, проникся сочувствием и привез его в Петербург. "Поприще Дантеса было блистательно и кратковременно, - пишет лифляндец. - Он и некий маркиз, оба отставные офицеры французской службы, прибыли в Петербург без всяких средств и покровительства. Они были знакомы с одним только батальным живописцем Ладюрнером, и это знакомство приобрели в гостинице за общим столом, чему я сам был случайным свидетелем". Ладюрнер работал на строительстве Исаакиевского собора. Император Николай Павлович приходил к нему, заказывал батальные сцены. Однажды он увидел здесь Дантеса. Выслушал его просьбу о поступлении на службу, и Дантес был принят.

Императора сопровождает шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф. С этого момента Дантес на его особом учете. Очень похоже, что именно с подачи Бенкендорфа Дантес оказался вблизи барона Геккерна, который не смог пропустить такого красавца.

Только покровительством Бенкендорфа и можно объяснить появление приказа - Дантес принят в кавалергардский полк офицером, а не рядовым, как требовали того правила. Надо сказать, что Александр Христофорович покровительствовал Дантесу до последнего дня пребывания его в России.

"Бенкендорф сказал, что Дантес хороший офицер, - записала А.О. Смирнова, - хорошо вел себя во время дуэли. Государь страшно вспылил и закричал: "Хороший офицер! Танцор! Он часто бывал под арестом, впрочем дело не в этом, а в его непорядочном поведении, недоставало только, чтобы офицер, который имеет честь носить русский мундир, был бы дрянью и струсил бы перед пистолетом. Будет, я решил".

История появления Жоржа Дантеса в Петербурге, его деятельность как агента графа Бенкендорфа, используемого последним для выполнения деликатных заданий, вероятно, была хорошо известна императору, как и то, что именно Дантес должен был отвлечь общественное внимание от связи Николая I с женой Александра Пушкина...

Резкая и твердая позиция Николая Павловича связана не столько с дуэлью, совершившейся вопреки его прямому приказанию, сколько с тем, что Дантес не только не выполнил предписанную ему роль ширмы, но попытался шантажировать самого императора. Николай назвал нидерландского посланника барона Геккерна "старым канальей". Он потребовал безусловного отъезда последнего из России. Причина одна - куклы взбунтовались и решили вывести на общественную сцену самого кукловода. Это разгневало Николая Павловича? "Диплом". 4 ноября 1836 года Пушкин получает анонимный диплом, извещающий его о том, что он принят в орден рогоносцев. Текст гласил: "Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством великого магистра ордена, его превосходительства Д.Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором1 великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена. Непременный секретарь граф И. Борх".

Это тот самый Иосиф Борх, которого Пушкин встретил 27 января, направляясь к месту дуэли вместе с Данзасом. Пушкин не удержался и едко пошутил: "Вот прекрасная пара. Жена живет с кучером, а муж с форейтором". Но дело не в гомосексуалисте графе Борхе и его распутной жене, а в упоминании имени Д.Л. Нарышкина. Обер-егермейстер двора Дмитрий Львович Нарышкин являлся официальным рогоносцем. За счет жены, фаворитки императора Александра I, он сделал замечательную карьеру при дворе. Упоминание Пушкина рядом с Нарышкиным подразумевало, что Наталья Николаевна, подобно жене Нарышкина, - любовница императора.

Николай понял намек правильно. Его отношение к тандему Геккерн-Дантес изменилось на резко негативное.

Пушкин тоже понял правильно. Пасквиль лишь подтвердил его наихудшие опасения. Наталья Николаевна не вняла его предостережениям. А он неоднократно пытался остановить её. "Не кокетничай с государем!" - пишет он ей в одном из писем. 26 августа 1833 года предусмотрительно советует: "Не кокетничай 26-го. Да, бишь: не с кем. Однако все-таки не кокетничай". Почему 26 августа? В этот день торжественно отмечалась годовщина Бородинского сражения, во дворце был бал.

Наталья Николаевна остановиться не хочет и, пожалуй, уже не может. За все приходится платить, и время платы приближается. В рекордно короткий срок ей удается решить проблему старшей сестры, Екатерины Николаевны. В конце 1834 года та становится фрейлиной императрицы.

С лета 1835 года в свете поползли слухи о жене Пушкина и императоре. Осенью стали поговаривать о Наталье Николаевне и Жорже Дантесе.

Совпадение времени возникновения слухов не случайно. Как только в обществе заговорили о романе госпожи Пушкиной и Николая I, Бенкендорф проводит отвлекающий маневр. Запускается слух о том, что Жорж Дантес влюблен в жену Пушкина. Параллельно Дантесу рекомендуют почаще бывать у Пушкиной. Цель ясна: перекрыть одним слухом другой. Отвлечь внимание общества от достигшего апогея романа императора и жены поэта.

Пушкин обеспокоен. 9 мая 1836 года он пишет жене: "И против тебя, душа моя, идут кое-какие толки... видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе гарем из театральных воспитанниц. Нехорошо, мой ангел; скромность есть лучшее украшение вашего пола".

Через семнадцать дней Наталья Николаевна родит девочку, которую назовут Наталья.

Самый банальный подсчет показывает, что зачатие этого ребенка могло произойти в начале и середине сентября 1835 года. Правильность определения даты зачатия можно проверить, просчитав зачатие и рождение третьего ребенка в семье Пушкина, сына Григория. Григорий Александрович Пушкин родился 14 мая 1835 года. Пушкин, словно предугадывая наш интерес, оставил письменное свидетельство о дате зачатия. 3 августа 1834 года он пишет жене из Петербурга в имение Полотняный Завод, где она в то время находилась: "На днях встретил я мадам Жорж. Она остановилась со мною на улице и спрашивала о твоем здоровье, я сказал, что на днях еду к тебе, чтобы сделать тебе ребенка..."

В середине августа Пушкин отправляется в Полотняный Завод. Проводит там всего день и уже 20 августа проезжает через Тверь, направляясь в свое нижегородское имение Болдино.

Григорий Пушкин родился 14 мая, а Наталья Пушкина - 26-го. Двенадцать дней. Следовательно, зачатие Натальи могло произойти не ранее 5 сентября и не позднее 15 сентября 1835 года.

Где был Пушкин в начале сентября?

Летом 1835 года он делает ещё одну попытку освободиться от унизительной зависимости перед государем, он просит об отставке и разрешении выехать в деревню на несколько лет. Этот вопрос поднят на семейном совете. Разговор, вероятно, состоялся в середине июля 1835 года. Еще 14 июля он пишет Наталье Ивановне Гончаровой: "Мы живем теперь на даче, на Черной речке, а отселе думаем ехать в деревню, и даже на несколько лет: того требуют обстоятельства". Отъезд решал все проблемы: долой опеку императора, долой разорительные балы, наряды, кареты, лошадей, то есть решение финансовой проблемы; долой поклонников жены, а самое главное "Того", о котором он все чаще слышит; долой надоевших сестер Гончаровых. Впереди ждала работа. Работа необыкновенно сложная, требующая отдачи всех сил.

Ничего не получается. Император через Бенкендорфа передает, что служить никого не заставляет, но в случае отставки Пушкин лишается права работать в архивах. Смягчая жесткость отказа, Николай предлагает отпуск на полгода и ссуду в 30 тысяч рублей.

Удар нанесен точно. Выбора у Пушкина нет. Лишиться права работать в архивах именно тогда, когда он так активно занят историей Петра Великого, невозможно. Пушкин принимает предложение. Это очередное поражение. Он угнетен, расстроен. Именно сейчас ему необходима моральная поддержка семьи. Но дома он терпит ещё более сильное поражение. Жена категорически отказывается ехать в деревню. Легко можно представить, что она ему говорила при этом, если даже кратковременная поездка в деревню на охоту вызывала у неё ужас. Вот небольшой рассказ О. Смирновой (дочери А.О. Смирновой): "У моего отца было имение в Псковской губернии, и он собирался туда для охоты. Он стал звать Пушкина ехать с ним вместе. Услыхав этот разговор, Пушкина воскликнула: "Восхитительное местопребывание! Слушать завывание ветра, бой часов и вытье волков. Ты с ума сошел!" И она залилась слезами к крайнему изумлению моих родителей. Пушкин успокоил её, говоря, что он только пошутил, что он устоит и против искушения и против искусителя (моего отца)". Нечто подобное она могла высказать и летом 1835 года, когда Пушкин засобирался в деревню. Только все могло быть более жестко и оскорбительно. Вероятно, она затронула и его поэтическое творчество. Слово О. Смирновой: "Раз, когда он читал моей матери стихотворение, которое она должна была в тот же вечер передать Государю, жена Пушкина воскликнула: "Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!" После литературных бесед, которые наводили на Наталью Николаевну "смертную скуку", А.О. Смирнова усаживала её в коляску и катала по городу, "чтобы привести её в хорошее расположение духа".

Натали интересовало не творчество мужа, а деньги и положение в обществе, которое творчество, по её мнению, должно приносить.

Неожиданно она столкнулась с его твердой позицией. Пушкин не хочет уступать. Если не едут они все, то поедет он один.

С середины июля 1835 года Пушкин, оставив семью на даче на Черной речке, перебирается на городскую квартиру. Все его письма за вторую половину июля и август помечены местом отправления: "Спб". Не желая оповещать посторонних о скандале и разрыве, Пушкин пишет Н.И. Гончаровой: "Мы теперь живем на даче, на Черной речке...", но адрес отправления Петербург. В прошлом году, когда Пушкин действительно жил на даче, все письма помечены "Черная речка".

Переговоры с правительством продолжались до конца августа. 27 августа окончательно решен вопрос с отпуском на четыре месяца и денежной ссудой. В этот день в Петербург приезжает сестра Пушкина, Ольга Сергеевна Павлищева. Она поселяется в Павловске, а назавтра отправляется к брату на его городскую квартиру. Если бы встреча происходила на даче, то в ней обязательно приняла бы участие и Наталья Николаевна. Только в случае её отсутствия Пушкин мог рассказать откровенно сестре "все, что он выстрадал со времени своего камер-юнкерства". И что же? Дворцовые ритуалы, обязательное присутствие на разного рода раутах тяготили поэта. Даже процесс ношения мундира доставлял ему боль.

Сестра уговаривает Пушкина сделать ещё одну попытку. Можно приехать к ней под предлогом ответного визита.

30 августа Пушкин вместе с женой приезжает в Павловск к Ольге Сергеевне. Попытки Ольги Сергеевны примирить супругов и уговорить Наталью Николаевну ехать вместе с мужем в деревню наталкиваются на яростное сопротивление последней. Позиция её окрепла после свидания с Николаем Павловичем, которое состоялось 26 августа во время ежегодного бала во дворце в честь победы на Бородинском поле. Пушкина на бал не пригласили. Наталья Николаевна ездила одна и, видимо, нашла поддержку у императора.

Это был первый бал, на который Наталья Николаевна выехала после долгой болезни: 14 мая она родила сына Григория и до середины июля болела.

Возможно, что из Павловска Наталья Николаевна уехала одна. Пушкин остался на некоторое время у сестры, а в самом начале сентября 1835 года отбыл без всякого предупреждения в Михайловское.

Отъезд его создал все необходимые условия для сближения любовников. Смешно даже предполагать, что какой-то Дантес или кто угодно другой мог стать поперек дороги императору. У первой красавицы столицы, муж которой был первым поэтом России, любовник должен быть первым лицом государства. Не ниже. Таково было честолюбие этой женщины.

Слухи об их связи не замедлили появиться в обществе. Наверняка они достигли ушей Пушкина. Не этим ли объясняются его настойчивые слова о невиновности жены, которые он повторяет на смертном одре?

Петр Иванович Бартенев довольно деликатно писал: "Насколько далеко ушел в своих ухаживаниях за Пушкиной Николай I при жизни поэта, мы не знаем; вероятно, дело ограничивалось пока лишь одним флиртом".

Вряд ли. Не тот человек Николай Павлович.

М. Цявловский в комментариях к работе Бартенева ставит вопрос реально: "Этот рассказ, - пишет Цявловский, - надо думать, не соответствует действительности: более чем благосклонное отношение Николая I к вдове поэта давало повод утверждать, что ещё при жизни Пушкина Наталья Николаевна была интимно близка к государю". 23 февраля 1846 года Н.И. Иваницкий записал в дневнике со слов графа В.А. Соллогуба: "Жена Пушкина была в форме красавица, и поклонников у неё были целые легионы. Немудрено, стало быть, что и Дантес поклонялся ей, как красавице, но связей между ними никаких не было. ...Жена Пушкина была фрейлиной при дворе, так думайте, не было ли у неё связи с царем".

Фрейлиной Наталья Николаевна не была. Дантес ухаживал за нею не потому, что она красавица, а потому, что его заставляли это делать.

Павел Петрович Вяземский, хорошо знавший Дантеса, писал: "Молодой Геккерн был человек практический, дюжинный, добрый малый, балагур, вовсе не Ловелас, не Дон-Жуан, а приехавший в Россию сделать карьеру". Трудно представить, чтоб "практический" Дантес-Геккерн рискнул бы своей карьерой, ради которой он и приехал в Россию, перебегая дорогу императору. Зная о заинтересованности императора, не только Дантес, но и никто другой не решился бы уделять жене Пушкина внимания более, чем позволяло приличие.

В 1910 году пришел в Московский исторический музей человек и предложил купить часы с вензелем императора Николая I. Просил он за них 2 тысячи рублей. Когда ему возразили, что часы того не стоят, он сказал, что часы с секретом: "...на внутренней стороне второй крышки миниатюрный портрет Натальи Николаевны Пушкиной". По словам этого человека, дед его служил камердинером при Николае Павловиче; часы эти находились постоянно на письменном столе, дед знал их секрет и, когда Николай I умер, взял эти часы, "чтоб не было неловкости в семье".

Музей не смог купить часы. Человек ушел и больше не вернулся. Вероятно, нашел частного коллекционера, который уплатил требуемую сумму.

Удивительно не то, что музей упустил ценную, ключевую реликвию, связанную с трагедией А.С. Пушкина. Удивительно, что никто не дал себе труда поинтересоваться именем последнего камердинера императора Николая I, проследить его потомков и выйти на того, кто предлагал часы музею.

Старый камердинер напрасно волновался. Семья находилась в курсе интимной жизни Николая Павловича.

8 августа 1835 года император уехал из столицы в инспекционную поездку.

Справедливости ради следует сказать, что во время поездки он получил небольшую травму. 26 августа неподалеку от городка Чембары (Тамбовской губернии) ночью неожиданно понесли кони и коляска, в которой сидели Николай I и Бенкендорф, опрокинулась. У государя оказалась переломанной ключица. Бенкендорф отделался шишкой на лбу.

Первую помощь императору оказал придворный врач Арендт. Около двух недель император и сопровождавшие его лица оставались в Чембарах.

Утром 9 сентября Николай выехал в Петербург.

Следующие двадцать дней он провел в Царском Селе. Свидание его с Натальей Николаевной Пушкиной, вероятнее всего, могло произойти именно в это время.

Начинается медовый месяц императора. Сентябрь 1835 года он посвятил встречам с женой Пушкина. В начале октября Николай Павлович уезжает в Брест-Литовск, где проходили смотр и учения войск N-го пехотного корпуса.

Наталья Николаевна остается одна. Она беременна. Срочно нужно найти и вернуть домой мужа. Необходима экстренная физическая близость с ним, дабы оправдать возможное появление ребенка. 2 октября он получает её первое за весь месяц письмо. Письмо наполнено упреками в неверности.

Свое первое письмо жене Пушкин написал из Михайловского ещё 14 сентября. Он готов помириться. "Хороши мы с тобой. Я не дал тебе адреса, а ты его и не спросила; вот он: в Псковскую губ., в Остров, в село Тригорское".

Письмо остается без ответа. Именно в эти дни развивается роман с императором Николаем.

В письме Пушкин называет жену "милый мой друг". С одной стороны, это обычная форма вежливости, дающая возможность пишущему всегда отступить, не нанеся урона чести и достоинству, но с другой стороны - это мостик, переброшенный для примирения. Наталья Николаевна им не воспользуется.

Пушкин ждет ещё неделю. Бесконечно тянутся семь дней. Он злится и решает напомнить ей о её обязанностях. "Жена моя, - строго вопрошает он, вот уже 21-е, а я от тебя ещё ни строчки не получил. Это меня беспокоит поневоле, хоть я знаю, что ты мой адрес, вероятно, узнала не прежде как 17-го, в Павловске".

Он надеется, что жена, ангел, мадонна, только и делает, что разыскивает адрес беспутного мужа. С этой целью даже в Павловск к сестре Ольге Сергеевне, вероятно, поехала. Как хочется, чтобы все было именно так! Не получается ничего и не могло изначально получиться. Жена Пушкина не любила. А в последние месяцы боялась и... ненавидела. Чувство её и её любовника - Николая Павловича - по отношению к Пушкину поразительно совпали. "Николай I Пушкина видел под страхом, - писала Марина Цветаева, под страхом видела его и Гончарова. Их отношение тождественно. Если Николай I, как мужчина и умный человек, боялся в нем ума, Наталья Гончарова, как женщина, существо инстинкта, боялась в нем - его всего".

Основой их связи была месть. Не прелюбодеяние, не секс, а месть. За то, что был. Не отпускал. Даже в минуты полнейшей близости не только разделял, но охватывал, обнимал их чувством и мыслью творца.

Пушкин ждет. Горькое ожидание отравляет жизнь. Ежедневно приходит в Тригорское. Спрашивает писем. Огорчается отказом. Кисло шутит. Вяло читает стихи. После обеда уходит.

25 сентября он не выдерживает и пишет новое письмо: "Пишу тебе из Тригорского. Что это, женка? Вот уж 25-е, а я все от тебя не имею ни строчки. Это меня сердит и беспокоит. Куда адресуешь ты свои письма?"

Никуда. Писем нет.

А ему так хочется поговорить с нею, поделиться своими тревогами. "...Все кругом меня говорят, что я старею, иногда даже чистым русским языком. Например, вчера мне встретилась знакомая баба, которой не мог я не сказать, что она переменилась. А она мне: да и ты, мой кормилец, состарился да и подурнел. Хотя могу я сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был".

Ей всего двадцать три. Молодость жестока. Не понять ей стареющего мужа.

А он не унимается. Уж, видно, не ждет ответа. Пишет для себя: "Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошки деньги трудовые и не вижу ничего в будущем".

2 октября 1835 года. Праздник. Получено письмо от Натальи Николаевны. Он отвечает в тот же день: "Получил я, ангел кротости и красоты! письмо твое, где изволишь ты, закусив поводья, лягаться милыми и стройными копытцами, подкованными у Mde Katherine. Надеюсь, что теперь ты устала и присмирела. Жду от тебя писем порядочных, где бы я слышал тебя и твой голос - а не брань, мною вовсе не заслуженную, ибо я веду себя как красная девица".

Он очень старается взбодриться. Прочь мрачные мысли и "невероятные предложения", о которых он говорил Жуковскому1. В январе 1836 года Пушкин пишет П.В. Нащокину: "Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться".

Он ропщет и боится. Боится преждевременного старения, залысин, боится увидеть в глазах жены правду. Боится смотреть на маленькую Наташу.

Ребенок растет. Брат Натальи Николаевны, Дмитрий Гончаров, писал сестре Екатерине: "Наташа и Александрина в середине августа уехали в Ярополец с тремя старшими детьми, маленькая Таша осталась здесь (она очаровательный и очень рослый для своих лет ребенок)". Для чего он подчеркивает, что девочка очень рослая? Не в Пушкина?

Вероятно, семья уже давно знала правду. Поэтому для Екатерины Николаевны достаточно только намека, чтоб понять, о чем хочет сказать брат.

Наташа превратилась не только в рослую девушку, но и в красавицу. В шестнадцать лет она влюбляется в сына бывшего шефа жандармов графа Орлова. Брак не состоялся из-за противодействия отца. Но юная Наташа не оставляет попыток породниться с кем-нибудь из высших жандармских чинов. Не пройдет и года, она станет невестой, а потом и женой Михаила Леонтьевича Дубельта, сына управляющего Третьим отделением Леонтия Васильевича Дубельта. Создается впечатление, что девушка постоянно находилась в сфере внимания тайной полиции.

Почему же граф Орлов отказал молодым людям в благословении, а действующий управляющий Третьим отделением дал согласие на брак своего сына с дочерью Пушкина? Граф Орлов к событиям вокруг Пушкина и его семьи в 1835-1837 годах был не причастен, а Леонтий Васильевич Дубельт имел самое непосредственное отношение. Он знал, что в жилах Натальи Александровны Пушкиной течет кровь Романовых. Интересно, получил ли Дубельт разрешение Николая Павловича? Не мог не получить. Но если речь идет не о разрешении, а о повелении?

Наталью Николаевну Пушкину выдают за генерал-майора П.П. Ланского1, а дочь Наташу - за Михаила Дубельта. Все под контролем. Может быть, именно поэтому Михаил Дубельт обращался со своей семьей - трое детей! - очень скверно. Он пьет, проигрывает огромные деньги в карты. Женщины, конечно, тоже были. Возможно, в основе ущемленное самолюбие?

Мог быть у Леонтия Васильевича Дубельта свой интерес в этом деле? Мог, и, кажется, был. Поэт Пушкин Дубельта не интересовал, но иметь совместных внуков с живым императором - это кое-что. Пусть даже внуки незаконные, даже тайные, но кровь-то одна.

Леонтий Васильевич сделал удачное вложение капитала, так ему казалось, но судьба... Николай Павлович умер в феврале 1855 года. В следующем году оставил свою хлебную должность Дубельт.

В 1862 году супруги Дубельт развелись. Наталья Александровна остается с тремя детьми, но не унывает. Ее часто приглашают на придворные балы, где она ещё до окончания бракоразводного процесса знакомится с офицером прусской службы принцем Николаем Вильгельмом Нассауским. В 1867 году они повенчались.

За неполных семь лет Наталья Александровна родила принцу троих детей. Она стала титулованной дамой, получив ещё до венчания титул графини Меренберг, пожалованный ей зятем принца Николая Нассауского, владетельным князем Георгием Вальден Пирмонтом.

Графиня Наталья Александровна Меренберг жила постоянно за границей. Умерла она в Канне на вилле своей дочери Софии 10 марта 1913 года. Наталья Александровна Пушкина-Дубельт-Меренберг вошла в высшую европейскую аристократию. Дети её сделали ещё один шаг, приблизившись к монаршьим домам Европы.

В 1891 году в Сан-Ремо Софья Николаевна Меренберг, дочь Натальи Александровны, обвенчалась с великим князем Михаилом Михайловичем Романовым. В России это известие вызвало бурю негодования. Император Александр III, видимо, послал отцу невесты принцу Николаю Вильгельму Нассаускому телеграмму: "Этот брак, заключенный наперекор законам нашей страны, требующим моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный и не имевший места".

Что так взволновало императора? Подобные случаи имели место и раньше. Реакция Александра слишком болезненна. Дело в том, что великий князь Михаил Михайлович Романов являлся внуком Николая I. Император Александр III знал, что Наталья Александровна Меренберг - дочь от внебрачной связи Николая Павловича и Натальи Николаевны Пушкиной, следовательно, её дочь Софья фактически внучка Николая I.

Новобрачные нарушили один из основных законов православной России: близкие родственники не могли вступать в брак. Скандальный кровосмесительный брак вызвал столь резкую реакцию императора.

Новобрачные перебрались на постоянное жительство в Англию. Королева Виктория пожаловала Софье Николаевне и её потомству титул графов де Торби.

Традицию, заложенную бабушкой Натальей Александровной де Торби, поддержала дочь Софьи Николаевны, Надежда Михайловна де Торби, вышедшая замуж за принца Джорджа Маунбеттена, родного дядю принца Филиппа Эдинбургского. В.М. Фридкин в книге "Пропавший дневник Пушкина" писал: "Старшая дочь Софьи Николаевны, Надежда Михайловна (правнучка Пушкина), вышла замуж за принца Джорджа Маунбеттена, родного дядю принца Филиппа Эдинбургского - супруга нынешней английской королевы Елизаветы. Так потомки Пушкина породнились ещё и с членами английской королевской семьи".

Тут добавить нечего. Юридически все верно, только фактически не потомки Пушкина вошли в английскую королевскую семью, а потомки Николая I.

Выстрел во тьме

Дуэль - убийство и самоубийство одновременно, так считала Русская православная церковь. Причем до момента выстрела неизвестно, кого назовут убийцей, а кого самоубийцей. Оба желания в равной мере присутствуют в душах обоих. Победит тот, в ком желание стать убийцей сильнее.

Полтора десятка раз выходил на поединки Александр Сергеевич Пушкин. Он стрелялся с офицерами и штатскими в Кишиневе, Москве и Петербурге, даже со своим лицейским другом Кюхельбекером, но только один раз он выстрелил в противника прицельно и... не попал. Остальные разы он дожидался выстрела противника, потом стрелял вверх или вообще отказывался стрелять, и дело кончалось миром. Видимо, сильнее в нем было желание стать самоубийцей. Человек, склонный к суициду, может годами искать руку, которая нанесет ему смертельный удар.

Холодным январским вечером 1837 года двое встретились в пустынном месте у речки с подходящим названием - Черная. Выстрел, и падает в снег смертельно раненный человек. Потом он приходит в себя и тоже стреляет. Это его второй прицельный выстрел по человеку. Он попадает, сам себе кричит: "Браво!" Но противник поднимается - он слегка ранен в мякоть руки. Никогда тебе не стать убийцей, если велико желание стать самоубийцей.

Один через двое суток умрет, другой проживет ещё полвека.

О первом в России будут помнить всегда, о втором помнят только потому, что он убил Пушкина.

Со дня дуэли между кавалергардским офицером бароном Дантесом-Геккерном и поэтом Александром Пушкиным прошло сто шестьдесят пять лет. Чем дальше от нас уходит день поединка, тем больше вопросов вызывает его ход и организация.

Данные об участниках на момент дуэли:

1) Пушкин, Александр Сергеевич - 37 лет без четырех месяцев, низкоросл (161 сантиметр), плотного телосложения, страдает хроническим аневризмом (расширение вен), возможно, имелись проблемы с сердцем; в юности много фехтовал, плавал, боксировал, к моменту дуэли уже несколько лет не занимался физическими упражнениями, недостаток движения возмещал длительными пешими прогулками; в молодости достаточно много упражнялся в стрельбе из пистолетов, к поединку с известным дуэлянтом Толстым Федором Ивановичем (кличка "Американец") готовился годами; в движениях порывист, по характеру вспыльчив, нетерпелив; глубокая подавленность перед поединком в последние день-два сменяется резким подъемом настроения, очень близко напоминающим истерический припадок; в декабре 1836 года и январе 1837-го испытывает физическое недомогание, его постоянно лихорадит (резко меняется температура тела), в день дуэли температурил.

2) Дантес-Геккерн Жорж Карл, барон - в день похорон Пушкина ему исполнилось двадцать пять лет; высок, физически силен, профессиональный военный; расчетлив, ловок, достаточно хорошо тренирован, самолюбив, жесток, опыта дуэльного не имеет, во Франции принимал участие в вооруженных столкновениях; незадолго до поединка перенес обострение венерического заболевания (предполагается сифилис).

Анализируя физическое и психическое состояние дуэлянтов накануне поединка, можно прийти к выводу, что больше шансов победить у Жоржа Дантеса, однако при правильной подготовке к дуэли шансы победить были и у Пушкина.

Правильная подготовка предполагает, прежде всего, удержание инициативы в своих руках. Пушкин, последовательно идущий к поединку уже три месяца (с ноября 1836 г.), как только вопрос о самом поединке решен окончательно, немедленно отстраняется от всякого участия в его организации. Он доходит до того, что отказывается даже выбрать себе секунданта, предложив секунданту Дантеса, виконту Д'Аршиаку, выбрать любого угодного тому секунданта. Случай беспрецедентный. Дуэльная практика ничего подобного не знала. Конечно, Д'Аршиак отказывается от такого предложения.

Пушкин - игрок по натуре - искусно блефует, возможно, он о чем-то догадывается и хочет дать понять противникам, что знает их замысел. Противная сторона отказалась не сразу. Они тщательно обсудили предложение Пушкина. Казалось, он сам идет в расставленные сети, но они правильно поняли, что предложения провокационны по сути и ведут к нарушению дуэльного кодекса. Предложение отвергнуто. С этого момента инициатива полностью переходит к Дантесу и Д'Аршиаку. Именно они выбирают место, время и род оружия. Это очень важно. Чувствуется, что за молодыми людьми стоит опытный и хитрый барон Луи Геккерн, считающийся приемным отцом Дантеса, а фактически партнер по сексу.

Барон Геккерн Луи Борхард де Беверваард родился 30 ноября 1791 года, сын майора от кавалерии Эверта Фридриха ван-Геккерна (1755-1831) и Генриетты-Жанны-Сузанны-Марии графини Нассау. Службу начал добровольцем во флоте. С 1815 году перешел на дипломатическое поприще - секретарь нидерландского посольства в Стокгольме. В 1823 году он появляется в Петербурге: сначала поверенным в делах, а через три года он уже посланник при русском дворе.

Это противник опасный. Для Пушкина существовала реальная угроза. Александр Яковлевич Булгаков, московский почт-директор, человек чрезвычайно информированный, в письме к дочери написал: "...отправься Пушкин один, он мог быть убит без всякого соблюдения каких бы то ни было правил дуэли".

Племянник поэта Лев Павлищев в работе "Кончина Александра Сергеевича Пушкина" утверждал, что Геккерн сообщил Бенкендорфу о предстоящей дуэли. "...Бенкендорф, будто бы обрадовавшись предстоящей поэту опасности и нимало не интересуясь земным существованием Дантеса, выслушивает Геккерна с притворным участием, обещает ему предупредить дуэль арестом враждующих, и действительно: посылает на другой день с жандармом кого следует, но... не к месту встречи, а в противоположную сторону, едва ли не в Екатерингоф".

Если все это имело место, а не доверять Павлищеву в данном случае нет основания, то перед нами классическая ситуация - сговор представителя иностранного государства и человека, обязанного по долгу службы обеспечивать безопасность России. На первый взгляд, Бенкендорф очень рисковал. Он знал, что император Николай взял с Пушкина обещание не драться на дуэли. Пушкин нарушил данное слово, но и он, глава тайной полиции, знал об этом и не поставил в известность императора.

Причины должны были быть очень вескими. Риск для Бенкендорфа может быть оправдан только серьезнейшими обстоятельствами. И это обстоятельство только одно - Бенкендорф точно улавливает невысказанное пожелание императора.

Геккерн должен был показать Бенкендорфу письмо Пушкина, полученное 26 января. Посланник как раз собирался на обед к графу Григорию Строганову. Сомнительно, чтобы барон поехал прямо к Бенкендорфу. Он - посланник иностранного государства и являться открыто к чиновнику столь высокого ранга не мог - по протоколу он должен обратиться в Министерство иностранных дел.

Встреча должна состояться приватным образом. Посредником вполне мог выступать граф Строганов - именно он благословил на дуэль, подсказав, что вызов может сделать Жорж Дантес. Встреча с Бенкендорфом произойдет во второй половине дня: известно, что граф Григорий Строганов, по старому обычаю, обедал очень рано.

Геккерн показал письмо Бенкендорфу. Возможно, Геккерн сам прокомментировал некоторые места. Например: "Подобно старой развратнице, Вы сторожили жену мою во всех углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына..." Пушкин явно, как и многие, знал о подлинных взаимоотношениях сорокашестилетнего Геккерна и двадцатипятилетнего Дантеса. Отсюда намек на старую развратницу и на "так называемого сына". Для голландского посланника этот скандал мог означать конец карьеры только в том случае, если Пушкин знал или догадывался о связи любовника-посла с Третьим отделением. Конец дипломатической карьеры автоматически лишал его множества благ, среди которых интерес к молодым мужчинам преобладал. А молодые кавалергарды стоят дорого. Геккерну пришлось даже заняться мелкооптовой контрабандой спиртных напитков в Петербург, чтоб как-то поправить свое финансовое положение. Другим источником его доходов стала торговля антиквариатом. Но всего этого катастрофически не хватало. В январе 1837 года Дантес женится на Екатерине Николаевне Гончаровой, сестре Натальи Николаевны Пушкиной, урожденной Гончаровой. Брак удобен как маскировка. Теперь Дантес женат и жена его находится в одном доме с Геккерном. Приличие соблюдено.

Но что-то в этих строчках письма обеспокоило всесильного шефа жандармов. Сам по себе скандал с Геккерном и его любовником Бенкендорфа не пугал. Пугал его Пушкин, который сумел докопаться до деловых отношений шефа жандармов и посланника иностранного государства. А что, если он копнет глубже? Конечно, только это могло испугать Бенкендорфа настолько, что он идет на обман императора. Скорей всего, об увлечениях Геккерна Третье отделение знало давно. Эта категория лиц всегда уязвима для шантажа и вербовки. Дантеса Геккерну "подставили", пообещав быстрое продвижение по службе, что и произошло в действительности. Вся гвардия удивлялась, как могло получиться, что Дантес, в нарушение всех правил, был принят в полк сразу офицером. Пушкин отметил это событие в своем дневнике.

Таким образом, нидерландский посланник барон Луи Геккерн оказался объектом вербовки и стал давать информацию. Скандал с Геккерном мог приоткрыть завесу над тайной взаимоотношений иностранного дипломата и тайной политической полиции России. Кроме того, агент, причем очень ценный агент, мог быть окончательно потерян.

Желания и намерения барона Геккерна и генерала Бенкендорфа полностью совпадали. Бенкендорф проникся озабоченностью Геккерна.

Они сидят друг против друга. Равные противники и сильные партнеры. Их возможный разговор легко реконструировать. Посланник сообщает, что дуэль неизбежна, и просит принять меры для её предотвращения, предотвращения раз и навсегда. Дуэли в России запрещены, и шеф жандармов обязан пресечь нарушителя закона, но... официального донесения агентов пока нет, следовательно, реагировать рано; если же такое донесение поступит, то наряд жандармов на место дуэли будет послан, но совсем необязательно он попадет именно туда, где будет происходить эта дуэль.

Лукавый Александр Христофорович очень точно оценил редчайшую возможность не только разделаться с беспокойным поэтом независимо от исхода поединка, но и ещё сильнее повязать своего агента кровью.

Геккерна такой подход к решению проблемы не устраивал. Причин было две.

Первая: если исход поединка трудно предсказать, то каким образом можно гарантировать безопасность Дантеса?

Бенкендорф со свойственной ему жестокой язвительностью напомнил встревоженному папаше, что дуэль - дело благородное, кроме того, стальной панцирь, заказанный для Дантеса ещё в ноябре 1836 года, мог в значительной мере обезопасить его1. Конечно, согласно правилам секунданты обязаны проверять перед началом поединка одежду соперников, но эту формальность теперь уже никто не выполняет.

Вторая: как обезопасить Дантеса от закона, который очень сурово вплоть до смертной казни - карал участников дуэли?

Скорее всего, Бенкендорф заверил, что он, основываясь на мнении света, которое наверняка будет на стороне Дантеса, приложит все усилия, чтоб смягчить приговор. В худшем случае виновник послужит пару лет на Кавказе кстати, молодому человеку это пойдет только на пользу.

Барон покинул графа неудовлетворенным. Необходимо обезопасить Дантеса не наполовину, а полностью или почти полностью.

Прежде всего следует точно выбрать род оружия. Учитывая разницу в росте и быстроте реакции между Дантесом и Пушкиным, казалось бы, что предпочтение должно быть отдано холодному оружию. Кто-то подсказал, что Пушкин в прошлом был хорошим фехтовальщиком. Кроме того, дуэль с помощью холодного оружия предполагает плотный контакт противников, что исключает участие третьего лица, имеющего возможность повлиять на исход поединка. Выбор пистолетов связан с появлением на месте дуэли третьего лица - ещё одного стрелка. Именно под него выбирали место и время дуэли.

Но осторожный Геккерн делает попытку примирить непримиримое. Вечером 26 января, после посещения Бенкендорфа, он едет к Пушкину. Жуковский записал у себя в дневнике: "В понедельник приезд Геккерна и ссора на лестнице".

В дом барона не пустили. Пушкин вышел к нему на лестницу. Вероятно, Геккерн уже в эту секунду понял, глядя на Пушкина, что примирение невозможно. Екатерина Николаевна Мещерская (урожденная Карамзина), встретившись с Пушкиным во второй половине декабря 1836 года, писала позднее: "...я была поражена лихорадочным состоянием Пушкина..."

Пушкин сам отмечал свое нервно-болезненное состояние. Будучи на именинах у Николая Ивановича Греча, он говорил хозяину: "Все словно бьет лихорадка, все как-то везде холодно и не могу согреться; а порой вдруг невыносимо жарко".

Они стоят друг против друга на полутемной лестнице. Барон унижен - его даже не пригласили в переднюю. Выдержка начинает ему изменять. Пушкин только этого и ждет. Он взрывается целым потоком оскорблений. Михаил Яшин полагал, что имело место оскорбление действием.

Это возможно. Он мог избить швейцара "по всем правилам английского бокса" только за то, что несчастный не вовремя открыл ночью дверь, он бросался с ножом на капитана Рутковского, а приложиться к физиономии Геккерна в тот момент и в том состоянии - святое дело.

На другой день Геккерн принял вызов, но кажется, что он ещё надеется на мирный исход. В его письме к Пушкину есть слово, которое можно воспринять как скрытый, слабый символ надежды. "Мне остается только сказать, - пишет барон Геккерн, - что виконт Д'Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Геккерном; прибавлю при этом, что эта встреча должна состояться без всякой отсрочки. Впоследствии, милостивый государь, я найду средство научить вас уважению к званию, в которое я облечен и которое никакая выходка с вашей стороны оскорбить не может".

Еще П.Е. Щеголев обратил внимание на слово "впоследствии".

Он писал: "Очевидно, Геккерн не верил в серьезность дуэли, если писал, что впоследствии, после дуэли, он найдет средство научить Пушкина уважению к его званию. Не лишенная интереса черточка!"

Геккерн действительно, с одной стороны, старается уладить дело, даже после того как Пушкин вышвырнул его из своего дома и, видимо, при этом нецензурно ругался. В оправдательном письме на имя своего министра Геккерн пишет: "Все же я готов представить вашему превосходительству копию с него (письма от Пушкина. - А.З.), если вы потребуете, но на сегодня разрешите ограничиться только уверением, что самые презренные эпитеты были в нем даны моему сыну, что доброе имя его достойной, давно умершей матери было попрано, что моя честь и мое поведение были оклеветаны самым гнусным образом". Ни слова о матери Дантеса Пушкин не написал. Возможно, Геккерн имеет в виду намек на незаконнорожденность Дантеса, но это маловероятно. Скорей всего, Геккерн смешал письменные и устные оскорбления, прозвучавшие на лестнице у квартиры Пушкина. Боюсь, что Пушкин ругался "по матушке", а иностранец Геккерн перевел идиоматическое выражение буквально.

С другой стороны, практически лишь одни сутки идет окончательная подготовка к тому, что А.Я. Булгаков позднее назовет "убийством без всяких правил".

Подыскивается подходящее место на Черной речке неподалеку от Комендантской дачи. Вроде бы не совсем удобно, ибо на даче зимой жил сторож, а рядом - дом арендатора Дм. Мякишева, могли быть нежелательные свидетели, но зато есть хозяйственные постройки, что могут послужить замечательным местом для размещения некоего третьего лица, которое условно мы назовем "Стрелок".

Надо сказать, что выстрелы действительно были услышаны. Вот что писал В.Я. Рейнгард в статье "Где настоящее место дуэли Пушкина?": "...прибежал к старику Мякишеву впопыхах дворник Комендантской дачи Матвей Фомин и сказал, что за комендантским гумном какие-то господа стрелялись".

В 1858 году по просьбе Я.А. Исакова К.К. Данзас показал ему место дуэли. Вероятно, за двадцать лет Данзас успел кое-что подзабыть - указал, что находилось оно с правой стороны от дороги в Коломяги, за огородом Мякишева. "За этим забором, - писал Исаков, - по словам Данзаса, в 1837 г. начинался кустарник и потом лес, который продолжался параллельно во всю длину Ланской дороги. В недальнем расстоянии от забора он указал мне место, где происходила дуэль".

"Сравнивая расположение места, указанного Мякишевым, - писал В.Я. Рейнгард, - с местом, указанным г. Исаковым, нельзя не видеть, что первое (второе?) находится слишком близко к Коломягской дороге и поэтому едва ли могло быть избрано для поединка, тогда как место, указанное Мякишевым, совершенно было в стороне и закрыто от дороги гумном и сараем и при этом имело то преимущество, что на самой Комендантской даче никто зимою, кроме дворника, не жил".

Раненого Пушкина Данзас и Д'Аршиак вели к дороге коротким путем - мимо гумна и сарая, через пролом в ограде и к карете, которая стояла у Комендантской дачи.

Откуда взялась карета? Лев Сергеевич Пушкин рассказывал своей сестре Ольге Сергеевне, что он слышал, "будто бы Геккерн-старший в день поединка поехал к Комендантской даче в наемной карете, а не в своей, опасаясь быть узнанным публикой. Затем приказал кучеру остановиться не на особенно далеком расстоянии от места поединка, выслал якобы на рекогносцировку своего камердинера и, получив донесение последнего о страшном результате, отослал экипаж с этим лицом для одного из раненых соперников; сам же будто бы нанял проезжего извозчика, на котором и ускакал путями окольными, не желая подвергаться любопытным взглядам".

Рассказ походит на правду. Пушкина действительно привезли домой в карете. В этой карете на Черную речку приехали четыре человека: Луи Геккерн, Дантес, Д'Аршиак и камердинер. Зачем Геккерн взял камердинера? Для чего лишний свидетель? Видимо, без него нельзя было обойтись. У него своя роль. Какая? Он не только принесет весть о результате поединка, но сам будет участвовать в нем. А что, если это наш "стрелок"?!

Данзас вспоминал, что когда их сани подъехали, то никого не было, потом появились, непонятно откуда, Дантес и Д'Аршиак. Наверное, они приехали раньше. Стрелок-камердинер пошел к строениям Комендантской дачи выбирать позицию - это или сарай, или гумно, крыша сарая, - остальные скрылись вместе с каретой и наблюдали из укрытия, пока не заметили, что приехали сани с Пушкиным и Данзасом. Противники и секунданты обходят строения и спускаются в ложбину.

Итак, все на своих местах: Геккерн в карете, дуэлянты и секунданты в ложбине, "стрелок" на чердаке одного из строений. Все ждут.

Место преступления определено. Теперь необходимо определить время. Время назначали Дантес и Д'Аршиак. Это очень важно для успеха задуманного ими плана. Обычно дуэли назначаются на рассвете; не так было в данном случае. Время дуэли определили только 27 января, когда Пушкин привез своего секунданта Данзаса к секунданту Дантеса Д'Аршиаку.

По показаниям Данзаса и его воспоминаниям, записанным А. Аммосовым, известно, что Пушкин встретил Данзаса на Пантелеймоновской улице или на Цепном мосту возле Летнего сада. Шел первый час пополудни.

27 января 1837 года Пушкин ехал в санях. Усадил в них Данзаса, предложив тому быть свидетелем одного разговора, который должен был произойти во французском посольстве. По воспоминаниям Данзаса, Пушкин напористо и грубо требовал от Д'Аршиака, чтобы дуэль состоялась немедленно. Это очень странно, потому что не Пушкин, а именно Д'Аршиак и Дантес требовали немедленно покончить с этим делом. Уже в 9 часов утра 27 января Д'Аршиак прислал Пушкину записку с требованием встречи "в ближайшее время". Пушкина письма Д'Аршиака раздражают. В ответном письме он предлагает отказаться от каких-либо переговоров между секундантами и заявляет, что "я приведу своего только на место поединка. Так как г. Геккерн меня вызывает и обиженным является он, то он может сам выбрать мне секунданта, если видит в том надобность: я заранее принимаю его, если бы даже это был его егерь".

Пушкин, кажется, просто для видимости предоставляет противнику всё большие льготы. Он хочет испугать их своими радикальными предложениями. И они действительно испуганы, они опасаются промедления (видимо, все готово) и какой-то огласки. Из письма виконта Д'Аршиака А.С. Пушкину 27 января 1837 года: "Всякое промедление будет рассматриваться им (Дантесом. - А.З.) как отказ в удовлетворении, которое вы обязаны ему дать, и как попытка огласкою этого дела помешать его окончанию".

Именно Д'Аршиак после столь резких писем должен был продолжать требовать сегодня же решить дело, но Данзас эти слова вкладывает в уста Пушкина, что может свидетельствовать о том, что после смерти Пушкина между Данзасом, Д'Аршиаком и Дантесом произошла встреча, на которой была выработана линия поведения во время следствия. Конечно, проще всего показать Пушкина инициатором дуэли. Цель - смягчить наказание. Со слов Данзаса получается, что Пушкин сначала представил его как своего секунданта, а потом уже спросил его согласия. "Теперь я вам могу сказать только одно, - якобы заявил Пушкин, - если дело это не закончится сегодня же, то в первый же раз, как я встречу Геккерна - отца или сына, - я им плюну в физиономию. - Тут он указал на Данзаса и прибавил: - Вот мой секундант.

Потом он обратился к Данзасу с вопросом:

- Согласны вы?

После утвердительного ответа Данзаса, Пушкин уехал, предоставив Данзасу, как своему секунданту, условиться с Д'Аршиаком о дуэли".

Пушкин возвращается домой. Приказывает кучеру ждать. Некоторое время проводит в доме и выходит в 13 часов.

День был ясный, но морозный - 15 ниже нуля. Пушкину последнее время нездоровилось. Его постоянно лихорадит.

Он возвращается и меняет надетую ранее бекешу на теплый, красный с зелеными клеточками архалук. Затем вновь уезжает. Возвращается примерно через час и после 14 часов ждет Данзаса. Тот вскоре приходит. Пушкин отрешенно соглашается со всеми условиями дуэли и отсылает секунданта за пистолетами, которые уже заказаны в оружейном магазине Куракина.

После 15 часов Пушкин встречается с Данзасом в кондитерской Вольфа на углу Невского проспекта. Последний привозит пистолеты. В 16 часов на санях они едут к месту дуэли.

"На место встречи, - писал виконт Д'Аршиак князю Вяземскому 1 февраля 1837 года, - мы прибыли в половине пятого. Дул очень сильный ветер, что заставило нас искать убежища в маленькой сосновой роще. Так как большое количество снега могло стеснять противника, пришлось протоптать тропинку в двадцать шагов".

К вечеру погода изменилась. Поднялся сильный ветер, а это оказалось очень кстати для заговорщиков. Д'Аршиак говорит о большом количестве снега, но почему не поискать место там, где снега поменьше? Потому, что это место заранее присмотрено и хорошо просматривалось с строений Комендантской дачи. В.А. Жуковский уточняет, что "снег был по колена".

Пришлось его утаптывать. Трое - Данзас, Д'Аршиак и Геккерн принялись за дело. Пушкин вместе с топтунами не работает. Он сидит в куче снега и поторапливает.

На все приготовления ушло минут 30-40. Примерно в 17 часов 10 минут противники готовы к бою.

На календаре 27 января. Даже в ясный день солнце садится около 16 часов, а в 17 часов 10 минут уже почти полная темнота. Никто не говорит о факелах или костре. Их не было. Следовательно, выстрелы прозвучали в темноте. Очень странно, если не учитывать, что "стрелок" может ещё хорошо видеть силуэты дуэлянтов на белом снегу. Писатель Теофиль Готье посетил Петербург в 1858 году. Он так описывает январский вечер: "В Санкт-Петербурге ночь приходит быстро, и с трех часов пополудни нужно уже зажигать лампы".

Таким образом, дуэль проходила почти в полной темноте.

Согласно условиям дуэли, противники должны были сходиться с расстояния 20 шагов до барьера (им стали брошенные на снег шинели) и тогда стрелять. Длинноногий Дантес должен подойти к барьеру раньше Пушкина, но он не торопился идти, зато поторопился выстрелить почти не целясь, как только Пушкин оказался у своего барьера. Плохая видимость предполагает длительное прицеливание, что во время своего выстрела и сделал Пушкин. Он целился очень долго, и не только потому, что тяжело ранен, но и потому, что плохо видел противника. Дантес стреляет, не дойдя одного шага до барьера. "Стрелок" же знает, что выстрел Дантеса последует в тот момент, когда Пушкин подойдет к барьеру. Он находится в полной готовности с того момента, как секундант подал команду сходиться.

С момента подписания протокола дуэли секундантами допущен ряд нарушений дуэльных правил. Вернее будет сказать, что нарушения заложены в условия дуэли, и это обусловлено именно наличием третьего участника поединка. Согласно дуэльному кодексу В. Дурасова, "протокол становится обязательным, когда он будет подписан секундантами и противниками". В распоряжении исследователей имеется протокол поединка, на котором подписи только секундантов. Он прилагается к военно-судному делу о дуэли и представлен Дантесом. Если подписи Пушкина на этом документе нет, то, следовательно, он подложный и может значительно отличаться от оригинала.

Далее, согласно "Правилам дуэли Франца фон Болгара", "сигнал состоит из трех ударов в ладоши, производимых в равные промежутки времени". В действительности сигнал сходиться подан Данзасом взмахом руки, в которой шляпа. Современники дуэли сразу посчитали это странным. А.О. Смирнова записала: "...мой муж, Киселев и Андрей Карамзин говорили вчера, что нельзя воспрепятствовать противникам драться серьезно, если таково их желание; странно только, почему Дантес выстрелил так скоро, если было условлено, что противники должны стрелять одновременно? Тут что-то не совсем ясно. Киселев говорит, что вместо того, чтобы дать сигнал, сняв шляпу, следовало считать до трех, после чего должны были последовать выстрелы". Считать до трех или хлопать в ладоши - это звуковой сигнал, а его на чердаке сарая можно не услышать, поэтому звуковой сигнал заменен визуальным - взмахом руки со шляпой в ней.

Какова подлинная роль К.К. Данзаса? Знал ли он о заговоре? Во всяком случае он пошел на поводу у Д'Аршиака и Дантеса. Вероятно, в силу особенностей своего характера. Данзас характеризуется, как "отличный боевой офицер, светски образованный, но крайне ленивый и, к сожалению, притворявшийся повесой". Эти черты характера сыграли негативную роль в ходе и подготовке поединка. Он не протестовал против времени проведения дуэли, не заметил, что противников "расставили" по местам, когда требуется провести жеребьевку, взял шляпу и сделал роковой взмах, вместо того чтобы подать сигнал голосом. Единственный раз он проявил твердость, когда Дантес предложил ему не говорить никому о своем участии в дуэли. Данзас отказался. Хотя впоследствии, видимо, вошел в соглашение с Д'Аршиаком и Дантесом и в ходе следствия дал искаженные показания. И ещё трудно допустить, чтобы боевой офицер, полковник мог не услышать ружейного выстрела.

Дантес выстрелил мимо, а пуля "стрелка"-снайпера поразила Пушкина в правый бок, причем удар был чуть сзади и сверху вниз по касательной. Виконт Д'Аршиак писал, что Пушкин "упал на шинель, служившую барьером, и остался неподвижным, лицом к земле". Следовательно, Пушкина "расставили" спиной к строениям Комендантской дачи и правым боком к "стрелку".

Врач и писатель Владимир Иванович Даль делал вскрытие тела. Вот его записка: "По окружности большого таза с правой стороны найдено было множество небольших осколков кости, а, наконец, и нижняя часть крестцовой кости была раздроблена.

По направлению пули надобно заключать, что убитый стоял боком, в пол-оборота и направление выстрела было несколько сверху вниз. Пуля пробила общие покровы живота в двух дюймах от верхней оконечности чресельной или подвздошной кости правой стороны и, встретив сопротивление в крестцовой кости, раздробила её и засела где-нибудь поблизости. Время и обстоятельства не позволили продолжать подробнейших розысканий".

Какие обстоятельства не позволили врачу вынуть пулю? Агенты Третьего отделения, постоянно присутствовавшие в доме, вероятно, получили на этот счет специальное указание. Можно только удивляться, что Далю вообще позволили сделать предварительное исследование раны. Ни о каких "подробнейших розысканиях" речи быть не могло.

В.И. Даль, видимо, хорошо представлял важность результатов вскрытия, поэтому в краткой форме сумел записать то, что успел определить. "Убитый стоял боком", - пишет Даль. Да, только боком к "стрелку", а к Дантесу лицом и грудью. С фронтальной позиции он и стал готовиться к выстрелу, но "стрелок" опередил его. Пуля вошла сбоку и сзади, имея направление сверху вниз, что и подтверждает Даль.

Существующие методы научной баллистики позволяют определить, с какого расстояния был произведен выстрел. Для этого сравнивают разницу между входным и выходным отверстием пули. В нашем случае выходного отверстия нет, но есть расстояние между входным отверстием и крестцовой костью, где пуля застряла. "Если же первое входное отверстие, - пишет криминалист Кустанович, находится выше последующих, то, следовательно, пуля летела под каким-то углом сверху вниз с небольшого расстояния, так как такое же направление полета пули возможно и при простреле предметов пулею на излете..."

Если признать, что стрелял Дантес с расстояния 6 - 7 метров, 10 шагов, то ни о каком излете говорить нельзя, вместе с тем разница между входным отверстием и местом, где пуля застряла, составляет около трех сантиметров. Согласно данным таблицы под названием "Величина углов падения в "тысячных" для пуль некоторых образцов отечественного оружия", угол падения в 3 сантиметра возникает при выстреле из винтовки с расстояния от 200 до 300 метров. Необходимо сделать поправку, что стреляли не из винтовки образца 1891 года, а из ружья (о пистолетах речи быть не может), то смертельный для Пушкина выстрел мог быть произведен с расстояния не менее 50 и не более 100 метров.

Могут возразить, что выстрел-де могли увидеть и услышать участники дуэли, но двое из них - Дантес и Д'Аршиак к нему готовы, а внимание Данзаса и Пушкина сосредоточено на Дантесе. Кроме того, нельзя забывать, что в это время дул сильный ветер. "Большое значение для восприятия звука имеет также наличие ветра... Если ветер дует от нас к источнику звука, то в зависимости от силы ветра слышимость может полностью отсутствовать даже на небольшом расстоянии".

Ветер дул от дуэлянтов к сараю и даче, только поэтому они не слышали выстрела, а дворник дачи, находившийся позади сарая, если смотреть от того места, где стояли противники, звук выстрела слышал и вышел во двор посмотреть, где стреляли. Заметив в недалекой ложбине силуэты людей и, возможно, дождавшись выстрела Пушкина, он отправился к соседу-арендатору, чтоб сообщить ему о происшествии.

Заметить выстрел можно было и по пламени, возникающем при выстреле. Свое объяснение есть и для этого: "Дульное пламя резко уменьшается при выстрелах из смазанного оружия... В ряде случаев отдельные выстрелы совершенно не дают пламени..."

Нужно было бы подвергнуть тщательному анализу одежду на Пушкине в день дуэли. Существует методика, позволяющая определить дальность выстрела по огнестрельным повреждениям одежды. У В.И. Даля длительное время хранился сюртук Пушкина с небольшой дырочкой от пули. К сожалению, сюртук был украден и навсегда потерян для науки.

Совокупность фактов позволяет с большой долей вероятности предположить, что дуэль Пушкина с Дантесом была хорошо спланированным убийством1. Участие в нем представителей власти, пусть даже на этапе сокрытия следов преступления, делает его убийством политическим. Сегодня есть шанс перенести данный вывод из сферы предположительной в сферу фактическую, только нужно найти пулю.

Пуля, которая осталась в теле Пушкина, может стать - если будет найдена - важным вещественным доказательством. Если нельзя сделать обследование могилы, вскрыв её, то почему не применить метод зондирования?

По обнаружении пули необходимо исследовать дуэльные пистолеты Пушкина и Дантеса. Здесь много неясного.

Кто-то должен был собрать оружие после поединка и вывезти его. Кто? Для ответа на этот вопрос восстановим картину после выстрела Дантеса: раненый Пушкин находит в себе силы и долго целится. Выстрел. Дантес падает. Он легко ранен в мякоть руки, которой прикрывался. Пуля прошла навылет, но почему-то в тело Дантеса не вошла. Штаб-лекарь Стефанович, осматривавший Дантеса, записал: "Поручик барон Геккерн имеет пулевую проницающую рану на правой руке ниже локтевого сустава на четыре поперечных перста: вход и выход пули в небольшом один от другого расстоянии. Обе раны находятся в сгибающих персты мышцах, окружающих лучевую кость более к наружной стороне. Раны простые, чистые, без повреждения костей и больших кровеносных сосудов... жалуется на боль в правой верхней части брюха, где вылетевшая пуля причинила контузию, каковая боль обнаруживается при глубоком дыхании, хотя наружных знаков контузии незаметно".

Это странно, что пуля не причинила Дантесу никакого вреда, и странность эта очевидна. Ее необходимо как-то объяснить. В 1938 году инженер М. Комар, заинтересовавшись этим вопросом, пришел к выводу, что на Дантесе было надето некое защитное устройство. Ряд ученых подвергли выводы М. Комара резкой критике, полагая основным аргументом некую дворянскую честь. Более реален взгляд Я.А. Гордина, который отмечает, что "к концу жизни он (Пушкин. - А.З.) убедился, что российское дворянство в массе своей либо растеряло понятие о чести, либо никогда им не обладало в достаточной степени..."

Подсчитав скорость полета пули в секунду (около 300 метров), массу пули, Комар пришел к выводу, что "сильный удар пули при этих условиях должен произвести большой разрушительный эффект; то, что пуля Пушкина пробила руку Дантеса без повреждения кости, нельзя назвать большим эффектом. На эту работу израсходовалась только незначительная часть всей силы удара, и главная часть его обрушилась на пуговицу. Она должна была если не разрушить, то деформировать пуговицу и вдавить её в тело".

В ходе следствия Дантеса попросили показать пуговицу, но сделать этого он не смог. Вероятно, прав М. Комар, говоря, что "Дантес спасся только благодаря тому, что вышел на дуэль в панцире, надетом под мундир в виде корсета".

В 1990 году появилась ещё одна версия. Прокурор-криминалист Б. Пискарев и заслуженный юрист РСФСР Д. Алексеев пытались объяснить тот факт, что пуля, выпущенная из пистолета Пушкиным, не причинила Дантесу никакого вреда и практически не оставила на его теле следа. Они исходили из того, что Данзас, секундант Пушкина, пытался предотвратить дуэль, хотя и надеялся, что "случится чудо или провидение расстроит поединок. Но, увы...".

Авторы статьи предположили, что Константин Данзас решил уменьшить заряд пороха в пистолете Пушкина, рассчитывая, что Д'Аршиак сделает то же самое. Слово Пискареву и Алексееву: "Оставалась единственная, пожалуй, возможность, нет, не отвратить схватку, но хотя бы ослабить её губительные последствия... Не будем больше гадать, когда именно пришло к Данзасу верное решение: уменьшить, скажем, наполовину, заряд...

Если предположение верно, то Данзас оставил своего друга Пушкина безоружным, ибо никаких данных о том, что Д'Аршиак поступил так же, - нет.

Дантес не смог представить военным следователям и пистолеты, из которых стрелялись противники, хотя именно он унес их с места дуэли.

Вернемся к показаниям арендатора Дм. Мякишева: "Старик выбежал на улицу и увидел, что какого-то господина вели двое под руки, посадили в карету и повезли в город".

Человек, которого вели, - Пушкин, вели его Д'Аршиак и Данзас. На месте дуэли оставался один Жорж Дантес. Он должен был собрать оружие и вещи шинели секундантов. Больше пистолетов никто не видел. Если верить показанию Дантеса, то пистолеты были абсолютно одинаковы. Предполагается, что это пистолеты новейшего образца, имевшие, кроме капсульного ударного замка, ещё и нарезной ствол.

Боюсь, что пистолеты Пушкина исчезли именно потому, что они отличались от пистолетов Дантеса. Последний получил их от сына французского посла в Петербурге де Баранта. Естественно, он вернул их владельцу, а тот увез их во Францию. Эрнест де Барант умер в 1859 году. Пистолеты сменили нескольких владельцев: Проспера, брата Эрнеста, а потом полковника де Шательперона, мужа их сестры. Далее след пистолетов теряется, и через сто лет (в 1955 г.) они появляются на аукционе в зале Друо в Париже. Пистолеты купил неизвестный. А ещё через десять лет они оказались в частном Музее почты в городке Лимре.

Есть сообщение, что какие-то пистолеты демонстрировались на выставке в Париже в 1937 году - к столетию со дня смерти А.С. Пушкина.

Пистолеты из музея в Лимре изготовлены в Дрездене оружейным мастером Карлом Ульбрихом. Единственным свидетельством того, что именно эти пистолеты участвовали в дуэли, является записка их бывшего владельца, приложенная к ним при продаже: "Эти пистолеты принадлежали барону Эрнесту де Баранту, дипломату, который их одолжил своему другу г-ну Д'Аршиаку во время дуэли Пушкина с г-ном Дантесом. Г-н Д'Аршиак был одним из секундантов. Они были отданы полковнику де Шательперону в 1884 году бароном де Барантом, братом барона Эрнеста. Париж 1 мая 1920 г. Полковник де Шательперон".

Правнук Пушкина Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов пытался купить эти пистолеты, но владелец музея отказался1.

Дантеса можно представить в качестве убийцы. Пушкина - нет. Получается, что победить в этом и любом другом поединке он не мог. Россия потеряла Пушкина физически, но если бы он убил Дантеса, то могла бы потерять духовно. Поэт и писатель Пушкин мог так и остаться в заснеженной ложбине на краю Комендантской дачи навечно. Вернулся бы домой совсем другой человек. В предсмертные часы он говорил, что думал, что получит удовлетворение, если убьет Дантеса. Но после минутной радости, вызванной точным выстрелом, после которого Дантес упал, он почувствовал пустоту и разочарование. Насколько большим могло оно быть, если бы Пушкин убил Дантеса!

Он - жертва. Жертва не только заговора, но и самоубийственного стремления к смерти. Еще в 1829 году Пушкин написал стихотворение "Брожу ли я вдоль улиц шумных", где прорвался его интерес к смерти.

Кружу ли я в толпе мятежной,

Вкушаю ль сладостный покой,

Но мысль о смерти неизбежной

Везде близка, всегда со мной.

Сознание поэта перегружено этой мыслью. Рано или поздно необходимо было избавиться от близкой и навязчивой идеи.

Поразительно! Совершенно разные по темпераменту, часто разделенные веками люди приходят к одной и той же мысли. Из дневника Юрия Олеши: "Я не хочу быть писателем. Быть человеком искусства, художником - большое несчастье. Это проклятие, и ни богатство, ни слава, ни так называемое удовлетворение не искупают беспокойства, оторванности от обыкновенных радостей и постоянной устремленности в себя, которая обязательно приводит к мысли о смерти, к страху смерти и желанию поскорей избавиться от этого страха, - т.е. к пуле в лоб".

Олеша пьет, чтоб заглушить страх. "Я никогда не был алкоголиком, писал он, - я пил не от любви к питью, к закусыванию, к кряканью, - я пил потому, что не знал, что делать в промежутках".

Олеша пьет, а Пушкин - женится, чтоб избежать страха смерти. К.П. Брюллов, побывавший в доме Пушкина, спросил его: "На кой черт ты женился?" Он ответил: "Я хотел ехать за границу, а меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать, и женился".

Олеша не знает, что делать, и пьет, Пушкин - женится, а в результате оба боятся и все равно ищут смерти.

В полную силу мысли о смерти развернуты Пушкиным в поэме "Домик в Коломне", драмах "Скупой рыцарь" и "Моцарт и Сальери". Профессор И.Д. Ермаков в начале 20-х годов уделил значительное место в своем исследовании "Этюды о психологии творчества А.С. Пушкина" этому вопросу. После тщательного анализа профессор резюмирует: "Уничтожение и смерть физическая, связанная с духовной смертью, но, конечно, прежде всего духовная смерть, вот то общее, что роднит и объединяет все эти, как будто бы совершенно различные по своему содержанию, маленькие драмы".

Мысли о смерти с особой силой одолевают Пушкина накануне свадьбы. Жена - смерть. Красивая смерть.

Из дневника М.К. Мердер

22 января 1837 г. Пятница

...Говорят, что Пушкин, вернувшись как-то домой, застал Дантеса наедине со своей супругою...

...Впрочем, о любви Дантеса известно всем. Ее якобы видят все...

Из воспоминаний И.П. Сахарова

Перед смертью Пушкина приходим мы, я и Якубович, к Пушкину. Пушкин сидел на стуле; на полу лежала медвежья шкура; на ней сидела жена Пушкина, положа свою голову на колени к мужу. Это было в воскресенье, а через три дня уже Пушкин стрелялся...

УСЛОВИЯ ДУЭЛИ МЕЖДУ г. ПУШКИНЫМ И г. БАРОНОМ ЖОРЖЕМ ГЕККЕРНОМ

1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга, за пять шагов назад от двух барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.

2. Противники, вооруженные пистолетами, по данному сигналу, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут пустить в дело свое оружие.

3. Сверх того принимается, что после первого выстрела противникам не дозволяется менять место для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню своего противника на том же расстоянии.

4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, если не будет результата, поединок возобновляется на прежних условиях: противники ставятся на то же расстояние в двадцать шагов; сохраняются те же барьеры и те же правила.

5. Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя.

6. Нижеподписавшиеся секунданты этого поединка, облеченные всеми полномочиями, обеспечивают, каждый за свою сторону, своею честью строгое соблюдение изложенных здесь условий.

Константин Данзас, инженер-подполковник.

Виконт Д. Аршиак, атташе французского посольства (фр.)

Полициею узнано, что вчера в 5-м часу пополудни, за чертою города позади Комендантской дачи, происходила дуэль, между камер-юнкером Александром Пушкиным и поручиком кавалергардского её величества полка бароном Геккерном, первый из них ранен пулею в нижнюю часть брюха, а последний в правую руку навылет и получил контузию в брюхо. - Г-н Пушкин при всех пособиях, оказываемых ему его превосходительством г-м лейб-медиком Арендтом, находится в опасности жизни. - О чем вашему превосходительству имею честь донесть.

Старший врач полиции Юденич. 28 января 1837

Из воспоминаний К.К. Данзаса, записанных А. Аммосовым

...Пушкин первый подошел к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин падая, сказал:

- Je crois que j'ai la cuisse fracassйe1.

Из письма К.К. Данзаса П.А. Вяземскому

...Противники шли друг на друга грудью...

Из записки доктора Шольца

...Больной громко и ясно спрашивал меня: "Что Вы думаете о моей ране; я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу: дорогою шло много крови - скажите мне откровенно, как Вы рану находили?"...

Из письма А.И. Тургенева А.И. Нефедьевой

...Пушкин и Геккерн стрелялись. Сперва выстрелил Геккерн и попал Пушкину прямо в живот, пуля прошла все тело; но остановилась за кожей, так что доктора могли её ощупать...

<...> Барон Геккерн имеет пулевую проницающую рану на правой руке ниже локтевого сустава на четыре поперечных перста; вход и выход пули в небольшом один от другого расстоянии. Обе раны находятся в сгибающих персты мышцах, окружающих лучевую кость более к наружной стороне. Раны простые, чистые, без повреждения костей и больших кровеносных сосудов. Больной может ходить по комнате, разговаривает свободно, ясно и удовлетворительно, руку носит на повязке и, кроме боли в раненом месте, жалуется также на боль в правой верхней части брюха, где вылетевшая пуля причинила контузию, каковая боль обнаруживается при глубоком вдыхании, хотя наружных знаков контузии незаметно. От ранения больной имеет обыкновенную небольшую лихорадку (Febris Vulneraria), вообще же он кажется в хорошем и надежном к выздоровлению состоянии, но точного срока к выздоровлению совершенному определить нельзя <...>.

5 февраля 1837 года.

Лейб-гвардии конной С. Петербург, артиллерии штаб-лекарь коллежский асессор Стефанович

Из сентенции по делу о дуэли

...Дуэлисты и секунданты по условию 27 января в 4 часа вечера прибыли на место назначения...

Мнение начальника Гвардейской Кирасирской дивизии генерал-адъютанта графа Апраскина

...Пушкин получил смертельную рану в грудь, от которой после умер...

Из воспоминаний К.К. Данзаса, записанных А.А. Аммосовым

...Даль с этого времени до самой смерти Пушкина оставался в его доме вместе с другими друзьями Пушкина и отлучался только на несколько минут. Пушкин не был коротко знаком с Далем и говорил ему "вы"; в последние минуты начал говорить "ты". У больного Пушкина почти постоянно был и граф Г.А. Строганов.

В.И. Даль. Смерть А.С. Пушкина

...Пуля вошла в двух дюймах от верхней передней оконечности правой чресельной кости и прошла косвенно или дугою внутри большого таза сверху вниз до крестцовой кости...

...от раздробленного крестца...

...Вскрытие трупа показало, что рана принадлежала к безусловно смертельным. Раздробления подвздошной, в особенности крестцовой кости неисцелимы; при таких обстоятельствах смерть могла последовать: 1) от истечения кровью; 2) от воспаления брюшных внутренностей обще с поражением необходимых для жизни нервов и самой оконечности становой жилы (cauda equina); 3) самая медленная, томительная от всеобщего изнурения, при переходе пораженных мест в нагноение. Раненый наш перенес первое и потому успел приготовиться к смерти, проститься с женою, детьми и друзьями и, благодаря богу, не дожил до последнего, чем избавил и себя и ближних от напрасных страданий.

Из письма В.А. Жуковского А.Х. Бенкендорфу

...Было сказано, что три пакета были вынесены мною из горницы Пушкина. При малейшем рассмотрении обстоятельств такое обвинение должно бы было оказаться невероятным. Пушкин был привезен в шесть часов после обеда домой 27-го числа января. 28-го в десять часов утра государь император благоволил поручить мне запечатать кабинет Пушкина (предоставив мне самому сжечь все, что найду предосудительного в бумагах). Итак, похищение могло произойти только в промежуток между 6 часов 27-го числа и 10 часов 28-го числа...

Из дневника А.И. Тургенева

...Отсюда домой и к Татаринову и на панихиду; тут граф Строганов представил мне жандарма: о подорожной и о крестьянских подставах. Куда еду - ещё не знаю. Заколотили Пушкина в ящик. Вяземский положил с ним свою перчатку...

...Напились чаю; я уложил спать жандарма и сам остался мыслить вслух о Пушкине с милыми хозяйками; читал альбум со стихами Пушкина, Языкова и пр. Нашел Пушкина нигде не напечатанные. Дочь пленяла меня; мы подружились. В 11 часов я лег спать. На другой день 6 февраля, в 6 часов утра, отправились мы - я и жандарм!! - опять в монастырь, - все ещё рыли могилу; мы отслужили панихиду в церкви и вынесли на плечах крестьян гроб в могилу - немногие плакали. Я бросил горсть земли в могилу; выронил несколько слез - вспомнил о Сереже - и возвратился в Тригорское. Там предложили мне ехать в Михайловское, и я поехал с милой дочерью, несмотря на желание и на убеждение жандарма не ездить, а спешить в обратный путь...

...Между тем как мы пели последнюю панихиду в церкви, могила была готова для принятия ящика с гробом...

Где похоронен Александр Пушкин?

Ответ на этот вопрос, на первый взгляд, очевиден: неподалеку от своего родового имения - села Михайловского, что на Псковщине, в Святогорском монастыре. Однако не все так однозначно и просто. Давайте посмотрим на известные факты более пристально.

Пушкин умер 29 января 1837 года. Отпевание состоялось в 11 часов утра 1 февраля в придворной Спаса Нерукотворного Образа церкви, принадлежавшей конюшенному ведомству двора Его Императорского Величества. В просторечье её называют Конюшенной церковью.

В ночь с 3 на 4 февраля гроб с телом покойного в сопровождении Александра Ивановича Тургенева и жандармского офицера отправлен из Петербурга в Псковскую губернию для захоронения. Вечером 5 февраля гроб и сопровождающие его лица приезжают в Псков.

Утром 6 февраля ещё до рассвета останки Пушкина погребены возле церкви в Святогорском монастыре.

Такова внешняя канва событий. Что скрывается за нею?

Известно, что Пушкин просил не хоронить его на петербургских кладбищах, называя их "болотом". После посещения Новодеревенского кладбища на Елагином острове он написал стихи, проникнутые чувством глубочайшего физического отвращения и страха. Поэт сравнивает открытую могилу со "скользкой" зевающей пастью чудовища.

Решетки, столбики,

Нарядные гробницы...

В болоте кое-как

Стесненные рядком...

Могилы слизкие,

Которы также тут,

Зеваючи, жильцов к себе

Наутро ждут,

Такие смутные мне мысли

Все наводит,

Что злое на меня

Уныние находит.

Хоть плюнуть да бежать...

Бежать? Но куда? В 1836 году Пушкин похоронил свою мать, Надежду Осиповну Пушкину. Похоронил в Святогорском монастыре неподалеку от имения Михайловское.

Приближалась весна. Трудное для Пушкина время года. Обычно по весне он страдал меланхолией. Мрачное настроение не покидало его неделями. Что-то тревожило душу, чудилось недоброе. Мысли о смерти, ранее имевшие философско-поэтический смысл, теперь стали реальностью.

Рядом с могилой он приобрел место... для себя. Именно здесь по соседству с землями, принадлежавшими Ганнибалам, он и хотел обрести последнее пристанище.

Судьба сурова к поэту. Даже посмертному желанию осуществиться не дано. Личная жизнь Пушкина - существование под бременем запретов. Он хочет стать военным и отправиться в действующую армию. Нельзя! Хочет поехать за границу. Нельзя! Чего проще уехать в деревню и писать, писать... Нельзя!

Даже посмертное желание выполнить нельзя. Князь П.А. Вяземский в письме к А.О. Смирновой-Россет осторожно намекнул на это печальное обстоятельство: "Горько знать, что светское общество (по крайней мере некоторые члены оного) не только терзало ему сердце своим недоброжелательством, но и озлобляется против его трупа".

Что князь Петр Андреевич имел в виду? Кажется, что сказал он эту фразу против своей воли. Робкий князь не спешил высказывать правду даже в приватных письмах. Знал методы работы столичной почты. Письма его полны намеков на какие-то "адские козни", погубившие поэта, на "коноводов" из высшего света. Вяземский явно что-то знал, но так никогда и не сказал.

Сам Пушкин пророчески писал в послании к Дельвигу:

Но в наши беспокойные годы

Покойникам покоя нет.

Не было покоя и ему. Пушкин не хотел лежать в петербургском болоте. Вряд ли он мог подумать, что именно там ему и придется лежать. Но - по порядку. С момента принятия решения похороны Пушкина стали делом государственной важности.

Дирижировал этим старинный его недруг, начальник Третьего отделения и шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф.

После гибели поэта в обществе долгое время циркулировали слухи о неблаговидной роли Бенкендорфа в этой истории. Игнорировать эти слухи невозможно. Если Бенкендорф принимал участие в организации убийства Пушкина, то он должен был и скрыть следы преступления: необходимо убрать тело, главное вещественное доказательство...

Первым делом меняют место отпевания - первоначально его предполагалось провести в Исаакиевском соборе, в церковном приходе которого жил Пушкин. Вдруг тело ночью 31 января переносят в Конюшенную церковь, имевшую иной статус - это церковь придворная. Дело не только в том, что власти - имеется в виду император Николай, ибо без него такой вопрос не решить и Бенкендорфу, - пытались ограничить доступ народа в церковь, сколько в том, что необходим был полный контроль за телом. Именно по этой причине от участия в похоронах устраняются все родственники. Никто из родных поэта не только не присутствовал на отпевании, но даже не был извещен о смерти сына и брата. Племянник Пушкина, Лев Павлищев, писал: "Дед мой узнал о смерти сына в половине февраля 1837 года, как видно из письма к нему В.А. Жуковского, а мой дядя Лев гораздо позднее". Психологически у властей сработал рефлекс преступника - любыми путями скрыть следы преступления.

Никто из родных не возмутился, не высказал своих чувств, кроме Ольги Сергеевны, сестры Пушкина, которая, находясь в нервной горячке, кричала: "Пустите меня к брату! Безбожники, безбожницы его режут, мясо его едят". Христианский закон грубо попран. Родственникам отказано в естественном праве - проститься с усопшим. Ольга Сергеевна Павлищева права: безбожники! Преступные безбожники.

Отец, Сергей Львович, и брат, Лев Сергеевич, никакого видимого недовольства не проявили.

Несколько странно ведет себя жена поэта. Если отставной офицер путей сообщения Веревкин пробрался по льду через реку к дому Волконской и присутствовал при выносе тела, то Наталья Николаевна, как позднее вспоминала княгиня В.Ф. Вяземская, "на вынос тела из дому в церковь... не явилась". С момента смерти Пушкина минуло двое суток. Шок уже прошел. Пушкина нет, а это для неё означает, что его никогда и не было. За красивой наружностью скрывалось черствое сердце. Мы помним слова Пушкина о том, что "твердою дубовою корой, тройным булатом грудь её вооружена, как у Горациева мореплавателя".

Вынос тела напоминал военную операцию: во главе - начальник штаба корпуса жандармов Дубельт и с ним два десятка жандармских чинов. По соседним дворам расставлены многочисленные пикеты. Список провожающих крайне ограничен. Василий Андреевич Жуковский так запомнил и отразил в письме к графу Бенкендорфу перенос тела в церковь: "Вместо того назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в неё ночью, с какою-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на который собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились о умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражей проводили тело до церкви".

Письмо Жуковского наполнено волнением, скрытой обидой и даже возмущением действиями правительства. Интересно сравнить его с записью в дневнике Александра Ивановича Тургенева: "31 января. Воскресенье. Зашел к Пушкину. Первые слова, кои поразили меня в чтении псалтыря: "Правду твою не скрыв в сердце твоем". Конечно, то, что Пушкин почитал правдою, т.е. злобу свою и причины оной к антагонисту - он не скрывал, не угомонился в сердце своем и погиб. Обедня у К. Гол. Блудова болтовня. Оттуда к Сербиновичу... О бумагах, приписал, о 14 тетрадях Броглио, опять к Пушкину. И к Д'Аршиаку, где нашел Вяземского и Данзаса: о Пушкине! Знать наша не знает славы русской, олицетворенной в Пушкине. Слова государя Жуковскому о Пушкине и Карамзине. "Карамзин ангел". Пенсия, заплата долгов, 10 тысяч на погребение, издание сочинений и пр. Обедал у Карамзиной. Спор о Геккерне и Пушкине. Подозрения опять на К.И.Г. После обеда на панихиду. Оттуда пить чай к К.Мещер. - и опять на вынос. В 12, т.е в полночь, явились жандармы, полиция, шпионы - всего 10 штук, а нас едва ль столько было! Публику уже не впускали. В 1-м часу мы вывезли гроб в церковь Конюшенную, пропели за упокой, и я возвратился тихо домой".

Неудивительно, что Тургенев возвратился "тихо домой" после такого бурного дня. Удивительно другое: смерть друга, а Пушкин и Тургенев действительно считались друзьями, никоим образом не отразилась на его обычном времяпрепровождении. Он успел побывать у Блудова, Сербиновича, Д'Аршиака, Карамзиной, князя Мещерского. Да, ещё с утра "зашел к Пушкину", словно Пушкин не лежал в гробу, а сидел у себя в кабинете! Кстати, интересно бы узнать, что делали ближайшие друзья Пушкина у секунданта его противника Д'Аршиака?

После обеда у Карамзиной он успевает на панихиду. После чая у князя Мещерского - бегом на вынос тела. Откуда такая черствость, цинизм и бездушие?! Адмирал Чичагов в своих записках уделил место Александру Ивановичу Тургеневу, отмечая, что у того "в натуре была потребность рыскать". Он и рыскал весь день. Так же рыскал он и 29 января, и 30-го. Перерыв в несколько дней произошел, когда высшая власть поручила Тургеневу сопровождать гроб с телом Пушкина в Михайловское.

Почему выбор пал именно на него, а не на Данзаса, как просила Наталья Николаевна Пушкина, или на Жуковского, как предполагалось накануне? В Третьем отделении очень внимательно отнеслись к выбору сопровождающего. С одной стороны, он должен быть лицом достаточно известным, с другой - он должен настолько зависеть от властей, что даже малейшие подозрения, могущие возникнуть у него во время пути в Михайловское, не должны стать никому известными. Это должен был быть человек ленивый, вялый, "довольно легкомысленный и готовый уживаться с людьми и обстоятельствами".

Так описал Тургенева адмирал Чичагов. Именно такими качествами должен обладать сопровождающий гроб Пушкина. Кроме того, у Тургенева имелся брат Николай, уже двенадцать лет находившийся в Лондоне в качестве политэмигранта. После декабрьского восстания в Петербурге в 1825 году Николай Тургенев был приговорен заочно к смертной казни, и приговор не отменен. Братья Тургеневы висели на крючке у русского правительства. На эту сцену с удовлетворением взирает император Николай I. Он и хотел бы простить опального Тургенева, но закон нарушать невозможно. Осенью 1836 года Александр Иванович Тургенев добивается аудиенции у императора. Его принимают благосклонно, в ноябре Тургенева видят даже в императорской ложе в театре, но решения вопроса нет, хотя нет и полного отказа.

И тут ответственное поручение правительства, от которого нельзя отказаться. Это шанс. Тургенев понимает. Он готов оправдать доверие.

А пока в Конюшенной церкви закончилось отпевание. Гроб закрыли крышкой и отнесли в подвал. Некоторые светские дамы утверждали позднее, что провели у гроба всю ночь. Если это так, то вряд ли это происходило в подвале. Н. Невзоров опросил служащих церкви, и они сообщили, что гроб с телом Пушкина поставили не в подвале, а "при входе в церковь, внизу, к северу, в особо устроенной комнате, где в ту пору хранилась погребальная колесница, на которой привезено было из Таганрога тело покойного императора Александра I".

Утром доступ к гробу прекращен.

Начиная с утра 1 февраля обычно неповоротливая бюрократическая машина заработала с лихорадочной быстротой. 1 февраля граф Григорий Строганов обращается с письменной просьбой о разрешении захоронить тело Пушкина в Святогорском монастыре Псковской губернии. Создается впечатление, что министр внутренних дел Д.Н. Блудов только и ждет письма графа. Немедленно на письме появляется резолюция: "Истребовать и прислать ко мне поскорее все бумаги". В тот же день соответствующие письма получают петербургский военный губернатор и обер-прокурор Святейшего синода. Одновременно граф Строганов получает формальное согласие министра внутренних дел на свою просьбу.

Но, конечно, не Блудов решал этот вопрос. Необходимо получить согласие императора. Получить его в один день просто невозможно. В данном случае мы имеем дело не с согласием императора, а с его решением. Подготовленное графом Бенкендорфом, оно только ожидало формального обращения графа Строганова. Последний, естественно, не мог обмануть ожиданий столь высоких лиц.

Совершенно неожиданно объявлен смотр войскам петербургского гарнизона, в котором участвовало 60 000 (!) солдат. Даже войсковые обозы шли по улицам, вызывая страх и недоумение жителей столицы. Именно обозы блокировали доступ в Конюшенную улицу, где находилась церковь Спаса Нерукотворного Образа. Движение гражданских лиц в этом районе прекращено.

Таким образом, 2 февраля гроб с телом Пушкина находился под полным контролем властей. Учитывая все эти странности, сопровождавшие похороны Пушкина, можно с большой долей вероятности предположить, что именно в этот день (или ночь) агенты Третьего отделения изъяли тело, похоронив его на одном из петербургских кладбищ. А на его место положен труп неизвестного, вероятно, сильно разложившийся. Гроб заколочен, поставлен в дубовый ящик, который также заколочен и просмолен.

Операция осуществлена довольно чисто. Однако сведения о ней могли просочиться в общество. М.П. Погодин записал в дневнике: "Разговор о происшествии после смерти Пушкина, нелепых подозрениях". Запись относится к периоду между 21 и 28 февраля 1837 года. Погодин не указывает, с кем был разговор, но судя по предыдущему абзацу - с Владимиром Ивановичем Далем. Даль знал многое. Он делал вскрытие тела Пушкина. И именно ему "обстоятельства", читай агенты Третьего отделения, не дали извлечь пулю. Пуля важна только в том случае, если она не из пистолета Дантеса и не пистолетная пуля, а ружейная или винтовочная. Они скрывали вещественные следы преступления.

Поздним вечером 3 февраля все готово к отправке "груза". Василий Андреевич Жуковский описал момент прощания с грустной и наивной прямолинейностью: "3 февраля в десять часов вечера собрались мы последний раз к тому, что ещё для нас осталось от Пушкина, отпели последнюю панихиду; ящик с гробом поставили в сани; в полночь сани тронулись, при свете месяца я провожал их несколько времени глазами, скоро они повернули за угол дома; и все, что было на земле Пушкин, навсегда пропало из глаз моих".

Панихиду пели над закрытым ящиком. Жуковскому, конечно, и в голову не могла прийти мысль, что осуществлена подмена тела.

Тайная полиция России имела определенный опыт в таких делах. После самоубийства Александра Николаевича Радищева его похоронили настолько оперативно и скрыто, что до сих пор найти его могилу не могут. Опыт этот вполне мог пригодиться при разработке и проведении операции по подмене и захоронении тела Пушкина.

За полночь трое саней покинули столицу. Одновременно в Псков послан специальный представитель императора и Третьего отделения камергер Яхонтов с приказом для губернатора Пещурова: "...воспретить всякое особенное изъявление". В конце вскользь замечено: "К сему не излишним считаю заметить, что отпевание тела уже совершено". Вот главное! Из-за этого спешил в Псков камергер Яхонтов. Если не отпевать, то и вскрывать гроб не нужно.

6 февраля в 6 часов утра гроб предан земле. При этом гроб из ящика не вынимали, бросив ящик и гроб в мерзлую землю, и чуть присыпав снегом.

До весны пролежал ящик у стены Святогорского монастыря. Никто и подумать не мог, что в нем важная государственная тайна.

Примечательно, что близкие родственники на могиле Пушкина не были. Жена, Наталья Николаевна, заехала как-то, постояла немного и ушла, а кирпичный склеп сделала соседка Пушкина, владелица села Тригорское П. Осипова.

Сомнения в том, что в Михайловском похоронен именно Пушкин, в очень осторожной форме высказал А.И. Фаресов почти сто лет назад в статье "В Святых Горах", помещенной в июльском номере журнала "Исторический вестник" за 1899 год: "...островский уездный исправник, которому приказано было встречать и провожать тело до вечного места упокоения, не рискнул сам отправиться для встречи тела поэта, а командировал для сего одного из своих последних канцелярских чиновников, который один и мог засвидетельствовать, что прибывший рано утром в Святые Горы осмоленный ящик зарыт в земле или, точнее, в снегу у одного из алтарей обители. Что же в действительности заключалось в этом ящике - свидетелей никого не было".

А если кто и был, то, конечно, молчал, и правильно делал, ибо сопричастен был государственной тайне. Но кое-какие слухи появились уже в феврале 1837 года.

За прошедшие годы с момента погребения трижды появлялась возможность убедиться, кто захоронен в погребении. Первый раз - при установке памятника в 1841 году. Затем в 1902 году, когда во время реставрационных работ осела земля и обнажился гроб. Решено было укрепить откос горы и заменить попортившийся кирпичный цоколь надгробного памятника гранитным. Работами руководил гражданский инженер В.Л. Назимов. Он являлся и автором проекта.

Работы фактически начались 1 июля 1902 года. При переделке свода часть склепа с западной стороны обвалилась. Образовалось значительное по размеру отверстие, сквозь которое стал виден гроб. Произошло это примерно 10 августа 1902 года.

Об этом узнал журналист В.К. Фролов, гостивший в имении барона Г.В. Розена. 12 августа Фролов и барон Розен приехали в Святые Горы. Фролов 26 сентября в газете "Новое время" опубликовал статью, где подробно описал увиденное: "Подойдя к передней решетке могилы, мы увидели около неё груды кирпичей, бочки с известью, почерневшие гнилые доски, тут же валявшиеся, и над всем этим хаосом высоко приподнятую чугунную решетку, из-под которой в беспорядочном виде торчали обломки старых могильных сводов и новые кирпичи, вделанные в стены могильного склепа. Небольшая группа рабочих в пять-шесть человек во главе с десятником копошилась около этих сводов. Еще момент, и мы увидели на глубине не более одного аршина от поверхности земли переднюю (головную) часть дубового гроба с прахом гениального поэта!"

Очевидно, что Фролов и Розен увидели именно гроб, а не ящик. Вероятно, при устройстве склепа ящик сняли. Гроб находился в отличном состоянии. Этому способствовали почва и климат Святых Гор. В дальнейшем для нашего исследования это окажется очень важным. Из статьи Фролова: "...местами на нем уцелели даже отдельные куски парчового позумента, некогда украшавшего гробовую крышку; весьма возможно, что это были остатки креста из парчовой ткани... Не только парчовые позументы, но и узоры в виде петель по их краям - все в значительной степени сохранили если не свои первоначальные (вероятно, золотисто-темные и красные), то изменившиеся от долгого лежания в земле, но все же достаточно ещё яркие и свежие цвета зеленовато-желто-голубой и коричневый, отчасти же и свой мишурный блеск. На крышке гроба уцелели также некоторые металлические фигурные части, служившие либо его украшением, либо скреплением самой крышки; они, надо полагать, были сделаны из позолоченной меди, судя по сохранившимся на них и заметным на очень близком расстоянии темно-желтым полоскам на выпуклых местах..."

В шестом томе Полного собрания сочинений А.С. Пушкина анонимный автор статьи, подписавшийся инициалами В.В., анализируя статью Фролова, справедливо замечает, что "благодаря почвенным условиям Святых Гор гроб Пушкина сохранился гораздо дольше, чем можно было предполагать, и это дает право допустить, что и останки поэта могли сохраниться в большей целости, чем при обычных условиях".

Таинственный В.В. вроде как подводит читателя к необходимости и обоснованности эксгумации трупа, находившегося в данном гробу. Он что-то знал или догадывался.

Прошло полвека. В августе 1953 года директор заповедника "Пушкинские Горы" Семен Гейченко решил провести капитальные работы по укреплению памятника на могиле. Работы выполнялись специалистами из Псковской реставрационной мастерской. Был приглашен известный археолог П.Н. Шульц.

В своей книге "У Лукоморья" Гейченко уделяет эпизоду вскрытия могилы всего три страницы небольшого формата. За время, прошедшее со дня вскрытия могилы и выхода книги, никто из исследователей не удосужился вникнуть в смысл информации, изложенной на этих трех страницах.

С 18 по 30 августа на могиле А.С. Пушкина производились работы, результаты которых можно смело назвать сенсационными. Свидетельствует С. Гейченко: "На второй день работы сняли надземные части памятника. Открылись створки двух больших плит, лежащих в его основании. Когда убрали плиты, в центре основания обнаружилась камера, квадратная по форме, со стенами, облицованными кирпичом в один ряд. Высота камеры 75 сантиметров. В восточной стене её маленькое окошечко. На дне камеры были обнаружены два человеческих черепа и кости. Экспертиза показала, что кости принадлежат людям пожилого возраста. Останки были обмерены и помещены в специально приготовленный свинцовый ящик. Этот ящик поместили в камеру, когда по окончании реставрации детали памятника были вновь поставлены на свои места".

Итак, над склепом с захоронением "поэта" обнаружено захоронение костей и двух черепов пожилых неизвестных людей. Почему-то Гейченко и другие исследователи отказались от всяких комментариев по этому вопросу. Кто были эти люди? Умерли они насильственной или естественной смертью? Почему и когда совершено погребение их в "могиле Пушкина"?

На часть вопросов можно получить ответы, если найти и проанализировать акты вскрытия и экспертизы. Гейченко пишет, что они хранятся в "музейном фонде заповедника". Я письменно обратился к нынешнему директору заповедника, но ответа не получил.

Через знакомую журналистку обратился в Пушкинский Дом с просьбой предоставить копию протокола вскрытия. Сначала ей ответили, что документ находится в спецхране, а через некоторое время заявили, что его вообще в фондах Пушкинского Дома нет.

Очевидно одно: черепа попали в захоронение не случайно. Захоронение черепов в специальной камере над склепом является обязательной частью некоего ритуала, который условно можно назвать "мертвая голова". Не исключено, что в ходе его выполнения совершено ритуальное убийство неизвестных людей.

Культ "мертвой головы" возник многие тысячи лет назад. В одном историко-смысловом ряду стоят циклопические головы из Южной Америки (культура древних инков) и гигантские головы с острова Пасхи. В Европе "мертвая голова" считалась священной у тамплиеров и масонов.

В ходе следствия над членами ордена храмовников (тамплиеров) следователи инквизиции, допрашивавшие тамплиеров, отметили в протоколах: "Большая голова из позолоченного серебра, очень красивая, с женским лицом; внутри черепные кости, завернутые и зашитые в полотно из белого льна, покрытого другим полотном красного цвета..."

В Средние века существовала легенда о тамплиере по имени де Сидон, вступившем в половую связь со своей умершей возлюбленной. Некий голос приказал ему явиться к могиле через девять месяцев. Де Сидон пришел в назначенное время и раскопал могилу. Между берцовых костей скелета лежала голова. Голос сказал: "Не расставайся с ней никогда, потому что она принесет все, что ты пожелаешь". Так и случилось. Всю жизнь рыцарь держал у себя эту голову, потом она перешла в собственность ордена храмовников.

В повести Пушкина "Барышня-крестьянка" молодой барин Алексей Иванович Берестов "носил черное кольцо с изображением мертвой головы".

"Мертвая голова" - один из основных масонских символов. Она участвует в обряде приема профана в первую ученическую и переходе его во все последующие степени (градусы). Она же провожает умершего брата в мир иной. Масоны изображали мертвую голову на надгробных плитах и... клали черепа в могилу.

Пробую искать аналогии. Недолгие поиски вывели меня к захоронению ещё одного великого писателя, умершего несколько позже Пушкина.

В июне 1931 года на кладбище Данилова монастыря вскрывали могилу Николая Васильевича Гоголя. Присутствовавший при этом писатель Вл. Лидин отметил в своих записках: "При наличии вскрытия могилы на малой глубине, значительно выше склепа с замурованным гробом был обнаружен череп, но археологи признали его принадлежащим молодому человеку". При этом головы самого Гоголя в гробу не оказалось!

Давно известно, что Пушкин был масоном, причем масоном потомственным. Членами масонских лож являлись его отец и дядя, Василий Львович. Последний с успехом писал масонские гимны.

Исследователи обычно несколько стыдливо касаются этой темы. Почему-то забывается, что вся русская литература XIX столетия вышла из масонской лаборатории, из масонской философии, мистики и практики. Не избежал этого влияния и А.С. Пушкин. М.Д. Филин, известный пушкинист, впервые серьезно занялся поисками следов масонского влияния на творчество поэта в работе "Две перчатки в гробу. "Масонский след" в судьбе Пушкина".

Если пушкинисты недооценивают роль масонства в судьбе и творчестве поэта, то масоны значительно её преувеличивают. Для них Пушкин - масон навсегда, масон как человек и как поэт. Кстати, в Париже создана ложа "Александр Пушкин".

Масоны претендуют на духовное и поэтическое наследие Пушкина. Ритуальное захоронение черепов на могиле поэта - ещё одно тому свидетельство.

Судя по всему, камера с ритуальными черепами появилась над склепом в 1841 году, когда известный масон граф Григорий Строганов установил на могиле памятник работы замечательного мастера Александра Пермагорова. Проект утверждал сам государь Николай Павлович. Одобрив его, император вдруг заметил, что на памятнике отсутствует крест. После замечания императора Григорий Строганов не очень охотно дал указание Пермагорову на сей счет. Крест "присочинили", очень небольшой, чтоб в глаза не бросался.

Братья всячески старались отдалить Пушкина от христианства.

Достаточно хорошо известен и такой скандальный эпизод: в гроб с телом поэта Жуковский и Вяземский бросили белые лайковые перчатки - знак, что и после смерти покойный принадлежит к братству. Более того, они исхитрились и на руки покойного надеть слегка пожелтевшие от времени масонские перчатки.

Ритуальное захоронение черепов в могиле свидетельствует, что масоны не имели информации о замене тела перед захоронением в 1837 году. Тайная полиция умела хранить свои тайны.

Вернемся в август 1953 года. Четвертый день работы. Рабочие расчистили крышку склепа. Дальнейший рассказ Гейченко носит следы авторской или редакционной правки, приведшей к нарушению логики рассказа. "Всем стало ясно, - пишет Гейченко, - что перед нами крышка склепа с гробом Пушкина. Два кирпича обвалились внутрь склепа".

Автор хочет убедить читателя, что именно сквозь это отверстие, опустив в него электрический фонарь, они осматривали склеп и гроб. Однако ниже он приводит размеры склепа с точностью до сантиметра. Выполнить замеры сквозь небольшое отверстие невозможно. Также невозможно определить, что гроб сшит коваными дубовыми гвоздями и что у него прекрасно сохранилось подножие. Для этого необходимо разобрать стенку или часть свода склепа и проникнуть внутрь.

Гейченко получил разрешение на реставрацию памятника, но вскрывать захоронение ему никто не разрешал, поэтому он осторожничает, не пишет всего. Чуть более пяти месяцев назад умер Сталин, месяц назад расстреляли Берия. В Кремле идет яростная борьба за власть. Бывший заключенный Гейченко прекрасно понимает, чту будет с ним, если узнают, что он не только вскрыл склеп, но и рассматривал содержимое гроба. Однако ученый побеждает заключенного. Он не может не заглянуть внутрь. Авось никто не донесет или в неразберихе смены власти будет не до Пушкина. С этой точки зрения время выбрано весьма удачно. Работами на могиле никто из властей не заинтересовался. Не обратила на них внимания и ученая общественность. Гейченко даже не послал в Пушкинский Дом акты вскрытия могилы и отчет. По его словам, все эти документы хранятся в музее-заповеднике "Пушкинские Горы". Исследователи с ними никогда не работали. И совершенно напрасно. Возможно, именно в них ответ на вопрос: что же увидел Гейченко в гробу?

Послушаем Гейченко: "Принесли электрический фонарь и осторожно опустили его в отверстие. Все затаили дыхание. Когда глаза наши привыкли к свету, как будто из тумана выплыли контуры помещения. На дне склепа мы увидели гроб с прахом поэта.

Произвели промеры склепа: длина 3 метра, ширина 85 сантиметров, глубина 80 сантиметров. Стены сложены из камня, верхняя крышка из красного кирпича. Кирпич нестандартный, хорошего обжига. От действия атмосферных вод кирпич частично деформировался. Гроб стоит с запада на восток. Он сделан из двух, сшитых железными коваными гвоздями, дубовых досок, с медными ручками по бокам. Дерево коричневого цвета. Хорошо сохранились стенки, изголовье и подножие гроба. Никаких следов ящика, в котором гроб был привезен 5 февраля 1837 года, не обнаружено. На дне склепа остатки еловых ветвей Следов позумента не обнаружено. Прах Пушкина сильно истлел. Нетленными оказались волосы".

Отрывок приходится читать как криптограмму. Прежде всего, чувствуется рука археолога. Скорей всего, П.Н. Шульц составил профессиональное описание погребения. Но ни слова не сказано о том, куда делись позолоченные украшения с крышки гроба. Крышка провалилась, говорит Гейченко, тогда они должны быть внутри. Неужели археолог Шульц их не заметил? Как не заметил и пулю, которая должна была остаться в крестце трупа. В это трудно поверить, вероятно, украшения украдены с гроба ещё в 1902 году. А пули в гробу просто не оказалось. Она осталась в теле Пушкина, а не того, кто под этим именем лежит в чужой могиле.

Иногда мне приходит в голову мысль, что вся реставрация 1953 года затеяна именно с целью взглянуть, а может быть, и изучить останки поэта. А почему, собственно, нет? Если у Гейченко не было научного интереса к останкам в могиле "Пушкина", то он не стал бы разбирать стену склепа и заглядывать в могилу. Остается открытым вопрос: что же он там увидел? Отделаться фразой "прах Пушкина сильно истлел" ему, конечно, не удастся. Мне кажется, что фраза Гейченко переводится с языка шифров на обычный язык следующим образом: ничего, напоминающего останки Пушкина, в могиле не обнаружено. Правда, найдены чьи-то волосы, но ученый обязан доказать, что это волосы Пушкина. Почему-то ни их цвет, ни внешний вид не вызвали интереса у Гейченко. Скорей всего, они не соответствовали ни по виду, ни по цвету волосам Пушкина, как их описывали современники. Почему Гейченко отправил в музейный фонд гвоздь и кусочек дерева от гроба, а волосы нет? Ведь сегодня у нас имелась бы возможность сравнить их с волосами, хранящимися в Пушкинском Доме. Он этого допустить не мог, ибо тогда пришлось бы решать загадку: где похоронен Пушкин?

Есть необходимость рассеять все сомнения вокруг смерти и захоронения Александра Сергеевича Пушкина. Необходима эксгумация останков. Вскрытие могилы позволит не только произвести экспертизу ритуальных черепов, но и выяснить окончательно, кто же в ней захоронен.

Параллельно можно решить ряд специфических научных задач.

Во-первых, окончательно выяснить внешний облик Пушкина. Не портреты изучать, как предлагал антрополог Д.Н. Анучин, а с помощью независимых экспертов, возможно по методу Герасимова, воссоздать подлинный облик поэта.

Во-вторых, необходимо разобраться с многочисленными потомками так называемой английской ветви, ведущей свое происхождение от дочери Пушкина Натальи Александровны, причем разобраться на молекулярном уровне, ибо существуют веские причины считать, что последняя дочь Пушкина его дочерью не является и рождена от близких отношений её матери, Натальи Николаевны, с императором Николаем I.

И наконец, если утверждение В. И. Даля о том, что при вскрытии тела Пушкина пуля вынута не была, правда, то появляется возможность найти её и точно определить, из какого оружия стреляли и смертельно ранили поэта, а следовательно, и кто стрелял, другими словами, верно ли предположение, что стрелял снайпер из ружья.

Если Гейченко в августе 1953 года увидел и понял то, о чем сказано выше, то становится ясно, почему он так невнятно описывает увиденное. Он директор музея-заповедника, и директор, видимо, превозмог ученого. Останки истлеть не могли, особенно череп. Почва в Святых Горах такая.

Мне возражают: вскрывать могилы кощунственно. Но почему можно вскрыть могилу Ивана Грозного, Тамерлана, хотя древнее пророчество предупреждало, что делать этого нельзя? Почему в Европе извлечены из могилы и изучены учеными останки Рафаэля, Петрарки, Данте, Шиллера?

Важность изучения останков национальных гениев очевидна.

Александр Пушкин. История одной болезни

Болезнь - страдание. Лучший способ облегчения страдания - творчество. Сколько творческих личностей выбирали этот способ интуитивно! Именно болезням, чаще всего передаваемым на генетическом уровне, мы обязаны появлению многих и многих блестящих произведений искусства.

Мальчик Михаил Лермонтов болезнью прикован к постели на долгие месяцы и начинает сочинять.

Больны были Гоголь, Достоевский, Михаил Врубель, писатель Михаил Булгаков, страдал болезнью позвоночника Гейне. Александр Пушкин не исключение.

Часть болезней он приобрел сам, а часть получил по наследству от родителей. Это фамильные заболевания, передававшиеся в роду Пушкиных-Ганнибалов из поколения в поколение.

Мать Пушкина, Надежда Осиповна, урожденная Ганнибал, - женщина истерического склада характера, была внучкой известного арапа Петра Великого, Абрама Ганнибала, с одной стороны, и немки Иоганны Христины фон Шеберх, с другой. Это второй брак Абрама Ганнибала. Уже в следующем поколении к Ганнибалам-Шеберх подмешалась кровь Пушкиных. Сын Абрама Осип Абрамович женился на Марии Алексеевне Пушкиной. Таким образом, мать и отец Александра Пушкина были близкими родственниками и происходили от Петра Петровича Пушкина, их прадеда.

Для заключения брака между столь близкими родственниками требовалось специальное разрешение архиепископа, и причины должны были быть очень весомы. Возможно, это брак вынужденный. Косвенным подтверждением тому может служить факт, что венчание состоялось в период, когда в православных церквах обычно венчание не совершалось.

После женитьбы Сергей Львович Пушкин попал под абсолютное влияние жены, которая из "прекрасной креолки" быстро превратилась в сварливую, не очень опрятную женщину, правившую в доме столь же жестоко, сколь и бестолково. Надежда Осиповна, травмированная в детстве жестоким обращением отца с её матерью, сама не замечала, что наносила такую же травму своим детям, особенно Александру. К старшему сыну она относилась с плохо скрываемой холодностью.

Мальчик рос одиноким и замкнутым, инстинктивно защищаясь от холодности матери и явной неприязни отца.

Все Пушкины галлюцинировали. Надежда Осиповна страдала галлюцинациями всю жизнь, причем галлюцинации имели чаще всего религиозно-мистическую форму. Эти же черты психики она передала дочери - Ольге Сергеевне Пушкиной, в замужестве Павлищевой. Сын последней, Лев Павлищев, писал: "Мистическому настроению матери содействовали, кроме чтения мистиков в библиотеке Сергея Львовича, принадлежавшего в молодости, подобно своему брату Василию, к масонской ложе, и бесчисленные семейные легенды".

Василию Львовичу и Сергею Львовичу Пушкиным привиделась их бабка Ольга Васильевна Чичерина, скончавшаяся незадолго до того. Брат Александра Сергеевича, Лев Сергеевич Пушкин, в 1826 году получал от призрака своей бабки Марии Алексеевны Пушкиной благословение.

Надежда Осиповна Пушкина начиная с 1800 года неоднократно видела призрак "белой женщины", с которой до неё часто встречались другие представители семьи Пушкиных.

Это была странная семья. Странности были настолько сильными и стойкими, что со временем приобрели признаки психической патологии. Д.Н. Анучин, автор интереснейшей работы "А.С. Пушкин. Антропологический эскиз", деликатно, но довольно точно писал: "Александр Сергеевич происходил, впрочем, из боковой линии от Петра Петровича Пушкина, среди ближайших потомков которого заслуживают быть отмеченными некоторые черты психической ненормальности".

Александр Сергеевич унаследовал от своих предков не только все признаки "некоторой ненормальности", но и глубочайший поэтический талант, который в определенной мере был следствием этой ненормальности.

Пушкин замечал, что в создании поэтических произведений его сознание и разум играют вспомогательную роль. Некий Гений нашептывает ему на ухо стихи, которые нужно только записать. Чаще всего это происходило ночью в час Божества, когда диктовал добрый Гений, как называл его Василий Жуковский, или в час, когда лилась "дрянь" (по словам самого Пушкина), когда главенствовал злой Гений.

Фамильная ненормальность ярко проявлялась в быту. Все мужчины в роду Пушкиных были агрессивны и чрезмерно жестоки. Так, прадед поэта, Александр Петрович Пушкин, в припадке сумасшествия зарезал беременную жену. И вряд ли это можно объяснить жестокостью века. Это психическая патология. Пушкин знал и чувствовал её. Особенно это проявилось в сватовстве и женитьбе на Наталье Гончаровой. Пушкин делает предложение, получает отказ, снова делает предложение, а в промежутках колеблется и страдает, понимая, что не может быть счастлив в этом браке.

Вполне возможно, что психическая ненормальность имеет источником физическое заболевание. Вероятно, это болезнь ног и позвоночника. Генрих Гейне, страдавший болезнью позвоночника, справедливо отмечал: "Мое умственное возбуждение есть скорее результат болезни, чем гениальности..."

Следствием умственного возбуждения у творческой личности могут стать гениальные произведения, у людей обычных - вздорный характер. Поиски причин пушкинского "умственного возбуждения" уводят в глубь веков.

Фамилия Пушкин произошла от родового прозвища "Пушка". Его носил прямой предок поэта Григорий Пушка. Обычно его прозвище связывают с военной специальностью Пушкиных - многие из них были артиллеристы. Но только не Григорий. В его времена артиллерии на Руси ещё не было.

Есть иная, довольно прозрачная этимология этого прозвища.

В словаре В.И. Даля приведен глагол "пушить" - ругаться, любитель ругаться именовался Пушило - Пушитель, со временем превратившийся в Пушку. Видимо, Григорий Пушка обладал настолько вздорным характером, что этот факт зафиксирован прозвищем.

Не только враги, но и друзья Александра Пушкина признавали и за ним этот грех.

Лицейский друг поэта И.И. Пущин: "Пушкин с самого начала был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии. Это удел эксцентрического существа среди людей".

В последние годы жизни крайне неуравновешенный характер усугублялся комплексом низкого роста. Бывая на балах вместе с Натальей Николаевной, он старался не танцевать с женой, которая была на семь сантиметров выше него. Когда же её приглашали на танец другие мужчины, он ревновал, ревновал бешено.

Свидетельствует сестра Пушкина, Ольга Сергеевна: "...брат говорил мне, что иногда считает себя самым несчастным существом - существом близким к сумасшествию, когда видит свою жену, разговаривающую и танцующую на балах с красивыми молодыми людьми; одно уже прикосновение чужих мужских рук к её руке причиняет ему приливы крови к голове, и тогда на него находит мысль, не дающая покоя, что жена его, оставаясь ему верной, может изменить ему мысленно". Правда, это вспоминает её сын, Лев Павлищев, которого часто и справедливо обвиняют в том, что он многое придумал в своих воспоминаниях, но придумать фразу о мысленной измене он не мог. Это нужно было услышать. Подобную запредельность чувств и мыслей можно было найти только у евангелистов. Евангелие от Матфея: "А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем". Пушкин меняет объекты вожделения: его жена смотрит с вожделением на красивых молодых людей и изменяет мужу мысленно. В мыслях и в сердце. Значит, в желании и даже в долге. Она должна изменить, потому что это её долг перед природой, перед насилием, которое осуществляет над ней её невзрачный, нелюбимый муж. В такие минуты его предки резали ножом беременных жен, сажали их на цепь, изгоняли из дома и объявляли умершими. Пушкин не может себе этого позволить, страдает, пытается пробиться в холодное для него сердце жены, принуждает её каждый год рожать. За пять лет брака Наталья Николаевна родила четверых детей и один раз у неё был выкидыш - другими словами, почти постоянно она находилась или в послеродовом состоянии, или была беременна.

Жена рожает, а он пишет, но среди кристально чистых и высоких поэтических строк вдруг проглянет жуткая галлюцинация духовного садиста. В 1832 году Пушкин создает стихотворение без названия. Он женат только один год, но в каком-то страшном сне видит сцены физической расправы над ...женой и её сестрой. Главные действующие лица - бесы. Место действия стеклянная гора.

Схватили под руки жену с её сестрой,

И заголили их, и вниз пихнули с криком

И обе сидючи пустились вниз стрелой...

Порыв отчаянии я внял в их вопле диком;

Стекло их резало, впиваясь в тело им

А бесы прыгали в веселии великом.

Я издали глядел - смущением томим.

Он только свидетель, свидетель, как ему кажется, смущенный, но на самом деле он - свидетель-соучастник. Профессор Ермаков тонко заметил: "...как хочется ему, прячась, обнаружить себя..."

Сны-галлюцинации одолевают поэта, становясь источником поэтического творчества. Поэт начинает привыкать, а затем и любить боль.

Замыкается многоступенчатый психофизиологический ряд, на вершине которого поэтическое творчество, у основания - родовая болезнь.

Следы её легко обнаружить, изучив прозвища отдельных представителей рода Пушкиных

Григорий Александрович Пушка имел по деду своему Ивану прозвище Морхиня. У Ивана Морхини два сына - Александр и Акинф, носивший прозвище Великий. Прозвища часто имели обратный смысл. Тогда Великим дразнили человека маленького роста, что вполне могло быть связано с дефектом ног у сына и отца, потому что прозвище Морхиня означает "сморщенный", "сухой", возможно, в нашем случае "сухоножка".

Родовое заболевание особенно сильно проявилось в потомках Акинфа Великого. Среди его внуков и правнуков: Иван Хромой, Александр Остей - от "остой" "твердый" или костей - "костяной", вновь просматривается намек на сухую ногу. От Остея пошли боярские роды Чеботовых, Чулковых, Жулебиных. Все фамилии связаны со специальной обувью для больной ноги, а Жулебины только калька прозвища Морхиня - сухой, сморщенный, сухоножка.

Из двух сыновей Остея один, Роман, имел прозвище "Безногий". Внук Андрей Хруль, что значит "бабка", "костыга", "коротыш". Это прозвище по смыслу близко прозвищу отца "Остей". Есть даже старинное название болезни ног - костырица, при которой происходило помертвение и отделение части кости.

Четвертый сын Андрея Ивановича Акинфова - Иван Бутурля. От него пошел род родственников Пушкиных-Бутурлиных. Словом "бутурла" назывался старинный ножной доспех, защищавший ногу всадника от колена до подъема ступни.

У потомков Александра Морхини дефект ног не столь резко выражен, поэтому его сыновья и внуки носили иные, свойственные только им прозвища, хотя болезнь ног могла проявляться как болезнь сосудов, которую унаследовал Александр Пушкин.

Впервые о своем заболевании Пушкин упоминает в мае 1824 года, когда граф Воронцов распорядился отправить находившегося при его канцелярии в Одессе Пушкина на борьбу с саранчой. Пушкину уезжать из Одессы не хочется, и он обращается с письмом к правителю канцелярии А.И. Казначееву:

"Еще одно слово: вы, может быть, не знаете, что у меня аневризм. Вот уже восемь лет, как я ношу с собой смерть. Могу представить свидетельство которого угодно доктора. Ужели нельзя оставить меня в покое на остаток жизни, которая, верно, не продлится". Пушкин связывает появление заболевания с последним годом обучения в лицее. Вернее, болезнь проявила себя в последние годы обучения юного поэта.

Исследователи полагают, что это только легенда, но разве стал бы так смело Пушкин предлагать освидетельствовать его у любого врача, причем администрация сама могла выбрать последнего по своему усмотрению.

В письме к Александру I Пушкин просит дать ему возможность выехать за границу на лечение по поводу аневризма. 11 мая 1826 года, находясь в Михайловском, Пушкин представил прошение на имя императора Николая I через псковского губернатора фон Адерса: "Здоровье мое расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требует постоянного лечения".

Константин Степанович Сербинович, друживший с Львом Пушкиным, 2 марта 1826 года записал с его слов: "Пушкин сказывает о расстроенном здоровье брата".

20 октября 1832 года мать Пушкина, Надежда Осиповна, в письме к дочери сообщает: "...он приехал из Москвы с мучительным ревматизмом в правой ноге".

О той же болезни писал и Лев Сергеевич: "Ревматизм разыгрался у него ещё до выезда из Москвы, и, судя по письму, Александр страдает ужасно. Снаружи нога как нога: ни красноты, ни опухоли, но адская - поистине адская - внутренняя боль делает его мучеником, говорит, что боль отражается во всем теле, да и в правой руке, почему и почерк нетвердый и неразборчивый".

Болезнь прогрессирует. Если в 1826 году он отказался от помощи хирурга Мойера, которого пытался прислать в Михайловское Жуковский, то в 1833-1836 годах он вынужден сам обратиться к известному хирургу Арендту. Из письма к А.П. Керн: "Прошу Вас, милая Анна Петровна, прислать ко мне Арендта, но только не говорите об этом бабушке и дедушке".

19 июля 1826 года Пушкин по распоряжению псковского губернатора освидетельствован инспектором врачебной управы В.И. Всеволодовым. Последний осмотрел поэта и выдал удостоверение: "По предложению г. псковского губернатора свидетельствован был в псковской врачебной управе г. коллежский секретарь Александр Сергеевич Пушкин, причем оказалось, что он действительно имеет на нижних конечностях, в особенности на правой голени, повсеместное расширение кровевозвратных жил... от чего коллежский секретарь Пушкин затруднен в движении вообще".

Пушкин по-своему боролся с болезнью. В лицее он упорно занимался физическими упражнениями. Результаты не замедлили сказаться. "...Физическая организация молодого Пушкина крепкая, мускулистая и гибкая, - писал П.В. Анненков, - была чрезвычайно развита гимнастическими упражнениями. Он славился как неутомимый ходок пешком, страстный охотник до купанья, езды верхом и отлично дрался на эспадронах, считаясь чуть ли не первым учеником известного фехтовального учителя Вальвиля. Все это, однако ж, не помешало Пушкину несколько позднее предполагать в себе расположение к чахотке и даже чувствовать, по собственным словам его, признаки аневризма в сердце".

Пушкин превозмогал свой физический недуг, заставляя тело и особенно ноги работать. Но болезнь делала свое дело. К тридцати годам Пушкин выглядел значительно старше своего возраста. Вспоминает К.А. Полевой: "В 1828 году Пушкин был уже далеко не юноша, тем более что после бурных годов первой молодости и тяжелых болезней он казался по наружности истощенным и увядшим..."

Доктор Станислав Моравский оставил нам очень точное с медицинской точки зрения воспоминание: "Роста он был небольшого; идя неловко волочил ноги! походка у него была неуклюжая".

В борьбе с недугом уходили сила и... стихи. Болезнь родовая и болезни приобретенные (среди них "гнилая горячка" и две венерические), которые раньше не мешали творчеству, а родовая даже способствовала ему, теперь стали творчеству мешать. Из письма Пушкина к П.В. Нащокину от 2 октября 1832 года: "Я написал её в две недели, но остановился по причине жестокого ревматизма, от которого прострадал другие две недели, так что не брался за перо и не мог связать две мысли в голове".

Николай Лернер скрупулезно подсчитал количество стихотворений, написанных Пушкиным в 20-е и 30-е годы: пик болезни, когда боль стала невыносимой, и резко уменьшается число стихотворений, с 47-48 в 1828-1830 годах до 18 - в 1836 году.

Не только насмешки великосветского общества, непонимание в семье, недоброжелательность императора загнали Пушкина в тупик, этому способствовала родовая болезнь. Полагаю, что современные медики смогут на основании представленных выше данных поставить более точный диагноз.

Метаморфозы Абрама Ганнибала

Арап - при дворе это должность, занимаемая иногда и белым служителем.

Даль В.И.

Толковый словарь живого великорусского языка

По семейной легенде Ганнибалов - Пушкиных, искусно обработанной самим поэтом, Абрам или Абрахам Ганнибал прожил более девяноста лет. За столь долгую жизнь он дважды менял религию, трижды имя, дважды фамилию. Легко и быстро передвигался по всей Европе, но исключительно сухим путем, так как морские путешествия переносил плохо. Значительно медленнее передвигался по России, но и расстояния не сравнимы с европейскими - от Балтики до Дальнего Востока. Ганнибал много учился, читал и разговаривал на нескольких языках, знал математику и военно-инженерное дело. Носил неофициальное звание "наперсника" Петра Великого. Был приближен и ссылаем и снова обласкан и приближен.

Казалось, при такой биографии фигура Ганнибала в истории России XVIII столетия должна быть выписана ярко и осязаемо, но - нет.

Происхождение, жизнь и даже смерть Абрама Ганнибала - сплошные исторические загадки.

Начнем с происхождения. Источники о происхождении Абрама Петровича носят преимущественно субъективный характер. Будучи уже стариком, он писал записки о своей жизни. Они могли бы стать ценнейшим источником по истории России и серьезным материалом для биографии его самого, если бы сохранились. Пушкин так говорит об этом происшествии: "При Петре III вышел он в отставку и умер философом (говорит его немецкий биограф) в 1781 году, на 93-м году своей жизни. Он писал было свои записки на французском языке, но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь вместе с другими драгоценными бумагами".

Предполагается, что страх Ганнибала связан с возможными репрессиями со стороны светлейшего князя Меншикова, опасавшегося влияния Ганнибала на Петра III - Ганнибал обучал будущего императора военно-инженерным наукам.

Записки Абрам Петрович писал не при Петре III, уйдя в отставку, а значительно раньше, когда с помощью Миниха был возвращен из Сибири и прятался, по версии А.С. Пушкина, в Ревельской деревне, а по мнению автора немецкой биографии Ганнибала - в Перновской крепости.

Усиливая деревенскую версию, Пушкин пишет: "До самой своей кончины он не мог без трепета слышать звон колокольчика". Звон колокольчика - тревога, сигнал опасности. Ганнибал прятался, опасаясь повторного ареста и новой ссылки или заключения в крепость. Читаешь - и возникает ощущение, что Александр Сергеевич перенес творчески свои переживания периода Михайловской ссылки на своего прадеда, уловив ситуационную аналогию и приписав свои чувства и действия прадеду.

Конец лета 1826 года. Пушкин в ссылке в своем имении Михайловское. В Петербурге закончился суд над декабристами. Многих Пушкин знал. Его письма и стихи могут быть найдены у его друзей. Пушкин взволнован. Нервы напряжены. Он ведет дневник. Однажды вдруг от дороги услыхал звон колокольчика. Кто-то едет?! Страх. Это за ним. Он уже видит себя арестованным. Необходимо немедленно уничтожить бумаги. Прежде всего дневник. Пушкин швыряет рукопись в печь. Но дело было летом. Печь не топилась. Быстро развести огонь и сжечь большую по объему рукопись невозможно. Дневник Пушкина остался цел и спрятан в надежном месте. Пройдет время - и, возможно, он будет найден.

Нечто подобное произошло спустя чуть более века с опальным писателем Михаилом Булгаковым, литературные связи которого с А.С. Пушкиным очень сильны. В письме на имя правительства СССР он будет клятвенно заверять, что сжег рукопись романа о Дьяволе, но она сохранилась и под другим названием известна всем.

Должен сохраниться и дневник Пушкина. Слухи о нем волнуют исследователей до сих пор.

Иначе обстоит дело с записками Абрама Ганнибала. Эти вполне могли сгореть, и Ганнибал мог и должен был бояться их обнародования, ибо они, со временем, могли стать документом, уличающим старого генерала в выдумках и натяжках, ставших фактами его биографии.

Что мог знать о своем происхождении пяти-шестилетний мальчик? Только то, что его заставили заучить взрослые. И таким взрослым мог быть только один человек, благодаря которому маленький Абрам оказался при дворе русского императора, - Савва Владиславич Рагузинский. Личность таинственная и необычайно интересная. Удачливый купец, дипломат, полиглот, агент, работавший на правительства разных стран, в том числе и русское. Легенду придумал он, идя от обратного. Он формировал её, исходя из сути задания, которое получил, о чем сжато написано в книге "Путеводитель по Пушкину. Спб., 1997": "Абрам (Петр) Петрович, до крещения Ибрагим (прадед Пушкина), родился в 1697-1698 гг. в северной Абиссинии, где отец его был владетельным князьком. Вследствие распоряжения Петра I достать ему нескольких мальчиков-арапов он был привезен графом С.В. Рагузинским в Москву, доставлен к Петру и крещен именем Петра..."

Петр не просил привозить ему негров. Речь шла о некрасивых, темнокожих, но склонных к наукам мальчиках, которые будут выполнять функции арапа при дворе царя.

Впервые Абрам Петрович заговорил о своем африканском происхождении в начале 1742 года, когда написал прошение императрице Елизавете Петровне с просьбою пожаловать ему грамоту на дворянство и герб. В обоснование просьбы он упоминает не только свои заслуги и чин - генерал-майор, но и приводит краткую версию своего происхождения. "Родом я, нижайший, из Африки, - пишет Ганнибал, - тамошнего знатного дворянства. Родился во владении отца моего в городе Лагоне, который и кроме того имел под собою два города; в 706 году выехал я в Россию из Царяграда при графе Савве Владиславиче, волею своею, в малых летах и привезен в Москву в дом блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого и крещен в православную, греческого исповедания веру; а восприемником присутствовать изволил его императорское величество высочайшею персоною; и от того времени был при его императорском величестве неотлучно".

Абрам теоретически обосновывает возможность предоставления ему и детям его потомственного дворянства. Он действует так, как заведено было ещё при Петре Великом, когда составлялись родословные книги.

В 1686 году появился указ великих государей (Петра и Ивана), "чтоб приносить родословные росписи: кто отколь выехал?". Собирали родословные росписи князь Владимир Дмитриевич Долгоруков и окольничий Иван Афанасьевич Желябужинский. В результате их деятельности "тем родословным росписям учинены в разряд книги". Проверка родословных осуществлялась формально. Естественно, каждый старался сделать свой род как можно древнее и обязательно, чтоб начало ему (роду) давал какой-нибудь иностранец. Это была мода, но в XVIII веке данные родословных книг стали фактом. Вполне вероятно, что многие просто списывали друг у друга имена родоначальников, и получилось, что совершенно разные фамилии имели одного родоначальника. Серьезные сомнения вызывает предок Пушкина Радша (Рача, Раша). Кроме Пушкиных, Мусиных-Пушкиных, ещё десяток фамилий происходят от этого лица. Если к изучению их родословной применить математические методы, то станет очевидным, что Радша только тем и занимался, что делал детей в княжествах Московском, Новгородском, Владимирском и многих других.

Зачем Абрам Петрович упомянул, что город Лагон "имел под собою два города"? Честолюбивым человеком оказался Абрам Петрович Ганнибал. Претендовал он не только на потомственное дворянство, но и на княжеский титул.

Надеждам не суждено было сбыться. 15 марта 1781 года в журнале Герольдмейстерской конторы записано: "По челобитной генерал-майора и Ревельского обер-коменданта Ганнибала, о подтверждении его дворянства и о пожаловании ему диплома и герба определено: как резолюциею Правительствующего сената 1768 года Генваря 11-го велено: по сим делам Правительствующему сенату не докладывать до того времени, когда в Комиссии о сочинении проекта нового Уложения генеральное о том положение учинено будет, да самый проситель Ганнибал с 1742 года хождения по делу не имеет, почему и жив ли он неизвестно, для чего сие дело и отдать в архив".

Ганнибалу отказали. И отказ прозвучал на самом высшем уровне. Абрам Петрович прекратил ходатайствовать по этому безнадежному делу. Не помогли ни чины, ни награды. Арап не мог что-либо делать "волею своею". Елизавета это понимала. Арап - должность подневольного человека. Многие вельможи имели в своих домах арапов, но никто из них не претендовал на звание дворянина. Близость к царю и заграничное образование не давали прав на дворянство. Но чины? И они не помогли. Арап - если не раб, то служитель. Он может быть как угодно близко к своему хозяину, но остается слугой. Интересна история арапа Ивана, служившего у боярина Матвеева - "мужа ревностного и верностного тому своему господину, грамоте имеющего". Арап Иван во время Стрелецкого бунта вынес с Красной площади изрубленное тело своего господина: "...смело пришел на Красную площадь и, дерзновенно приступя, собрал того господина своего тело в простыню; в чем никто из них стрельцов ему не возбранил". А что возбранишь слуге, который заботится об останках своего господина? Это норма того времени.

Поэтому нельзя удивляться решению императрицы Елизаветы и уклончивому решению Сената. С одной стороны - Ганнибал раб, а с другой - генерал. Рассказы Абрама Петровича о своем благородном африканском происхождении на веру не взяты. Цену им знали. Принято мудрое решение - отказа Ганнибалу не давать, но не давать и хода делу. Так оно оказалось в архиве.

Вероятно, Абраму Петровичу подсказали, что в его положении лучше об этом деле забыть. Он - человек практический и умный - последовал здравому совету. Так и жили Ганнибал и его дети не дворянами и не простолюдинами, не мещанами и не крепостными, оказавшись в сословном вакууме.

Только после смерти Ганнибала его дети получили грамоту о дворянстве1.

Незадолго до смерти Абрам Петрович продиктовал своему зятю, Адаму Роткирху, новый вариант автобиографии. Значительно усилены аргументы, связанные с проблемой происхождения Ганнибала.

Уже в первых строчках говорится о конкретной стране, из которой родом Абрам Петрович. Отец его превращается из неопределенного африканского дворянина в могущественного и влиятельного князя. Сделана смелая попытка вывести происхождение российского Ганнибала от карфагенского полководца Ганнибала. Слово Адаму Роткирху: "Авраам Петрович Ганнибал был действительно заслуженным генерал-аншефом русской императорской службы, кавалер орденов св. Александра Невского и св. Анны. Он был родом африканский арап из Абиссинии; сын одного из тамошних могущественных и богатых влиятельных князей, горделиво возводящего свое происхождение по прямой линии к роду знаменитого Ганнибала, грозы Рима".

Очень трудно отделить вымыслы Абрама Петровича от позднейших измышлений Роткирха. Но есть одно место в биографии, где рука Роткирха явно чувствуется. Он решил затронуть самый больной для Абрама Петровича вопрос о документальном обосновании его притязаний на княжеский титул.

Для этого в текст биографии своего тестя он вводит новое действующее лицо: некоего сводного брата, правящего княжеством в Абиссинии, который попытался найти своего брата и выкупить из неволи. "В это время, - пишет Роткирх, - его правящий брат, я думаю, побужденный тогда ещё живой матерью этого европейского Ганнибала, в предположении, что этот сводный брат ещё находился в Константинополе в качестве заложника, захотел его выкупить через посредство других и выполнение этого поручил одному из своих младших братьев; последний отправился по следам увезенного нового Иосифа (сперва он искал его в Стамбуле), а затем был в Петербурге (где рассчитывал его выкупить за большую сумму и захватить с собой). Однако было невозможно возвратить язычеству и варварству столь многообещающего юношу, уже чувствующего себя убежденным христианином; привыкнув к европейскому образу жизни, он и сам не проявил желания вернуться, этому домогающемуся брату было отказано в его просьбе, тогда, одарив младшего брата ценным оружием и арабскими рукописями, касающимися их происхождения, уехал он на родину, не добившись поставленной цели с большой скорбью с той и с другой стороны".

Фрагмент биографии изобилует неувязками. Как брат Абрама мог проследить его путь из Стамбула в Петербург? Допустим, в серале султана ему сказали, что мальчик был выкраден неизвестными. Где искать дальше? Исполнители наверняка не знали заказчиков. Между ними мог находиться целый ряд посредников. Отыскать, куда направился Абрам из Стамбула, невозможно.

Но допустим, что как-то брату удалось узнать, что пленник увезен в Петербург. Он приезжает в столицу России, идет во дворец к царю и предлагает деньги за брата. Невероятно!

Эти небылицы писались только с одной целью: доказать, что в руках Абрама Петровича имелись документальные материалы, связанные с историей его происхождения и дающие право на княжеский титул. Судя по тексту биографии, такая попытка была действительно сделана самим Ганнибалом "уже в наше недавнее время", то есть в то время, когда Роткирх вошел в семью Ганнибала. "Много позже, уже в наше недавнее время, покойный родоначальник ныне в Европе существующего рода Ганнибалов хотел притязать на возобновление княжеского титула, опираясь на свое рождение от княжеских предков согласно этим документам и доказательствам; однако его старший сын, генерал-лейтенант и кавалер Иван Абрамович Ганнибал, отсоветовал ему это предприятие на основании того аргумента, что княжеское достоинство требует и княжеского состояния".

Автор биографии Ганнибала называет последнего "новым Иосифом", сравнивая продажу библейского Иосифа, попавшего в Египет, с судьбой Абрама Ганнибала, привезенного в Россию. Схожесть действительно имеется: оба были продаваемы и перепродаваемы; оба достигли высокого положения в той стране, где очутились; оба помнили своих родичей и свою родину. С библейским Иосифом и "Иосифом новым", носившим имя Абрам (Авраам), происходит метаморфоза, в результате которой униженный раб становится значительным лицом при дворе.

Александр Сергеевич Пушкин тонко уловил одну особенность биографии прадеда: личность Абрама Петровича имеет интерес и вес для истории, только если рядом и над ним находится Петр I, создавая Абраму колоритный исторический фон. Достаточно убрать Петра Великого и... образ арапа тает, становится стереотипным, размывается среди многих арапчат, соприкасающихся с государем в этот период. Их действительно было много, причем многие носили имя Абрам.

В 1698 году Петр I отправился в свое первое путешествие в Европу. Его любимец Лефорт, часто писавший царю, в письме от 8 февраля 1698 года напоминал: "Пожалуст не забуват купит араби". К 25 марта Петр, видимо, выполнил просьбу Лефорта. В следующем, 1699 году Петр Апраксин доносил царю: "Сего числа послал к тебе, государю, арапчика Каптинер, который из английской земли прислан по твоему государеву указу с капитаном Иваном фон Тариом; и русскому языку он ныне гораздо понавык; и которую имел трудную некоторую скорбь, от того, государь, за помощию божиею оздоровел. А о крещении его к тебе, государю, прежде сего писал, и указа твоего государева не было, и он доныне у меня не крещен".

Активно занимался поставкой арапчиков русским вельможам Савва Владиславич Рагузинский. При этом никто и никогда детей не воровал. Существовал развитый рынок работорговли, где легко можно было приобрести нужного ребенка. Переводчик приказа Николай Гаврилович Милеску Спафарий 15 ноября 1704 года доносил управителю приказа графу Федору Алексеевичу Головину: "Милостивый государь мой боярин Федор Алексеевич. Перед отъездом своим из Царьграда июня 21 дня господин Савва Рагузинский писал ко мне, что он по приказу вельможности вашей промыслил с великим страхом и опасением жития своего от турков двух арапчиков, а третьего послу Петру Андреевичу, и тех арапчиков послал с человеком своим сухим путем через Мултянскую и Волоскую земли для спасения. И ныне, государь, ноября 13 день, тот человек Савин приехал с теми арапчиками к Москве в целости, и из тех трех выбрал двух, которые лучше и искуснее, родных братьев, и отдал их в пречистом доме вашем пречистой госпоже матушке вашей и детям вашим благороднейшим, а третьего, который поплоше, оставил Петру Андреевичу, потому что так писал ко мне и господин Савва, и человек его сказал, что тот негоден.

Меньший из них именем Аврам крещен от племянника господаря мултянского, а большой ещё в басурманстве...

А в Азов все товары Савины пришли в целости с племянником его маленьким, а как будут сюда, что надлежит к вельможности вашей выберем и отдадим..."

Савва Рагузинский активно занимался работорговлей, отдавая предпочтение торговле детьми, ими же давая взятки русским сановникам. Описывая опасности, подстерегавшие его на этом пути, он просто сгущал краски и набивал цену.

Можно ли считать арапчика, посланного к графу Апраксину Саввой и нареченного Абрам, будущим Абрамом Петровичем Ганнибалом? Нет, по двум причинам: мальчик по пути в Москву уже был крещен, а мы знаем, что Абрама Петровича крестил в Вильно сам государь Петр I; подлинный Абрам прибыл в Москву вместе с племянником Саввы Рагузинского. Когда Савва Рагузинский приехал в Азов, где ожидали его товары и маленький племянник, то поступил указ Петра Великого достать ему ещё арапчат. Он взял своего племянника, соединил с двумя другими мальчиками и отправил в Москву. В качестве сопроводительного документа с ними пошла легенда, что Савва украл двух арапчат из сераля султана, причем один из них сын абиссинского князя.

Это могло произойти весной или летом 1705 года. Сколько лет Ганнибалу? Ученые определяют его год рождения между 1695-м и 1698-м. "...Указанные достаточно серьезные источники, - отмечал Георг Леец, - и расчеты по ним позволяют отнести год рождения Абрама Петровича Ганнибала к 1695 году (в одном случае), к 1696-му (в пяти случаях) и к 1697 году (в одном случае). Преимущество за 1696 годом, который мы и считаем наиболее вероятным годом рождения прадеда А.С. Пушкина".

Статистический метод, применяемый Г. Леецем, в данном случае не совсем корректен. Важно не количественное упоминание той или иной даты, а достоверность источников, откуда эти даты взяты.

Данные из биографии Абрама Петровича накладываются на эпизоды из биографий иных арапов по имени Абрам. В книге И. Фейнберга "Абрам Петрович Ганнибал прадед Пушкина" в качестве иллюстрации приведено фото внутренней обложки книги, где красивым крупным почерком написано по-немецки: "Абрахам Петрович Москва, 1711". Трудно поверить, что в 14-15 лет Абрам Петрович имел свою библиотеку, причем прекрасно писал по-немецки. Вероятно, речь идет о бывшем до него Абраме, который в 1711 году был значительно старше. Вполне возможно, что именно о нем упоминается в приходно-расходной книге царя: "1705 г. 18 февраля, Абраму арапу к делу мундир и в приклад дано 15 рублей 15 алтын". Слишком большая сумма для мундира девятилетнего мальчика. Скорей всего, эта книга принадлежала тому арапу Абраму, который выехал на учебу во Францию несколькими годами ранее Абрама Петровича.

Из его биографии перешел в биографию Ганнибала эпизод с войной за испанское наследство. Из немецкой биографии Ганнибала: "...произведенный оттуда в офицеры артиллерии, он затем участвовал в войне за испанское наследство во всех походах в чине капитана артиллерии; тогда же он был использован и в инженерном деле в минных галереях, участвовал здесь в подземных сражениях; при этом однажды был сильно ранен в голову и в конце концов взят в плен".

Война за испанское наследство, перешедшее к Филиппу V Бурбону, внуку Людовика XIV, началась в 1700 году. Завершилась война подписанием Утрехтского (1713 г.) и Раштаттского (1714 г.) мирных договоров.

Абрам Петрович никак не мог успеть поучаствовать в этой войне. Во Францию он приехал только в 1717 году в свите императора Петра I. Следовательно, в войне участвовал какой-то иной человек, который был ранен и взят в плен. После пропал. Ганнибал присоединил факт его биографии к своей и стал героем испанской войны. Нужно заметить, что в обращении к Екатерине I и Елизавете Петровне он никогда об этом не упоминает. Участие его в испанской войне описано только в биографии, написанной Роткирхом.

Из периода французской жизни Абрама Петровича Ганнибала (тогда он звался просто Абрам Петров) наиболее достоверно известно, что прибыл во Францию он в 1717 году, покинул её летом 1723 года.

Шестилетний период его жизни прошел в нужде и постоянных жалобах на нехватку денег и несвоевременное получение денежного довольствия из России.

Абсолютным вымыслом нужно считать фрагменты из биографии Ганнибала, где автор утверждает, что Петр I постоянно следил за ходом учебы своего ученика. "Император Петр Великий, - пишет автор биографии, - с удовольствием видел растущие успехи своего крестника в знаниях и науках; для усовершенствования соответственно обстоятельствам тогдашнего времени послал он его с значительной стипендией и особыми рекомендациями к тогдашнему регенту Франции герцогу Орлеанскому с горячей просьбой взять на себя наблюдение за ним..."

Никакой особой стипендии не было. Абрам получал сто сорок ефимков в год. Причем жалованье он, как и другие ученики, получал бумажными деньгами, которые из-за инфляции сильно упали в цене. Абрам голодал. Это невыносимое положение подтолкнуло его на вступление во французскую службу. В письме к кабинет-секретарю Макарову он оправдывает свой поступок тем, что в 1720 году создали школу молодых инженеров, в которую иностранцев не принимали, кроме тех, что служили во французской армии. Фактически Абрам стал наемником. Вот текст его письма к Макарову от 16/5 февраля 1722 года: "Прошу донести царскому величеству, что я был в службе здесь поручиком инженерским, в котором полку и служил полтора года учеником. Понеже сделали здесь школу новую для молодых инженеров в 1720 году, в которую школу не принимали иностранных, кроме тех, которые примут службу французскую; но я надеялся, что не будет противно его величеству, что я принял службу для лучшаго учения, и ежели его величество изволит повелеть мне пребыть сей год для учения, понеже мы сами сделали без мастеров город для учения, а також разных и для подкопов..."

Очень похоже на то, что требование прибыть в Россию прозвучало после получения известия, что Абрам Петров служит во французской армии.

Судя по всему, Абрам Петров решил стать невозвращенцем. Он всячески оттягивает отъезд. Макаров шлет письмо с требованием немедленно выехать морем в Россию. Абрам отговаривается тем, что плохо переносит морские поездки. "...Прошу вас, - пишет он, - государя моего, доложить его величеству, что я не морской человек: вы сами, государь мой, изволите видеть, как я был на море храбр, а ноне пуще отвык. Моя смерть будет, если не покажут надо мною милосердие божеское... Ежели императорское величество ничего не пожалует, чем бы мне доехать в Петербург сухим путем, то рад и готов пешком идти..."

Знает хитрый Абрам Петров, что Петр деньгами не бросается - прижимист предельно.

Занятно, что ровно сто лет спустя его правнук, Александр Сергеевич Пушкин, почти теми же словами, ссылаясь на смертельную болезнь - аневризм в сердце, - будет отговариваться от командировки для борьбы с саранчой в Херсонской губернии.

Еще год пробыл Абрам во Франции. Но петербургские хитрецы все же нашли способ вернуть строптивца. Не хочешь ехать сам морем, поедешь с посольством князя Долгорукова.

Весной 1723 года по требованию императора Абрам Петров покинул Францию и выехал в Россию вместе с посольством князя Долгорукова. Далее по тексту "Немецкой биографии": "Получив известие об его приближении, государь со своей супругой, императрицей Екатериной, поехал ему навстречу из Петербурга до Красного Села, на 27-ю версту, а затем назначил его на 28-м году капитан-лейтенантом бомбардирской роты лейб-гвардии Преображенского полка; в последней каждый правящий монарх всегда сам является капитаном, и потому Ганнибал по своей должности имел ежедневный верный случай часто говорить со своим капитаном, без предварительного доклада".

Пушкин в романе "Арап Петра Великого" творчески обработал этот момент. Петр I не только выехал навстречу своему крестнику, но и ждал его в трактире "со вчерашнего дня".

Здесь практически все вымысел. Император получил известие не о приближении своего бывшего арапа, а о прибытии посольства и действительно выехал ему навстречу. Камер-юнкер Берхгольц писал об этом в своем обширном дневнике так: "25 мая. ...государь ездил навстречу двум господам, именно князю Долгорукову и графу Головкину, прибывшему из Берлина. Первый находился вне России 15, а последний 16 лет. Долгоруков был послом при датском и французском дворах... Они сидели с императором в коляске и были встречены им за несколько верст до города".

Бывшему фавориту не нашлось места рядом с императором, и это вполне объяснимо, если учесть, что никакой особенной близости ни в прошлом, ни теперь между ними быть не могло. Количество денщиков-фаворитов было настолько велико, что Петр и сам, вероятно, их не помнил. Вот краткий перечень их за 1721 год: "...почти вся его свита состоит из нескольких денщиков (так называются русские слуги), из которых только немногие хороших фамилий, большая же часть незнатного происхождения. Однакож почти все они величайшие фавориты и имеют большой вес. Теперь особенно в милости три или четыре: первый - племянник генерала Бутурлина, другой - Травеник, один из двух близнецов... Того из них, который не сумел подделаться под его вкус, он отдал царице. Третий фаворит и денщик - Татищев, из русской фамилии; четвертый и последний - Василий, очень незнатного происхождения и человек весьма невзрачный. Царь поместил его, как бедного мальчика, в хор своих певчих, потому что у него был, говорят, порядочный голос... он скоро взял его к себе и до того полюбил, что ни минуты не может быть без него. Оба последние самые большие фавориты, и хотя Татищева считают величайшим, потому что он почти всегда обедает с царем... однакож я думаю, что тот имеет перед ним большое преимущество: царь иногда раз сто берет его за голову и целует, также оставляет знатнейших министров и разговаривает с ним..."

Тревожный отрывок. Настораживает увлечение Петра мальчиками. Эти публичные поцелуи "в голову" не могли не раздражать императрицу. Свита Екатерины стала отстойником, куда Петр отправлял тех мальчиков, которые не сумели "подделаться под его вкус". Экзотический вкус Петра сильно отдает гомосексуализмом. Вспомните частые ночные судороги, случающиеся у императора, когда денщик или арап должен был ложиться в постель к императору и находиться там до конца приступа.

Петр явно страдал психическим расстройством, одной из причин которого могла быть сексуальная неудовлетворенность. Ни Евдокия Лопухина, первая жена Петра, ни Екатерина и способная любовница Анна Монс не смогли удовлетворить половое влечение, и тогда настала очередь мальчиков... Возможно, что сексуальная неудовлетворенность стала причиной не только сексуальной переориентации, но и суперактивной реформаторской деятельности.

Ко времени возвращения Абрама Петровича в Россию императору оставалось жить год и восемь месяцев. Бывший фаворит его больше не интересовал. Абрама ждала обычная в таких случаях рутинная служба. Его отправили в Преображенский полк, где ранее служил гобоистом брат, Алексей Петрович. Конечно, Абрам Петрович не стал капитан-лейтенантом и не имел возможности ежедневно встречаться и беседовать с императором.

Честолюбие Абрама Петровича уязвлено. Он не смирился с таким положением. Очень скоро ему надоело обучать "архитектуре милитарис" туповатых унтер-офицеров. Он решил напомнить о себе, отослав Екатерине I рукописный экземпляр своей книги "Геометрия и фортификация" В небольшом посвящении Абрам Петрович Петров осторожно намекает на те вехи биографии, которые невозможно было проверить. Крестился в Вильно в 1705 году. Восприемник - сам государь Петр. Оставлен лично императором в Париже в 1717 году для обучения и рекомендован принцу крови Дюку дю Мену. Екатерина не оставила без внимания обращение Абрама Петровича. Он определен учителем математики к Петру II.

Умный и хитрый, Абрам Петрович не мог, конечно, ужиться при дворе с всесильным Меншиковым. После восшествия на престол Петра II несчастный учитель математики отправился в служебную командировку в Селенгинск, где по странному стечению обстоятельств встретился с графом Саввой Лукичом Рагузинским, который почти четверть века тому назад привез в Россию маленького Ибрагима, ставшего нынешним Абрамом Петровичем.

Все началось с Рагузинского. Именно этот человек придумал первые штрихи легендарной биографии Абрама Ганнибала - ему необходимо создать впечатление у заказчиков о сложности его деятельности, а отсюда - и цена.

Легенда о Ганнибале в наиболее краткой и завершенной форме представлена в академическом издании "Путеводитель по Пушкину", вышедшем в 1931 году (второе издание - Спб., 1997). Выдержка из него: "Абрам (Петр) Петрович, до крещения Ибрагим (прадед П.) родился в 1697-1698 годах в северной Абиссинии, где отец его был владетельным князьком".

Видимость совершенства часто обманчива. К отдельным формулировкам есть серьезные замечания. Очень сомнительно, что отец Абрама был "владетельным князьком в северной Абиссинии. Нигде и никогда Абрам не именовался прозвищем Ганнибал. В Париж он не послан, а приехал вместе со свитой Петра Великого. В войне за испанское наследство он участвовать не мог, ибо наследство уже года три как поделили и война окончилась. Не очень понятно, почему авторы текста титулуют Рагузинского графом, когда в момент поставки арапчат ко двору он титул этот ещё не получил. Савва Рагузинский ещё только начинал карьеру тайного агента при российском внешнеполитическом ведомстве. В дипломатической переписке начала XVIII века тайный агент в Константинополе титулуется скромно "человек" (письмо посла России в Турции П.А. Толстого к Федору Головину, ведавшему делами Посольского приказа, от 7 октября 1702 г.). "Человек" - звучит почти как раб или холоп, но человек умный, хитрый и очень состоятельный. Он делает стремительную карьеру на русской службе. Уже в 1702 году Савва Рагузинский встречается в Азове с Петром I и рекомендуется "греческим купцом". Через три года в именном указе от 2 апреля 1705 года Савва Рагузинский именуется иллирийским шляхтичем и торговым человеком.

К тому времени через Савву идет солидный поток денежных средств, направленный для подкупа турецких чиновников. От его деятельности во многом зависит внешняя политика Турции в Причерноморье и на Балканах. Петр Андреевич Толстой очень дорожит своим агентом, справедливо полагая, что он "зело искусен и на многие тайные вещи ведомец", а кроме того, скуп неимоверно. Даже на образование своему племяннику, обучавшемуся в Париже, денег не давал. О чем писал приставленный к ученикам парижским Конон Зотов.

Основные торговые пути Саввы Рагузинского проходили через Малороссию и Азов. 1 июля 1703 года Савва обращается с челобитной к Петру I и почти через два года получает, говоря современным языком, лицензию на свободную торговлю через Азов, где ему высочайше разрешено иметь дом и лавку. Еще когда Азов был турецким городом, Савва наверняка имел грамоту от султана на проведение в Азове торговых операций, и дом с лавкой тоже имел, но власть сменилась, пришлось пойти на службу к русскому царю и получить жалованную грамоту на торговлю через Азов с Россией.

Азов - город, с которым Савва Рагузинский связан кровными узами в самом прямом смысле. Он - связующее звено между находившимися в состоянии войны Турцией и Россией. Через Азов и Савву Рагузинского шел путь и в Константинополь, и на Балканы, и в центральную и южную Европу.

И вот Савва получает приказ привезти для царя арапчат. Неужели этот опытный и осторожный человек поставит под угрозу свою жизнь, состояние и карьеру и будет воровать из султанского сераля мальчиков-арапчат, в числе которых окажется и Ибрагим (Абрам)? Невероятно. Никогда не пошло бы на это и русское правительство. Зачем рисковать из-за такой мелочи ценным агентом? Савва мог получить подобный приказ только как дополнение к агентурной работе, причем он ничем не должен был рисковать, а это возможно, только если Савва занимался торговлей живым товаром постоянно, имел большой опыт в этом деле.

За десять лет до появления мальчика Абрама в России Петру I привезли смуглого арапчонка, в крещении получившего имя Алексей и отчество Петрович. Впоследствии оказалось, что Алексей Петрович был родным братом Абрама Петровича.

Итак, одна и та же семья с разницей в десять лет поставила русскому царю двоих своих членов, братьев родных! Это возможно только в том случае, если поставщик мальчиков-арапчат был один - Савва Рагузинский.

Как мы говорили, мальчикам предъявлялись три основных требования: они должны быть смуглы, некрасивы и интеллектуально развиты.

Первые два требования трудности не представляли - на любом базаре от Константинополя до Крыма и Азова можно было приобрести смуглых и не очень красивых мальчиков, но как определить, что этот ребенок способен к наукам? Проще всего и вернее выбрать ребенка из своей среды, тем более если заранее известно, что он попадет ко двору русского царя.

Такая "своя" среда могла быть у Саввы только в Азове, где у него был дом. Недаром вместе с Абрамом в Москву привез он и своего племенника.

Скорей всего, ошибался Петр Андреевич Толстой, называя Савву "породою рагузенина". Хитрый Савва ловко скрывал свою национальную принадлежность.

Она несколько проявляется в его имени: Савва - усеченная форма от древнееврейского Вар-Савва - "праведный". Именем Вар-Савва называли библейского Иосифа.

Следовательно, подлинное имя Саввы - Иосиф из Азова. Принято считать, что топоним Азов происходит от этнонима асы или аланы, - кочевые племена, обитавшие в Приазовье в начале I тысячелетия н. э. Кажется, что это очередная историческая ошибка. Какие города могут быть у кочевников? Название происходит от имени собственного: Азов - замена гласной - в на - ф - Азеф (кстати, имя известного провокатора и террориста родом из тех же мест - Азеф (Азев), дальше близкородственное сирийское Юсеф, польское Юзеф, а в основе все то же библейское Иосиф. Азов - город Иосифа праведного. Савва (Иосиф) родом из города Иосифа. Во время взятия Азова русскими войсками в июле 1696 года возник вопрос об "охреянах". Термином этим назывались на Руси раскольники. Колония охреян - раскольников жила при турках в Азове. При сдаче города договорились, что с турками уйдут те охреяне, которые приняли мусульманство. Трудно представить, что речь идет о русских православных раскольниках. Православные раскольники шли на смерть за свою веру, согласно учению одного из своих лидеров - протопопа Аввакума. "Насильственная смерть за веру вожделенна, - поучал Аввакум, - поэтому нужно стоять в вере непоколебимо..." Вот и появилась у охреян возможность принять "вожделенную" смерть за веру свою, а они вдруг приняли мусульманство и ушли вместе с турками?

Возможно, под охреянами в Азове имелись в виду еврейские раскольники (миним), получившие имя "караимы", что означает "книжники". Колония евреев-караимов появилась в Приазовье ещё при хазарах. В VII-X веках н.э. в низовье Дона находился город Саркел (русский вариант названия - Белая Вежа) - столица Хазарского каганата. Поселения караимов не только органично вошли в структуру каганата, но и настолько сильно влияли на политическую и духовную жизнь государства и общества, что иудаизм стал официальной религией хазар. Именно из Хазарии иудейский священнослужитель - левит отправлен был к киевскому князю Владимиру с целью склонить последнего к религиозно-политическому союзу. Владимир на это не пошел, хорошо понимая, что после взятия Саркел князем Святославом каганат уже не может быть сильным союзником. Каганат исчез с политической сцены, но остались поселения караимов. Они протянулись от Азова через Приазовье в Крым, где караимские общины существовали веками в Феодосии, Бахчисарае, Чуфут-Кале (крепости евреев).

Имелись давние связи азовских караимов со всем миром, где проживали их единоверцы. Глава караимов нази (князь), позднее гахам, имел резиденцию в Каире. Последний каирский гахам Иешуа-Бен-Барух жил в середине XVII столетия.

Имелись давние связи приазовских караимов с Испанией. Историкам известно письмо царя Хазарии к купцу-иудею в Испанию (Х в.). Вполне вероятно, что существовали связи и с Абиссинией, где имелись многочисленные поселения иудеев. Рассказы об этих странах известны были азовским караимам в XVIII столетии. Савва Рагузинский творчески применил их к биографии маленького Абрама. Почему именно абиссинская легенда стала основой биографии Абрама Ганнибала? Савва только подыграл Петру I, зная его интерес к этой стране. Во всяком случае, появление при дворе маленького абиссинского принца могло заинтересовать Петра.

Мог ли иудейский мальчик сойти за смуглого арапа? Среди евреев антропологи отмечают значительные колебания в пигментации кожи: от белого до смуглого и почти черного. Сто лет назад доктор Тривус, изучавший этот вопрос, писал: "Испанские сефарды и голландские евреи - чистый семитический тип, длинноголовые, продолговатое лицо, смуглый цвет кожи.

После изгнания евреев из Испании смуглолицые сефарды двинулись через Балканы в Причерноморье и Приазовье.

В XIII веке имела место значительная миграция караимов из Византийской империи в Крым. Караимы бежали от бесчинствующих в империи крестоносцев.

Искусственную миграцию караимов осуществил литовский князь Витовт. В 1392 году, разгромив крымских татар, князь увел в Литву значительное количество караимских семей. Они расселены были в Троках, Луцке, Галиче и местечке Красный Остров возле Львова.

Литовские караимы с тех пор стали называться трокскими, а крымские и азовские - таврическими. Связи между двумя ветвями караимов никогда не прерывались. В среде караимов постоянно поддерживался высокий уровень духовности и светской образованности. Когда гахамы караимских общин в Крыму и Приазовье почувствовали, что интеллектуальный уровень таврических караимов понизился до критической, с их точки зрения, черты, то в конце XVII-начале XVIII столетия были приглашены ученые караимы из Луцка и Трок. Важнейший из них - Симха Исаак Луцкий (по-караимски Сима Ичак Лучки) по прозванию Олам Чаир (микрокосм), поселившийся в Чуфут-Кале (по-караимски Села хаие худим - Еврейская скала), который не только оживил литературную жизнь в Крыму, но и активно занимался с караимской молодежью.

Близок к караимской интеллектуальной элите был и Савва (Вар-Савва) Рагузинский. Именно из этой среды взяли мальчика Абрама для отсылки Петру I.

Мальчик оказался способным. Государю пришелся по вкусу, только вот принять новое христианское имя не захотел, а назвали его в честь Петра. Пришлось смириться с удивительным упорством крестника и высочайше разрешить впредь именоваться Абрамом. Абрам питал явную склонность к библейским именам. Все его сыновья носили исключительно библейские имена. И это не случайно. Древнее название караимов Бене-Микра и Баале-Микра означает "библейцы". Трокские караимы с середины XIX века просили русское правительство разрешения именовать себя "Российскими караимами исповедания Ветхого Завета". Не отставали от своих литовских единоверцев и таврические караимы. В 1880 году Таврическое духовное правление постановило не присваивать караимским детям имен иноверцев, а только библейские имена или "существующие в караимской нации с древнейших времен", причем преимущество следовало отдавать библейским именам.

Интересно продолжить этимологический разбор имен собственных, упоминающихся в легендарной биографии Абрама Ганнибала.

В биографии Абрама Петровича Ганнибала, записанной Адамом Роткирхом, упоминается имя сестры его, Лаганы (La hann). Сам Ганнибал в прошении на имя императрицы Елизаветы писал, что "родом я, нижайший, из Африки, тамошнего знатного дворянства. Родился во владении отца моего в городе Лагань". Следует заметить, что искать город Лагань на географической карте - дело мало перспективное, - их несколько: от Абиссинии и Азербайджана до Китая и США.

Топоним "Лагань" сложный, состоящий из двух слов - "Ла" и "Гань". "Ла", искаженная форма от арамейского слова "Эль", у финикийцев превратившееся в "Баал" со значением "Бог". В имени "Ганнибал" вторая часть "бал-баал" и есть искомое "Ла" в значении Бог.

Раввины иудеев часто допускали "замену одной буквы другою, сходною с первой по произношению, между прочим - г с - х".

Тогда корень ган будет озвучен как хан-хаан. Он присутствует в названии страны, куда Моисей привел свой народ, - Ханаан.

Достаточно поменять местами корни в имени Ханнибал, чтоб получить искомый топоним Баал-хан. После отпадения согласной б - алхан или лхан и лохан, что полностью совпадает с искомым Логань/Лагань.

Ганнибал - самое распространенное пунийское имя. Переводится оно как "милостив ко мне Бог". Если финикийско-пуническое "хаан" употреблялось в значении "милостивый", то у средневековых евреев-караимов это мудрец или гаон, стоявший во главе общины.

Как справедливо заметил Георг Леец, Абрам Петрович Петров превратился в Абрама Петровича Ганнибала только в 1732 году, когда он приобрел у адмирала Головина мызу Карьякюла около Ревеля.

Для землевладельца в Прибалтике фамилия была обязательна, но фамилия Петров не звучит. Тогда на свет появилось имя Ганнибал, и с 1733 года оно упоминается в русских актах как фамилия Абрама Петровича. Леец считает, что мысль об использовании имени Ганнибал зародилась у Абрама Петровича ещё во время его пребывания во Франции.

Полагаю, что имя это было с Абрамом от рождения. Традиция давать детям двойные имена очень широко распространена у многих народов древности, особенно у евреев. Система двойных имен - одно для официального употребления, а второе тайное, имеющее духовный смысл, - существует среди караимов и сегодня.

Во время встречи с графом Саввой Лукичом Рагузинским в Селенгинске Абрам Петрович вполне мог узнать о существовании второго имени.

Абрам Петрович обладал завидной выдержкой. Только после смерти всех участников истории его появления на Руси и при дворе императора он заявляет претензию на происхождение от великого карфагенского полководца Ганнибала. Адам Роткирх запишет со слов умирающего Абрама Петровича, что род его восходит "по прямой линии к роду знаменитого Ганнибала, грозы Рима".

Так легенды обретали плоть и становились похожими на реальность. Интеллектуальные задатки Абрама Петровича Ганнибала во всю силу проявились в его правнуке Александре Пушкине, и только поэтому мы обязаны критически проверить каждый факт и каждую легенду, вставленную в биографию его предка.

К сожалению, пока неизвестен ни один портрет Абрама Ганнибала. Мы не знаем, как он выглядел, но часть его физического облика перешла к его правнуку, Александру Пушкину. Антропологическое изучение физического облика поэта практически не продвинулось ни на шаг за последние сто лет, когда антрополог Д.Н. Анучин писал, что антропологическое изучение Пушкина "является необходимым". Необходимость осталась необходимостью, но исследователи стыдливо обходили этот вопрос, заранее опасаясь нарушить многочисленные запреты. Илья Фейнберг в работе "Читая тетради Пушкина" ограничивается туманными рассуждениями о сложной семито-хамитской смеси, образовавшейся в средневековой Абиссинии. Д.Н. Анучин был более определенен, когда писал, "что некоторый семитический оттенок был присущ физическому типу Пушкина". Известный антрополог предлагает продолжить изучение портретов и посмертной маски Пушкина, втайне, вероятно, понимая, что это тупиковый метод. Изучать нужно останки поэта и его родственников, прежде всего Абрама Ганнибала. Говоря о семитических "оттенках", заметных в физическом облике Пушкина, Анучин интуитивно чувствует, что истина близка, и делает смелое заявление. "Нельзя игнорировать также тот факт, - писал Анучин, - что как при жизни Пушкина, так и в новейшее время личности, считавшиеся наиболее походившими на Пушкина по типу своих волос и лица, оказывались обыкновенно евреями".

Тип волос и тип лица - это память физиологическая. Пушкин был курчав и рыжеват. Рыжим был и царь иудеев Давид. Сын Пушкина Александр тоже был рыж. Неужели "арап Петра Великого", Абрам Ганнибал имел рыжие волосы?

Еще есть память историческая. Евреи цепко держатся за родство. Одновременно их историческая память, даже память отдельных еврейских общин уходит в далекое прошлое. Кажется, что память о происхождении Пушкина через его прадеда Абрама Ганнибала ещё не так давно была жива. С. Станиславский в статье "По поводу шестидесятилетия кончины А.С. Пушкина" писал: "...несмотря на явное нерасположение великого русского поэта к потомкам Израиля, Пушкин пользуется редкой популярностью среди евреев, так что во время празднования пятидесятилетия со дня его кончины, как нам положительно известно, в одной из южных еврейских общин по нем отслужена была панихида".

Заметьте, не во всех еврейских общинах, не в нескольких, а только в той, с которой он связан кровно.

Еврейская кровь издавна проникала в русские дворянские роды; смешиваясь, она давала порой странные и удивительные результаты: высокий процент психических заболеваний при одновременной тяге к образованию, наукам, искусству. "Развитие умственных способностей и приобретение познаний составляют культ еврейского народа".

Процесс проникновения евреев в высшие слои общества имел место не только в России. От еврейских пленников вели свою родословную именитые римские семьи де Росси, Нери, де Помис. Династия меровингских королей имела явную еврейскую примесь. Очень много евреев в среде английской аристократии: в 1838 году дочь Натана Ротшильда вышла замуж за сына лорда Саутгемптонского, а через сорок лет другая женщина из этого же рода стала женой лорда Розбери. С.И. Рапопорт в статье "Евреи в английском обществе" тонко заметил: "Не пользуясь официально никакими правами, будучи по закону "чужими" и изгнанниками из Англии, они на самом деле стояли в центре английского высшего общества, владели поместьями, избирались на самые почетные должности и даже получали дворянские звания".

Арабский путешественник Ибнбатута во время своего путешествия к татарам в земли Дешт-и-Кипчак посетил город Азов, где "вышел к нам шейх из народа Азовского по имени Реджеб". За арабизированным термином "Реджеб" легко просматривается еврейский "раби" - раввин.

В расположенном неподалеку городе Маджаре Ибнбатута встретил еврея, который заговорил с ним по-арабски. "Я спросил его, - пишет Ибнбатута, - из какой он страны, и он сообщил, что он из земли Андалуской (Испании), что он прибыл оттуда сушей..."

Связь евреев-караимов с татарами более сильная, чем может показаться на первый взгляд. В результате смешанных браков в среде караимов появился антропологический тип, близкий к татарам. "Караимы, - отмечал доктор Сол. Тривус, - похожи на евреев, но по общей форме черепа, глазных щелей, выступающих скул несколько приближаются к монголам".

Приближение оказалось настолько плотным, что среди Чингисидов появились лица с семитическими именами: Берке, Берка, Баркай, происходящие от еврейского корня "Бер" - молния. Карфагенский полководец Ганнибал происходил из семьи Барка. Встречается среди монголо-татар имя Борух. Вполне возможно, что известный хан Тохтамыш соединил в имени своем татарское Токта и еврейское мыш - мыс - Моисей. Такое же имя носил татарский поэт Муса Джалиль - Моисей Джалиль. К фамилии Пушкиных еврейское Моисей присоединено в форме Мусин-Пушкин.

Признав прадеда А.С. Пушкина караимом, я, конечно, не хочу сказать, что с этого момента Пушкин перестает быть русским поэтом. Он был, есть и будет поэтом русским, но в его физическом типе соединены признаки нескольких рас и народов, в том числе и караимов.

Иезуитский священник - первый учитель Пушкина

Шел десятый год войны и десятый месяц осады города Тулузы, столицы благодатного Прованса. Альбигойский Юг постепенно становился католической Францией.

25 июня 1218 года французские войска предприняли штурм Тулузы. Тулузцы в ходе контратаки потеснили противника. Многие французские рыцари искали взглядами своего вождя - могучего и непобедимого Симона де Монфора.

А он в это время слушал литургию в походной церкви. Тревога охватила его душу. Впервые ему не хотелось сразиться с противником.

Возможно, он усомнился в правоте своего дела. Чем больше он думал, тем ниже опускалась его голова, длинные волосы закрывали лицо. Змеей шевельнулось сомнение: ради торжества христианской веры ему пришлось уничтожить десятки и даже сотни тысяч христиан. Только в Безьене казнено 60 тысяч горожан, а Монлор превратился в сплошную виселицу - всех оставшихся в живых защитников города он приказал повесить.

И вот теперь он прозрел. Слепая вера, дававшая ему силы, исчезла. Он стоял один на один с Богом и понял, что виновен и приговор уже вынесен.

Прибыл гонец. Долг повелевал графу идти и сражаться. Он пошел.

Когда его могучая фигура показалась среди отступавших французов, альбигойцы дрогнули, натиск их ослабел, и они побежали.

Граф Монфор преследовал их до самых стен Тулузы. Огромный камень, сброшенный со стены, угодил ему в голову. Симон де Монфор упал. Его брат, Гюи Монфор, бросился к нему, но было поздно: Симон был мертв...

Пройдет ровно семьсот лет. Бывший полковник русской армии Евгений Орестович Монфор, сидя в своей московской квартире, будет решать примерно те же вопросы, которые решал и его далекий предок.

Волна революционного террора 1789 года вышвырнула потомка графа де Монфора из Франции, и через несколько лет граф де Монфор оказался в России.

Слабый потомок могучего предка Симона де Монфора мог окончательно сойти с исторической сцены. Затеряться среди тысяч знатных и не очень знатных французских эмигрантов, но судьба приготовила ему ещё подарок: он встретился с мальчиком по имени Саша Пушкин.

Позднее Пушкин в "Программе автобиографии" среди прочих имен, ставших вехами его детства и юности, впишет и имя Монфора. Он не забыл первого учителя.

Сестра его, Ольга Сергеевна Павлищева, после смерти брата вспомнит его учителя: "Первым воспитателем был французский эмигрант граф Монфор, человек образованный, музыкант и живописец..."

Обычно принято считать, что граф Монфор появился в доме Пушкиных в качестве воспитателя в 1805-1806 годах. Дату эту можно несколько уточнить: имя Монфор упоминается после смерти младшего брата, Николая Сергеевича, которая произошла 30 июля 1807 года.

Граф Монфор, видимо, пробыл в качестве гувернера Александра Пушкина не менее трех лет, так как его хорошо запомнила не только старшая сестра Ольга, но и младший Лев Сергеевич, родившийся 17 апреля 1805 года.

Как сложилась судьба графа после того, как он покинул семью Пушкиных?

Совершенно неожиданно след его обнаружился в Крыму. В первой четверти XIX столетия Крым активно осваивался иезуитами - они внедряются прежде всего в среду колонистов из стран Западной Европы.

В 1810 году в колонию Зельц (Зульц), широко раскинувшуюся по берегу Кучурганского лимана неподалеку от Одессы, приехал священник-иезуит граф Монфор. Он занимается постройкой церкви, а рядом с нею - его дом. В Зельце Монфор пробудет до 1820 года, когда император Александр I своим указом вышлет иезуитов из пределов империи.

Монфор выйдет из ордена и останется в России; вероятно, дабы скрыть свое иезуитское прошлое, он сменит фамилию на Монтандон. Под этим именем он издаст на французском языке "Путеводитель путешественника по Крыму" и из священника, торговца хлебом и геолога превратится в ученого.

Изящный, умный и ироничный, Монфор оказал заметное влияние на воображение Александра Пушкина. Именно его влиянию Александр обязан прекрасным знанием французского языка, за что в лицее он получил прозвище "Француз", а также интересом к французской литературе и истории.

В сознании Пушкина убогий вид учителя-эмигранта - именно "убогой" назван француз, учивший Евгения Онегина, - не вязался с рассказами о его великих предках: Симоне де Монфоре, графе Гено, и другом Симоне де Монфоре, графе Лейстерском, победителе английского короля Генриха III при Льюисе и основателе английской палаты общин, убитом в битве при Ивзгеме 4 августа 1265 года.

Но рассказы Монфора будили воображение юного Пушкина. Они запомнились на всю жизнь. Только этим можно объяснить, почему зрелый поэт и писатель вдруг пишет некие прозаические отрывки, позднее названные издателями "Сцены из рыцарских времен". Ведь непонятно, почему автор недавно изданной "Истории пугачевского бунта", увлеченный поиском материалов и документов по истории Петра Великого, совершенно неожиданно 15 августа 1835 года пишет несколько сцен из истории французского XIV столетия.

Что послужило толчком, пробудило старые, почти забытые воспоминания? Дом родителей. Собрания "Образованного общества". Граф де Местр, читающий только что написанное "Путешествие вокруг комнаты". Маленький мальчик с внимательными глазами - рядом со своим учителем, в тонких чертах которого старается разглядеть черты того свирепого Симона Монфора, названного "Бичом Юга".

Толчком могло послужить напоминание о его первом учителе, Монфоре. Можно представить, что сам Монфор напомнил Пушкину о себе. Только в этом случае Пушкин должен был вспомнить настолько ярко и сильно, что это побудило его взяться за перо.

Прямых данных о встрече или переписке Пушкина со своим бывшим учителем нет. Фамилия Монфор вообще исчезает более чем на полвека. Однако Монфоры не пропали, не сгинули на просторах России, а попытались подняться, следствием этих усилий стало появление при дворе Екатерины Михайловны в 1865 году камер-юнгферы Евгении Монфор.

Граф Монфор (имя его может быть или любимое семейное имя Симон, или Амори, или даже Евгений, такое имя носила не только Евгения Монфор), видимо, предпринял определенные усилия, дабы его дети имели возможность выйти в высший свет, хотя титул графов они утратили. Произошло это в 1816 года, когда дети бывшего короля Вестфалии Иеронима Бонапарта, Жером и Матильда, получили титул графа и графини Монфор. Следовательно, во Франции семью Монфоров считали выморочной. Интересно, как отнесся к этому известию сам граф? Вероятно, особенного восторга оно у него не вызвало, но мы полагаем, что это был человек с развитым чувством юмора, и когда он переехал в Крым, его здесь многие знали под именем Монтандон.

Господин Монтандон доставил некоторые хлопоты пушкинистам. Одесский историк Аполлон Скальковский полагал, что в 1828 году Монтандон жил в Одессе и вращался в кругах местной администрации. Пытался заняться предпринимательством. В 1825 году, полагает Григорий Зленко, им была основана компания "для приготовления и отправки в чужие края муки".

Вероятно, бизнес развивался слабо. Тогда Монтандон переключился на поиски и добычу крымского мрамора. Говорят, что он построил из этого мрамора себе домик в Алупке.

Очень может быть, что домик его находился где-нибудь поблизости от дворца М.С. Воронцова. Общение с Воронцовым вполне могло подвигнуть Монтандона на писание книги "Путеводитель путешественника по Крыму", которая и вышла в 1834 году в Одессе. Посвящена книга графу М.С. Воронцову, и, хотя вышла на французском языке, её быстро раскупили.

В том же году Монтандон оказывается в Симферополе. Скорее всего, он получил пост по ведомству Министерства внутренних дел или по ведомству Министерства народного просвещения, последнее вероятней. Но почему поиски в симферопольском и одесском архивах не дали результатов? Почему после издания книги в официальных документах Монтандон нигде не упоминается? Потому что официально он был Монфор и искать в архивах необходимо не Монтандона, а Монфора!

В 1833 году Монтандон обратился к Пушкину с письмом. Дело в том, что в книге Монтандона процитирован стих из поэмы Пушкина "Бахчисарайский фонтан". "Милостивый государь, - писал Монтандон, - покорнейше прошу вас принять эту книгу взамен воровства, совершенного мной с заранее обдуманным намерением.

Охотно пользуюсь этим случаем, чтобы засвидетельствовать вам совершенное уважение, с каковым имею честь оставаться, сударь, вашим усерднейшим слугой. Монтандон. Одесса, 1 апреля 1833".

Монтандон не расшифровывает свое подлинное имя, он хочет, чтоб Пушкин сам его вспомнил. Теперь он обращается не к ученику, а к известному писателю, но первая фраза о воровстве, совершенном "с заранее обдуманным намерением", намекает на бывшую короткость их знакомства. Можно предположить, что псевдоним Монтандон был известен Пушкину с детства. Знал он и его несколько вульгарное значение. Остроумный Монфор убрал из своего литературного псевдонима непроизносимую гласную "h", то есть написал его латинскими буквами, но на русский лад.

В феврале 1825 года Лев Сергеевич Пушкин в письме к брату Александру упоминал имя графа Карла Монтилона, французское написание его имени имело непроизносимую согласную "h" и писалось: Monthulon.

В издании 1834 года перед именем Монтандон стояли латинские буквы "С.Н.". В 1997 году в Симферополе впервые вышел перевод книги Монтандона. В этом издании латинская буква "Н" отброшена, ибо непонятно, что она обозначает, а латинская "С" совершенно верно переводится как русская буква "К", подразумевается, что это имя автора. Получается: К. Монтандон. Буквы "С.Н." перед псевдонимом Монтандон не являются начальными буквами его имени. Скорей всего, бывший граф Монфор буквами "С.Н." обозначил сокращенный вариант слова "chevalia" - рыцарь. Тогда получается: рыцарь Монтандон.

Пушкин знал тайну этих криптограмм. Получив книгу и письмо, он одновременно получил эмоциональный толчок, не только пробудивший детские воспоминания, но и послуживший причиной написания "Сцен из рыцарских времен".

Анализ их позволяет говорить об интересе А.С. Пушкина к истории военно-религиозного ордена тамплиеров (храмовников).

Граф Ротенфельд ("Сцены из рыцарских времен"), угощая рыцарей вином, говорит, что его прадед поставил это вино в погреб... отправляясь в Палестину. Прадед графа Ротенфельда являлся, видимо, участником Крестовых походов. Нам неизвестно, в каком походе он участвовал, но два похода второй и третий - приходятся на XII столетие; если добавить сто с лишним лет, то получится конец XIII или начало XIV столетия. Время, предшествующее разгрому ордена тамплиеров.

Известно, что рыцари-тамплиеры имели прочные связи с альбигойцами из Прованса и Лангедока, а Симон де Монфор воевал с альбигойцами почти десять лет. Очень может быть, что первоначальные сведения о тамплиерах попали к Пушкину через его учителя графа Монфора.

На тамплиерскую принадлежность героев "Сцен из рыцарских времен" указывает эпизод, когда рыцари садятся на лошадь вдвоем. Хорошо известна печать ордена тамплиеров, на которой изображены два всадника на одной лошади.

Результатом письма Монфора (Монтандона) можно считать и изменение имени учителя-француза в романе "Дубровский". Первоначально его звали Русло. Это имя второго учителя-француза Пушкина. Последняя глава романа помечена 6 февраля 1833 года. Роман остался неоконченным. Следовательно, у автора была полная возможность сменить имя учителя-француза с Русло на Дефорж. "Де" - приставка, свидетельствующая о дворянской принадлежности носителя фамилии. Основа имени "форж" - "фор" - латинское "fort". Эта же основа имеется и в имени Монфор. Следовательно, Де-Форж - Монфор. Пушкин сменил имя своего второго учителя на имя первого - Монфора.

В 1837 году живущий по большей части за границей представитель рода Демидовых Анатолий Николаевич Демидов, собрав группу французских ученых, отправился в путешествие в Южную Россию, результатом которого стала книга "Путешествие в Южную Россию и Крым через Венгрию, Валахию, Молдавию, совершенное в 1837 г.". Демидов, видимо, интересовался личностью Монтандона. Давая высокую оценку книге Монтандона, он именует его ученым, который долго жил в Крыму.

Больше сведений о нем Демидов, видимо, собрать не сумел. Прошло тридцать лет, и внучка графа Монфора, Евгения Монфор, оказывается при дворе. Случилось это, скорей всего, не без помощи князя М.С. Воронцова, которому Монфор посвятил книгу "Путеводитель...". Еще через полвека в доме № 6 на Девичьем поле (в Москве) мирно жила Мария Александровна Монфор, служившая учителем в 1-м высшем 5-классном женском городском училище.

Брат Марии Александровны, Борис Александрович Монфор, жил на Садовой-Черногрязевской в доме № 3, кв.18. Был он помощником присяжного поверенного.

Ветвь, идущая от Евгении Монфор, осела в Петербурге. Неизвестно, кем был Орест Монфор, но его сын Евгений Орестович стал кадровым военным. Родился он в 1874 году. В 1904 году окончил Академию Генерального штаба. Служил на разных должностях в Иркутском военном округе.

Перед революцией 1917 года Евгений Орестович был переведен в распоряжение начальника Генерального штаба.

После октябрьских событий 1917 года ему, как тысячам других офицеров, пришлось сделать трудный выбор. Монфор решил предложить свои услуги Красной армии. На эвакуационном пункте в Москве Монфор вполне мог столкнуться с полковником Г.А. Пушкиным, внуком А.С. Пушкина, которого признали годным к строевой службе и направили в Красную армию.

В списках Генерального штаба РККА полковник Монфор значится в должности помощника начальника штаба и помощника главнокомандующего по Сибири. Назначен на эту должность 27 июня 1920 года. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Московские Дантесы

История зиждется преимущественно на естественном размножении рода человеческого. Знакомясь с великими мировыми событиями, нередко приходится вникать и в семейные тайны; браки праотцев дают нам немало повода для разных размышлений.

И. - В. Гете

Бывают неожиданные открытия. Ищешь одно, а находишь совсем другое. И понимаешь, что в твоем сознании все это время шла подготовка к открытию. Дело оставалось за случаем, и он не заставил себя долго ждать.

Я искал следы первого учителя Пушкина графа Монфора. На эту работу ушло все лето 1998 года. Удалось найти его потомков и проследить их путь до 1920 года, но сам Монфор был неуловим. Если он жил в Москве, рассуждал я, то, вероятно, в Москве и умер, следовательно, в списках погребенных на одном из московских кладбищ может отыскаться и его имя.

В начале ХХ века заботами великого князя Николая Михайловича Романова издана книга "Московский некрополь". Три толстых тома. Сотни и тысячи имен и фамилий. Череда дат длиной в три века.

Здесь останки многих из тех, кто хорошо знал Пушкина. На кладбище Новодевичьего монастыря часто встречается фамилия Карамзиных. В Донском Петр Яковлевич Чаадаев. Филипп Филиппович Вигель, давний приятель Пушкина, покоится на кладбище Алексеевского женского монастыря.

Ближайший друг Пушкина Павел Воинович Нащокин и его семья похоронены рядом на Ваганьковском кладбище. Здесь же - писатель и врач, делавший вскрытие тела Пушкина, Владимир Иванович Даль.

Взгляд пробежал по знакомой фамилии: Дантес... Не может быть! Я прочел: "Дантес, Алексей Григорьевич, умер 12 мая 1895 года".

Однофамилец? Нет! Слишком редкая и неудобная для России фамилия.

Но почему нет даты рождения? Не было её и на надгробном камне1.

Отца Алексея Дантеса звали Григорий, что созвучно имени Георгий. Последнее имя имеет французский аналог - Жорж. А что, если отцом московского Дантеса был Жорж Дантес?

Дантес покинул Россию в марте 1837 года, а появился в 1833 году. Если у него был сын, то в 1895 году ему было или 62 года или 58 лет. Впрочем, приемлема и любая цифра между этими крайними датами.

Алексей Григорьевич мог носить фамилию Дантес только в том случае, если Жорж Дантес и его мать находились в законном браке.

За семнадцать дней до дуэли с Пушкиным барон Жорж Дантес обвенчался с девицей Екатериной Николаевной Гончаровой, став родственником поэта.

Таким образом, Алексей Григорьевич Дантес мог являться племянником Натальи Николаевны Пушкиной и двоюродным братом её детей.

В одном из писем Жорж Дантес пишет, что у Екатерины Николаевны четверо детей, но с учетом московского Алексея Дантеса получается пять.

Барон Дантес-Геккерн, видимо, дав мальчику фамилию свою, сыном его не признавал. Основания у него были довольно веские. Маловероятно, что между Екатериной Николаевной и Дантесом существовали интимные отношения до брака. Екатерина Гончарова с начала декабря 1834 года фрейлина императрицы, вполне вероятно, что даже не очень красивая девица была использована кем-то из членов императорской фамилии или придворных. Сведения о беременности фрейлины Гончаровой появились в октябре 1836 года. Следовало срочно подыскать ей мужа. В начале октября император Николай вернулся в столицу. Во время прогулки у него происходит разговор с Дантесом, в ходе которого Дантес, возможно, получает приказ жениться на Гончаровой1.

Дантес упирается изо всех сил. Косоглазая Екатерина с чужим ребенком ему не нужна. Кроме того, она бедна. Он делает попытку нарушить приказ и жениться по своему выбору. Увы... Это невозможно.

4 ноября 1836 года Пушкин получает анонимный диплом. Следует вызов на дуэль. Барон Луи Геккерн вместе с Н.И. Загряжской и Жуковским пытаются предотвратить дуэль. У них возникает план, позволяющий решить две проблемы сразу: предотвратить дуэль и выполнить пожелание царя. Распространяется слух, что Пушкин неправильно понял намерения Дантеса. Молодой человек ухаживал не за женой поэта, а за её сестрой, Екатериной Гончаровой, он собирается жениться.

Пушкин удовлетворен. По требованию секундантов он пишет: "Я не колеблюсь написать то, что я могу заявить словесно. Я вызвал г. Ж. Геккерна на дуэль, и он принял её, не входя ни в какие объяснения. Я прошу господ свидетелей этого дела соблаговолить рассматривать этот вызов, как не существовавший, осведомившись, по слухам, что г. Жорж Геккерн решил объявить свое решение жениться на м-ль Гончаровой после дуэли. Я не имею никакого основания приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека. Я прошу Вас, граф (секундант Пушкина граф Соллогуб. - А.З.), воспользоваться этим письмом по Вашему усмотрению".

Секундант Дантеса виконт Д'Аршиак даже не показал это письмо Дантесу. Вспоминает граф Соллогуб: "Этого достаточно, - сказал Д'Аршиак и поздравил Дантеса женихом. Тогда Дантес обратился ко мне со словами: "Ступайте к Пушкину и поблагодарите его, что он согласен кончить нашу ссору. Я надеюсь, что мы будем видаться как братья". Прочитай Дантес письмо Пушкина, вызов пришлось бы теперь посылать ему самому. Письмо дышит скрытым за вежливыми фразами злорадством. Упоминание о предполагаемой женитьбе Дантеса на Екатерине Гончаровой должно подчеркнуть, что Пушкин имеет все "основания приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека".

Взаимная нелюбовь между Пушкиным и Екатериной Гончаровой началась со знакомства. Анна Ахматова полагала, что Пушкин ненавидел Екатерину Гончарову. О её положении он прекрасно знал, как знала и вся семья. 9 ноября 1836 года Екатерина Гончарова писала своему брату Дмитрию: "Я пишу тебе только для того, чтобы поблагодарить за письмо, которое ты мне передал для Носова, и в особенности попросить тебя прислать такое же к 1-му числу будущего месяца, так как я прошу тебя принять во внимание, что 6 декабря у нас день больших торжеств и я вследствие моего положения вынуждена поневоле сделать некоторые приготовления..."

Известие о том, что Дантес просит её руки, Пушкин сообщил Екатерине во время обеда. А.О. Россет, со слов своего брата Клементия Осиповича Россета, рассказывал П.И. Бартеневу, как это произошло. "После этого разговора, передавал А.О. Россет, - Пушкин повел его прямо к себе обедать. За столом подали Пушкину письмо, прочитав его, он обратился к старшей своей свояченице Екатерине Николаевне: "Поздравляю, вы невеста. Дантес просит вашей руки". Та бросила салфетку и побежала к себе. Наталья Николаевна за нею. "Каков!" - сказал Пушкин Россету про Дантеса".

Можно лишь догадываться, с какой издевкой прозвучало поздравление со званием "невеста". Какая там невеста, если уже ребенок скоро родится.

Замечательно, что мнения будущей невесты никто не спрашивает. Кажется, что она с покорностью приняла бы любого другого жениха, если бы Дантесу удалось отвертеться.

Когда вопрос с женитьбой решился окончательно, родственница и непосредственный участник примирения Пушкина и Дантеса и последующего сватовства Н.И. Загряжская написала Жуковскому: "Слава богу, кажется все кончено. Жених и почтенный его батюшка были у меня с предложением. К большому счастию, за четверть часа перед ними приехал из Москвы старшой Гончаров и он объявил им родительское согласие, и так, все концы в воду".

Обратите внимание на последнии слова. Так говорят, когда хотят что-то скрыть. В данном деле это, скорее всего, беременность Екатерины Николаевны Гончаровой.

10 января состоялось венчание. Екатерина Николаевна живет в доме Геккерна, где располагалось посольство Нидерландов. Она усиленно скрывает беременность.

В доме барона Луи Геккерна Екатерина Николаевна столкнулась с вещами, о которых ранее могли не подозревать. Ей трудно, но она старается держаться. Из письма к брату Дмитрию от 19 января 1837 года: "...говорить о моем счастье смешно, так как, будучи замужем всего неделю, было бы странно, если бы это было иначе, и все же я только одной милости могу просить у неба - быть всегда такой счастливой, как теперь. Но я признаюсь откровенно, что это счастье меня пугает, оно не может долго длиться, я это чувствую, оно слишком велико для меня, которая никогда о нем не знала иначе как понаслышке, и эта мысль единственное, что отравляет мою теперешнюю жизнь, потому что мой муж ангел, и Геккерн так добр ко мне, что я не знаю, как им отплатить за всю ту любовь и нежность, что они оба проявляют ко мне; сейчас, конечно, я самая счастливая женщина на земле".

В письме все: испуг, подавленность, тревога за будущее. Она ясно дает понять братьям, что пишет о своем счастье через неделю, вернее, через девять дней после свадьбы только потому, что так принято, иначе было бы странно. Жизнь втроем невыносима. Екатерина Николаевна понимает, что долго продолжаться это не может. Но странно думать, что барон Луи Геккерн уступит ей Жоржа. Он слишком многим рисковал, чтоб теперь уступить. Бедная Катя чувствует себя лишней в этом доме. Мрачные предчувствия мучают её.

Может быть, братья ощутили тревогу и послали на разведку Александрину Гончарову. 24 января 1837 года Александрина доложила: "Все кажется довольно спокойным. Жизнь молодоженов идет своим чередом; Катя у нас не бывает, она видится с Ташей у тетушки и в свете. Что касается меня, то я иногда хожу к ней, я даже один раз там обедала, но, признаюсь тебе откровенно, я бываю там не без довольно тягостного чувства. Прежде всего я знаю, что это не приятно тому дому, где я живу, а во-вторых, мои отношения с дядей и племянником не из близких; с обеих сторон смотрят друг на друга несколько косо, и это не очень-то побуждает меня часто ходить туда. Катя выиграла, я нахожу, в отношении приличия, она чувствует себя лучше в доме, чем в первые дни: более спокойна, но, мне кажется, скорее печальна иногда. Она слишком умна, чтобы это показывать, и слишком самолюбива тоже; поэтому она старается ввести меня в заблуждение, но у меня, я считаю, взгляд слишком проницательный, чтобы этого не заметить". Обычно почему-то стараются не замечать, что Александрина называет барона Геккерна "дядей", а Дантеса "племянником". Злая насмешка над странностью их отношений. В доме идет скрытая война. Дом разделен на два лагеря. Дантес играет роль перебежчика.

Особенно тяжелы были, вероятно, первые дни совместной жизни, когда Екатерина поняла, что её муж одновременно является "женой" барона Луи Геккерна.

Положение её незавидно, но приходится терпеть ради "приличия". Александрина ясно пишет об этом: "Катя выиграла, я нахожу, в отношении приличия"... У её будущего ребенка будет отец, который даст ему свою фамилию. Ради этого она терпит.

В письме Александрины среди разнообразных мелких сообщений и "сплетен" есть две строчки, являющиеся ключом для понимания той информации, которую она сообщила о жизни Екатерины. "Не читай этих двух страниц, - просит она, - я их нечаянно пропустила и там, может быть, скрыты тайны, которые должны остаться под белой бумагой".

До рождения первого ребенка баронессы Екатерины Николаевны Геккерн оставалось около двух месяцев1.

19 марта 1837 года барон Георг Дантес-Геккерн выслан из России. Казалось бы, его молодая жена должна ехать вместе с ним. Нет, она остается с любящим и нежным дядюшкой Геккерном. Почему? Приближались роды. Она остается, и не позднее двадцатых чисел марта у неё рождается ребенок - это мальчик.

Ошибался Леонид Гроссман, когда писал, что "семейные письма Геккернов-Гончаровых явственно свидетельствуют, что через три месяца после своей свадьбы, - в апреле 1837 года, - Екатерина Николаевна Геккерн родила своего первого ребенка".

Она покинула Россию 1 апреля 1837 года. Если роды произошли за границей в конце апреля, то до рождения следующего ребенка остается всего пять с половиной месяцев.

Леонид Гроссман в работе "Документы о Геккернах" привел свидетельство о рождении в Сульце дочери Екатерины и Геккерна Матильды-Евгении. "1837 года 19 октября в три часа пополудни, пред нас Григория Уссольца, второго помощника заведующего метрическими книгами г. Сульца в Кольмарском округе в департаменте Верхнего Рейна, явился г. барон Д'Антес де Геккерн, имеющий более 25 лет от роду, землевладелец, жительствующий в сем городе, который предъявил нам ребенка женского пола, родившегося вышезначащегося числа, в полдень, в месте жительства его, прижитого в законном браке предъявителя с Екатериною Гончаровою, имеющей 25 лет и нареченною, по показанию его, Матильдою-Евгениею..."

Это серьезный документ, дающий возможность утверждать, что между рождением первого ребенка и второго прошло достаточное время. Наличие свидетельства о рождении Матильды-Евгении позволило В.М. Фридкину заявить, что "этот документ окончательно снимает известное предположение о беременности Екатерины до свадьбы, из-за которой будто бы Дантес решился на этот брак".

В науке ничего окончательного не бывает. Возражая В.М. Фридкину, можно предположить, что Матильда-Евгения родилась семимесячной, что вполне вероятно, если учитывать стрессовое состояние матери.

Дантес прилагает все усилия, чтобы сменить фамилию. На свидетельстве о рождении его дочери Матильды интересная приписка: "По приказу Кольмарского суда от 8 февраля 1842 года предписано: Матильде-Евгении, родившейся в Сульце 19 октября 1837 г., носить впредь фамилию отца её фан-Геккерн вместо д'Антеса, оставленной им, и тако именоваться ей в помянутой метрике. Сульц, 18 марта 1842 г. Подписался мэр граф Серзе Люзиньян"1.

Таким образом, дети Георга Геккерна и Екатерины Николаевны Геккерн стали носить фамилию Геккерн, а первый сын Екатерины, Алексей, остался на фамилии Дантес.

Интересное свидетельство о маленьком Алексее Дантесе оставила мать Екатерины, Наталья Ивановна Гончарова. Из её письма к баронессе Е.Н. Геккерн от 15 мая 1837 года: "Ты говоришь в последнем письме о твоей поездке в Париж; кому поручишь ты надзор за малюткой на время твоего отсутствия? Останется ли она в верных руках".

Обычно исследователи, исходя из термина "малютка" и местоимения "она", делают вывод, что Наталья Ивановна ошиблась годом, ибо речь идет о первой дочери Екатерины, Матильде, родившейся 19 октября 1837 года. Но местоимение "она" употреблено вслед за словом "малютка", которое находится в женском роде и требует такого же рода от местоимения.

Если учесть, что письмо Натальи Ивановны шло в Сульц две недели, а оно являлось ответом на письмо дочери, которое также находилось в пути две недели, то, следовательно, речь идет о ребенке, который был у Екатерины Николаевны Геккерн в середине апреля, то есть сразу по её приезде в Сульц. Таким ребенком мог быть только сын Алеша.

Можно предположить, что поездка супругов Геккерн в Париж одной из целей имела регистрацию младенца, ибо в родном Сульце Георг Геккерн, видимо, регистрировать его не захотел.

В результате, когда мальчик уехал в Россию, никто не мог точно назвать дату рождения. Поэтому её, даты, нет на его могильном камне.

После смерти Екатерины Николаевны Алексей оказался чужим и никому не нужным в доме Дантесов в Сульце. Баронесса Геккерн умерла в октябре 1843 года. Акт о смерти её гласит: "Тысяча восемьсот сорок третьего года пятнадцатого октября, в три часа пополудни, пред нас, графа Генриха-Клавдия-Фердинанда Серзе-Люзиньяна, мэра, заведывающего метрическими книгами в городе Сульце в Кольмарском округе в Верхнерейнском департаменте, явились помещики Альфонс д'Антес, 31 года, зять покойницы, и Григорий Уссольц, которые оба жительствуют в сем городе, и объявили нам, что вышезначащегося числа в девять часов утра скончалась в местожительстве её в означенном городе Екатерина Гончарова тридцати двух лет от роду, родом из Москвы (Россия), жительствовавшая в помянутом городе, бывшая в замужестве за бароном Карлом Георгием фан-Геккерн, помещиком, дочь Николая Гончарова и Наталии Загряцкой; а по надлежащем удостоверении мы составили настоящий акт, подписанный объявителями вместе с нами, по прочтении оного и перевода им на немецкий язык. На метрике подписано: д'Антес, Уссольц и граф Сезер-Лузиньян".

Чтение этого документа вызывает некоторое беспокойство. Почему Екатерина Николаевна названа девичьей фамилией Гончарова?

Почему не указан адрес её проживания в Сульце? Он словно опущен в тексте после фразы "скончалась в местожительстве её в означенном городе..."

Почему барон Георг Геккерн не прибыл сам к мэру, чтоб объявить о смерти своей жены? Может, его не было в городе?

И самое главное: может ли считаться подлинным документ о смерти человека, если он не подписан врачом? Мэр обязан был засвидетельствовать смерть, но не сам, не со слов родственников мужа покойной, а послав для этого городского врача. В документе сказано: "по надлежащем удостоверении" был составлен акт, но подписи врача на нем нет.

Кто определил причину смерти баронессы Екатерины Геккерн? Можно ли верить тому, что умерла она от послеродовой горячки? Эта версия идет от семьи Дантесов.

Судьба Алексея Дантеса может быть прослежена гипотетически.

Барон Георг Геккерн сразу после смерти жены решает отправить мальчика к родственникам в Россию. Он вступает в контакт с Александриной Николаевной, сестрой Натальи Николаевны Пушкиной, которая в 1852 году выходит замуж за барона Фризенгофа и поселяется в Словакии в замке Бродяны.

Н. Раевский, посетивший этот замок, видел в гостиной на стене портрет Дантеса. Он полагал, что портрет подарен первой жене Фризенгофа, которая часто виделась с Дантесом в Вене. А Александра Николаевна чтила память первой жены барона Фризенгофа и не стала убирать портрет со стены.

Возможно, предположение Раевского верно, но пока правильность его не доказана, имеют право на жизнь и иные гипотезы.

Дантес-Геккерн посетил Бродяны и привез с собой сына Екатерины, Алексея. Забрать мальчика приехала Наталья Николаевна Пушкина-Ланская. Тогда и произошло её свидание с Дантесом, примирившее их. В знак примирения Дантес подарил ей свой портрет. Забрать портрет с собой Наталья Николаевна не могла. Она оставляет его у сестры. Так портрет Дантеса, написанный в 1844 году, оказался в доме Александры Николаевны Фризенгоф, урожденной Гончаровой.

Итак, в 50-х годах XIX столетия Алексей Дантес в России. Не известно ни где он жил, ни чем занимался. След его обнаружился через сорок лет в Москве на Ваганьковском кладбище.

Справочная книга "Вся Москва" помогла определить не только его адрес, но и состав семьи: у Алексея Григорьевича (Георгиевича) имелась дочь Надежда Алексеевна, балерина Большого театра.

Совершенно неожиданно в списках труппы театра нашлась и вторая дочь Мария Алексеевна. Последняя, видимо, была старшей.

Она начала танцевать в труппе с 3 июля 1875 года. Младшая сестра, Надежда, пришла в театр через полтора года - в феврале 1877-го. Через двадцать лет - 9 мая 1897 года - она оставила службу в театре.

Дантесы в 90-х годах жили на Новинском бульваре в доме провизора Александра Витальевича Орлицкого. Видимо, здесь и умер Алексей Григорьевич (Георгиевич) Дантес. Похоронили его на местном Ваганьковском кладбище.

Его официальный отец, барон Георг Геккерн, бывший Дантес, пережил сына на полгода и умер 2 ноября 1895 года. Он любил повторять, что разгадка этой истории находится в руках Натальи Николаевны Пушкиной. Возможно, он хотел сказать, что в её руках находился его сын?

Православная святыня - в семье Пушкиных

Сто десять лет тому назад, в мае 1892 года, в журнале "Русский архив", редактируемом Петром Ивановичем Бартеневым, в рубрике "Из записной книжки "Русского архива" появилась небольшая заметка, почему-то не обратившая на себя внимание историков и пушкинистов.

Приведем её полностью: "В десятый день июля месяца празднуется "Положение честныя Ризы Господа нашего Иисуса Христа, еже есть хитон, в царствующем граде Москве". Риза эта принесена в дар персидским шахом царю Михаилу Федоровичу, и на месте, где она была встречена, в конце Донской улицы, доныне находится прекрасная Ризоположенская церковь. Не многим известно, что частью Ризы Господней владеет генерал-лейтенант Александр Александрович Пушкин, сын поэта. Она заключена в старинной серебряной небольшой ладанке, на одной стороне которой отчеканено изображение всевидящего ока и распростертого над ним голубя. Эта святыня уже многие поколения передается к старшему в роду Пушкиных. А.А. Пушкин знает от своей матери, что отец его 10 июля обыкновенно ходил в церковь, либо приглашал священника к себе в дом для молебствия Ризе Господней. То же семейное предание уверяет, что святыня эта досталась Пушкиным от Московского митрополита святителя Алексея (Плещеева), который в бытность свою в Царьграде мог получить часть Ризы Господней.

Вопрос: было ли родство между Плещеевым и Пушкиным? Кто знает, просим ответа".

Вероятно, автором заметки был сам издатель "Русского архива" Петр Иванович Бартенев, много занимавшийся биографией А.С. Пушкина.

Насколько я могу судить, за последние сто лет никто из пушкинистов или генеалогов не удосужился ответить на поставленный вопрос.

Пришло время ответить. Работа с генеалогическими таблицами Пушкиных и Плещеевых дала положительный результат: эти старинные дворянские роды были связаны родством путем браков их представителей.

Правда, более чем за пятисотлетнюю историю рода Пушкиных они вступили в родство с Плещеевыми только один раз. Случилось это в первой четверти XVII века. В это время стольник Андрей Львович Плещеев женился на Аграфене Ивановне Пушкиной, дочери объезжего головы московского (с 1626 г.) Ивана Ивановича Пушкина.

В начале августа 1625 года в Москву прибыло посольство персидского шаха. В качестве подарка молодому московскому царю шах Аббас прислал часть одежды Иисуса Христа, которая была на нем в момент распятия. "Риза Господня, - указывается в Энциклопедическом словаре "Христианство", нешвейный хитон, полученный по жребию одним из воинов, бывших при распятии Иисуса Христа, - по преданию, грузином, принесшим Ризу Господню в Грузию, где она и сохранялась".

В честь прибытия персидского посольства в Грановитой палате Кремля был дан обед. Стольник Андрей Львович Плещеев подавал блюда царю. Он видел, как вскрывали ларец с ризой. 10 июля он стоял в свите царя Михаила Федоровича в Успенском соборе и смотрел, как патриарх Филарет, отец нынешнего царя Михаила Федоровича, укладывал ризу в специально изготовленный ковчег.

Возможно, он вспомнил строчки из 19-й главы Евангелия от Иоанна: "Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды его и разделили на четыре части, каждому воину по части, и хитон; хитон же был не сшитый, а весь тканный сверху.

И так сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет: да сбудется реченное в Писании: разделили ризы мои между собою и об одежде моей бросали жребий (Псал. 21, 19). Так поступили воины".

Но так поступили и отцы церкви: они разделили "неделимый" тканый хитон (ризу) на четыре части между Киевом, Москвой и Петербургом. Последний получил две части, хранящиеся в церкви Спаса Нерукотворного (Зимний дворец) и в соборном храме Петропавловской церкви. Но случится это уже в XVIII веке.

Андрей Львович не мог получить часть ризы Господней, следовательно, та риза, которая хранилась в семье Плещеевых, не являлась частью одежды Спасителя.

Скорее всего, часть святой реликвии передавалась в семье Плещеевых из поколения в поколение задолго до времени жизни Андрея Львовича.

Возможно, что какая-то информация сохранилась при переходе ризы из рода Плещеевых в род Пушкиных.

От отца своего, Льва Афанасьевича, Андрей Львович Плещеев получил тщательно хранящуюся в семье святыню православную - часть ризы. После него святыня должна была перейти к его старшему сыну, но брак с Аграфеной Ивановной, урожденной Пушкиной, детей им не принес, поэтому после смерти Андрея Львовича через его жену православная реликвия перешла в род Пушкиных. При переходе из семьи Плещеевых в семью Пушкиных сохранилось предание, что часть ризы получена от Алексея, митрополита Московского и Всея Руси, происходившего из рода Плещеевых. Однако часть легенды, и часть очень важная, забылась: Пушкины не знали, кому конкретно принадлежала риза. Тогда началось формирование новой семейной легенды, в которой утверждалось, что часть ризы, хранящаяся в их семье, является частью одежды Иисуса Христа. Александр Сергеевич Пушкин, став обладателем православной святыни, не стал подвергать сомнению подлинность семейной легенды. Он верил, что это часть Ризы Господней, и в день 10 июля - в праздник "Положения честной Ризы Господа нашего Иисуса Христа в Москве" - ходил в церковь или приглашал священника на дом.

Проблема в том, что митрополит Алексей (Плещеев), дважды ездивший в Иерусалим, не привозил из своих путешествий никакой ризы, тем более ризы Иисуса Христа. В противном случае в церковных или светских источниках об этом обязательно было бы сказано.

Только один раз в русских летописях упоминается риза в связи с именем митрополита Алексея.

Прежде чем рассказать об этом эпизоде, необходимо вкратце остановиться на происхождении и биографии митрополита Алексея. В Степенной книге говорится: "Некто от славных бояр Черниговских, именем Федор, с женою своею Мариею переселишася в град Москву, идеже тогда скиптродержавствуя В. Князь Даниил Александрович".

Боярин Федор носил прозвище "Бяконт" - от глагола "бякать" - бухать, бросать, ронять со стуком, грохотом.

В Родословных книгах есть намек на его должность: "Москва за ним была". Скорей всего, Федор Бяконт был московским воеводой. У него - пять сыновей. Старший, Елевферий, в 19 лет постригся в монахи и в 1352 году стал митрополитом Московским Алексеем. Еще его называли "Чудотворцем" за его удивительную способность излечивать больных.

Его брат, боярин Александр Федорович, носил прозвище Плещей, что значит широкоплечий, с широкой спиной. Прямым потомком боярина Александра Федоровича Плещея стал стольник Андрей Львович Плещеев.

Митрополит Алексей умер 12 февраля 1378 года. После его смерти риза (пока не станем говорить чья) перешла к его брату, Александру Федоровичу, который на тот момент вполне мог остаться старшим в роде.

Упоминание о ризе в связи с митрополитом Алексеем находится в Троицкой летописи под 1357 годом: "В лето 6865 (1357) прииде из Орды посол от царицы Тайдулы к Алексею митрополиту звать его, и поиде в Орду Августа 18. Того же дни зажглася свеча сама о себе в церкви Св. Богородицы на Москве. Митрополит же пев молебен, и свечу ту раздробив, и раздасть народу..." Следовательно, уже при отъезде митрополита случаются чудеса. Это знак, что ехать необходимо. Для убедительности посол царицы Тайдулы пересказал митрополиту Алексею сон царицы, рассказанный в Степенной книге: "Царица виде во сне того митрополита, пришедша в одежде Архиерейстей, и сотвори по тому образу ризы святительские".

Глагол "сотвори" в данном случае обозначает "сложи", то есть Алексей уложил ризы святительские и отбыл в Орду. Итак, в распоряжении митрополита Алексея уже находились ризы "святительские", то есть ризы некоего святого.

Очевидно, что слава митрополита Алексея, как целителя и обладателя чудотворной "ризы святителя" распространилась очень широко. Даже в Орде царица Тайдула знала об этом и, приглашая его в Орду, напомнила, чтобы он взял ризы с собою.

Лечение царицы прошло успешно. Осмотрев царицу, Алексей определил неизвестное нам заболевание глаз, которое стал лечить молитвами при чудесной свече, которая сама загоралась: "И сотвори Архиерей свечу из воска онаго, и иже сама возжеся, и возже, и покропив Царицу священною водою, и прозре Царица".

Вполне вероятно, что, прежде чем начать лечение, Алексей крестил больную.

Христианство в Золотой Орде - отдельная и почти неисследованная тема. Здесь достаточно сказать, что сын Бату, Сартак, был христианином. В столице Золотой Орды Сарае имелась церковь христианская, и служил в ней епископ Сарайский. В русских источниках говорится, что сам хан Мамай был веры греческой, то есть православной.

Христианские методы лечения слепых берут свое начало от Иисуса Христа, который вылечил слепого, сделав мазь для глаз из слюны и земли. Фактически митрополит Алексей шел по стопам Господа, который в Евангелиях на греческом языке назывался "целитель".

С подарками и охранной грамотой Алексей вернется в Москву. Ярлык царицы Тайдулы очень жестоко предупреждал всех: "Сей Алексей Митрополит коли пойдет ко Царюграду, изде кто ни будет, чтобы его не замали, ни силы бы над ним не учинили никакие; или где ему лучится постояти, чтобы его никто не двигнул, ни коней его не имали, зане же за Чанибека царя и за детей его и за нас молитву творит".

Царица Тайдула обеспечила митрополиту Алексею серьезные гарантии международной безопасности. Это позволило ему держать себя на равных с заносчивыми русскими князьями. Он мог позволить себе не согласиться с мнением князя, иметь свой голос.

В 1360-1361 годах великий князь Дмитрий Суздальский решил возродить былое значение древнего города Владимира. "Князь въехал во Владимир, писал Н.М. Карамзин, - к удовольствию жителей обещая снова возвысить достоинство сей падшей столицы. Он надеялся, вероятно, перезвать туда и митрополита; но Алексей, благословив его на княжение, возвратился в Москву, чтобы исполнить обет святителя Петра и жить близ его чудотворного гроба".

Скорей всего, риза святителя, которую брал с собой в Орду Алексей, была ризой святого Петра, умершего и похороненного в Москве.

Святитель Петр, митрополит Руси, посвящен в митрополиты в 1305 году. Судьбы Петра и Алексея во многом схожи. Оба очень рано постриглись в монахи. Оба врачевали словом Господним. Оба стали митрополитами. И оба получили охранный ярлык в Золотой Орде, а после смерти признаны святыми чудотворцами. В "Сказании о смерти митрополита Петра" особенное внимание уделено феноменальному явлению исцеляющей силы, исходящей от "честного его гроба": "Иже от чюдес святого святителя Петра и от честного его гроба хромым дает ходити и слепым прозрети..." Вероятно, аналогичными свойствами обладала и риза святителя Петра.

День памяти святого Петра - 21 декабря.

Именно в этот день Александр Сергеевич Пушкин, знай он точную принадлежность части ризы, хранящейся в их семье, должен был служить молитву.

Дальнейшую судьбу части ризы святого Петра, хранившуюся в семье Пушкиных, можно проследить предположительно. Большинство пушкинских реликвий попали в руки сына поэта, Александра Александровича, умершего 19 июля 1914 года. Александр Александрович Пушкин передал дневники и рукописи отца в Румянцевский музей. Передал и часть вещей. Но серебряной ладанки с ризой святителя Петра среди них нет. Скорей всего, он оставил её у себя, а после его смерти её унаследовал его старший сын, Александр Александрович.

Александр Александрович Пушкин, внук поэта, умер от туберкулеза в 1916 году. Сына у него не было1. Если ладанка с ризой хранилась у него, то взять её могла, скорей всего, его сестра Анна Александровна, пережившая брата на тридцать три года.

Данные о ней носят расплывчатый, скорее эмоциональный характер. Вспоминают её доброту, отзывчивость, большой интерес к творчеству деда. Получала с 1923 года академический паек, потом Пушкинскую пенсию. Но чем занималась - неизвестно!

Неожиданно встретил её имя в списке русских розенкрейцеров начала XX века. Причем, если верить списку, Анна Александровна Пушкина основала в 1912 году в Петербурге ложу "Орден звезды на Востоке".

Сразу вспомнилось, что Александр Сергеевич также являлся членом ордена розенкрейцеров в Петербурге. Вероятно, опека ордена над семьей поэта сохранилась и после его смерти. Вполне возможно, что и другие потомки А.С. Пушкина принадлежали к этому ордену.

Замечательно только, что Александр Сергеевич Пушкин пытался с 1830-1831 годов как-то дистанцироваться от "братьев" по ордену, а его внучка сама открывает ложу, вероятно, имея высокую степень посвящения и соответствующие полномочия.

Пройдет пятнадцать лет. Изменятся жизнь и страна, а Анна Александровна все так же будет вращаться в среде розенкрейцеров 20-х годов. Их лидер Борис Зубакин вспоминает о внучке Пушкина: "Рядом со мной внучка Пушкина, моя добрая приятельница, наклоняется к моему уху - и весьма желчно аттестует окружающих".

Игры в мистику и тайные духовные ордена в Советской России были опасны. Орден в начале 30-х годов разгромлен органами НКВД. Зубакин арестован. В 1938 году его расстреляют.

Подследственные на допросах называли имя Анны Александровны Пушкиной, но серьезных последствий для неё это не имело. Имя деда было лучшей охранной грамотой.

Она умерла в преклонном возрасте в Москве 5 июня 1949 года. Кому из родственников досталась ладанка со святой ризой - пока неизвестно.

Необходимо сказать, что существует версия Е.Н. Монаховой, которая предполагает, что в семье Пушкиных действительно хранилась ладанка с частью ризы Господней.

Автор полагает, что святыня перешла после смерти А.С. Пушкина к его сыну Александру Александровичу, а от него - к дочери Елене Александровне, в замужестве фон дер Розенмайер. При этом Е.Н. Монахова не учитывает, что ладанка с ризой должна была быть передана по мужской линии. У Александра Александровича был сын Александр Александрович, которому и должна была перейти ладанка. После его смерти ладанка могла перейти к кому-либо из младших братьев или к Анне Александровне, но Е.Н.Монахова предполагает, что если у Елены Александровны была печать А.С. Пушкина, то, конечно, должна была оказаться и ладанка с частицей ризы.

Вот что она пишет: "Мы знаем, что от дяди к А.С. Пушкину перешла фамильная гербовая печать. Можно думать, что и дальнейшие судьбы этих семейных реликвий - гражданской и церковной - оказались тождественны, т.е. обе они от Александра Сергеевича перешли к его старшему сыну... Александру Александровичу Пушкину, а затем к дочери последнего - Елене Александровне..."

Эта аргументация недостаточна.

С Еленой Александровной Розенмайер связана ещё одна легенда о пропавшем дневнике А.С. Пушкина. В 20-е и 30-е годы исследователи постоянно пытались его отыскать. Поисками дневника занимался Сергей Лифарь, который, по указанию Елены Александровны, отправил своего представителя сначала в Константинополь, а затем в Хельсинки, но ни купить, ни даже увидеть дневник не удалось.

Сто лет ушло, прежде чем удалось ответить на вопрос, поставленный редакцией журнала "Русский архив". Остается надеяться, что о дальнейшей судьбе православной святыни, хранившейся в семье Пушкиных, мы узнаем немного раньше.

Перстень-талисман

В марте 1917 года, когда, лишенные самодержавного стержня, начали распадаться правоохранительные структуры империи, значительно оживилась криминальная жизнь, особенно в столице.

Преступники стали интересоваться историческими раритетами. Их внимание привлекла коллекция Пушкинского музея Александровского лицея. Неизвестные преступники проникли в музей и похитили несколько экспонатов, среди которых - золотой перстень-талисман, принадлежавший Пушкину.

Сообщение о краже появилось в газете "Русское слово": "23 марта 1917 г. Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена кража ценных вещей, сохранившихся со времен Пушкина. Среди похищенных вещей находится золотой перстень, на камне которого вырезана надпись на древнееврейском языке".

Воры, конечно, не могли знать, что берут только золотую копию пушкинского перстня-талисмана и что сам подлинник украден ещё в 80-х годах XIX века. Тогда администрация музея решила скрыть кражу и заказала руководителю граверной мастерской Высшего художественного училища профессору В.В. Матэ копию по оттиску с подлинника.

Профессор Матэ заказ выполнил. Копия перстня-талисмана стала демонстрироваться как подлинник. Благо что никто не присматривался. Более тридцати лет научная и культурная общественность страны благоговейно взирала на копию, даже не подозревая, что, возможно, некий неизвестный коллекционер имеет возможность видеть и изучать подлинник.

В распоряжении ученых осталось весьма поверхностное описание перстня-талисмана (подлинника), сделанное безымянным посетителем первой Пушкинской выставки в Петербурге в 1880 году. "Этот перстень, - пишет автор, - крупное золотое кольцо витой формы с большим камнем красноватого цвета и вырезанной на нем восточной надписью. Такие камни со стихом Корана и мусульманской молитвой и теперь часто встречаются на Востоке". Автор ошибался. Надпись не была арабской и не являлась ни стихом из Корана, ни мусульманской молитвой. Московский раввин З. Минор совместно с востоковедами Д. Хвольсоном и Д. Гинцбургом перевели надпись следующим образом: "Симха, сын почтенного рабби Иосифа (пресвятого Иосифа старого), да будет благословенною его память".

Надпись сделана на крымско-караимском варианте древнееврейского языка. Если уважаемые ученые и раввин З. Минор не ошиблись, высказанная мною версия о караимском происхождении прадеда Пушкина Абрама Ганнибала получает ещё одно подтверждение. Надпись на караимском языке в связи с именем пресвятого Иосифа заставляет усомниться в том, что данный перстень (талисманом его называть теперь нельзя, ибо это обычный перстень-печатка) был подарен Александру Пушкину графиней Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой во время его пребывания в Одессе.

Но тогда от научной биографии поэта откалывается значительный и очень романтичный кусок - легенда о любовной связи графини Елизаветы Воронцовой, жены генерал-губернатора Новороссийского края и наместника Бессарабии графа Михаила Семеновича Воронцова, и молодого, талантливого и скандально известного поэта Александра Пушкина.

Есть только два аргумента в пользу научно-легендарной концепции о романе графини Воронцовой и Пушкина: сам перстень и стихотворение "Талисман", написанное, как нас убеждали десятилетиями, в память о южной любви находящимся в далекой от юга Михайловской ссылке поэтом, с тоскою взирающим на память о ней - перстень-талисман, подаренный любимой.

Если перстень не подарок Елизаветы Воронцовой, а стихотворение "Талисман" не является свидетельством или документом, удостоверяющим факт подарка Пушкину золотого перстня, ибо в стихотворении ничего о перстне-талисмане не говорится, то что же остается?.. Что же остается от большого и красивого пласта научной биографии поэта? Развалины, за которыми уже можно разглядеть подлинную биографию.

Художник В.А. Тропинин, писавший в 1827 года портрет Пушкина, изобразил на большом пальце правой руки поэта тот самый перстень, якобы подаренный Пушкину Елизаветой Воронцовой. На портрете видна только небольшая часть кольца, поэтому трудно судить, как оно выглядело, но то, как он его носил, наводит на размышления. Задумаемся: если кто-то (особенно светская дама!) решил подарить близкому человеку перстень, даритель обязательно поинтересуется размером пальца человека, которому перстень предназначается. Если перстень не подойдет - это знак пренебрежения или обидной для любящего невнимательности.

У графини Воронцовой имелась полная возможность, пожелай она того, подобрать перстень по размеру пальца своего возлюбленного, но... перстень был настолько велик, что Пушкину приходилось носить его на большом пальце, что неудобно и не очень красиво.

Находясь в Одессе, Пушкин вообще не носил перстня, во всяком случае, никто у него его не видел, а скорей всего, его у него с собой не было. Каким же образом могла возникнуть легенда о подарке влюбленной графини и быть так легко принята не только светским обществом, но и учеными? Кто является первоисточником легенды?

Первая публикация о том, что перстень подарен Воронцовой, появилась в печати в 1880 году в "Каталоге Пушкинской выставки, устроенной Комитетом Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым". В это время перстень Пушкина находится у И.С. Тургенева, проживающего в Париже. Представив перстень для экспонирования на выставке, Тургенев обязан был документально подтвердить его происхождение и принадлежность в прошлом Александру Пушкину. Появляется документ, написанный рукою Тургенева: "Перстень этот был подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил постоянно этот перстень (по поводу которого написал свое стихотворение "Талисман") и подарил его на смертном одре Жуковскому. От Жуковского перстень перешел к его сыну, Павлу Васильевичу, который подарил его мне. Иван Тургенев. Париж. Август 1880".

Тургенев ссылается на Павла Васильевича Жуковского, а тот на устный рассказ отца, Василия Андреевича Жуковского, который, по другим данным, не получил перстень в подарок от Пушкина "на смертном одре", а снял его с пальца усопшего.

Почему И.С. Тургенев так свободно указал княгиню Воронцову, как человека, подарившего перстень Пушкину, именно в 1880 году, в августе, а не ранее, когда получал его от П.В. Жуковского?

Только потому, что в августе 1880 года уже никто не мог опровергнуть эту легенду, рожденную сплетней. 15 апреля 1880 года умерла Елизавета Ксаверьевна Воронцова, урожденная Браницкая. Теперь многое можно. Тургенев не устоял перед соблазном, но почему он упустил, что Воронцова видела этот перстень у Жуковского и узнала его? Подобная деталь могла придать записке Тургенева ещё большую весомость. О чем можно спорить, если сама Воронцова признала подаренный ею перстень! Однако Тургенев об этом не пишет, не пишет не потому, что умолчал из скромности, а потому, что не знал этого, ибо его информатором является Павел Жуковский, пересказавший все, что знал о истории перстня его отец. Следовательно, сам Василий Андреевич Жуковский ничего не знал о том, что во время его пребывания в Англии Елизавета Воронцова увидела у него на пальце перстень, узнала его и призналась, что подарила его Пушкину в Одессе.

Между тем "признание" Воронцовой Василию Жуковскому так прочно вошло в пушкиноведение, что стало почти общим местом в любом сочинении на данную тему. Это неудивительно, если учесть, что источником является запись, сделанная известным историком, издателем журнала "Русский архив" Петром Ивановичем Бартеневым. "Перстень-талисман, - записал Бартенев, - подарила Пушкину княгиня Е.К. Воронцова. После его смерти перстень взял себе Жуковский и был с ним в Англии в 1838 г. Там была тогда же и Воронцова. Она тотчас узнала свой подарок на руке Жуковского, и тот сказал ей, что он снял его с мертвой руки Пушкина".

Кто-то упорно и терпеливо плетет сеть легенды о Пушкине, графине Воронцовой и перстне-талисмане. Этот человек живет в кругу близких к Пушкину людей. Он осторожен, он ждет. При жизни самого поэта никто из его знакомых, приятелей и друзей не знает о его "связи" с Воронцовой. Пушкин умер. Аноним тотчас пускает слух о любовной связи покойного поэта и графини Воронцовой, подтверждая свой рассказ наличием перстня-талисмана и стихотворением "Талисман".

Проходят десятилетия. Умирает Жуковский (1852 г.). Легенда, ставшая хрестоматийной, дополняется новым "неопровержимым" фактом: княгиня Воронцова, увидя перстень у Жуковского, узнает его и признает, что он подарен ею.

Сознается и... умирает в 1880 г. Все! Больше опасаться некого. Признание княгини, пролежавшее сорок два года в памяти анонима, предается гласности и легко включается в канонический текст легенды.

В каталоге Пушкинской выставки 1880 года появляется сообщение: "Перстень Пушкина с печатью, подаренный ему в Одессе княгиней Елизаветой Воронцовой (ум. 1880 г.) и считавшийся талисманом. По поводу его написано стихотворение "Талисман".

Через восемь лет В. Гаевский уверенно называет даже место, где влюбленная графиня подарила Пушкину перстень: "Здесь, на даче, бывшей Рено, живописно расположенной в двух верстах от города, - княгиня Воронцова подарила Пушкину перстень, по поводу которого он написал известное стихотворение "Талисман".

Возможно, что за это время были найдены какие-либо новые документы? Нет! Легенда нравится. Она действует на воображение, и оно дополняет её новыми живописными подробностями.

Но кто же этот таинственный аноним? Петр Иванович Бартенев отметил, что запись сделана им со слов княгини Веры Федоровны Вяземской! Конечно, кто же ещё мог знать все интимные подробности, если не Вяземская, которая провела лето 1824 года в Одессе и хорошо знала тайны Пушкина.

Первым слушателем легенды о Пушкине и Воронцовой был муж княгини Вяземской, Петр Андреевич Вяземский. Это о нем Пушкин в 1822 году написал:

Судьба свои дары явить желала в нем,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство, знатный род с возвышенным умом

И простодушие с язвительной улыбкой.

Простодушно-язвительный князь был активным накопителем и передатчиком информации. В одной из записных книжек Вяземского находим интересную для нашей темы запись: "Июль 25...31. Воронцова дарит Пушкину кольцо-"талисман" и свой портрет в золотом медальоне".

Тема эта постоянно занимает воображение супругов Вяземских. Через тринадцать лет (19 октября 1838 г.) в своем дневнике Петр Андреевич описал эпизод на вечере у графа Брюса, где присутствовала сестра М.С. Воронцова Елизавета Семеновна (1783-1856), вышедшая в 1808 году замуж за графа Георга Августа Пемброка (1759-1827). "Сегодня, - записал Вяземский, - Herbert (сын Пемброка) пел "Талисман", вывезенный сюда и на английские буквы переложенный леди Гейтебюри. Он и не знал, что поет про волшебницу тетку, которую сюда на днях ожидают с мужем".

Это именно тот приезд Воронцовых в Англию, когда Елизавета Ксаверьевна якобы узнала свое кольцо, увидя его на руке Жуковского.

Прошло ещё восемь лет, и в 1846 году, 20 февраля, П.А. Плетнев написал в письме к Я.К. Гроту: "Чай пил у князя Вяземского, где были граф Михаил Виельгорский и Полетика. Княгиня рассказывала мне некоторые подробности о пребывании Пушкина в Одессе и его сношениях с женой нынешнего князя В-ва (т.е. Воронцова), что я только подозревал".

Интерес общества к подробностям жизни Пушкина использован Верой Федоровной Вяземской и её мужем для сведения личных счетов с четой Воронцовых. Все началось в Одессе, в далеком 1824 году. У Вяземских болели дети, и Вера Федоровна выехала с ними к морю. О её приезде знали в Одессе. 2 мая 1824 года в письме к А.Я. Булгакову М.С. Воронцов писал: "Если княгиня Вяземская приедет, то моя жена будет крайне счастлива принять её в Одессе и окажет ей все зависящие от неё услуги".

Вера Федоровна с детьми приезжает в Одессу в конце июня 1824 года и поселяется рядом с дачей Рено, где летом жили Воронцовы. Но... между графиней Воронцовой и княгиней Вяземской отношения не сложились. Вяземская остается в общественной изоляции. Она фактически лишена возможности выхода в свет, и только Пушкин навещает её. "Хороша я буду, - писала Вера Федоровна мужу в письме от 18 июля 1824 года, - если Пушкин покинет Одессу: у меня здесь, кроме него, нет никого для общества, ни для того, чтобы утешать меня, ни для разговоров, прогулок, спектаклей и пр. ..."

Итак, у Веры Федоровны никого в Одессе нет. Она скучает и немножко (или очень сильно) оскорблена холодным к себе отношением одесского общества. Единственная возможность привлечь к себе внимание общества иметь рядом, постоянно, известного поэта Пушкина. Примерно того же хотела и Воронцова. Возникает соперничество на почве обоюдного желания иметь "придворного" поэта.

Обе не прочь с ним пококетничать, но не более.

Характер у княгини Вяземской был очень сложный. Пережив в юности трагическую первую любовь, она перенесла личную трагедию на отношение ко всем мужчинам: насмешливое, где-то циничное и полупрезрительное. Вероятно, отклонения в психическом поведении были весьма значительными, что позволило Вигелю записать: "Такие женщины родятся иногда, чтобы населять сумасшедшие дома. К нашему полу она была немилосердна".

Близкую к этой оценку личности В.Ф. Вяземской дал и М.С. Воронцов. "Что касается княгини Вяземской, - писал он в письме к А.Я. Булгакову 24 декабря 1824 года, - то скажу Вам (но между нами), что наша страна ещё недостаточно цивилизована, чтобы оценить её блестящий и острый ум, которым мы до сих пор ещё ошеломлены. И затем мы считаем, так сказать, неприличным её затеи поддерживать попытки бегства, задуманные этим сумасшедшим и шалопаем Пушкиным, когда получился приказ отправить его в Псков. Вы гораздо достойнее нас наслаждаться её обществом, и мы Вам представляем его с удовольствием. К счастью, здешние врачи нашли, что климат Одессы благоприятен только для её детей. Я вполне того же мнения".

Похоже, что идея бегства Пушкина за границу родилась именно в её голове. После этого, несмотря на временное потепление отношений, Вяземской фактически было отказано от дома.

Князь П.А.Вяземский пытался объясниться с графом М.С. Воронцовым. Он воспользовался его приездом в Москву и отправился с визитом, но Воронцов не принял его и дал понять, что дальнейшие отношения между ними невозможны.

Княгиня В.Ф. Вяземская мстит Воронцовым. Каждый её рассказ обрастает все новыми и новыми подробностями. Она живет долго и ещё доживет до того дня, когда выдуманная ею легенда станет научным фактом. Так пишутся биографии!

Невольно ученые мужи приравнивают жизнь поэта к казенной канцелярии, где и входящий документ - факт личной жизни, а исходящий - поэтическое произведение. Об опасности такого подхода семьдесят лет назад предупреждал Б.Л. Недзельский в книге "Пушкин в Крыму", вышедшей в Симферополе в 1929 году. Он писал: "Не следует думать, что эти ощущения являлись чем-то постоянным в психике Пушкина, так как в различные периоды жизни поэта они приобретали в сознании его различную значимость. Изменялась в сознании даже фактическая сторона их: например, "испорченный" Бахчисарайский фонтан, из "заржавой трубки которого по каплям капала вода", с течением времени в сознании поэта превращается в "фонтан любви, фонтан живой", в неумолчный, журчащий ключ. Пушкин сам заметил несоответствие между крымскими ощущениями и воспоминаниями и объяснил его тем, что, может быть, воспоминание - самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему", вот почему стихотворения, навеянные воспоминаниями о Крыме, но написанные позже, не могут быть поэтическими документами..."

Биографы поэта, с одной стороны, говорят о его колоссальной фантазии, а с другой - превращают в "регистратора" реальных фактов биографии. Поэзия, как акт творения, значимей и выше любого факта. Не наличие любовницы, а желание её иметь вдохновляют, оставляют простор для творчества. Акт свершившийся часто убивает поэзию своей унылой обыденностью.

Невероятно, чтобы опытная и осторожная светская дама, тем более жена генерал-губернатора, стала бы дарить своему любовнику перстень, который впоследствии может её скомпрометировать. Графиня Воронцова не оставила ни единого следа своей связи с Пушкиным. Имеется только одно деловое письмо её к Пушкину, да и то подписанное чужим именем.

В последние месяцы пребывания Пушкина в Одессе Воронцова несколько отдалилась от него. На одном из обедов в доме Воронцовых, когда Елизавета Ксаверьевна обратилась к одному из гостей с вопросом: "Что нынче дают в театре?" - Пушкин, не дав гостю ответить, вмешался в разговор: "Верная супруга", графиня".

Реакция графини мгновенна и естественна: "Какая наглость!" воскликнула она и отвернулась.

Вовремя подоспела эпиграмма, написанная Пушкиным на графа Воронцова.

Полу-милорд, полу - купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Эпиграмма не очень верная и чрезвычайно желчная. Но сила пушкинского слова настолько велика, что вот уже полтора века мы судим о личности М.С. Воронцова с точки зрения Александра Пушкина.

Существует и иное мнение. Оно принадлежит крупному историку Петру Ивановичу Бартеневу: "...он - одно из самых крупных лиц в русской истории XIX века".

Скорей всего, графиня Воронцова, услышав эпиграмму, испугалась Пушкин терял контроль над собой. Думаю, что граф Воронцов учел мнение жены, когда обратился с просьбой к министру иностранных дел Нессельроде о переводе Пушкина в иное место.

Положение графа Воронцова очень осложнено нестандартной любовной ситуацией: вместо банального треугольника в наличии четырехугольник. Страстью к графине воспылал Александр Николаевич Раевский, сын известного генерала Николая Николаевича Раевского.

Кажется, именно он был счастливым любовником. Во всяком случае его роман с графиней Воронцовой тянулся ещё долгие четыре года. А кончилось все высылкой в Полтаву. Повод: "за разговоры против правительства и военных действий". Генерал Николай Раевский в письме на имя императора Николая I указывает на подлинную причину высылки: "Несчастная страсть моего сына к графине Воронцовой вовлекла его в поступки неблагоразумные..."

Роман Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой с Пушкиным имел, кажется, только одну тактическую цель - скрыть за ширмой роман графини со своим дальним родственником Александром Раевским. Когда в ширме появились опасные прорехи, её просто убрали.

Если перстень не был подарен Пушкину Воронцовой, то каково его происхождение? В главе "Метаморфозы Абрама Ганнибала" я предположил крымско-караимское происхождение прадеда Александра Сергеевича Пушкина по материнской линии. Надпись на перстне выполнена на крымско-караимском языке. Перстень изготовлен в XVIII веке. Совпадение? Может быть, но вполне вероятно, что перстень был родовым и принадлежал кому-либо из Ганнибалов, может быть, самому Абраму Ганнибалу. Передан он Александру Сергеевичу, вероятно, в его приезд в Михайловское после окончания лицея, когда он активно посещал родственников. В августе 1824 года Пушкин из Одессы приезжает в Михайловское. Вся семья встречает его здесь. Отношения натянутые. Вскоре происходит ссора с отцом. Родители уезжают.

Вот тогда в письмах к брату Льву Пушкин впервые упоминает некий перстень. "Пришли мне рукописную мою книгу, - просит он, - да портрет Чаадаева, да перстень - мне грустно без него".

Ученые единогласно признали: упомянутый в письме перстень - тот легендарный перстень-талисман, который якобы подарила Пушкину графиня Воронцова. Доказательств тому нет, но если согласиться с общепринятой точкой зрения, то возникает вопрос: стал бы удачливый любовник отдавать дорогой для него подарок младшему брату? Конечно, нет! Он просит прислать ему перстень потому, что его с ним не было. Перстень оставался дома в Петербурге и в южной ссылке с поэтом не находился.

Против этой версии работают слова сестры Пушкина, Ольги Сергеевны, о том, что в конце лета 1824 года в Михайловское приходили письма от неизвестного адресанта, запечатанные такой же печаткой. П. Анненков записал её рассказ так: "Сестра поэта, О.С. Павлищева, говорила нам, что, когда приходило из Одессы письмо с печатью, изукрашенной точно такими же кабалистическими знаками, какие находились и на перстне её брата, последний запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не принимал к себе".

В данном случае памяти Ольги Сергеевны полностью доверять нельзя. Письма из Одессы, конечно, приходить могли, но их было не много. Скорей всего, это те два письма, которые отправила из Одессы в Михайловское княгиня Вяземская. Она пишет о них мужу.

Если Ольга Сергеевна могла рассмотреть отпечатки перстня-печатки на конверте и запомнить, что письма были из Одессы, то почему не запомнила имя их отправителя? Ольга Сергеевна, скорей всего, знала легенду о перстне-талисмане и попросту подыграла ей.

Волшебница, подарившая поэту талисман, четко оговаривает его возможности: он не спасет от болезни и от смерти, от природных катаклизмов, не поможет разбогатеть, но "от сердечных новых ран, от измены, от забвенья сохранит мой талисман!". Талисман помогал владельцу в любви!

А.А. Венкштерн ошибочно относил его к иной категории: "Это было то самое кольцо, которое Пушкин носил постоянно, как талисман, предохраняющий от насильственной смерти".

Пушкин не носил перстень постоянно и употреблял в чисто утилитарных целях - запечатывал свои письма.

Любой человек, мало-мальски сведущий в искусстве магии и оккультных науках, знает, что нельзя использовать магический предмет не по назначению. Следовательно, интересующийся магией Пушкин никогда не стал бы действовать перстнем как печаткой. Это опасно, а Пушкин суеверен и впечатлителен. Он не придавал перстню магического значения и спокойно запечатывал им письма, как делали до него и после делал Жуковский.

Скорей всего, следует искать иной талисман. Может быть, это обыкновенный кусок бумаги с написанным на ней стихом из Корана. Поль Брантон видел подобные талисманы в Египте и описал их: "Муса заявил, что может научить меня, как отвращать от себя укусы этой самой ядовитой змеи. Он обнажил свою правую руку, и чуть выше локтя я увидел на ней веревочный браслет с пришитыми к нему семью кожаными мешочками для талисманов - каждый из них не больше дюйма с четвертью. Они являли весьма красочное зрелище, дополненное к тому же разноцветными шерстяными нитями, которыми эти мешочки были подвязаны. Муса объяснил мне, что в каждом из этих плоских маленьких мешков хранится бумажка со стихами из Корана и магическими заклинаниями".

Уместно вспомнить, что у Пушкина был золотой браслет, который, на манер заклинателя змей Мусы, он носил чуть выше локтя.

Судьба браслета примечательна. Пушкин подарил его Ек.Н. Ушаковой. Ревнивый её жених сломал браслет. В таком состоянии браслет находился у Ушаковых до смерти Пушкина. После смерти поэта отец Екатерины Николаевны изъял камень (зеленая яшма), велел вырезать на оборотной стороне инициалы Пушкина и вставить его в перстень. Где он теперь? Где тот перстень-печатка, который воры украли в марте 1917 года? Думаю, кража была заказной. Воры знали, за чем они идут. Значит, перстень-печатка может ещё храниться в чьей-то частной коллекции, а следовательно, остается шанс его когда-либо увидеть.

Братская цепь

1. Когда Пушкин стал масоном?

До настоящего времени считалось, что Пушкин принят в масонскую ложу в Кишиневе 4 мая 1821 года. В своем кишиневском дневнике он записал: "4 мая я был принят в масоны".

Эту запись никогда не подвергали сомнению. Фактически это единственный источник, свидетельствующий о масонстве Пушкина. В силу этой единственности ему верят безоговорочно.

Правда, есть ещё письмо А.С. Пушкина к В.А. Жуковскому, где поэт подтверждает свое участие в работе кишиневской ложи: "Я был масон в кишиневской ложе, т.е. в той, за которую уничтожены все ложи в России".

Почему-то никто не обратил внимание на тот факт, что Пушкин не называет ложу её официальным именем, он не пишет, что был масоном ложи "Овидий", а только утверждает, что был масоном кишиневской ложи. Но в Кишиневе могло быть несколько лож. Косвенно об этом свидетельствует письмо начальника главного штаба князя П.М. Волконского к генералу И.Н. Инзову от 19 ноября 1821 года. "До сведения его императорского величества дошло, писал князь, - что в Бессарабии уже открыты или учреждаются масонские ложи под управлением в Измаиле генерал-майора Тучкова, а в Кишиневе некоего князя Суццо... при втором (находится) Пушкин".

Л.А. Черейский писал, что князь Георгий Суццо бежал из Ясс в Кишинев летом 1821 года. Как это могло быть? В дневнике от 9 мая 1821 года у Пушкина есть запись: "Вчера был у кн. Суццо". Вчера, то есть 8 мая, Пушкин, следовательно, должен был находиться в одной ложе с князем Суццо, но в списках ложи "Овидий" нет ни князя Суццо, ни самого Пушкина. Если считать, что в Кишиневе была только одна ложа - "Овидий", то это довольно странно, но если имелось две ложи, то все становится на свои места.

Пушкин нигде не говорит, что он принят в ложу "Овидий". В дневнике лаконичная запись: "4 мая я стал масоном". Однако запись об этом событии он почему-то делает не в тот же день, а лишь 9 мая 1821 года, причем на следующий день после посещения им князя Суццо.

Запись в дневнике относится к прошлому. Это запись-воспоминание, и навеяно оно именно посещением основателя одной из кишиневских лож - князя Суццо.

Запись относится к событиям 1820 года. Именно 4 мая император Александр I принимает решение отправить Пушкина в Молдавию, вместо планируемой ранее ссылки в Соловки. Братья-масоны форсируют события. Гонимый Пушкин для них вдвое дороже. Александр Иванович Тургенев, Жуковский и другие братья берут Пушкина под свою опеку. По их просьбе генерал Инзов давнишний масон, к которому Пушкин отправляется почти курьером с некоей депешей, обещает оказывать молодому человеку покровительство, что в дальнейшем и выполняет1.

Князь Волконский мог сколько угодно долго вопрошать генерала Инзова о наличии на его территории масонских лож. Ответ только один: "...ни масонских лож, ни тайных обществ не имеется".

В мае 1820 года Пушкину исполняется 21 год - время приема в ученики.

Но поскольку решение об отправке его в Молдавию принято 4 мая, а покинуть Петербург он должен уже 6 мая, то решено: не дожидаться 26 мая, а собрать экстренно ложу 4 мая и принять Пушкина в первую иоанновскую степень - ученика.

Таким образом, появляется возможность объяснения несоответствия между датой приема Пушкина в масоны и датой учреждения ложи "Овидий". Как мог быть Пушкин принят в ложу "Овидий", если она учреждена только через два месяца - 7 июля 1821 года? Пушкин стал масоном одной из петербургских лож 4 мая 1820 года, а в Кишиневе он участвовал в работе ложи, но учредителем её не был, поэтому его и нет в списках последней. Одновременно он вполне мог и имел право посещать любую другую ложу, возможно ложу князя Г. Суццо.

2. Жизнь "луфтона"1

Так назывались дети масонов, с малых лет готовившиеся к вступлению в ложу. А.С. Пушкин как раз и был таким "луфтоном", причем двойным: его отец и его дядя, Василий Львович Пушкин, - оба масоны. Василий Львович даже писал слова к масонским гимнам, которые пользовались большой популярностью. Генерал-майор Сергей Александрович Тучков (1766-1808) позднее вспоминал, что именно масонские песни привлекли его в масонскую ложу.

Василий Львович Пушкин работал в ложе Жеребцова, которая называлась "Loge des Amis Reunis", а его брат Сергей Львович значится в списках шотландской ложи Александра. В одной ложе с В.Л. Пушкиным состоял и будущий шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф.

Можно предположить, что начало масонской династии Пушкиных положил дед Александра Сергеевича, подполковник Лев Александрович Пушкин.

К давним масонским династиям относятся фамилии Тургеневых, Лопухиных, Трубецких, Гагариных, Мусиных-Пушкиных, Брюсов, Елагиных и других.

Надо сказать, что масонское воспитание начиналось с пеленок. На первом этапе мужские представители семей через преподавателей-иностранцев знакомились со специфическим кругом масонской и околомасонской литературы. Для Александра Пушкина источником таких сведений стала библиотека его отца, Сергея Львовича. Она полностью состояла из современных французских авторов. Малолетнему отроку с буйной фантазией и темпераментом близка стала порнографическая литература, с которой Пушкин был детально знаком уже к моменту поступления в лицей. В дальнейшем друзья-масоны активно стимулировали эту юношескую слабость, и Пушкин пишет несколько довольно фривольных произведений.

Т.А. Бакунина - явный апологет масонства, - указывала, что "луфтонов" "воспитывали так, чтоб привить молодому поколению высокую орденскую нравственность". Какова же была эта "орденская нравственность"? Чем она отличалась от нравственности православного христианства и общечеловеческой нравственности? Нам скажут: ничем! Но тогда зачем нужна особая "орденская нравственность", если она ничем не отличается от христианской и общечеловеческой?

После разгрома московских масонов Екатериной II последние уже не имели возможности воспитывать масонскую молодежь в собственных учебных заведениях, каким было Дружеское общество в Москве, из стен которого вышел будущий историограф Николай Карамзин. Прекратились и отсылки молодых людей на учебу в зарубежные университеты.

Подготовка молодых "луфтонов" велась одно время на дому. Затем в обеих столицах возникли иезуитские колледжи, и масоны-отцы с радостью отдавали учиться в них своих сыновей. Воспитанниками иезуитских школ были граф Бенкендорф, князь Вяземский, Тургенев. Сергей Львович Пушкин предполагал отдать в иезуитский колледж аббата Николя и своего сына Александра. Но тут открылся лицей в Петербурге, отцом-основателем которого был масон Сперанский, а директором масон Малиновский.

Много прекрасных слов написано о Царскосельском лицее. Исследователи обыкновенно попадают под влияние пушкинских воспоминаний о лицее, забывая о реальных результатах обучения в этом привилегированном учебном заведении.

Четкой программы обучения не было. Учебников не было. Преподаватели подбирались не по способностям и знаниям, а по протекции, а дать её могли организаторы-масоны. О серьезных недостатках в кадровых вопросах свидетельствует факт нахождения среди служителей убийцы-маньяка. Первый выпуск лицеистов покинул стены учебного заведения, так и не зная, к чему же их готовили целых шесть лет.

Сам Пушкин в стихотворениях, посвященных годовщине основания лицея, не находит никаких иных слов, кроме "лицейские игры", "лицейский шум", "лицейские забавы".

Только окончив лицей, Пушкин стал серьезно учиться. Что же вынесли воспитанники лицея? Кроме лицейского братства и, пожалуй, лицейского особого духа, - ничего! Кстати, о лицейском духе. "В свете называется лицейским духом, - писал анонимный автор записки "Нечто о Царскосельском лицее и о духе онаго", - когда молодой человек не уважает старших, обходится фамильярно с начальниками, высокомерно с равными, презрительно с низшими, исключая тех случаев, когда, для фанфарады, надобно показаться любителем равенства".

Аналогичный дух поддерживался в литературном кружке "Арзамас", куда Пушкин был принят сразу после окончания лицея. По аналогии с масонскими ложами все члены "Арзамаса" имели прозвища. Пушкин - "Сверчок". "Арзамас" фактически являлся масонским "полигоном", где старшие братья обкатывали молодняк. Член "Арзамаса" Ф.Ф. Вигель отмечал, что "благодаря неистощимым затеям Жуковского, Арзамас сделался пародией в одно время и на ученых академий, и масонских лож, и тайных политических обществ".

"Арзамас" - общество неосуществленных проектов. Члены общества мечтали издавать свой журнал, обдумывали планы великих произведений в стихах и прозе, но дальше планов дело не пошло. Причем никто и ничто не мешало им воплотить свои планы в жизнь, но... Видимо, существовал некий психический барьер, который невозможно было переступить. Пушкин нарушил равновесие сил в почти однородной среде творческой импотенции. Уже через год после его появления в их среде "Арзамас" увял. Члены "Арзамаса" удивлялись: что произошло? Не произошло ничего, потому что ничего и не было. Существовала школа молодых масонов, где учителя прививали "луфтонам" основные братские понятия, принципиально несовместимые с укоренившимися в России понятиями добра и зла.

На фоне вечно спящего чревоугодника Александра Тургенева и эпистолярного литератора князя Вяземского наиболее ярко выделялись будущий министр народного просвещения Сергий Семенович Уваров и будущий политический эмигрант Николай Иванович Тургенев - "два прототипа духа сего общества. Все, что не ими выдумано, - дрянь; каждый человек, который не пристает безусловно к их мнению, - скотина; каждая мера правительства, в которой они не принимают участия, - мерзкая; каждый человек, осмеливающийся спорить с ними, - дурак и смешон...".

Беда Пушкина в том, что он им верил, а вдохновленный этой верой, писал и говорил о свободе, кинжалах, иронизировал над христианскими догмами. Делал это талантливо, за что и был выслан из столицы и принят в масоны.

3. "Под Розой"

Итак, за день до отъезда в Молдавию, Александра Пушкина принимают в масонскую ложу в качестве ученика.

Пройдя обязательный ритуал посвящения и смешав каплю своей крови с кровью братьев, Пушкин (масонское имя его нам неизвестно), получил запон белый лайковый фартук, белые лайковые перчатки, выйный (шейный) знак и перстень1. Последний поможет нам узнать, к какому братству принадлежал поэт.

К масонским вещам Пушкин отнесся довольно легкомысленно. Судьба запона и шейного знака неизвестна, лайковые перчатки он сохранил до конца жизни и по-масонскому обычаю был в них похоронен, а перстень подарил.

Это произошло на следующий день после обряда принятия в масоны. Пушкин встречается с Чаадаевым и дарит ему на память кольцо с выгравированной внутри надписью: "Sub Rosa 1820"2 - "Под Розой 1820", то есть в буквальном смысле "в тайне", так переводится надпись. Год обозначает дату принятия Пушкина в масоны.

Александр Пушкин и Петр Чаадаев были к тому моменту знакомы уже четыре года. Они познакомились в 1816 году в доме историографа Николая Михайловича Карамзина. В то время Пушкин был ещё лицеистом, а Чаадаев - корнетом лейб-гвардии Гусарского полка, расквартированного в Царском Селе.

Знакомство и дружбу с Чаадаевым Пушкин ценил очень высоко. В своем кишиневском дневнике он записал: "...твоя дружба мне заменила счастье".

Именно Чаадаев ввел юного поэта в круг свободной и критической мысли и в круг масонов, занимавшихся литературным творчеством. Поэтому неудивительно, что именно ему подарил свой орденский перстень молодой масон Александр Пушкин.

Лозунг "Под Розой" характерен для лож розенкрейцеров. Это позволяет сделать вывод, что Александр Пушкин стал членом ордена "Розы и Креста".

К этому времени история ордена розенкрейцеров в России насчитывала почти сорок лет: в 1872 году он создан в Москве по инициативе профессора И.Г. Шварца.

Летом этого же года Россия стала самостоятельной VIII масонской провинцией. Решение было принято на Вильгельмсбадском конгрессе европейских масонов. Оно значительно активизировало деятельность масонов внутри Российской империи.

В это время розенкрейцерами стали генерал-лейтенант И.П. Тургенев, попечитель Московского университета М.М. Херасков, правитель канцелярии московского главнокомандующего С.И. Гамалея. К ним примкнул и развернул активную деятельность Николай Иванович Новиков.

Если Пушкин стал розенкрейцером, то первая степень у них называлась не ученик, а юниорат, вторая - теоретик, третья - практик.

Существовали секретные шифры для переписки между братьями. Они часто менялись.

Тайна "Розы", средневековые обряды и клятвы не могли не взволновать воображение поэта. Они обязательно должны были оставить след в творчестве Пушкина. И оставили.

4. Три масонских удара

"...Размышления были прерваны нечаянно тремя франмасонскими ударами в дверь". "Кто там?" - спросил гробовщик. Дверь отворилась..."

Это отрывок из повести "Гробовщик". Почему обычный стук в дверь Пушкин решил пояснить специфическими масонскими навыками?

Масон станет стучать "тремя масонскими ударами" только в том случае, когда хочет, чтоб ему ответили. Он сообщает о себе, как о масоне, и ждет ответной реакции.

Если бы Пушкин хотел публично лишний раз заявить о себе, как о масоне, то не стал бы называть три удара в дверь "франмасонскими". Скорей всего, это акт отстранения, через иронию и прямое пояснение.

Пушкин уходил от масонов, правда, на это ушло десять лет его жизни. К тридцати годам он освободился от их влияния внутренне. Стихотворение "Клеветникам России" (1831 г.) - первая попытка продемонстрировать свой переход с позиций масонского космополитизма к православию и русскому патриотизму.

В лагере либералов стихотворение встречено недовольным ворчанием. А.И. Тургенев писал через шесть месяцев после появления стихотворения о бурных спорах Пушкина с Вяземским по польскому вопросу. Из дневника А.И. Тургенева: 8 декабря 1831 года. "Спор Вяземского с Пушкиным: оба правы".

В этой фразе: "Оба правы" - ясно проступает позиция самого Тургенева, склонного примирить противоборствующие стороны и тем самым избежать раскола в среде братьев-масонов.

Пушкин не уступал. Он вырвался из-под братской опеки. Он отринул не только практику масонского братства, открыто иронизируя над их обрядами, но и попытался отделить свои собственные мысли от мыслей, обретенных в результате длительного пребывания в масонском кругу. При этом знакомство с масонскими "новыми" мыслями он оценивал как несчастье для себя лично. Об этом можно прочесть в его статье "Александр Радищев". "Теперь было бы для нас непонятно, - писал Пушкин, - каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей, пылких и чувствительных, если бы мы, по несчастью, не знали, как соблазнительны для развивающихся умов мысли и правила новые, отвергаемые законом и преданиями".

Зомбированный масонский "волчонок", предназначенный братьями для писания высокопарных виршей о некоей абстрактной свободе, тяжком труде, темницах и братьях, которые в свое время подадут тебе меч, вдруг заговорил иным языком - извечных "законов и преданий".

Пушкин возвращался к истокам. "Законы и предания" не были законами государственными, то есть временными. Это были законы и предания христианской церкви. Шесть десятилетий назад протоиерей Сергий Булгаков очень точно отметил, что "в середине 20-х годов... в Пушкине мы наблюдаем определенно начавшуюся религиозную жизнь. Ее он, в общем, по своему обычаю, таил, но о ней он как бы проговаривался в своем творчестве".

Одной из самых значительных "проговорок" стал "Пророк". Споры вокруг него не утихают второе столетие. Братья вольные каменщики считают это стихотворение масонским. Противники их - абсолютно христианским. Если воспользоваться выражением А.И. Тургенева, то в данном случае действительно обе стороны правы.

"Пророк" написан в июле - сентябре 1826 года, это начало религиозной жизни Пушкина. Он ещё не свободен. В это же время он создает чисто масонское стихотворение "Послание в Сибирь", насыщенное некоторым количеством масонских смысловых криптограмм. Они есть и в "Пророке", но скрывают они не масонские штампы или ритуалы, а глубинное значение слов.

"Сущность и сила такого произведения, как "Пророк", - писал почти сто лет назад профессор Харьковского императорского университета Н.Ф. Сумцов, заключается не в том или другом частном его истолковании, частном применении - к Библии, истории, литературе, а в глубине образа, в неисчерпаемо возможном его содержании".

Сумцов прав. Глубина образа достигается точным употреблением слова, которое, благодаря этой точности, приближается к "неисчерпаемости" Логоса.

Пушкин не следует покорно за текстом VI главы Книги пророка Исайи, содержание которой послужило сюжетной канвой стихотворения. Он делает принципиальные изменения: в Книге Исайи ангел не совершает сложной операции по пересадке органов человека - языка, - а только дотрагивается до его уст раскаленным углем. Это очистительный огонь, близкий и понятный для христианского мировоззрения. Пушкин меняет очистительный огонь на поцелуй. Иначе и нельзя понять строку: "И он к устам моим приник, и вырвал грешный мой язык". Дальше идут масонские мотивы: "И жало мудрыя змеи В уста замершие мои Вложил десницею кровавой".

В мистической практике часть целого тождественна самому целому. Жало змеи должно и можно рассматривать как змею целиком.

Змея, свернувшаяся кольцом, - символ масонской мудрости. Изображение змеи на печатях масонских лож.

Кажется логически правильным, если правой рукой серафим вырвал "грешный" язык, то и жало змеи он влагает в "замершие уста" "десницею кровавой". С этим можно было бы согласиться, если бы не глагол "приник".

Словарь Вл. Даля дает четкое и однозначное толкование: приникнуть пригнуться, принаклониться, присесть на ногах, припасть, прилечь, прижаться к чему-либо.

Рукой (десницею) серафим мог прикоснуться, дотронуться, но приникнуть можно было только всем телом и лицом. Но если так, то речь идет о том, что Серафим не только поцеловал будущего пророка, но и откусил ему язык.

Это ритуал принятия в братство нового члена. Последний лишается своего "языка". Отныне он говорит языком вольных каменщиков.

Но откуда взялась "кровавая десница", если язык был не вырван рукой, а откушен? При приеме нового масона братья прокалывали себе правую руку, смешивали и пили кровь.

Духовная жажда, толкнувшая Пушкина в братство вольных каменщиков, не была удовлетворена. Не смогла удовлетворить эту жажду и официальная церковь. В сердце - мрак, в душе - раскол.

5. Великий раскол

В письме к Жуковскому в 1826 году Пушкин говорит, что был масоном той ложи, из-за которой закрыты все ложи в России.

Было бы легкомысленно предположить, что все российские ложи закрыты из-за мало кому известной кишиневской ложи "Овидий", которая "работала" меньше года, находилась на задворках империи и серьезного значения не имела.

Единственный её грех - привлечение к своей "работе" священнослужителя. Им стал болгарский архимандрит Ефрем. Участник событий И.П. Липранди вспоминал: "В числе привлеченных в ложу был один болгарский архимандрит Ефрем. Дом Кацика (в нем была устроена ложа. - А.З.) находился в нижней части города, недалеко от старого собора, на площади, где всегда томилось множество болгар и арнаутов, обративших внимание на то, что архимандрит, въехав на двор, огражденный решеткой, отправил свою коляску домой, что сделали и некоторые другие, вопреки существовавшему обычаю. Это привлекло любопытных к решетке, тем более что в народе прошла молва, что в доме этом происходит "судилище дьявольское". Когда же увидели, что дверь одноэтажного длинного дома отворилась и в числе вышедших лиц был и архимандрит с завязанными глазами, ведомый двумя под руки, которые, спустившись с трех-четырех ступенек крыльца, тут же вошли в подвал, двери которого затворились, то болгарам вообразилось, что архимандриту их угрожает опасность. Подстрекнутые к сему арнаутами, коих тогда было много из числа бежавших гетеристов, болгары бросились толпой к двери подвала (арнауты не трогались), выломали дверь и через четверть часа с триумфом вывели, по их мнению, спасенного архимандрита, у которого тут же каждый просил благословения. Это было до захода солнца, а к вечеру весь город знал о том".

Болгары, не подозревая того, действительно спасли своего архимандрита не от физической опасности, а от возможности потерять веру в Бога. Существовала опасность подмены Бога и Троицы чужеродным четвертым элементом - Сатаной. Основатель русского розенкрейцерства профессор Шварц писал: "Первый Ангел Люцифер, желая насладиться сам собой, не допускал разделяться в круге своем входящий свет, напрягая все свои силы к сопротивлению этому разделению и к привлечению в себя единого сего втекающего света, дабы довольствоваться оным одному и после разливать свет самому на все творения и сделаться Богом".

Случай с архимандритом Ефремом, конечно, скандальный. Но в масштабах России мог считаться частным. Основной причиной закрытия масонских лож в России при Александре I стало яростное соперничество между петербургскими ложами, работавшими по шведской системе, и московскими розенкрейцерами, которых иногда не совсем верно называют мартинистами, приведшее к внутреннему кризису и расколу в среде масонов.

История соперничества началась ещё в 1782 году, когда В. Шварц добился от участников Вильгельмсбадского европейского масонского конгресса признания России VIII масонской провинцией. Шведские масоны в конгрессе участия не принимали, а следовательно, не принимали в них участия и представители петербургских лож шведской системы. Фактически московские розенкрейцеры, ориентирующиеся на герцога Брауншвейгского, представляли все масонские ложи России.

К 1792 году скрытое до сих пор противостояние вылилось в открытую агрессию со стороны шведских лож, во главе которых стояли князь А.Б. Куракин и князь Г.П. Гагарин. Последний проникает в одну из московских лож и получает секретную информацию, среди которой главное место и значение имеет факт получения московскими розенкрейцерами финансовой помощи от герцога Брауншвейгского. Донос князя Гагарина попадает к Екатерине, давно имеющей зуб на московских масонов. Ненависть и страх императрицы в отношении их были столь велики, что она утверждала, что во время проезда её через Москву масоны красили деревья и дома специальной краской, в состав которой внесены яды, могущие повредить её здоровью и даже жизни.

Екатерина терпеливо ждала повода. Гагарин его предоставил: сношение с представителем иностранного государства и получение от него денег. Этого достаточно. Московские ложи закрыты. Руководители арестованы.

Трубецкой, Тургенев и Лопухин высланы в свои деревни. Тяжелей пришлось Николаю Ивановичу Новикову. Четыре года в крепости. Император Павел I освободил его, но к активной деятельности Новиков уже не годен. Пока он сидел в крепости, умерла его жена, дети болели серьезными психическими заболеваниями. Новиков оказался без средств к существованию. Братья отвернулись от него. Кажется, Николая Ивановича просто подставили. Он уехал в свою подмосковную деревню. Вместе с ним поселилась вдова основателя ордена розенкрейцеров в России - профессора Шварца.

Новиков умрет всеми забытый 31 июля 1818 года.

Это уже новая эпоха. Личности екатерининских масонов приобрели ореол святости. Одним из таких святых считали Осипа Алексеевича Поздеева. Когда он умирал, смерть его не только увековечили написанием картины, но и записывали его предсмертный бред.

При Павле I и Александре I масонские общества множатся и расцветают. Однако внешнее развитие сопровождается внутренним разложением. Ложи постепенно превращаются в партийные клубы, что сопровождается внутрипартийной грызней. Великий мастер Великой провинциальной ложи, сенатор Егор Андреевич Кушелев (1763-1826), ознакомившись с деятельностью лож, ужаснулся. В записке, направленной императору Александру I, он пишет: "...ложи превратились в клубы, гнездилища раздора, своеволия, буйства или, лучше сказать, в быстрый и шумный поток адского извержения, наводняющий всю Европу правилами ужасными, безбожными и бедственными для рода человеческого..."

Братьев своих по ложе Кушелев прямо называет "людьми презренными или, можно сказать, совершенной сволочью".

Кушелев находит в себе смелость предложить государю закрыть все масонские ложи в России.

Предложение принято. 1 августа 1822 года подписан указ о запрещении всех масонских лож в России. 10 августа последний раз собрались братья-масоны и выслушали указ, прекращающий их деятельность.

Кушелев - человек опытный - предлагал сделать это постепенно, разработать систему мер и внедрить их. "...Сие уничтожение, - писал он, - а особливо внезапное, скоровременное и строгое, не отвратит всего зла, могущего быть от разврата лож: ибо скоро они закроются, тогда члены оных или братия, как насекомые, расползутся по всем углам и, не имея над собою ни малейшего уже надзора, более и более заражать будут простодушных, непросвещенных и любопытных сограждан своих..."

Ложи закрыты единовременно, грубо и необдуманно. Большинство протоколов их собраний спрятаны. Не удалось заполучить разрешительные грамоты и уставы большинства лож. Генерал-губернатор Петербурга Милорадович сообщал государю 11 августа: "...бывшие масоны приняли объявление об уничтожении их лож равнодушно. Иные говорят, что связь их никогда разрушиться не может. Есть также слухи, что некоторые из них предполагают иметь собрание на дачах. Все сие, а особливо неожиданное равнодушие, заставляет меня усугубить внимание на общее их действие".

Масоны были готовы к такому повороту событий. Они ушли в подполье, унеся с собою древние акты, уставы и протоколы.

Этот период самый темный в истории масонских лож в России. Деятельность масонов переносится в клубы (Английский клуб), просветительные общества, религиозные и мистические секты.

В романе А.Ф. Писемского "Масоны" главный герой, Егор Егорович Марфин, очень точно определяет сложившуюся ситуацию: "Лож нет, но есть масонство!"

Писемский описывает собрания московских масонов в церкви Архангела Гавриила на Чистых прудах. "...Церковь эта, - пишет Писемский, - очень известна в Москве, её строил ещё Меншиков... Потом она сгорела от грома, стояла опустелою, пока не подцепили её эти, знаете, масоны, которые сделали из неё какой-то костел".

6. Иезуиты в масонстве и Пушкин

Связь масонов с латинской католической церковью осуществляли иезуиты, которые ещё во времена Екатерины Великой стали проникать в Россию через католическую Польшу и Белоруссию.

Помните аббата Николя, державшего в Петербурге модный пансион для детей русских дворян? Именно в этот пансион предполагал поместить своего сына Александра Сергей Львович Пушкин. Этот пансион советовали масоны и воспитанники иезуитского пансиона А.И. Тургенев и П.А. Вяземский.

Затем открылся Царскосельский лицей, мы об этом уже писали.

Знакомство с материалами о пребывании иезуитов в Крыму дало интересные дополнения к судьбе графа Монфора, бывшего первым учителем Александра Пушкина.

Крым в начале XIX столетия - земля обетованная для иезуитов. "Община иезуитская, - писал священник Михаил Морошкин, - в Крыму расположилась на всех пунктах, где были какие-нибудь следы пребывания и присутствия латинского элемента и где предчувствовалась какая-нибудь пожива для иезуитской пропаганды".

Одним из таких "пунктов" была колония Зельц (Зультц или Зульц), где с 1810 года священником был иезуит Монфор1.

Вступление графа Монфора в "Общество Иисуса" исторически обусловлено. Если бы Игнатий Лойола жил в начале XIII века и создал "Общество Иисуса", то родоначальник Монфоров, Симон де Монфор, явно вступил бы в число воинов Христовых. Его отдаленный потомок, став иезуитом, только воплотил в жизнь давнюю семейную идеологическую концепцию.

Вероятно, как и его покровитель Жозеф де Местр, граф Монфор получил образование в иезуитском учебном заведении. Скорей всего, в Париже: неподалеку от Парижа родовое имение Монфоров. Правда, к тому времени оно выкуплено казной и стало резиденцией французских королей. Сегодня здесь расположена резиденция президента Франции Рамбуйе.

Колония Зельц (Зульц) расселилась на берегу Кучурганского лимана неподалеку от Одессы. Население - ремесленники. Кажется, что они выходцы из Эльзас-Лотарингии - франко-германского района. Зельц (Зульц) очень напоминает название городка Сульц, откуда родом барон Жорж Дантес. Очень часто колонисты, попав в новые места, частично удовлетворяют тоску по родине тем, что переносят названия покинутых мест на свою новую родину. Вероятно, так случилось с Сульцем (Зульцем).

Жорж Дантес не только всю жизнь был ярым католиком, но и происходил из среды, близкой к ордену иезуитов.

Тайным иезуитом был покровитель Дантеса барон Луи Геккерн. Через несколько лет после выезда из России Геккерн становится посредником между папой Григорием XVI и правительством Голландии по вопросу о конкордате. Речь шла о том, чтобы передать в руки иезуитов народное образование в Голландии. "Посредником в этом хитром и сложном деле, - писал историк Л. Вишневский, - мог быть только человек вполне доверенный, представитель воинствующего католицизма, тайный иезуит, заинтересованный в укреплении могущества папы римского".

Число иезуитов в окружении Пушкина едва ли не больше, чем число масонов. Часто они выступают в одном лице. Тайный иезуит и масон Жозеф де Местр принят в доме масона С.Л. Пушкина. Он рекомендует в воспитатели для его старшего сына иезуита графа Монфора. Последний готовил Пушкина для поступления в пансион аббата Николя. Масон и член литературного общества "Арзамас" Ф.Ф. Вигель писал: "Тайный иезуит аббат Николя завел в Петербурге аристократический пансион. Он объявил, что сыновья вельмож одни только будут в нем учиться; и не столько с намерением затруднить вступление в него детям небогатых состояний, сколько из видов корысти положил неимоверную плату: ежегодно по 1500 рублей, нынешних шесть тысяч..."

Откуда отец Пушкина мог взять эти шесть тысяч? Остается загадкой. Во всяком случае дядя Пушкина, Василий Львович Пушкин, привез племянника в Петербург и уже готов был отвести его в пансион, находившийся на Фонтанке рядом с домом князя Юсупова, но вмешался случай. В пансионе началась странная эпидемия, поразившая многих мальчиков. Ниже мы остановимся на этой "странной болезни" подробнее. Сейчас достаточно сказать, что аббат Николя вместо того, чтобы бороться с "болезнью", покидает пансион и прячется в подмосковном имении страстной поклонницы иезуитов княгини Голицыной, родственницы известного покровителя иезуитов князя А.Н. Голицына1.

Отсюда опальный аббат организовывал при содействии Жозефа де Местра и князя Голицына "оккупацию" Крыма иезуитами. В этом деле он добился бульших успехов, чем на ниве воспитания и образования детей русской аристократии. В Одессе появился настоятель Витри, а с ним - три иезуита: Кофасо, Лыко, Брикман и коадъютор Садовский. В колонии Ляндау - иезуит Андрей Пирлинг, в Мангейме - Франциск Гофман. Наш граф Монфор приехал в колонию Зельц. При нем построилась каменная церковь в честь Успения Божьей Матери. Рядом уютно разместился каменный дом для священника Монфора.

Монфор пробудет в Зельце до 1820 года, когда император Александр I своим указом вышлет иезуитов из пределов империи. Монфор же попадет в число двадцати трех иезуитов, которые выйдут из ордена и останутся в России. С целью скрыть свое иезуитское прошлое священник из Зульца сменит фамилию Монфор на Монтандон. Под этим именем он издаст через тринадцать лет "Путеводитель путешественника по Крыму" и из священника, торговца хлебом и геолога превратится в ученого.

Воспитанник иезуитского пансиона князь Иван Гагарин, заподозренный современниками в написании анонимного пасквиля на Пушкина, в зрелые годы перейдет в католицизм, покинет Россию и станет членом "Общества Иисуса". Именно он заявит, что тайна гибели Пушкина раскроется в Париже. Что он имел в виду? Может, то же самое, что историк Вишневский, более тридцати лет назад утверждавший: "Мы считаем, что эти прямые убийцы Пушкина, тесно связанные с непосредственным окружением Николая I, были не менее тесно связаны и с орденом иезуитов".

После того, о чем мы рассказали выше, такое утверждение не кажется преувеличением.

Как-то Александр Сергеевич Пушкин с грустью заметил, что и сам не знает, кто его друзья. Теперь можно сказать более точно: его друзья масоны и иезуиты. Именно по линии тех и других они тесно смыкаются с его явными и тайными врагами.

Есть ещё одна довольно широкая группа, в которую входят и масоны и иезуиты. Писать о ней у нас ранее было не принято.

7. Голубая гвардия

Запад дал России атеизм, принципы демократии и гомосексуализм. Последний усваивался особенно быстро. В начале XVIII столетия сам император Петр I, видимо, подавал дурной пример. С определенного момента молодой император охладел и к супруге, и к своим фавориткам, окружив себя неубывающим числом фаворитов, многие из которых были просто детьми. Камер-юнкер Фридрих Вильгельм фон Берхгольц, состоявший в свите герцога Голштинского, с определенной долей удивления писал, что "почти вся свита его (Петра. - А.З.) состоит из нескольких денщиков (так называются русские слуги), из которых только немногие хороших фамилий, большая же часть незнатного происхождения. Однако почти все они величайшие фавориты и имеют большой вес".

У императора в денщиках были два брата-близнеца. Одного из них, "который не сумел подделаться под его вкус, он отдал царице". "Вкусы" Петра Великого могли поразить любого. Ночной денщик должен был ложиться в царскую постель, если у Петра случались судороги. Сомнительно выглядят и публичные поцелуи императора с юными фаворитами. Особенно любил Петр бывшего певчего из императорского хора, Василия Петровича, без которого не мог обходиться, постоянно обращался к нему, прерывая для этого беседу с министрами, и тут же "раз его берет его за голову и целует...".

Пример императора оказался заразителен. Высшее общество поражено проказой гомосексуализма, называемого в первой половине XIX века "бугрством".

Особенно пострадала армия. В период войны 1812-1814 годов молодые, прошедшие всю Европу русские офицеры были побеждены французской распущенностью. Многие из них вернулись в Россию не только членами различных масонских лож, но и откровенными гомосексуалистами.

Высшие чины русской армии вовлекали в "бугрство" своих подчиненных. В литературе упоминается о гомосексуальных увлечениях директора Академии Генерального штаба генерал-адъютанта Ивана Онуфриевича Сухозанета (1785-1861).

Не менее известен в этом смысле генерал от артиллерии, член военного совета князь Лев Михайлович Яшвиль.

Повальное увлечение гомосексуализмом началось в военных учебных заведениях. Молодые кадеты "бугрили" друг друга весьма изощренно.

За ними последовали гражданские и полугражданские учебные заведения. Приятель А.С. Пушкина Алексей Николаевич Вульф прямо пишет об этом: "Нет разврата чувственности, - писал он в дневнике, - изобретенного сластолюбием Катона и утонченного греками, подробно поименованного в "Кормчей книге", которого не случалось бы там..."1. Там - это в Санкт-Петербургском горном корпусе, где имел счастие обучаться Вульф.

Не только Вульф столкнулся с этим явлением. Знал его достаточно хорошо и Александр Пушкин. В своих записях он пользовался термином "педерастия". Можно предположить, что у поэта был опыт прямого контакта с гомосексуализмом и гомосексуалистами, что нашло отражение в стихотворении "Подражание арабскому":

Отрок милый, отрок нежный,

Не стыдись, навек ты мой;

Тот же в нас огонь мятежный,

Жизнью мы живем одной,

Не боюся я насмешек:

Мы сдвоились меж собой,

Мы точь-в-точь двойной орешек

Под единой скорлупой.

Очень прочувствованное стихотворение. Сомнений нет: у автора имелся начальный опыт гомосексуализма. Скорей всего, он относится к лицейскому периоду жизни поэта.

Возможно, те же корни и у слишком экзальтированных отношений Пушкина с лицейским товарищем, бароном Дельвигом. Анна Петровна Керн, которая не только вдохновила Пушкина на гениальное произведение, но и предоставила молодому человеку первый серьезный опыт чувственной любви к женщине, не без легкого злорадства описывает встречу Пушкина с Дельвигом: "Последний, узнавши о приезде Дельвига, тотчас приехал, быстро пробежал через двор и бросился в его объятия; они целовали друг другу руки и, казалось, не могли наглядеться один на другого. Они всегда так встречались и прощались, была обаятельная прелесть в их встречах и расставаниях".

Давние отношения связывали Пушкина с Филиппом Филипповичем Вигелем, который, будучи на тринадцать лет старше поэта, успел побывать членом нескольких масонских лож и слыл известным в столицах гомосексуалистом. Пушкин познакомился с ним в "Арзамасе". Встречи их были наиболее часты в период южной ссылки поэта. Друзья часто обмениваются письмами. Сохранилось стихотворное письмо Пушкина к Вигелю из Кишинева:

Но в Кишиневе, знаешь сам,

Нельзя найти ни милых дам,

Ни сводни, ни книгопродавца.

Жалею о твоей судьбе!

Не знаю, придут ли к тебе

Под вечер милых три красавца:

Однако ж кое-как, мой друг,

Лишь только будет мне досуг,

Явлюся я перед тобою,

Тебе служить я буду рад

Стихами, прозой, всей душою,

Но, Вигель, - пощади мой зад!

Пушкин охладел к сексуальным увлечениям своего друга, со стороны которого, если судить по тексту стихотворения, были предложения "побугрить" друг друга.

К тридцати годам снисходительное отношение к гомосексуализму переходит у Пушкина в категорическое неприятие. 29 ноября 1833 года он записывает в дневнике: "Три вещи осуждаются вообще и по справедливости:

1. Выбор Сухозанета, человека запятнанного, вошедшего в люди через Яшвиля - педераста и отъявленного игрока, товарища Мартынова и Никитина. Государь видел в нем только изувеченного воина и назначил ему важнейший пост в государстве как спокойное местечко в Доме инвалидов".

Генерал Сухозанет мог выйти "в люди" через гомосексуалиста князя Яшвиля только одним способом, и вышел. В 1832 году он становится главным директором Пажеского и всех сухопутных корпусов. Стоит ли удивляться, что среди русских офицеров, особенно гвардейцев, "бугрство" стало обычной вещью. Пример генерала показывал молодежи, как можно сделать карьеру.

А это уже угрожает государственной безопасности. Пушкин это понимал. В своих исторических записках он пишет, что чрезвычайное развитие гомосексуализма погубило Рим и Византию.

В практической литературной деятельности Пушкину пришлось столкнуться с противодействием группы гомосексуалистов во главе с министром народного просвещения Сергием Семеновичем Уваровым и его сексуальным партнером, князем Михаилом Александровичем Дондуковым-Корсаковым. И снова в дневнике поэта появляется запись 10 февраля 1835 г.: "Он (Уваров. - А.З.) кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дондуков (дурак и Бардаш) преследует меня своим цензурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия Государя. Царь любит, да псарь не велит. Кстати, об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен. Низость его доходит до того, что он у детей Канкрина был на посылках. Об нем сказали, что он начал тем, что был б...., потом нянькой, и попал в президенты Академии наук..."

"Голубая гвардия" не могла простить этого Пушкину. Идет 1835 год. На сцене появляется Жорж Дантес и его сексуальный покровитель барон Геккерн.

Первым прямо высказался о взаимоотношениях Геккерна и Дантеса князь Александр Васильевич Трубецкой (1813-1889). Сделал он это за два года до смерти, в 1887 году. "Не знаю, как сказать, - вспоминал князь Трубецкой, он ли жил с Геккерном, или Геккерн жил с ним... В то время в высшем обществе было развито бугрство. Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккерном он играл только пассивную роль".

Конечно, такая пара вызвала в свете живой интерес. Барон Геккерн, абсолютный гомосексуалист, человек, у которого никогда не было романа с женщиной, и молодой красавец, бисексуал барон Жорж Дантес. Дабы скрыть отношения Геккерна и Дантеса, придумана легенда: сердобольный Геккерн, возвращаясь из Голландии к месту службы в Петербург, встретил в гостинице тяжко больного Дантеса, положение которого так тронуло сердце посланника, что он не только окружил юного красавца заботой и комфортом на время болезни, но и взял его с собой в Петербург.

Дантес в обход всяких правил становится офицером кавалергардского полка, что вызывает ропот сослуживцев, и даже далекий от военных дел Пушкин записал об этом в своем дневнике.

Ропот скоро стих. Да и как он мог долго удержаться, если во главе гвардии стояли люди гомосексуальной ориентации. Многие из молодых блестящих офицеров со временем вошли в "банду веселых", где могли в полной мере получить гомосексуальное образование и практический опыт.

Анна Ахматова считала, что за Геккерном стояли граф С.С. Уваров и князь П.В. Долгоруков. Тот самый Сергий Семенович Уваров, которого Пушкин в дневнике прямо называет б..... и педерастом. А рядом с ним поставлено имя князя Петра Владимировича Долгорукова, заподозренного позднее в авторстве анонимного диплома. Юный князь входил в "банду веселых", как и его сожитель князь Гагарин, будущий парижский иезуит.

Практически с каждым из них у Пушкина был конфликт. Положение его, учитывая сплоченность гомосексуальных рядов, становилось очень опасным. Случайно за обедом в ресторане Пушкин знакомится с Дантесом. Молодой офицер нравится ему. Он приглашает его в свой дом. Знакомит с женой. Интуитивно он чувствует опасность, чувствует рядом зло, но... что-то происходит в его душе. "Суть в нашей душе, - писал Пушкин, - в нашей совести и обаянии. Это обаяние было бы необъяснимо, если бы зло не было одарено прекрасной и приятной внешностью".

Эти слова, пророческие слова, подходят к Жоржу Дантесу! Но написал их поэт задолго до знакомства с Дантесом, - перед свадьбой. Странно!

"Нас интересует, - отмечал профессор И.Д. Ермаков, - почему в ожидании свадьбы, отрезанный от Москвы в Болдине, Пушкин предается мыслям о смерти, разрушении..."

От кого исходило в тот момент на Пушкина "обаяние зла"? Кто обладал "прекрасной внешностью", однако вызвал мысли о смерти? Неужели Наталья Николаевна Гончарова?! Точно, она, ибо больше некому. Он тянулся к ней, потому что в её холодности ощущал холод смерти.

Такой же холод шел от Дантеса. Его французские шутки, постоянное преувеличенное ухаживание за дамами - все ширма, скрывающая мерзкий образ смерти.

Пушкин заглянул за ширму. Он увидал, что, в сущности, его красавица жена и блестящий кавалергард Дантес - одно и то же. Они нечто единое, что принято называть смертью.

6 июня 1999 года в Париже на улице рю Пюто, дом 8, открылась праздничная ложа "Александр Сергеевич Пушкин". Вспыхнули трепетные свечи. Братья спели орденские гимны... Но как трудно забыть, что именно в этом доме семьдесят пять лет назад звучал гимн Сатане. Русский эмигрант Н.П. Вакар, принявший участие в работе ложи 24 января 1924 года, с возмущением писал: "...в храме на рю Пюто состоялось собрание, посвященное "прославлению Сатаны"... Это подлинно был не то сатанинский Акафист, не то миссионерская проповедь сатаниста. Речь была именно так построена не только с внутренней, но и с внешней стороны (каждый абзац кончался напевным ритурнелем "Сатана, Брат людей!")".

Крепко опутала поэта "братская цепь", особенно после его смерти, но при жизни Александр Сергеевич Пушкин делал все, чтоб порвать её.

Мнимые письма Дантеса, или Заговор против Пушкина

Нехорошо читать чужие письма. Даже если это письма Жоржа Дантеса своему приемному отцу и сексуальному партнеру барону Геккерну, тем более что читать их скучно.

Утверждение, что опубликование этих писем вносит нечто новое в историю последней дуэли Пушкина, грешит гиперболизацией.

Принципиально нового ничего нет. Даже первооткрыватель писем Дантеса, итальянская исследовательница Серена Витале сделала фактически один вывод из прочитанного. "Меняется ли с их появлением что-то в истории последней дуэли Пушкина? - спрашивает она. И отвечает: - Думаю, что да. Радикально, например, меняется понятие о роли, которую сыграл ван Геккерн в истории, предшествовавшей дуэли: мы узнаем, что именно Дантес просил приемного отца поговорить с любимой женщиной, от которой он хотел отказаться".

Хочешь отказаться от женщины, тем более любимой, откажись, но при чем здесь твой сексуальный партнер или приемный отец? Почему Геккерн должен чем-то уговаривать Наталью Николаевну Пушкину?

Потому что дело здесь не в любви и не в дворянской чести, о которой так любят говорить некоторые исследователи, а в практическом выполнении специальной операции, задуманной Третьим отделением для сокрытия связи между императором Николаем I и женой Пушкина Натальей Николаевной. Связь эта имела результатом рождение у Натальи Николаевны ребенка от императора. Этот факт следовало сохранить в глубочайшей тайне.

Третьему отделению уже приходилось заниматься вопросами интимной жизни императора Николая I. В 1833 году пошли в обществе разговоры о связи императора и жены флигель-адъютанта Сергея Безобразова, урожденной княжны Любови Хилковой. Полагали, что ещё до замужества Хилкова была любовницей императора.

Пушкин в начале 1834 года отметил эти события в своем дневнике: "Скоро по городу разнесутся толки о ссорах Безобразова с молодою своею женою. Он ревнив до безумия. Дело доходило не раз до драки и даже до ножа - он прогнал всех своих людей, не доверяя никому. Третьего дня она решилась броситься к ногам Государыни, прося развода или чего-то подобного. Государь очень сердит. Безобразов под арестом. Он, кажется, сошел с ума".

Скандал замяли, Безобразова выслали из столицы. В деле с Натальей Николаевной Пушкиной все было изначально сложнее.

Дабы скрыть истину, начальник Третьего отделения Александр Христофорович Бенкендорф привлекает своего агента барона Жоржа Дантеса. Дантес получает точное задание - всячески афишировать свою любовь к жене Пушкина.

Первоначально выглядевшее легким, задание на поверку оказалось не только сложным, но и связанным с риском для жизни.

Пушкин выбрал активную защиту. Он вызывает Дантеса на дуэль. Геккерну и компании понадобилось много усилий, чтоб её избежать. Пришлось спешным порядком женить Дантеса на сестре Натальи Николаевны Екатерине Гончаровой. Можно представить, как огорчен был барон Геккерн, мечтавший только об одном - единолично и всегда иметь Дантеса в качестве "супруги".

Но за маленькое личное счастье приходится дорого платить.

К этому моменту барон Геккерн, вероятно, уже знал, что Третье отделение подставило ему молодого бисексуала Жоржа Дантеса, который настолько глубоко проник в одинокое сердце посланника голландского короля, что тот не только взял на себя все его расходы, но и сделал своим приемным сыном и наследником.

Дабы решить практически вопросы усыновления Дантеса, барон Геккерн отправляется в Баден-Баден, где встречается с его отцом, и все оканчивается ко всеобщему удовольствию.

Пока новоиспеченный отец оформляет документы и получает разрешение голландского короля, молодой офицер пишет ему глупые письма и одновременно выполняет спецзадания Третьего отделения.

В письме к Геккерну от 20 июня 1835 года Дантес говорит, что весьма часто видится с неким генералом Донадье, приехавшим в Петербург 29 мая 1835 года. Следует отметить, что Дантес в это время вместе с кавалергардским полком находится в лагерях в деревне Павловское. Когда же он имеет возможность видеться с Донадье, причем довольно часто, если отлучки из лагеря запрещены, а приехавший Донадье вряд ли расположился в деревне? Кто мог разрешить подобные отлучки?

Только Третье отделение, согласовав этот вопрос с императором.

"Передайте папе, - пишет Дантес, - что напишу ему, как только вернусь из лагеря, пока же для этого нет никакой возможности, а ещё скажите, что в Петербурге сейчас находится бывший депутат, который его очень любит, я весьма часто с ним вижусь; это генерал Донадье, и он просит ему кланяться. Пока я не смог дознаться, для чего он сюда приехал, однако думаю, что с поручением политического свойства, поскольку он чрезвычайно осторожен".

Третье отделение, пользуясь отсутствием Геккерна, решило "подставить" своего агента Дантеса и генералу Донадье. Внедрение прошло успешно. Уже к середине июля Дантес докладывал Геккерну: "Дорогой мой, я и не думал, что настолько скоро узнаю, для чего он явился, и одному богу ведомо, как я нуждался в ваших советах. Надо вам сказать, что я был выбран посредником между ним и одной значительной персоной... чтобы содействовать в решении разнообразных вопросов и в передаче его просьб, но этого я не могу доверить бумаге, поскольку секрет это не мой; дабы успокоить вас насчет моего поведения, скажу лишь вот что: завершив это дело, продолжавшееся две недели, я для очистки совести написал графу Орлову и попросил о приеме, и он весьма любезно принял меня. Я представил ему полный отчет обо всем, что делал и говорил, он же вполне одобрил то, как я действовал, и предложил обращаться к нему всякий раз, как потребуется совет, заверив, что всегда будет рад высказать мне свое расположение; а сегодня генерал отправился отсюда пароходом, как и прибыл. Никогда в жизни не вспоминал я столь часто ваших высказываний о французской манере вести дела, как в этой ситуации; мне пришлось убедиться, что и здесь вы не обманулись: вы просто не можете себе вообразить, до какой степени человек этот, исполняя порученное дело, полагался на свои личные достоинства, причем во всех разговорах демонстрировал, что подобное поручение для него столь же привычно, как послеобеденная прогулка".

Казалось бы, агент отлично справился с заданием, так зачем же писать о нем за границу такому опытному дипломату, как барон Геккерн? Ведь Дантес прекрасно знает, что письма Геккерна вскрывают, а значит, вскрывают и его письма, но он открыто рассказывает о выполнении задания, о контакте с Третьим отделением через генерал-лейтенанта графа Алексея Федоровича Орлова, который через девять лет станет шефом жандармов и начальником этого самого Третьего отделения.

Стал бы сам Дантес писать о том, как он выполнил задание? Нет!

Геккерн прекрасно понимал, что только любовная связь между Дантесом и генералом Донадье могла развязать последнему рот. Поэтому Дантес и успокаивает Геккерна насчет своего поведения.

Если письма действительно написаны Дантесом, то вставку о работе его с генералом Донадье его заставили сделать кураторы из Третьего отделения. Если писал не он, то автор писем имел в своих руках отчет агента Третьего отделения.

Виконт Габриель Донадье родился в городе Ним в 1777 году. К моменту встречи с Дантесом ему шел 58-й год. За плечами этого боевого генерала была жизнь, полная опасностей и тревог. Военную службу он начал ещё в 1792 году, сражаясь на различных фронтах на стороне Французской республики. В 1796 году в битве под Асляш был тяжело ранен. Выжил. Вернулся в армию. В 1809 году получил титул барона, а позднее, после Гренобльской трагедии, когда Донадье при подавлении восстания Дидье расстреливал даже детей, получил титул виконта. В конце 1820 году он избран депутатом от города Арль. В парламенте примыкал к крайне правым. С 1830 года находится на пенсии.

С какой целью этот скандально известный генерал приехал в Петербург неизвестно.

Видимо, его предложения не произвели должного впечатления в Петербурге, и отставной генерал скоро уехал. Однако история эта имела продолжение. 6 января 1836 года Дантес в письме к Геккерну пишет: "...ты, несомненно, помнишь господина (Донадье. - А.З.), что приезжал в Петербург в прошлом году, и, конечно знаешь, каковы были наши отношения; после отъезда он просил меня писать и рассказывать обо всем, что происходит; я же воздержался, и, полагаю, правильно сделал; так что оба упомянутых там письма не более чем выдумка, чтобы отделаться от него, не обидев, поскольку человек этот оказал услугу моему зятю. Мне пришлось прибегнуть к этому способу вот по какой причине: не получая от меня писем, он недавно написал сам и посетовал на это, затем дал мне новые поручения, которые я в точности исполнил, однако мне посоветовали вежливо порвать с ним, тем паче что переписка эта совершенно бессмысленна и может только скомпрометировать меня.

Кроме того, он дал мне знать о своем намерении приехать летом, а мне поручили ему отсоветовать, причем обиняками - отсюда последняя фраза в моем письме; словом, если ты решишь, что письмо не достигнет своей цели либо составлено неудачно, будь добр, напиши его сам, это просто, поскольку он никогда не видел ни строчки, написанной моим почерком; хотя он очень часто писал мне, желая узнать результат моих действий, но я всегда отвечал устно. Я счел, что так благоразумнее".

Из текста видно, что некто руководит действиями Дантеса, и Якоб Геккерн знает об этом. Более того, он сам к началу 1836 года вовлечен в игру. Вполне возможно, что Третье отделение давно интересовалось посланником нидерландского короля в Петербурге и терпеливо искало к нему подходы. У него имелись трения с российским законом: несколько раз Геккерн задерживался таможней при провозе контрабанды - дорогих вин из Европы и антиквариата из России. Скандал удавалось погасить, но за все, конечно, пришлось платить.

Зачем? Зачем им был нужен посланник нидерландского короля? Он и так по уши... Связь с Дантесом настолько вскружила ему голову, что он потерял всякий здравый смысл. Уезжая в Голландию и Францию, Геккерн оставляет Дантесу запечатанный конверт с документами.

Письмо датировано 22 мая 1835 года. Место отправления не указано. Из текста письма следует, что барон, уезжая, оставил Дантесу пакет с документами, в которых упоминается имя Дантеса. Скорей всего, речь идет о завещании, при составлении которого неточно перечислены имена Жоржа. Проявив практическую сметку, молодой человек уточнил в своей метрике порядок имен и просит Геккерна внести изменения. Из текста видно, что Дантес обратился за практическим советом к адвокату, мнение которого передает Геккерну как свое: "Вчера мы перебрались в летний лагерь, и я, собирая бумаги, что хотел взять с собой, совершенно случайно нашел свое метрическое свидетельство, которое считал утерянным, и в нем прочел, что, оказывается, мое имя не Шарль Жорж, как я всегда полагал, а Жорж Шарль. Уведомляю вас об этом открытии на тот случай, если вдруг потребуется, чтобы я вскрыл пакет и извлек из него бумаги. Хотелось бы знать, не составит ли препятствий перестановка имен, но, кажется, и в этом случае есть способ поправить дело - отправьте мне со следующей почтой второй запечатанный пакет, где вы свидетельствуете, что в таких-то документах, в которых я значусь под именем Шарль Жорж, вложенных в пакет, датированный 3/15 мая 1835 года в С. - Петербурге и находящийся у меня, вами допущена ошибка: следует читать Жорж Шарль; на втором пакете надобно пометить, что он должен быть вскрыт одновременно с первым, датированным 3/15 мая. Полагаю, тогда эта ошибка не будет иметь никакого значения как исправленная вами же".

Прагматизм - основная черта характера Дантеса. Он не упустит своей выгоды. Если выгодно быть шалуном, пожалуйста, он шалит, но вот возникает малейшая угроза карьере - и он серьезен и деловит.

Это касается и денег. Случайно Дантес узнает о смерти графини Елизаветы Федоровны Мусиной-Пушкиной. Это та самая графиня Шарлотта-Амалия-Изабелла Вартенслебен, которая, выйдя замуж за графа Алексея Семеновича Мусина - Пушкина, сделала Александра Сергеевича Пушкина дальним и сводным родственником Жоржа Шарля Дантеса. Последнему она приходилась двоюродной бабушкой.

Дантес посчитал, что это "важная новость", и в письме от 8 декабря 1835 года пишет о ней Геккерну. "Есть и ещё одна важная новость, - пишет Дантес, - надеюсь, ты передашь её моим родным с предельной деликатностью: скончалась московская тетушка, и на днях я совершенно случайно узнал об этом. Я был в обществе молодых людей и, обратив внимание, что один знакомый носит траур, машинально поинтересовался, кого он потерял. Он отвечает, что умерла его двоюродная бабушка, и рассказывает о покойной множество историй, да с такими приметными подробностями, что словно узнаю характер дорогой родственницы; тогда я говорю ему: "А знаете ли, дорогой мой, ваша тетушка (молодой человек говорил о бабушке. - А.З.) была невероятно похожа на мою, что живет в Москве?" Представь наше с ним удивление, когда я назвал имя старушки, а он говорит: "Так это и есть моя тетушка, она недавно умерла, и я до сих пор не знаю, оставила ли она мне что-нибудь по завещанию..."

Вполне вероятно, что Дантес с надеждой ожидал прибытия из Москвы копии завещания, резонно надеясь, что ему что-нибудь перепадет.

Практицизм Дантеса особенно проявился после женитьбы на Екатерине Гончаровой. Он строго следит за выплатой её части наследства. Даже после смерти Екатерины Николаевны он упорно требует недоимки за прошлый год.

Интересно, как складывались финансовые отношения барона Геккерна и Дантеса после высылки Дантеса во Францию? Ответа пока нет, а он может быть неожиданным.

Дантесы-Геккерны тщательно охраняют свои семейные тайны. Срок давности на них не распространяется. Они это доказали.

Весной 1982 года доктор физико-математических наук, профессор Владимир Фридкин встретился в Париже с Клодом Дантесом, правнуком барона Жоржа Дантеса. Встреча происходила в квартире профессора Грийо, и его жена Маргарита стала невольным свидетелем этого разговора.

Фридкин пытался узнать что-либо об архиве Дантесов. Клод Дантес-Геккерн с ледяным спокойствием парировал его вопросы.

Вот фрагмент разговора: Фридкин спрашивает, хранятся ли у семьи Дантесов письма Пушкина и Натальи Николаевны Пушкиной.

- К сожалению, должен вас огорчить, - отвечает Клод Дантес. - Никаких бумаг у меня не осталось. Жена покойного брата Марка выбросила целый ящик со старыми письмами и документами, и их больше не существует.

Фридкин очень образно обозначил свою реакцию на слова гостя термином "оторопело смотрел". А как иначе можно отреагировать на слова человека, который утверждает, что некто выбросил ценнейшие для истории письма.

Маргарита Грийо отреагировала более непосредственно, но точно:

- Ни одного слова правды! Ну кто же поверит тому, что Дантесы уничтожили свой семейный архив, что свояченица просто-напросто выбросила его письма на помойку. Да знаешь ли ты, как старые аристократические семьи во Франции дорожат семейными бумагами, иконографией, всеми ветвями своего генеалогического дерева!

Прощаясь, Клод Дантес подарил В.М. Фридкину книгу Уолтера Викери "Пушкин. Смерть поэта", изданную в США в 1968 году. Подарок с подтекстом, который можно понять, если внимательно прочесть дарственную надпись. Она гласит: "Профессору Владимиру Фридкину - книгу, которая мне очень понравилась и которая, я полагаю, очень близка к истине. Клод Дантес".

Владимир Михайлович Фридкин близко подошел к смыслу подарка: "Я искал в книге новые документы, - писал он, - например, из архива Дантесов, но их не было. Автор добросовестно излагал факты и цитировал известную литературу. Новой, вернее, необычной была точка зрения автора. Викери отдавал должное величию Пушкина как национального поэта. И вместе с тем ставил Пушкина и Дантеса как бы на одну доску. "Виной" Дантеса была его "роковая" любовь к Наталье Николаевне. В остальном он был человеком чести. Автор оправдывал и Луи Геккерна. Ни анонимный пасквиль, ни сводничество, ни преследование Пушкина в свете не имело к нему никакого отношения. Он просто любил "сына", дорожил карьерой и всячески хотел избежать дуэли. Пушкину автор ставил в вину чрезмерную ревнивость и темперамент. Автор полагал, что после умиротворения в ноябре Пушкину не следовало распространять в свете мнение, что Дантес избежал дуэли ценой своей женитьбы на Екатерине Гончаровой. Гибель Пушкина - предначертание судьбы. Я вспомнил статью самого Клода Дантеса, и его надпись на форзаце книги Викери стала мне понятной".

Фридкин, конечно, понял, что ему подсказывают направление дальнейших исследований. Но кто подсказывал? Клод Дантес или Викери? Нет, тот или, вернее, та сила, которая позволила итальянской исследовательнице Серене Витале увидеть и издать письма Дантеса.

Почему все безоговорочно поверили и Серене Витале, и опубликованным ею письмам?

В середине мая 1999 года в родных для меня стенах Харьковского университета состоялась конференция, посвященная 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина. На ней мне пришлось познакомиться с Вадимом Петровичем Старком, который уже тогда информировал участников конференции о том, что готовится издание писем Дантеса к Якобу Геккерну.

И тогда же прозвучал вопрос: "Уверены ли вы в подлинности писем Дантеса?" Ответ был утвердительным. А каким он ещё мог быть? Но без ответа остался вопрос об экспертизе самих писем: почерковедческой экспертизе, экспертизе чернил, бумаги, конвертов, если они сохранились, и штампов на них.

Такая научная экспертиза не проводилась. Да и как её можно провести, если письма не покидали дом Клода Дантеса. Серена Витале сделала на портативном ксероксе копии этих писем и "других ценнейших документов". Таким образом, мы лишены возможности провести экспертизу "писем Дантеса", потому что по копии её сделать невозможно.

Одновременно мы имеем возможность в скором времени прочесть те "ценнейшие документы", о которых намекает автор публикации. Думаю, если "письма Дантеса", которые сегодня, учитывая все обстоятельства, предшествующие публикации, можно считать "мнимыми письмами Дантеса", представляют "роковую" любовь Дантеса к Наталье Николаевне Пушкиной (формулировка Уолтера Викери) любовью "безумной" (формулировка Витале), то будущие документы должны возвысить Якоба ван Геккерна. Уже теперь Серена Витале позволяет себе не только поставить Геккерна и Дантеса на одну ступень с Пушкиным, готовя плацдарм для обоснования его "вины", но и категорически выводит их из-под удара, утверждая, "что нидерландский посланник не был тем тайным режиссером, каким он предстает в письме Пушкина от 16 - 21 ноября 1836 года, где в духе ХIХ века он преподнесен как персонаж, достойный "Опасных связей".

21 ноября 1836 года Пушкин написал два письма: одно барону Геккерну, а другое - шефу жандармов Бенкендорфу. Оба письма отправлены не были.

Серена Витале имеет в виду, конечно, письмо барону Геккерну. Письмо действительно очень эмоциональное. Серена Витале не дает себе труда прокомментировать письмо Пушкина, а просто относит его к жанру литературы. Вместе с тем Пушкин дает точную характеристику барону Якобу ван Геккерну: "Но вы, барон, - вы мне позволите заметить, что ваша роль во всей этой истории была не очень прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему незаконнорожденному или так называемому сыну; всем поведением этого юнца руководили вы. Это вы диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и глупости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о вашем сыне, а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, истощенный лекарствами, вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней..."

Пушкин не ошибся, назвав роль Геккерна в этом деле "не очень приличной". Ошибся он в другом - кто кем руководил. Дантес, находясь под прессом Третьего отделения, решил, что лучше заболеть сифилисом, а свою роль влюбленного передал Геккерну.

Последний к этому времени уже знал, что за его "сынком" стоит Третье отделение и сам Бенкендорф.

Судя по всему, очень сильного впечатления это открытие на Геккерна не произвело. Опытный дипломат и тайный иезуит, он готов был работать под контролем Третьего отделения, сознавая, что шеф жандармов сам находится под контролем ордена иезуитов . В 1962 году в журнале "Сибирские огни" появилась статья кандидата исторических наук Л. Вишневского, который прямо говорил о иезуитских контактах Геккерна и Дантеса. "Мы считаем, - писал Л. Вишневский, - что эти прямые убийцы Пушкина (Геккерн и Дантес. - А.З.), тесно связанные с непосредственным окружением Николая I, были не менее тесно связаны и с орденом иезуитов. В этом нас убеждает хотя бы тот факт, что спустя несколько лет после пушкинской трагедии барон Геккерн вел переговоры с папой Григорием XVI по поводу конкордата (т.е. договора между первосвятителем и Голландией). Такого рода переговоры заключались между папой римским и тем или иным правительством для того, чтобы беспрепятственно отдать в руки иезуитов народное образование.

Посредником в этом хитром и сложном деле мог быть только человек вполне доверенный, представитель воинствующего католицизма, тайный иезуит, заинтересованный в укреплении могущества папы римского".

Гроссман в 1937 году писал, что "исключительная преданность католицизму в семье Дантесов вполне соответствовала политическим традициям фамилии..."

Аббат Серюг, собиравший в имении князя Голицына Алексеевке (верст двести от Москвы) иезуитский кружок, в письме к брату-иезуиту свидетельствовал: "Семейство Пушкиных все предано иезуитам".

Полагают, что речь в письме идет о графах Мусиных-Пушкиных, связанных родством с Жоржем Дантесом и его семьей, но это утверждение вполне подходит и к семье Александра Сергеевича Пушкина.

Отец Пушкина был близок к Жозефу де Местру - главе петербургских иезуитов. В его доме часто встречались беженцы из Франции, среди них было много иезуитов, именно из их числа по рекомендации де Местра был приглашен первый учитель маленького Саши Пушкина, граф Монфор, ставший впоследствии иезуитским священником, о чем мы уже говорили.

Предполагалось, что учиться Саша Пушкин будет в пансионе иезуита аббата Николя, и только случайность не позволила осуществиться этим планам.

В зрелые годы иезуитом стал князь Иван Сергеевич Гагарин, долгое время подозревавшийся в изготовлении анонимного пасквиля, давшего начало открытой травле поэта.

След иезуитов в судьбе Пушкина обозначен довольно отчетливо не только при жизни, но и после нее.

Семья Гончаровых связана с главой петербургских иезуитов Жозефом (Иосифом) де Местром родственными узами. Родная сестра Натальи Ивановны Гончаровой, Софья Ивановна, вышла замуж за Ксавье де Местра, родного брата Жозефа де Местра.

После изгнания иезуитов из России в 1829 году, покинули страну и де Местры. Ксавье и Софья Ивановна де Местр смогли вернуться в Петербург только весной 1839 года. Вместе с ними в Петербург приехали супруги Фризенгоф. Барон Густав Фризенгоф был австрийским дипломатом. Наталья Ивановна Фризенгоф, урожденная Иванова, считалась приемной дочерью Софьи Ивановны де Местр (Загряжской). В книге И. Ободовской и М. Дементьева "После смерти Пушкина" опубликован портрет Натальи Ивановны Фризенгоф с припиской "урожденная Загряжская". Видимо, происхождение Натальи Ивановны Фризенгоф не совсем ясно, что повлекло за собой ряд неточностей.

Н.А. Раевский ещё в 1962 году писал, что "во многих источниках первая жена Фризенгофа именуется Н.И. Соколовой. В Бродянах я с несомненностью выяснил, что её девичья фамилия была Иванова".

Л.С. Кишкин в книге "Чехословацкие находки. Из зарубежной пушкинианы" (М., 1985. С. 69) пишет, что Александра Николаевна Фризенгоф (Гончарова), ставшая второй женой Густава Фризенгофа, бережно хранила архив "своей родственницы, первой жены Густава Фризенгофа - Натальи Ивановны Ивановой, приемной дочери тетки сестер Гончаровых, Софьи Ивановны Загряжской, мужем которой был французско-русский писатель, художник и ученый Ксавье де Местр".

После смерти Натальи Ивановны место жены барона Густава Фризенгофа займет Александра Николаевна Гончарова, сестра Натальи Николаевны.

Наталья Николаевна Пушкина в 40-е годы XIX века поддерживала тесные взаимоотношения с де Местрами. После смерти жены Ксавье де Местр жил у неё на даче. Здесь он и умер.

Контакты с представителями "Ордена Иисуса" были у старшего сына поэта, Александра Александровича, во время его поездки в Рим. Князь Владимир Федорович Одоевский, путешествовавший по Европе в 1857 - 1858 годах, писал об этом в своем путевом дневнике: "16(28) июля 1858 года. Пушкин (сын Александра Сергеевича), женатый на Ланской, мне сказывал, что в Риме к нему также пристал иезуит. "Конечно, - говорил он, - переменить религию большой грех; но если я перейду к вам, кто меня простит?"

"А меня кто?" - спросил Пушкин.

"Вас простит папа".

Упустили отца, теперь взялись за сына. Но и отца не забывают до сего дня.

Интересы "Ордена Иисуса" и масонских организаций при внешней вражде часто совпадают. В доме родителей Пушкина, где отец Сергей Львович и его брат Василий Львович были активными масонами, постоянно бывают скрытые иезуиты де Местры. Они устраивают в дом Пушкиных иезуита-учителя графа Монфора. Создается впечатление о скрытом проникновении в масонскую среду России людей, имеющих в прошлом тесные контакты среди иезуитов.

Вполне возможно, что появление "писем Дантеса" - хорошо спланированная акция, длящаяся уже второе столетие.

Нет ли здесь противоречия? Если письма Дантеса сфальсифицированы, то можно ли, опираясь на их текст, делать выводы о контактах Дантеса и Геккерна с Третьим отделением?

Мне кажется, что в основе писем, представленных публике в наше время, лежат некие письма, которые действительно писал Дантес. В первоначальный текст вставлена информация о внезапной любви Дантеса и Натальи Николаевны Пушкиной.

Впервые Дантес пишет об этом в письме от 20 января 1836 года: "...я безумно влюблен!"

К этой фразе стоит приглядеться. Она совершенно не в характере Жоржа Дантеса. В письме без даты он пишет о Валериане Платоновиче Платонове младшем из внебрачных детей князя Платона Зубова.

"Бедняга Платонов вот уже три недели в состоянии, внушающем беспокойство, он до того влюблен в княжну Б., что заперся у себя и никого не хочет видеть, даже родных. Ни брату, ни сестре не открывает двери. Предлогом служит тяжелая болезнь; такое поведение в умном молодом человеке удивляет меня, потому что именно так изображают влюбленность героев романов. Последних я вполне понимаю: надобно же что-то придумывать, чтобы заполнять страницы, но для человека здравомыслящего это крайняя нелепость. Надеюсь, он скоро покончит со своими безумствами и вернется к нам: мне весьма его недостает".

Можно ли представить, что через два с небольшим месяца Дантес, столь критически и холодно оценивший состояние влюбленности у Платонова, сам окажется безумно влюбленным. Подобную метаморфозу можно объяснить только тем, что весь текст о кающейся женщине, в которую "безумно" влюблен Дантес, - вставка в подлинное письмо Дантеса.

Дантес не называет имени возлюбленной, но публикаторы безапелляционно утверждают, что речь идет о Наталье Николаевне.

Откуда такая убежденность?!

Никаких прямых указаний в тексте писем нет. "Я не назову тебе её, пишет Дантес, - ведь письмо может пропасть, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге, и ты узнаешь имя; самое же ужасное в моем положении, что она тоже любит меня, однако встречаться мы не можем, и до сих пор это невозможно, так как муж возмутительно ревнив".

Авторы письма намеренно не называют имен, интригуя читателя. Здесь все попахивает салонной литературой XIX века. Можно назвать десяток прелестных созданий в Петербурге, у которых мужья были ревнивы. Можно предположить, что Наталья Николаевна могла любить Дантеса, но невозможно предположить, что "безумно" полюбил человек, который ровно за месяц до этого писал: "...требуется большая осмотрительность и благоразумие, коли намереваешься провести свою лодку, ни на что не натолкнувшись".

Одно из двух: или Дантес, афишируя свои несуществующие отношения с женой Пушкина, пытается тем самым "провести свою лодку", или он не прагматик, не карьерист, не циник и не гомосексуалист.

Представьте ситуацию: молодой человек ожидает решения своей судьбы, связанной с успехом попытки Геккерна дать ему свое имя и деньги. Станет ли он разжигать ревность своего партнера, описывая свои чувства к неизвестной женщине? Нет! Дантес никогда бы не стал этого делать. Вероятно, первоначально текст оканчивался длинной фразой "вот мое бытие последние две недели и еще, по меньшей мере, столько же в будущем...", затем шла вставка, неуклюже начинающаяся со слов "но самое скверное", хотя в начальных строчках письма речь идет всего лишь о занятости Дантеса, которая не позволила ему вовремя ответить на два письма Геккерна. Позднейшая вставка оканчивается жалобой: "...я не имею отдыха ни днем ни ночью, отчего и кажусь больным и грустным".

В оригинале письма Дантес писал, что "ночью танцы, поутру манеж, а днем сон - вот мое бытие последние две недели". Безумно влюбленный Платонов прятался от родных и друзей, а безумно влюбленный Жорж Дантес, "больной и грустный", день и ночь веселится на балах. Возможна и другая версия. Дантес инспирирует общество, дабы отвести любопытные взоры от императора. Похоже на то, что он выполняет задание.

Публикаторы писем Дантеса, понимая шаткость своих рассуждений, дают расширенный комментарий к письму, откровенно сообщая, что уже после первой публикации отрывка в 1946 году у ряда пушкинистов возникли сомнения в его подлинности.

"Нежелание смотреть правде в глаза, - пишут комментаторы писем Дантеса, - заставило некоторых его исследователей, в частности И. Ободовскую и М.Дементьева, вовсе усомниться в их подлинности".

Полностью фальсифицированным можно считать письмо от 2 февраля 1836 года. Особое сомнение вызывает эпизод пожара в балагане Лемана на Исаакиевской площади.

"Несколько часов назад в ярмарочных балаганах на Исаакиевской площади случилось ужасное происшествие: балаган Лемана загорелся и почти все зрители пострадали. Представь себе, этот человек просмолил изнутри все стены балагана, чтобы не дуло. Во время второго представления от лампы загорается декорация, и через 5 минут огонь перекидывается на все помещение, толпа кидается к дверям, а они узкие, сразу начинается давка; выбраться невозможно; пожарные и император прибывают как раз, чтобы увидеть, как рушится строение и сгорают живьем 500 человек, которым невозможно помочь; 217 обугленных трупов извлечены и сложены в Адмиралтействе, остальные пострадавшие в больнице, и неизвестно, удастся ли их спасти. Рассказывают, и это видели многие офицеры из моего полка, что император в отчаянии ломал руки и плакал, как ребенок, оттого, что не в состоянии помочь этим несчастным, горевшим на глазах более чем тысячи человек. До сих пор неизвестно, есть ли среди погибших люди из общества, но, случись это не в начале недели, а в конце, весь город был бы в трауре".

Нельзя сомневаться, что за несколько часов от начала пожара на Исаакиевской площади и до момента, когда писал письмо Дантес, известие вполне могло успеть достичь Дантеса через офицеров кавалергардского полка, бывших очевидцами пожара, но возникает вопрос: каким образом Дантес мог узнать, что владелец балагана Леман просмолил "изнутри все стены балагана, чтобы не дуло". Такую информацию можно получить только через несколько дней, после того как станут известны результаты работы комиссии.

Кроме того, получить точные данные о числе погибших в день пожара было сложно. Извлечь из-под обломков сгоревшего балагана трупы 217 человек за несколько часов невозможно, тем более что раненых следовало перевезти в больницу, а это несколько сотен человек! Да и отчаяние императора не более чем либеральная легенда.

Можно предположить, что автор письма взял этот фрагмент из газетного отчета и почти полностью вставил в письмо Дантеса. Причем отчет этот должен был быть опубликован через несколько дней после пожара и иметь уточненные данные, ибо "Северная пчела", вышедшая через два дня после пожара указала иные данные: погибло мужчин - 121, женщин - 5, всего 126 человек.

Какую цель преследовал фальсификатор? Во-первых, придать большую достоверность всему письму. Во-вторых, дать возможность точно датировать время его написания.

Одним из наиболее странных писем можно считать письмо Дантеса к Геккерну, которое публикаторы датировали 17 октября 1836 года.

В это время Жорж Дантес открыто, на правах приемного сына живет в доме графа Влодека вместе с Якобом ван Геккерном. Зачем писать при этом письмо? Обо всем можно переговорить лично.

У публикаторов, видимо, возникли сложности с датировкой письма.

В первой сноске комментария они очень неуверенно констатируют: "Письмо датируется исходя из контекста письма (так в тексте. - А.З.) и известных дат дежурств Дантеса по полку (см. подробнее ниже)".

Не станем лениться и посмотрим, что скрывается за обнадеживающей припиской "см. подробнее ниже". Комментаторы довольно легко определяют нижний предел, раньше которого не могло быть написано это письмо: "Это письмо Жоржа Дантеса не могло быть написано раньше лета 1836 года. Как известно, Натали вновь встречает Дантеса после большого перерыва: по меньшей мере три последних месяца она не должна была появляться в свете (по случаю траура после смерти свекрови, а затем в связи с рождением дочери). Письмо помечено Петербургом - значит, дачный сезон уже закончился и Пушкины вернулись с Островов в город".

Затем нижняя планка поднимается чуть выше, ориентируясь на возвращение в столицу княгини Веры Федоровны Вяземской, что "отодвигает дату, раньше которой оно не могло быть написано, на последние числа сентября".

Ноябрьский вызов Пушкиным Дантеса на дуэль справедливо может считаться верхней датой, позднее которой это письмо не могло быть написано, если только оно действительно писалось в 1836 году...

Далее к строгой логике комментария подмешивается значительная доля эмоций, основанная на изначально восторженном отношении к "безумной" любви молодого кавалергарда к жене Пушкина. "С другой стороны, - пишут комментаторы, - вне всяких сомнений, Дантес пишет письмо до того, как он получил вызов Пушкина. Скорей всего, оно написано в какое-то из его дежурств на Шпалерной. Если бы не долг службы, то никакая сила не смогла бы удержать в тот вечер и в ту ночь Дантеса в казарме: он примчался бы в дом баварского посланника Максимилиана фон Лерхенфельда, где - он знал - будет Натали". Как ни читай письмо Дантеса, но вычитать нечто, дающее основание применять термины и выражения: "примчался", "долг службы" и "никакая сила не смогла бы удержать", абсолютно не удается.

Благородные чувства, якобы овладевшие Дантесом, если верить текстам предыдущих писем, вдруг исчезли, а проступил в письме от 17 октября 1836 года интриган и шантажист. Дантес требует от Геккерна встретиться с "известной дамой" на вечере у Лерхенфельда и поговорить с нею, намекая на ссору с её мужем, а главное - лгать, лгать, лгать. "...Необходимо, инструктирует Геккерна Дантес, - ...чтобы она думала, будто во всем, что касается её, я таюсь от тебя и ты расспрашиваешь её лишь как отец, принимающий участие в своем сыне..." Два подлеца сговариваются, как им лучше испугать женщину, чтоб использовать в личных целях, а мы должны поверить на слово, что за всем этим - безумная любовь!

Это не мог написать влюбленный человек, ибо влюбленные не пишут инструкции, причем очень трезвые и холодные: "...она ни в коем случае не должна заподозрить, что этот разговор подстроен, пусть видит в нем лишь вполне естественное чувство тревоги за мое здоровье и будущее, и настоятельно требуй сохранить его в тайне ото всех и особенно от меня. Однако будет, пожалуй, куда осмотрительней, если ты не сразу попросишь её принять меня, ты можешь сделать это в следующий раз, а ещё остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме".

О каком письме идет речь? Если Геккерн знал содержание какого-то письма, то, может быть, он сам участвовал в его написании?

Тогда должен быть посредник для передачи письма Наталье Николаевне. Наиболее предпочтительным кандидатом может быть Екатерина Николаевна Гончарова.

В компьютерной системе "Интернет" мне удалось найти письма Жоржа Дантеса к Екатерине Гончаровой, опубликованные Сереной Витале и прокомментированные Вадимом Петровичем Старком.

Комментатор рассказывает о письмах Дантеса следующее: "Семь публикуемых писем адресованы свояченице Пушкина Екатерине Гончаровой (баронессе Геккерн) её женихом, а затем мужем, бароном Жоржем Дантесом, уже именовавшим себя в качестве приемного сына голландского посла в России барона ван Геккерна также и бароном де Геккерном. Рукописные тексты писем вычитаны, прокомментированы и представлены для печати в России итальянской исследовательницей жизни Пушкина профессором Сереной Витале. Оригиналы писем принадлежали правнуку Дантеса барону Клоду де Геккерну, умершему 3 мая 1996 года, а ныне принадлежат его наследникам и находятся в их семейном архиве. Серене Витале впервые был открыт полный доступ к этому архиву, и его материалы были использованы ею в книге "Пуговица Пушкина", вышедшей на итальянском языке в 1995 году и готовящейся к изданию в России".

По поводу выхода книги Серены Витале на русском языке радио "Свобода" в программе "Correspondent's Hour" сообщало следующее: "Письма Дантеса, сыгравшего роковую роль в судьбе великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, совсем скоро увидят свет в Калининграде. И тот, кого интересует жизнь поэта в её мельчайших подробностях, должен получить немалое удовольствие. История о том, как архив стал достоянием общественности и как представительство Министерства иностранных дел России в Калининграде узнало о письмах, весьма любопытна. Она началась ещё в 95-м году, когда в журнале "Звезда" под заголовком "Пуговица Пушкина" были опубликованы отрывки из писем убийцы великого русского поэта, которые неизвестны даже пушкинистам. Исключение составляли только два письма Дантеса, которые хранились у его правнучки. Позже весь архив был переснят итальянским профессором Сереной Витале, которая на его основании и написала "Пуговицу Пушкина". Дело осталось за малым - перевести "Пуговицу Пушкина" на русский язык. О том, как развивались события дальше, рассказывает Зоя Кузнецова, сотрудник представительства МИД России в Калининграде.

"Был найден очень хороший переводчик в Москве, владеющий свободно итальянским, французским и немецким языками. Но я сама не проверила эти данные, мне сообщили, что он запрашивает очень большую сумму, что Серена Витале получила бы меньше его. И я решила сама через два месяца проверить: так ли это? И хорошо, что я проверила, потому что когда я позвонила в Москву и спросила его, то он мне сказал: а книга уже переведена, только нажать на кнопку компьютера и переслать перевод вам. Я спросила: "А как же вы переводили без контракта? Ведь вам могут не заплатить". И он мне сказал такие слова, от которых все запело: "А мне не нужны деньги, потому что имя Пушкина для нас - особенное имя. И вопрос русской культуры... вообще книга Серены Витале... Честь - переводить эту книгу. И когда речь идет о таких вещах, конечно, о деньгах не думаешь... Конечно, хорошо, если какой-то гонорар дадут, но если не дадут, мы будем не в претензии".

Сотрудники калининградского представительства Министерства иностранных дел разыскали в Италии Серену Витале. Пожилая профессор с удовольствием откликнулась на предложение увидеться и оказалась на редкость восторженной почитательницей великого русского поэта. По её словам, родственники Дантеса, несмотря на его роковую роль в судьбе великого русского поэта, относились и относятся к своему предку с почтением. Впрочем, материалы архива свидетельствуют о том, что не менее почитаем в этой семье и Пушкин. Пушкина и Дантеса столкнула судьба - считают потомки Дантеса. По словам Зои Кузнецовой, в конце встречи итальянка Серена Витале сказала: "Единственная ошибка в моей жизни - это то, что я не родилась в одну эпоху с Пушкиным. Я хотела бы родиться в прошлом веке, чтобы Пушкин хоть один разок на меня взглянул".

Итак, книга "Пуговица Пушкина", изданная на семи языках мира, скоро увидит свет и в России, и первыми её читателями станут калининградцы".

В этом сообщении радио "Свобода" все очень мило и благородно.

Переводчик отказывается от гонорара. Только непонятно, как это он успел сделать перевод пятисотстраничной книги за два месяца?

Совсем непонятно, какое отношение имеет калининградское представительство МИД РФ к изданию сочинений о Пушкине?

Но главное, очередная попытка поставить на одну доску Пушкина и Дантеса. Мол, шел себе великий русский поэт (авторы сообщения не забывают это подчеркнуть в каждом абзаце), и вдруг споткнулся о Дантеса, и умер. Ничего не поделаешь - судьба.

Нет, это не просто судьба. Это - заговор! Заговор, который длится уже второе столетие. Начался он ещё при жизни Пушкина.

Уже тогда прозвучали слова, оправдывающие Дантеса. 25 мая 1837 года граф Г.А. Строганов отправил небольшое письмо барону Якобу ван Геккерну. Он писал: "Я только что вернулся домой и нашел у себя на письменном столе старинный сосуд и при нем любезную записку. Первый, несмотря на свою хрупкость, пережил века и становится памятником, соблазнительным лишь для антиквара. Вторая же, носящая современный характер, пробуждает впечатления недавнего прошлого и возбуждает совсем по-иному идущие симпатии. С этой точки зрения и тот, и другая для меня очаровательны, драгоценны, и я испытываю, барон, потребность принести вам всю мою признательность. Когда ваш сын Жорж узнает, что этот сосуд находится у меня, скажите ему, что для него Строганов хранит его как память о благородном и лояльном поведении, которым отмечены последние месяцы его пребывания в России. Если наказанный преступник является примером для толпы, то невинно осужденный, без надежды на восстановление доброго имени, имеет право на сочувствие всех честных людей".

Кто здесь "невинно осужденный", вполне понятно - Дантес, но кто преступник, являющийся "примером для толпы"? Не Пушкин ли?! Тогда кто судьи? Кто эти честные люди? Они настолько честны, что высказывают мнение, идущее вразрез с мнением самого императора Николая I.

Граф Григорий Александрович Строганов (1770 - 1857) был двоюродным дядей Натальи Николаевны Пушкиной. Естественно, такая же степень родства связывала его с её сестрой Екатериной Николаевной. Когда последняя вышла замуж за барона Жоржа Дантеса, то последний автоматически стал родственником графа Строганова.

Это тот самый граф, который решил, что дуэль неизбежна, когда барон Геккерн показал ему письмо Пушкина от 26 января 1837 года. Жена графа, Юлия Павловна, урожденная графиня д'Ойенгаузен, по первому мужу д'Ега, постоянно находилась в доме поэта до самой его смерти.

Она была глазами, очень внимательными глазами, того круга лиц, в который входил и барон Якоб Геккерн.

Этот круг можно определить одним словом - масоны.

В центре этого круга выделяются две фигуры: граф Г.А. Строганов и граф А. Х. Бенкендорф.

Григорий Александрович Строганов - масон потомственный. Аналогичных данных о графе Бенкендорфе нет, но сам он масон. 14 декабря 1825 года молодые воспитанники масонов вышли на Сенатскую площадь в Петербурге, а судили их масоны высоких степеней, среди которых был и граф Строганов. Василий Федорович Иванов, отмечая активное участие масонов в расследовании мятежа 1825 года, писал: "Конечно, истинную роль главных преступников тогда установить было невозможно. Комитет по расследованию событий под председательством военного министра, генерала от инфантерии Татищева, ничего открыть не мог: в него вошли масоны Голицын, Голенищев-Кутузов, Бенкендорф".

Современный исследователь масонства О.А. Платонов считает, что граф Бенкендорф от масонства отошел, но в 1810 году состоял в ложе "Соединенных друзей".

Скорей, не отошел, а сделал вид, что отошел. "Бенкендорф, - пишет В.Ф. Иванов, - вошедший в доверие к Николаю Павловичу, помогал скрыть следы заговорщиков".

После возвращения из ссылки в 1826 году Пушкин постепенно обрывает свои связи с масонством, а через пять лет, опубликовав стихотворение "Клеветникам России", выступает против внешнеполитической травли России, развязанной в европейской прессе в связи с восстанием 1831 года в Польше.

Разрыв с идеологией и практикой масонства совпал с началом травли поэта. Пушкин не сдавался. Тогда руководители петербургского масонства приняли решение уничтожить непокорного. Поразительно, что в преследовании и убийстве Пушкина совпали интересы иезуитов и масонов.

Иезуиты с начала XIX века стали проникать в масонские ложи, стремясь использовать их разветвленную сеть в своих интересах.

Идеологи русского масонства решили, что мертвый поэт им полезней и безопасней, чем живой.

Сохранился масонский стих, подтверждающий практику мести тому, кто решил покинуть ряды братьев масонов.

Многие тому примеры, говорят, были,

Которые от сея веры отстать пожелали,

Но их оных никого в живых нет на свете;

Вить стоит смерть в его живом портрете,

Который лишь поранят пулей из пистолета,

В тот час увянет и лишится света.

Вполне возможно, что такой магический ритуал был совершен и над портретом Пушкина, а для верности подключились организационно к реально существующему конфликту между Пушкиным и Геккерном-Дантесом. Техническая сторона убийства, безусловно, легла на плечи Третьего отделения.

С этого момента готовится спецоперация по физическому устранению поэта, завершившаяся убийством 27 января 1837 года.

Позднее началась планомерная борьба за художественное наследие поэта. На одном из этапов была поставлена задача - разработка и изучение дуэли и смерти Пушкина с точки зрения неучастия в этом масонов.

В начале XX века блестяще выполнил эту задачу известный ученый Павел Елисеевич Щеголев.

Павел Елисеевич Щеголев родился 5(17) апреля 1877 года в селе Верхняя Катуковка, ныне Панинского района Воронежской области. Умер 22 января 1931 года в Ленинграде. Статья в "Краткой литературной энциклопедии" (М., 1975) почти полностью идентична статье в БСЭ, но есть мелкие различия. Село Верхняя Катуковка пишется через букву "х" - Верхняя Катуховка. В КЛЭ Щеголев назван "литературовед, историк революционного движения", а в БСЭ просто - "литературовед, историк". Есть различие в списке трудов Щеголева: БСЭ указывает, что первое издание книги Щеголева "Дуэль и смерть Пушкина" вышло в 1916 году. Это верно, но КЛЭ поправляет, что ещё в 1905 году вышло исследование Щеголева "Дуэль Пушкина с Дантесом", а до этого ряд книг о декабристах. Где тоже имеется расхождение в датах: БСЭ - "В 1903 году опубликовал работу "Первый декабрист Владимир Раевский", КЛЭ - "В 1905 г. опубликовал работу "Первый декабрист Владимир Раевский". Но это все мелочи. Можно, конечно, и не заметить. Но сложнее не заметить, что именно в 1905 году Павел Елисеевич начал интересоваться историческими проблемами, связанными с масонской тематикой. Им полностью игнорируется роль и значение масонства в движении декабристов, точно так же как и роль масонов в убийстве Александра Сергеевича Пушкина. Можно предположить, что эту задачу поставил себе не сам Щеголев, а некто со стороны. Причем этот некто вполне может быть не физическим лицом, а организацией. Именно такой организацией могли быть масонские ложи, возродившиеся в России после 1905 года.

"Осенью 1906 года, - писал в своих воспоминаниях масон князь Д.О.Бебутов, - я решил заняться специально организацией масонов в России. Я находил, что это единственная организация, которая, если сумеет твердо основаться, в состоянии будет достичь нужных результатов для России.

С декабря 1906 года, - продолжает Бебутов, - очень регулярно начали у меня собираться для приема новых членов. Были приняты профаны: Гамбаров, Иванюков, Бородин, Павлов-Сильванский, доктор Жихарев, бар. Майдель, Маргулиес, Щеголев..."

Профаны, в число которых вошел П.Е. Щеголев, готовились заранее. Они должны были зарекомендовать себя, подготовить масонские работы. Вполне возможно, что работы о декабристах и первая работа о дуэли Дантеса и Пушкина и были такими работами, которые позволили принять профана Щеголева в масонскую ложу. В 1907 году он - член ложи "Северная звезда".

Интересно, что в энциклопедиях ничего не говорится о происхождении П.Е. Щеголева. Из какой он семьи? Кто родители? Как смог деревенский парень попасть в университет?

Небезынтересно отметить эволюцию названия работы Щеголева: в 1905 году она называлась "Дуэль Пушкина и Дантеса", в 1916 году Дантес исчезает, а остается "Дуэль и смерть Пушкина". Щеголев пишет о группках и группировках в среде аристократии Петербурга того времени, но ни разу не упоминает масонов.

Близость Щеголева к правительству Керенского позволила ему заняться разбром дел Департамента полиции. Об этом упоминает историк русского масонства XX века Б.И. Николаевский в письме к масону и писателю Марку Алданову (Ландау) от 23 января 1931 года: "В здании Департамента полиции на Фонтанке летом 1918 года помещался архив Департамента полиции... Заведовал им тогда Щеголев, который готовил его к перевозке в Сенат. Перевозка состоялась в августе - сентябре".

Значит, начав работу в архиве Департамента полиции при масонском правительстве Керенского, Щеголев окончил её уже при большевиках. Здесь вопросов больше, чем ответов. Что значит "готовил к отправке"? Как происходила работа? Кто ему помогал? Интересовался ли Щеголев своим личным уголовным делом? В 1909 году он был осужден на три года, будучи издателем историко-революционного журнала "Былое".

Совершенно иную версию с архивом Департамента полиции, Третьего отделения и жандармерии рассказывает в своих воспоминаниях старейший сотрудник Пушкинского Дома литературовед Н.В.Измайлов. "В разгар Февральской революции 1917 года - 27 или 28 февраля ст. стиля - начался пожар в доме на углу Фонтанки и Пантелеймоновской улицы (ныне ул. Пестеля), где помещалось когда-то Третье отделение, а потом штаб корпуса жандармов. Причина пожара, конечно, - поджог. Это и понятно: много было людей, желавших уничтожения архива Департамента полиции со списками тайных агентов, ведомостями на жалованье филерам и прочими опасными для них документами. Но в том же здании хранился старый архив Третьего отделения и предшествовавших ему учреждений с начала ХIХ века - неоценимый, единственный в своем роде источник сведений по истории русской общественной мысли и освободительного движения, гибель которого была бы невосполнима.

Кто-то из друзей Пушкинского Дома, случайно став свидетелем разгрома и поджога Департамента полиции, быстро, к счастью, оценив положение, прибежал буквально - так как никакого транспорта в те дни не было - в Академию наук и сообщил о том, что видел, Н.А. Котляревскому и Б.Л. Модзалевскому. Те пошли к С.Ф. Ольденбургу, достали через него лошадей с санями - что в тот момент было очень нелегко, - созвали нескольких близких людей и все вместе отправились на место пожара. В экспедиции, кроме Н.А. Котляревского и Б.Л. Модзалевского, участвовали, насколько я могу припомнить из слышанных позднее рассказов, Л.К. Ильинский, А.С. Поляков, В.П. Семенников, А.А. Шилов и некоторые другие, которых я, к сожалению, не могу припомнить. Им помогали некоторые служащие Академии наук, студенты университета и проч. Вся эта "бригада" проникла в то крыло здания, где хранился исторический архив и куда пожар ещё не достиг, и стала вытаскивать во двор связки дел Третьего отделения. Их грузили на подводы и отправляли в Академию, где сложили сначала на лестнице, а потом перенесли в Большой конференц-зал.

Архив пробыл там около пяти лет и в 1922 году, когда Пушкинский Дом стал готовиться к переезду в собственное здание, был передан по принадлежности в Центрархив и вывезен в здание Сената".

Речь идет, безусловно, об одном и том же здании на Фонтанке, где размещался в 1917 году Департамент полиции. Какие дела попали Щеголеву, а какие оказались на пять лет в Пушкинском Доме, сказать невозможно. Если здание сгорело, то что там делал Щеголев летом 1918 года? Возможно, какие-то дела сохранились.

Совершенно неизвестно, как развивались взаимоотношения Щеголева с масонством до 1917 года и после октябрьского переворота. А это очень интересная тема!

Одним из первых, кто обратил внимание на масонский след в убийстве Пушкина, был писатель Юрий Плашевский. В 1983 году в № 4 журнала "Простор", издаваемого в Алма-Ате (Казахстан), он опубликовал статью под названием "О происхождении пасквильного "диплома". Проанализировав выражения "Кавалеры Большого креста", "командоры и рыцари светлейшего ордена", "собравшись в Великом Капитуле", автор пришел к выводу, что эта "фразеология устойчиво употреблялась в масонской среде не только в первой половине ХIХ века, она также устойчиво употребляется и поныне".

Именно Плашевский заметил, что на сургучной печати, которой был запечатан конверт, в центре имеется буква А, слева - циркуль, справа птица (возможно, пеликан), вверху - слезы и ограда, внизу - пальмовая ветвь. Плашевский убедительно доказал, что все это - масонская символика.

Справедливости ради следует отметить, что об участии масонов в травле и убийстве Пушкина писал в газетной статье в 1979 году Вадим Пигалев. Ему удалось - правда, без ссылки на источники - указать на связь семьи Дантеса с орденом тамплиеров (храмовников). "Жорж Дантес, - писал Пигалев, - был сыном крупного французского дельца-промышленника из Сульца, обладавшего замком, который ранее принадлежал ордену тамплиеров (храмовников). Замок достался семье не случайно. Дядя Дантеса был командором ордена тамплиеров".

Вполне возможно, что это направление исследования очень перспективно.

В июньском номере журнала "Огонек" опубликована статья Григория Хаита "По следам предвестника гибели", в которой автор уточняет местонахождение приемного места № 58, в которое 3 ноября 1836 года, было сдано письмо с анонимным дипломом, полученное Пушкиным и некоторыми его друзьями и знакомыми утром 4 ноября. Оказалось, что 58-е приемное место для писем находилось во втором почтовом округе столицы, обслуживавшем его центр. Фактически получается, что нет смысла искать место отправления письма, потому что его могли отправить далеко от своего места жительства.

Впрочем, место приемки письма можно искать и методом исключения. Нанести на карте сорок два известных приемных пункта и посмотреть, где в центре города остались места, пригодные для их организации, с учетом того, что "Положение о заведении городской почты в С. - Петербурге" от 27 октября 1830 года четко указывало на приоритетные места: "Лавки для сего избирать преимущественно те, кои находятся на перекрестках улиц и мостов по рекам и каналам".

Пасквильный диплом был вложен в двойной конверт, на верхнем конверте написано число 58. Добин, а за ним Плашевский и Хаит полагают, что это номер приемного места, где сдан конверт на городскую почту. Скорей всего, они правы, хотя в этом случае следует объяснить, кто же поставил число 58 на конверт. Хозяин лавки исключается. Он вообще к письмам не прикасается. 13 правил для исполнителей гласит, что "каждому приемному месту дается от почтамта лист на неделю по форме литеры А, в коем, при сдаче писем и билетов, сборщик отмечает собственною рукою число взятых писем и билетов и свое прозвание".

Доступ в ящик для писем имел только почтальон. Но и он никаких надписей на конвертах не делал. В его распоряжении находился жестяной жетон с номером приемного места, где он в конкретный момент находился и вскрывал ящик для приемки писем. Далее "письмоносец связывает письма шнурком, привешивая к ним жестяной номер приемного места, дабы письма одного приемного места не смешались с письмами других мест".

Когда письма попадают на почтамт, то специальный чиновник пересчитывает и заносит в ведомость (форма В), сколько писем получено с каждого приемного места. Именно он может ставить порядковое число на конверте.

Если подобные выводы верны, то исследование надписей на конверте не дает ровным счетом ничего. Если правы Добин, Плашевский и Хаит, то искать следует ведомости по форме А и В. Особенно интересна в этом отношении форма А, где указаны и номера приемных мест, и фамилия хозяина лавки.

Г. Хаит довольно небрежно отнесся к версии о принадлежности печати на конверте к одной из масонских лож Петербурга. "В последние годы, - отмечает Г. Хаит, - Ю. Плашевский в публикации в журнале "Простор" "О происхождении пасквильного диплома" утверждал, что печать (как и сам пасквиль) масонская и принадлежала, возможно, Великой ложе "Астреи", хотя во главе её стоял и друг поэта М.Ю. Виельгорский.

Старейший сотрудник Эрмитажа Иван Георгиевич Спасский, которому я в свое время показал фотографии оттисков этой печати, не признал здесь следов ни масонской, ни личной, ни служебной печати, настолько она перегружена символами".

В 2000 году к проблеме печати обратился О. Платонов. Он утверждал, что "Анализ описания печати позволяет с уверенностью сказать, что рисунок её составлен лицами, близкими к ордену и хорошо знакомыми с масонской символикой".

Конечно, дальнейшее изучение печати с точки зрения принадлежности её к одной из масонских лож имеет определенную научную перспективу. Для всестороннего рассмотрения этого вопроса следует точно знать: на всех ли письмах был оттиск печати с масонской символикой?

Очень важно установить, все ли письма были сданы в 58-е приемное отделение.

Пока это не будет установлено, делать окончательные выводы ещё рано. И совершенно невозможно делать вывод об отсутствии всякого заговора против Пушкина как отдельных лиц, так и тайных организаций.

А именно это и есть главное в творчестве Серены Витале. Е.З. Богданова (Гиссен) в докладе на международной научной конференции следующим образом оценила вклад С. Витале в пушкинистику: "Итальянская исследовательница восстает против "демонизации" Дантеса и Геккерна, отрицает причастность этих людей к анонимному пасквилю, как противоречащему их собственным интересам. Кроме того, С. Витале выступает против "канонизации" Н.Н. Гончаровой и решительно не согласна с мнением о существовавшем заговоре против поэта".

Современные тенденции в изучении творчества и жизни А.С. Пушкина лишний раз подтверждают, что заговор не только был, но он есть и сегодня.

Хитрость, с которой была организована отправка писем, может говорить о том, что работали профессионалы. Если Третье отделение "выпустило" своего агента Жоржа Дантеса на Пушкина, дабы дать императору возможность страстного и спокойного, без нервов, соития, с одной стороны, то, с другой стороны, Третье отделение и лично его начальник граф Александр Христофорович Бенкендорф направляет жандармов по ложному адресу, способствуя совершению убийства. Именно Третье отделение принимает активное участие в организации похорон Пушкина, в результате которых происходит подмена тела и в Михайловском захоранивают неизвестного. Итак, Третье отделение и его глава снабжают общество сведениями (слухами) о том, что Жорж Дантес теряет голову от любви к Н.Н., просит (умоляет!) будущего супруга (Ланского!) "покараулить", пока он насладится Н.Н.!

Не глупо.

Выгодно (государь остается в стороне).

Общественно значимо: когда подлинный любовник (царь!) "не оставляет" милостями вдову и детей - это слава, которая переживет и любовника и века (в пушкинистике)!

Ай да Николай Павлович!

Ай да Александр Христофорович!

Оба - молодцы!

От графа Г.А. Строганова, через П.Е. Щеголева и американского исследователя Уолтера Викери, протянулась единая нить к итальянке Серене Витале. Связующим её является положение о том, что барон Геккерн и барон Жорж Дантес - люди чести, они не могли участвовать ни в каких заговорах и интригах. Никакого заговора против Пушкина не было. Говорить о тайных обществах вообще смешно. Это судьба и скверный характер Пушкина уложили его в могилу. Только судьба не сможет организовать выстрел снайпера во время дуэли. Судьба не станет скрывать пулю в теле убитого. Судьба, конечно, не сможет заменить труп в гробу. Это могут только люди.

Одни люди организовали заговор и убийство поэта Александра Сергеевича Пушкина. Другие, через десятки лет, ссылаясь на любовь, судьбу и плохой характер поэта, продолжают извращать его трагическую жизнь.

Серена Витале решила заниматься биографией Пушкина. Легко попала в дом потомков Дантеса и легко получила доступ к семейному архиву.

Судьба? Нет! Ей могли это позволить только в том случае, если она согласна была озвучить точку зрения семьи Дантеса-Геккерна.

Она это сделала. Сознательно или нет. Ответить может только она сама.

Небезынтересна реакция на публикацию Серены Витале русских профессиональных пушкинистов, тех, кто всем обязан Александру Сергеевичу Пушкину: научной карьерой, известностью, деньгами, наконец. Они молчат, довольствуясь ролью сторонних наблюдателей. На наших глазах совершается подмена: жертва становится виновной, а преступники не только оправдываются, но и становятся жертвой неправого суда.

Серена Витале, определив основное направление будущих исследований биографии Пушкина, предлагает и российским пушкинистам присоединиться. "Из писем возникают тысячи других деталей, - пишет она, - тысячи подробностей, маленьких и больших, о которых я уже написала и о которых у русских исследователей ещё есть возможность написать".

Не нашлось сегодня ни одного пушкиниста, который бы назвал все своими именами и раскрыл заговор против Пушкина. Но ведь и в 1837 году не нашлось ни одного человека, дворянина, который бы, презрев запрет Пушкина не мстить за него Дантесу, вызвал бы последнего или барона Геккерна и отстрелил ему башку.

Молчаливое "одобрямс!" свидетельствует о неблагополучном положении русской пушкинистики. Особенно волнует положение дел в Институте русской литературы (Пушкинский Дом).

О ненормальном положении в Пушкинском Доме в резкой форме пишет академик Юрий Константинович Бегунов в книге "Тайные силы в истории России". Факты, приведенные им, подтверждают живучесть заговора против Пушкина.

"В результате, - пишет Бегунов, - масоны Сороса в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) Российской Академии наук через Игоря Владимировича Немировского командуют дирекцией института, побуждая директора, профессора Николая Николаевича Скатова выгнать 30 ученых докторов наук с работы якобы как "бездельников". Можно возразить, что сам Бегунов уволен с работы в Пушкинском Доме в апреле 1996 года и является стороной пострадавшей. Хорошо, пускай увольняют кого хотят, но как быть с фактами использования рукописных фондов Пушкинского Дома для передачи иностранным исследователям? "...Масоны овладели и "разрабатывают" ценнейший и богатейший архив (рукописный отдел Пушкинского Дома - свыше 1000 фондов, миллионы единиц рукописей). Больше года в Пушкинском Доме тайно работал фотограф, снимая для дирекции ценнейшие неопубликованные рукописи архива на цветную пленку с тем, чтобы дирекция передавала эти снимки клиентам фонда Сороса на Западе. За эту работу фотограф получил доллары. Не российские благодетели, а принц Чарлз Английский дает фунты на издание томов рукописей Пушкина".

Говорят, что в Пушкинском Доме существует масонская ложа "Александр Пушкин". Интересно, что одновременно возникла ложа "Александр Пушкин" в Министерстве обороны РФ. Олег Платонов пишет по этому поводу следующее: "В 1992 - 1996 годах несколько лож шотландского ритуала образовались в армии и во внутренних войсках (достоверно известно о существовании двух). Состоят они преимущественно из среднего и высшего офицерства. По некоторым данным, с середины 90-х годов функционирует масонская ложа, тесно связанная с ассоциацией "А.С. Пушкин", состоящая из офицеров Министерства обороны и Генерального штаба.

Проявляет интерес к Пушкинскому Дому и Мальтийский орден. По данным О. Платонова, в Петербурге действует, кроме католического Мальтийского ордена, ещё и православный Мальтийский орден, "основанный архиепископом Макариосом. Управляется орден из Лондона и пользуется поддержкой богатых греко-масонов в США. По данным печати, в его петербургский филиал входят интеллектуалы из Пушкинского Дома и университета; резиденция находится в Старой Деревне. Одно время "православные мальтийцы" претендовали даже на Зеленецкий монастырь под Волховом".

Трижды за последние двести лет появлялись в России масонские ложи. Все три раза источником их была Франция. Современные масоны и ложи появились в России в конце правления Михаила Горбачева. В апреле 1990 года на пресс-конференции глава ордена "Великий Восток Франции" Ж.Р. Рагаш сообщил, что в России уже существуют отдельные лица, принятые в "Великий Восток Франции".

"По словам Рагаша, он сначала установил контакт с первым секретарем посольства Российской Федерации в Париже Юрием Рубинским. Тот сказал, что возродить масонство в бывшем Советском Союзе теперь вполне возможно, хотя и не без сопротивления со стороны общественности".

Фамилия Рубинский где-то мне уже встречалась. Вспомнил, что в журнале "Вопросы истории" (1976. № 9) была опубликована статья Ю.И. Рубинского "Масоны во Франции. (Вчера и сегодня)". Научный интерес Ю.И. Рубинского совпал с практической деятельностью. Еще до визита Ж.Р. Рагаша Рубинский стал членом "Великого Востока Франции" (1990 г.).

Четырнадцать лет потребовалось советскому, потом российскому дипломату, чтобы пройти путь от профана до члена ложи. Он не был одинок. Его непосредственный начальник, посол во Франции Ю.А. Рыжов, вошел в ложу "Великий Восток Франции".

Пушкинистика превратилась в политику и поле идеологической борьбы. Достаточно вспомнить праздник ряженых во время 200-летия со дня рождения поэта. После того как бывший президент РФ Б.Н. Ельцин твердо объяснил общественности, что "Пушкин - наше все", события понеслись вскачь: миллиарды рублей брошены на организацию народного ликования; политики практически всех рангов стали пушкинистами.

Но, если говорить честно, народ, как и сто лет назад, когда с помпой праздновали 100-летие со дня рождения поэта, стоял в стороне.

Все напоминало языческий обряд - Пушкина ели, пили, им закусывали, использовали как гигиеническую прокладку.

В 1899 году очевидец сообщал, что, когда крестьян, пришедших в Михайловское, спросили, зачем они пришли, те бодро ответили: "Говорят, землю бесплатно давать будут".

Не дали ни тогда, ни теперь. До Пушкина никому дела не было. Каждый рекламировал сам себя на фоне Пушкина.

Это и есть один из результатов заговора, в котором невольную роль играют профессиональные пушкинисты.

Письмо от Пушкина

В этот раз находка сама пришла ко мне вместе со старым ящиком из картона, доверху набитым переплетным материалом: корешками книг, наклейками книжных магазинов Петербурга, Парижа, Лейпцига...

Особенно нравились мне роскошные обложки. Пальцы тянулись к тонкой коже, покрытой затейливым золотым орнаментом.

Ящик этот принадлежал старому харьковскому собирателю, который на старости лет решил покинуть Харьков и переселиться в США, где жил его сын.

До сих пор не могу понять, как он мог оставить свою библиотеку! Каталог редких изданий XVIII и XIX веков с пометками о проданных книгах остался у меня.

Кое-что я приобрел из книг по истории России, изданных Н.И. Новиковым, и книг пушкинской поры.

Когда распродажа окончилась, мне через посредника предложили приобрести переплетный материал, доставшийся от неизвестного московского переплетчика.

Я согласился. Скоро ящик оказался у меня на холодильнике, где стоит и по сей день. Некоторые обложки я использовал, если попадалась книга без обложки. Необыкновенно приятно было смотреть на книгу, вчера ещё выглядевшую жалко и бесприютно, а теперь получившую форму, достойную её содержания и почтенного возраста.

Перебирая обложки в поисках подходящей, я обратил внимание на одну, из которой выглядывали какие-то листки. Протянул руку, а сердце уже билось чаще, предчувствуя находку.

Развернул и встретился глазами с внимательным взглядом Александра Пушкина. На подлинной бумаге начала XIX века отпечатана известная гравюра Егора Ивановича Гейтмана, изображающая мальчика Пушкина. Задумчивый взгляд, курчавые волосы, правая рука тыльной частью кулака подпирает лицо - вот широко известные детали гравюры.

Десятки раз я видел воспроизведение этой гравюры, но держать в руках оттиск на бумаге той поры - это нечто иное. Волнующее, волшебное ощущение подлинности, которое ломает барьеры времени, и тогда понимаешь, что время, как и море, не столько разъединяет, сколько соединяет людей и события, расположенные на разных концах Вчера и Сегодня.

В 1822 году Н.И. Гнедич - издатель поэмы Пушкина "Кавказский пленник" - решил поместить в книге портрет автора. Современного портрета не нашлось, тогда решили поместить гравированный портрет Пушкина в детстве.

Гнедич попытался объяснить читателям появление в книге портрета следующим образом: "Издатели присовокупляют портрет Автора, в молодости с него рисованный. Они думают, что приятно сохранить юные черты Поэта, которого первые произведения ознаменованы даром необыкновенным".

Пушкин ко времени выхода поэмы (август 1822 г.) находился в Кишиневе. Портрет ему не понравился, хотя он проявил не очень свойственный ему в молодости такт. 27 сентября в письме к Гнедичу А.С. Пушкин писал: "Александр Пушкин мастерски литографирован, но не знаю, похож ли, примечание издателей очень лестно - не знаю, справедливо ли".

Отдал должное мастерству художника, правда спутав гравюру с литографией, сделал реверанс в сторону издателей, но в следующем издании поэмы просил портрет не помещать.

Произошла поразительная вещь: портрет, который был далек от оригинала, признали единственно возможным изображением Пушкина. Если когда-либо будет найден портрет юного Саши Пушкина, то доказать его сходство с Пушкиным будет весьма сложно.

Судя по филиграни, гравер использовал бумагу западноевропейского производства размером 310 i 180 мм, так называемую Beehive, широко применявшуюся в России в XVIII и начале XIX столетия.

Бумага хорошего качества, не утратившая белизны и через двести лет.

Подобной бумагой Пушкин никогда не пользовался. Ее нет в списке бумаги, которая встречается в его рукописях или письмах. В быту и творчестве А.С. Пушкин использовал бумагу 258 сортов.

До сих пор неясно, кто же был автором портрета. Большинство ученых полагают, что автором портрета Пушкина-лицеиста был его учитель рисования С.Г. Чириков. Одновременно на авторство претендуют Орест Кипренский и Карл Брюллов.

Твердо установлено одно: это не Пушкин. Но сила привычки велика, почти непобедима. Издатели продолжают помещать в книгах гравюру Гейтмана, невольно выдавая её за подлинное изображение Пушкина в юности.

Что удивляться, если и сегодня мы не знаем, как выглядел Пушкин в зрелом возрасте. Достаточно сравнить портреты Пушкина 1826 года работы художника Иосифа Иосифовича Вивьена (полное имя Иосиф Евстафий Вивьен де Шатобрен) и портреты В.А. Тропинина и Ореста Кипренского, датируемые 1827 годом, чтоб понять, что проблема здесь есть. Наличие её подвигло современные компьютеризированные умы изготовить подлинное изображение Пушкина с помощью современной компьютерной техники. Скрупулезно собрав все имеющиеся в распоряжении ученых портреты Пушкина, они ввели все данные в компьютер, который добросовестно выдал некоего усредненного Пушкина. Попытка компьютеризировать изображение Пушкина окончилась неудачей.

Рассматривая листок с портретом, я заметил, что под ним лежит лист иного формата, сложенный вдвое. Развернул. Это было письмо на сероватой бумаге, написанное по-французски.

Мысли мои были заняты портретом. Интуиция спала, убаюканная радостью неожиданной находки. Я отложил письмо в папку, надписав на обложке: "Письмо. Французский язык". Отложил и забыл на целых три года.

Случай напомнил мне о нем.

В начале августа 2001 года я познакомился с библиотекарем Русского Дома в Париже Татьяной Анатольевной Дога. Познакомила нас Светлана Анатольевна Бахтина. Она позвонила и сказала, что из Парижа приехала женщина, которая лично знакома с потомком соученика А.С. Пушкина по Царскосельскому лицею Константина Карловича Данзаса, ставшего 27 января 1837 года секундантом Пушкина на дуэли с Жоржем Дантесом.

И тут я вспомнил о письме. Смахнув пыль, уложил папку в портфель и поехал в управление культуры, где в то время работала Бахтина.

Уже через двадцать минут я сидел в тесной комнатке на четвертом этаже Госпрома1, слушая рассказ Татьяны Анатольевны о Русском Доме в Париже, его библиотеке, и ожидал момента, когда можно будет показать письмо и попросить его перевести.

Скоро момент настал. Она переводила прямо с листа, а я понимал, что у меня три года пролежало письмо А.С. Пушкина барону Геккерну от 26 января 1837 года.

На следующий день после его получения состоялась дуэль. Оскорбили барона Якоба Геккерна, а вызов прислал храбрый Дантес.

Неужели любящий барон Геккерн мог согласиться рискнуть жизнью горячо любимого сына-любовника? Нет, никогда! Они были готовы к дуэли. Они знали: дуэль - видимость. Реальность - спланированное убийство А.С. Пушкина.

Операция готовилась два месяца, начиная с того момента, когда Пушкин 21 ноября 1836 года написал, но не отослал письмо барону Геккерну и письмо графу А.Х. Бенкендорфу.

На письме от 21 ноября 1836 года адресат не указан, поэтому вполне естественно, что возникла версия, будто письмо предназначалось не графу Бенкендорфу, а министру иностранных дел графу Нессельроде.

В последнее время её в сжатой форме изложил В.В. Кожинов. Вот что он писал: "Общеизвестно письмо Пушкина к некоему графу, написанное 21 ноября 1836 г. по поводу "диплома". В свое время Щеголев по всему смыслу и самому тону письма совершенно верно определил, что этим графом был Нессельроде. Но вскоре сам же Щеголев установил, что 23 ноября Николай I принял Пушкина и графа Бенкендорфа; исходя из этого, исследователь пришел к выводу, что упомянутое письмо было направлено Бенкендорфу, который и устроил Пушкину прием у царя. Однако впоследствии стало известно, что поэт вообще не отправил указанного письма. Тем не менее оно и поныне считается - вопреки всякой логике - письмом к Бенкендорфу.

До нас дошло более 50 пушкинских писем Бенкендорфу, но они выдержаны совершенно в ином тоне".

В.В. Кожинов вспомнил о возможном получателе пушкинского письма потому, что это могло аргументировать его вывод о том, что организатором создания анонимных пасквилей был именно граф К.В. Нессельроде, а исполнителем - дипломат, ближайший помощник министра иностранных дел в 1829 - 1830 годах Ф.И. Брунов.

Иногда его фамилия пишется с двумя "н". Имя Бруннова названо в 1927 году Георгием Васильевичем Чичериным в письме его П.Е.Щеголеву. Чичерин полагал, что почерк Бруннова "разительно похож на почерк лица, написавшего "диплом".

Боюсь, что уверенности Г.В. Чичерина в тождестве почерков Ф.И. Брунова и исполнителя "диплома" недостаточно. Нужна тщательная почерковедческая экспертиза.

Каков же мотив у Бруннова для участия в этой авантюре? Кожинов полагает, что мотив достаточен - у Бруннова с Пушкиным были столкновения в бытность обоих в Одессе. Но сам Пушкин никогда об этом не упоминал. Единственный раз фамилия Бруннов (в искаженной форме - Брюнов) упоминается в его дневнике 7 апреля 1834 года по поводу запрещения газеты "Московский телеграф".

Согласно "Летописи жизни и творчества Александра Пушкина", поэт познакомился с Ф.И. Брунновым или 4 августа 1823 года или 31 июля 1824 года. Ни о каких столкновениях между ними не упоминается. В примечаниях к "Дневнику А.С. Пушкина (1833 - 1835 гг.)" со ссылкой на "Русский архив" за 1866 год вскользь упоминается, что Бруннов Филипп Иванович "в 20-х годах проживал в Одессе, состоя при графе Воронцове в качестве дипломатического чиновника: здесь, вероятно, с ним познакомился и Пушкин, у которого было с ним даже какое-то столкновение".

Думаю, что никакого столкновения не было. Бруннов "перебежал" дорогу А.С. Пушкину 11 февраля 1824 года, когда на маскараде у Воронцовых преподнес хозяевам французские стихи. На следующий день Пушкин, рассказывая об этом, "негодовал".

Это не повод, чтоб через 12 лет Бруннов вдруг решил рискнуть карьерой и написал, пусть даже под диктовку графа Нессельроде, анонимный "диплом".

А мог ли сам министр иностранных дел привлечь своего подчиненного к столь щекотливому делу? Поручив Бруннову написать "диплом", Нессельроде тем самым давал ему компромат против себя. Этого хитрый дипломат допустить не мог.

Зачем было Пушкину писать Нессельроде? В.В. Кожинов полагает, что "поэт видел, кто стоял за кулисами...". Ну и что? Видел или не видел, а доказать ничего не мог. Поэтому и императору Николаю I при встрече ничего не сказал. Но об отношениях барона Геккерна, Дантеса и Третьего отделения он что-то знал.

Вполне вероятно, что письма Пушкина - пусть и неотосланные - вызвали испуг у Бенкендорфа. Еще больший испуг вызвала у шефа жандармов аудиенция, которую дал Пушкину император в его личном кабинете в Аничковом дворце.

Долгое время о ней ничего не было известно. Первым упомянул об аудиенции П.Е. Щеголев, напечатавший в журнале "Огонек" в 1928 году (№ 24) статью "Царь, жандарм и поэт. Новое о дуэли Пушкина",

Трудно предположить, что Пушкин сам попросил о встрече с императором. Скорее всего, нашелся ходатай, который по собственной инициативе очень оперативно организовал эту встречу. Существует вполне вероятное мнение, что именно "Жуковский мог рассчитывать, что если царь узнает правду, это настроит его в пользу Пушкина".

Хронология событий следующая: 21 ноября Пушкин пишет письма барону Геккерну и графу Бенкендорфу, 22 ноября, в воскресенье, Жуковский встречается с Николаем I, а уже 23 ноября Пушкин встречается с императором и беседует с ним.

Главный вопрос: присутствовал ли Бенкендорф при разговоре императора с Пушкиным?

Стелла Абрамович полагает, что беседа была наедине. "23 ноября после трех часов император принял Бенкендорфа и Пушкина".

Вместе или порознь? Запись в камер-фурьерском журнале не дает ответа на этот вопрос. Но теперь, когда мы знаем, что шеф жандармов прямого отношения к этой аудиенции не имел, есть основания усомниться, присутствовал ли он при беседе царя с поэтом. Судя по тому, что в тот день утром начальник Третьего отделения ещё не был с докладом у государя, можно думать, что сначала царь принял Бенкендорфа, а потом Пушкина. Тот разговор, ради которого Пушкин был приглашен во дворец, уместнее было вести с ним наедине.

Можно думать, а можно и не думать. Издатели 4-го тома "Летописи жизни и творчества Александра Пушкина" (1999 г.) твердо решили, что "можно думать", и указали: "Ноябрь, 23. Понедельник. Император принимает Пушкина с глазу на глаз в своем кабинете в Аничковом дворце в четвертом часу пополудни. В камер-фурьерском журнале запись: "По возвращении с прогулки Его Величество принимал генерал-адъютанта графа Бенкендорфа и камер-юнкера Пушкина". Из содержания беседы известно только одно: царь взял с Пушкина обещание не драться ни под каким предлогом, но, если история возобновится, обратиться к нему. Ничего бесчестившего посланника Геккерна Пушкиным сказано не было".

Учитывая плотное кольцо сексотов Третьего отделения, окружавших и следивших за А.С. Пушкиным, можно с уверенностью сказать, что к 23 ноября 1836 года Бенкендорф уже знал содержание обоих писем, написанных Пушкиным 21 ноября. Если правда, что при разговоре Пушкина с императором Бенкендорф не присутствовал, то это могло ещё больше насторожить его.

Именно тогда должна была начаться спецоперация "Дуэль", направленная на физическое устранение А.С. Пушкина. Она продолжалась ровно два месяца и подошла к своей заключительной стадии 25 января 1837 года, когда Пушкин написал оскорбительное письмо барону Якобу ван Геккерну, экземпляр которого теперь лежал у меня на столе.

Прежде всего необходимо определить, кем написан этот текст. За два дня перед дуэлью Пушкин сделал копию этого письма, а 27 января взял её с собой на дуэль. Сокращенная формула окончания письма и отсутствие подписи свидетельствуют, что у меня - копия с письма, посланного Геккерну.

Отсутствие помарок - только одно слово зачеркнуто - указывает, что это не черновик.

Отдельно следует остановиться на бумаге: лист большого формата, без водяных знаков, слева видны следы крепления (в трех местах) и следы клея, тонкая, слегка пожелтевшая, размер 275 i 215 мм, бумага согнута два раза, горизонтальный сгиб на расстоянии 200 мм от верхнего края листа, вертикальный - 112 мм от левого края листа; на линии горизонтального сгиба - следы от крепления металлической скобой размером 7 мм и небольшой овальный надрыв, свидетельствующий, что лист находился в конверте, а конверт был запечатан, при открытии конверта ножом или ножницами не пользовались, а конверт просто надорвали, слегка повредив лист бумаги, на котором было письмо.

Никаких пометок, записей или знаков на листе нет. Письмо написано на обеих сторонах листа. Почерк ровный и довольно разборчивый.

Расстояние между строчками почти одинаково. Перо явно новое. Хорошо заметен нажим. Одновременно чувствуется, что автор сдерживает себя. Забывает ставить точки. К концу текста отдельные буквы начинают сливаться в некие замысловатые знаки.

Писавший явно имеет достаточный опыт употребления письменного французского языка.

Сравнивая тексты писем, принадлежащих Пушкину, написанных его рукой, что установлено достаточно давно и абсолютно точно, можно предположить, что в письме, которое имеется у меня, находятся графические элементы, очень напоминающие пушкинский почерк.

Среди них следует выделить: написание заглавной буквы М (лат.), с характерным наклоном буквы вправо; наличие характерного значка, обозначающего сокращение "и т.д.", употребляется четыре раза в тексте и один раз в сокращении формулы прощания; черточка в верхней части латинской буквы t часто превышает высоту самой буквы и перекрывает всю длину слова, частицы - le и - de зачастую пишутся слитно с следующим словом.

Текст письма полностью совпадает с известным ученым текстом письма Пушкина к барону Геккерну от 26 января 1837 года, за исключением некоторых мелких деталей: обращение "Господин барон"1 написано в одну строку с последующим текстом, а в известных вариантах письма - строкой выше и отделяется от текста чертой, а не восклицательным знаком (!).

В самом конце письма вместо le Baron стоит сокращение le B. и точка, а после неё запятая.

В предложении, которое начинается словами: "Je ne me soucie..." пропущено "me". Полный перевод этого предложения звучит следующим образом: "Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания".

В предложении, начинающемся со слов: "Samblable а une obscиne" после слов "parler de l'amour de votre..." поставлено французское слово "fils" вместо известного по копии приведенной в книге "Пушкин. Письма последних лет. 1834 - 1837", "bвtard".

В нашей копии далее поставлен знак "и так далее", затем опущены слова "ou soi-disant tel;", после чего текст нашей копии соответствует тексту копии Данзаса, которую своей рукой написал А.С. Пушкин.

История письма Пушкина к барону Геккерну от 26 января 1837 года ещё не совсем ясна.

Наиболее полный обзор истории письма и его копий сделан Б. Казанским в работе "Письма Пушкина Геккерну".

Вот что он писал: "Подлинник письма, посланный Пушкиным Геккерну 26 января 1837 года, был затребован министром иностранных дел от посланника для представления царю, а затем препровожден в военно-судную комиссию, расследовавшую дело о дуэли. Когда отъезд Геккерна из Петербурга был бесповоротно решен, старый дипломат получил это письмо обратно, по своему требованию. Существует ли оно ещё - неизвестно.

Щеголев, получивший возможность использовать архив Геккернов во Франции, не нашел там этого письма".

Не нашла этого письма и Серена Витале, хотя родственники Дантеса утверждали, что письмо находилось в архиве. Если письмо действительно видели современные родственники Дантеса, то это может значить только одно Щеголеву не захотели его показать. Вполне правомерно предположить, что "не захотели" показать его и Серене Витале. Почему? Значит, в нем имеется некая информация, которую разглашать нежелательно.

Следует заметить, что в семье Дантес-Геккерн должен был находиться ещё один экземпляр письма Пушкина, причем вместе с комплектом документов, которые касались дуэли и преддуэльной ситуации.

О нем упоминает в своих воспоминаниях граф Владимир Александрович Соллогуб. "Двадцать пять лет спустя (после 1837 г. - А.З.), - пишет он, - я встретился в Париже с Дантесом-Геккерном, нынешним французским сенатором. Он спросил меня: "Вы ли это были?!" Я отвечал: "Тот самый". - "Знаете ли, продолжал он, - когда фельдъегерь довез меня до границы, он вручил мне от государя запечатанный пакет с документами моей несчастной истории. Этот пакет у меня в столе лежит и теперь запечатанный. Я не имел духа его распечатать".

Если Дантес не распечатывал пакета, то откуда же мог знать о его содержании? Естественно, Дантес распечатал пакет. Непонятно другое: с какой целью император Николай I передал Дантесу этот пакет?

Вероятно, и сам Дантес не мог этого понять, потому и лежал в его письменном столе пакет с документами, которым Дантес не мог найти применения.

От подлинника письма Пушкина от 26 января 1837 года Б. Казанский переходит к рассказу о копиях, с него снятых самим Пушкиным. "Известны две копии с него, - пишет он. - Одна была сделана в военно-судной комиссии, сохранилась в её делах и была издана в составе этих последних в издании П. Фон-Кауфмана "Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккерном. Военно-судное дело 1837 года" (Спб., 1900). Эта копия, как и все дело, хранилось в Пушкинском музее при лицее, а после Октябрьской революции - в рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии наук. В этой копии письмо датировано "26 января 1837" и имеет подпись с полной формулой учтивого заключения. Другая представляет собственноручную копию, написанную Пушкиным. В книге "Последние дни и кончина Александра Сергеевича Пушкина" (Спб., 1863), составленной Аммосовым по рассказам Данзаса, сообщается, что копия эта была сделана Пушкиным для секундантов и что поэт прочел её вслух (Данзасу и Д'Аршиаку, в кабинете последнего, во французском посольстве) и отдал её Данзасу. То и другое сведение дано не в тексте книжки, а в примечаниях, но так как книжка издана была ещё при жизни Данзаса, то может быть, что эти дополнения внесены как раз по его указанию. Однако в последнее время найдена в собрании Бартенева копия с этой копии, сделанная Вяземским, с припиской его же, что "копия сия (автографическая) найдена была в кармане сюртука его (Пушкина), в котором он дрался. Он сказал о ней Данзасу: если убьют меня, возьми эту копию и сделай из неё какое хочешь употребление".

На этом этапе исследования нужно начать считать: одну копию изготовила военно-судная комиссия с оригинала барона Геккерна, а сам оригинал исчез; вторую копию Пушкин отдал Данзасу, а третью авторскую копию вложил в конверт и положил в карман сюртука. Открытым остается вопрос с Д'Аршиаком. Если Пушкин зачитал текст копии письма к Геккерну в кабинете Д'Аршиака в присутствии обоих секундантов, а копию передал Данзасу, то не отдать ещё одну копию д'Аршиаку было бы невозможно. Наличие у него копии подтверждает фрагмент письма А.И. Тургенева к своему брату Николаю в Париж: "Вызов Пушкина был ужасен, и г. Д'Аршиак, может быть, даст тебе прочесть письмо, которое Пушкин написал отцу своего противника".

На Первой московской выставке в 1880 году экспонировалась ещё одна копия письма Пушкина к барону Геккерну, поступившая от барона Феофила Егоровича Мейендорфа (1838 - не ранее 1917), генерал-майора, являвшегося в то время председателем Общества ревнителей военных знаний.

Сопроводительный текст гласил: "Документ этот принадлежит наследникам покойного генерал-адъютанта Мейендорфа, бывшего в дружеских отношениях с секретарем голландского посольства Геверсом, от которого, предполагается, и получено это письмо".

Нечаева справедливо отмечает, что могло быть два источника получения письма: Е.Ф. Мейендорф мог получить его от Геверса, а мог лично снять копию с экземпляра, находившегося в военно-судной комиссии, к работе которой Мейендорф имел определенное отношение.

Егор Федорович Мейендорф - боевой генерал. Службу начал в 1812 году. Юношей сражался под Витебском и Смоленском. Тяжело ранен под Бородино. Кавалер многих орденов. Будучи лично знаком с А.С. Пушкиным, он, конечно, интересовался сутью конфликта, приведшего к дуэли между Пушкиным и Дантесом.

В этом месте уместно задать вопрос, который тридцать лет назад очень точно сформулировал Николай Эйдельман: откуда мы получили все письма Пушкина? Ответ оказался неожиданным, и хотя задан конкретно по отношению к анонимному пасквилю, но легко и естественно может и должен относиться ко всем преддуэльным письмам. "Первым документом, - пишет Н. Эйдельман, открывающим историю последней дуэли Пушкина, был, как известно, анонимный пасквиль - "диплом", разосланный 3 ноября 1836 года. Он давно опубликован, проанализирован - и поэтому может показаться странным вопрос: а откуда, собственно говоря, мы знаем этот текст?"

Хороший вопрос. Эйдельман подошел очень близко к решению вопроса об организаторах и исполнителях убийства А.С. Пушкина.

Он ловко перебросил мосток от анонимного диплома к целому сборнику документов, в который входили и преддуэльные письма Пушкина барону Геккерну и графу Бенкендорфу.

Слово Н. Эйдельману: "Довольно скоро после смерти Пушкина появился и стал распространяться в списках своеобразный сборник документов, относящихся к гибели Пушкина, мне удалось в различных архивах ознакомиться почти с 30 такими рукописными сборниками, принадлежавшими различным общественным и литературным деятелям. Все сборники в главных чертах абсолютно совпадают - одни и те же документы, в том же порядке, со сходными особенностями, ошибками и т.п., только в некоторых рукописях 12, а в некоторых - 13 документов".

Осторожно нащупывая правду, Эйдельман приходит к выводу о существовании "некоего человека", который служил в недрах Третьего отделения и очень сочувствовал Пушкину.

Почему именно Третье отделение? "Для ответа на этот вопрос, - пишет Н. Эйдельман, - надо выяснить, где хранились прежде эти два "диплома". Один был обнаружен А.С. Поляковым в секретном архиве Третьего отделения: "диплом" был отправлен в конверте на имя приятеля Пушкина, известного музыканта графа М.Ю. Виельгорского, и, вероятно, передан властям сразу после получения".

Еще раньше другой образчик "диплома" поступил в лицейский Пушкинский музей. Откуда поступил? В информационном листке Пушкинского лицейского общества от 19 октября 1901 года сообщается, что получено "за истекшие 1900 - 1901 годы подлинное анонимное письмо, бывшее причиной предсмертной дуэли Пушкина, - из Департамента полиции".

Акцентируя внимание на слове "анонимный", Эйдельман полагает, что речь идет об анонимном "дипломе". Но он упустил из виду, что, строго говоря, анонимный "диплом" не может считаться причиной дуэли, ибо первая, ноябрьская, дуэль Пушкина с Дантесом не состоялась.

Причиной дуэли, состоявшейся 27 января 1837 года, было письмо Пушкина к барону Якобу Геккерну от 26 января, которое Пушкин отослал адресату утром этого же дня. Письмо названо "анонимным" только потому, что на нем не было подписи Пушкина. Следовательно, это авторская копия. На копиях, написанных Пушкиным перед дуэлью, он подпись свою не ставил.

Если большинство документов, связанных с дуэлью и смертью А.С. Пушкина поступали из Третьего отделения и его приемника Департамента полиции, то, следовательно, "скорее всего, в этом ведомстве находился "таинственный доброжелатель", стремившийся сохранить важный для истории последних дней Пушкина документ".

Искать долго "доброжелателя" не пришлось. Все нити сходились к секретарю графа Бенкендорфа Павлу Ивановичу Миллеру. Миллер познакомился с А.С. Пушкиным в 1831 году, будучи в то время ещё лицеистом. Между Пушкиным и Миллером завязалась переписка. Пушкину молодой лицеист понравился. Он называл его "внуком", а себя "дедом".

Уже через год "внук" неожиданно стал сотрудником Третьего отделения и личным секретарем начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа.

Учитывая большой конкурс среди кандидатов на должность сотрудников Третьего отделения, Миллер мог поступить на службу, только имея очень сильную протекцию. Такую протекцию мог обеспечить дядя Миллера А.А. Волков, занимавший значительную должность начальника Московского округа корпуса жандармов, генерал-лейтенант. "М.П. Погодин записал в дневнике о посещении совместно с Волковым и С.А. Соболевским Пушкина. 5 апреля 1827 г. Волков доносил Бенкендорфу о поведении Пушкина в Москве".

Начиная с 1834 года Миллер использует свое служебное положение для получения документов, связанных с именем Пушкина. Так, весной 1834 года он изъял из папки для доклада императору письмо Пушкина к жене, где Пушкин допускал опасные высказывания о русских самодержцах.

"...Миллер (по должности читавший секретные письма, поступавшие к Бенкендорфу) увидел, как шеф положил копию опасного письма Пушкина в отдел бумаг "для доклада Государю". Зная рассеянность Бенкендорфа, Миллер переложил документ в "обыкновенные бумаги", а также (через посредство М.Д. Деларю) предупредил Пушкина об опасности.

Царь все же узнал от Бенкендорфа суть дела, но без впечатляющих "вещественных доказательств".

В капитальном издании "Пушкин. Письма последних лет. 1834 - 1837" (Л., 1969) указано, что подлинник письма Пушкина к жене от 20 - 22 апреля 1834 года хранится в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) и зарегистрирован под номером 1504.

Каким образом оно попало в хранилище рукописных материалов? Впервые письмо опубликовано в марте 1878 года в журнале "Вестник Европы". Публикаторы почему-то умолчали об источнике получения письма.

Судя по всему, подлинник этого пушкинского письма хранится в Институте русской литературы (Пушкинский Дом), причем, видимо, вместе с конвертом, на котором есть штамп петербургской почты, а вот московской нет. Кстати, абсолютно ничего не говорится о том, что император Николай I не видел самого письма. "Письмо Пушкина, - пишет редактор издания в примечании, было вскрыто на почте, прочтено полицией и потом Николаем I. Пушкин, узнав об этом от Жуковского (записка которого не сохранилась), был крайне оскорблен и раздражен, что и выразил в дневниковой записи от 10 мая. Эпизод с письмом обострил отношения между царем и Пушкиным".

Если император действительно читал письмо в оригинале, то какое письмо изъял из папки для доклада государю смелый Миллер?

Предположим, что подлинник остался у Миллера, а императору показали только копию. Тогда получается, что Миллер должен был отправить подлинник адресату - жене Пушкина. Это невозможно. Слишком велик риск.

Скорей всего, Бенкендорф сделал копию, причем почерк Пушкина был подделан, а подлинник показали императору.

Но вернемся к Миллеру.

Как и ожидал секретарь, начальник забыл о потерянной бумаге: "Я через несколько дней вынул её из ящика вместе с другими залежавшимися бумагами". На самом деле Миллер не просто вынул, но дерзко присвоил себе некоторые документы, относящиеся к Пушкину". Если все происходило именно так, как описал Н. Эйдельман, трудно не заметить некоторые нестыковки. Полностью игнорируется учет и контроль входящей и исходящей документации, существовавший в Третьем отделении. Московская почта прочитывает письмо Пушкина к жене и сама делает копию с него или отсылает подлинник в Третье отделение, где с него сделали копию. Если так, то подлинник мог вернуться потом в Москву, где почта должна была отправить его жене Пушкина. Дошло ли это письмо к Наталье Николаевне Пушкиной?

Интересно, что написал в своем дневнике по поводу перехваченного письма сам А.С. Пушкин. 10 мая 1834 года он сделал запись в дневнике: "Несколько дней тому назад получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что Государь об нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Н.Н., и, нашед в нем отчет о присяге В.Кн., писанный, видно, слогом не официальным, донесла обо всем Полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо Государю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его. Все успокоилось. Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, - но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего Правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать Царю (человеку благовоспитанному и честному), и Царь не стыдится в том признаться и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным".

Беспокоят мелкие детали. Пушкин посылал письмо из Петербурга, а вскрыто оно было только в Москве, что не очень логично. Казалось бы, команду вскрывать письма поднадзорного поэта должны были одновременно получить на почте и в Москве и в Петербурге. Отреагировать на письмо Пушкина должны были чиновники петербургской почты, но они пропустили письмо.

В дневниковой записи Пушкина есть фраза о том, что его письмо ходит по городу. Вероятно, Пушкин получил сведения о своем письме ещё из какого-то источника.

Н. Эйдельман считает, что этот источник связан с П.И. Миллером и лицеистом и поэтом М.Д. Деларю. Михаил Данилович Деларю (1811 - 1868) был лицеистом 5-го курса, выпуск 1829 года. Пушкин познакомился с Деларю ещё во время обучения последнего в Царскосельском лицее. Они общались и впоследствии. Сын Деларю, Ф.М. Деларю, в 1880 году со слов своего отца рассказывал, что "письмо это было перехвачено в Москве почт-директором Булгаковым и отправлено в Третье отделение к графу Бенкендорфу. Секретарем Бенкендорфа был тогда Миллер, товарищ отца моего по Лицейскому пансиону. Граф передал письмо Пушкина, приказывая положить в портфель, с которым он отправлялся на доклад к Государю. Миллер, благоговея сам перед талантом Пушкина и зная отношение к нему отца моего, тотчас же бросился к последнему и привез с собой письмо Александра Сергеевича, спрашивая, что ему теперь делать? Отец мой, ни минуты не колеблясь в своем решении - во что бы то ни стало избавить Пушкина от угрожающей ему крупной неприятности и знавший рассеянность графа Бенкендорфа, взял у Миллера письмо, прочитал его и спрятал в карман. Миллер пришел в ужас и стал умолять отца возвратить ему письмо, но отец мой отвечал, что отдаст его только в том случае, если Бенкендорф о нем напомнит Миллеру. При этом отец мой спросил Миллера, разве не случалось ему получать от графа целые ворохи бумаг с просьбой положить их в особый ящик стола и недели через две, при напоминании об этих бумагах со стороны секретаря, просить последнего бросить их в огонь.

Миллер отвечал, что это даже часто случается. "Следовательно, возразил мой отец, - тебе нечего бояться. Если бы, паче чаяния, Бенкендорф и вспомнил о письме, то ты скажешь ему, что уничтожил его вместе с другими бумагами, согласно распоряжения его сиятельства". Миллер согласился на это, а отец мой немедленно отправился к Пушкину, чтобы сообщить ему о случившемся".

Возникает вопрос почему Миллер не пошел с письмом сам к Пушкину? К тому времени они были хорошо знакомы. Однако для сообщения о письме выбран посредником Деларю. Этот факт может работать против Миллера, Конечно, можно предположить, что Миллер испугался и письмо не взял. Но в этом случае он и не мог прийти к Деларю с письмом.

Боюсь, что Миллер просто сделал копию с письма Пушкина, причем это была копия с копии. О чем сам позднее вспоминал: "Когда я увидел копию в отделе бумаг, назначенных для доклада государю, у меня сердце дрогнуло при мысли о новой беде, грозившей нашему дорогому поэту. Я тут же переложил её под бумаги в другой отдел ящика и поехал сказать М.Д. Деларю, моему товарищу по лицею, чтоб он немедленно дал об этом знать Пушкину на всякий случай. Расчет мой на забывчивость графа оказался верен: о копии уже не было речи, и я через несколько дней вынул её из ящика вместе с другими залежавшимися бумагами".

Миллер явно что-то скрывает. Это почувствовал и Н.Я. Эйдельман, который заметил кратко, что "возможно, Миллер не сообщил всего; не исключено, что была ещё одна копия с того же письма, которая все же дошла к Николаю I, а затем и к Жуковскому".

Эйдельман прав. Копия, конечно, была сделана, и сделал её сам Миллер, а копия, присланная с московской почты с пометкой "копия верна", осталась в ящике стола Бенкендорфа.

Не следует делать из Бенкендорфа дурака. Мне кажется, что он забывал только то, что очень хотел забыть, если это было нужно.

Не исключено, что Бенкендорф, зная о восторженном отношении Миллера к Пушкину, воспользовался этим в оперативных целях. Он организовал утечку документов, преследуя две цели: иметь компромат на своего секретаря и оказывать давление на Пушкина, заставляя его реагировать на предупреждение Миллера в нужном для себя направлении.

Таким образом была организована утечка преддуэльных писем Пушкина, среди которых находилось и письмо от 26 января 1837 года к Геккерну.

Следует помнить, что подлинника письма к Геккерну у исследователей нет. Барон забрал его, покидая Россию. В архиве потомков Геккерна оно не обнаружено. Таким образом, сличить тексты возможности нет. Это давало Третьему отделению свободу маневра, позволяющего внести в текст копии нужные изменения. Но эти изменения должны были быть написаны почерком Пушкина!

В распоряжении тайной полиции имелась служба, которая занималась фальшивыми ассигнациями, монетами, штемпелями и документами. А это значит, что в состав её должны были входить мастера по подделке документов и почерков.

Образцы почерка Пушкина у Третьего отделения имелись в изобилии. Только графу Бенкендорфу он написал 58 писем.

И ещё один момент. Не мог ли П.И. Миллер сочетать любовь к Пушкину с сознательным участием в акции Третьего отделения против него? Конечно, ответить сейчас на этот вопрос не представляется возможным. Можно только предположить сценарий вовлечения Миллера в оперативную разработку Пушкина. Перед поступлением на службу Третье отделение должно было собрать все сведения, касающиеся жизни и интересов П.И. Миллера1. При этом не могло быть не замечено, что кандидат поддерживает близкие дружественные отношения с поднадзорным А.С. Пушкиным. А мы знаем, что тайная полиция почти двадцать лет вела за поэтом наблюдение. Большое количество секретных сотрудников, находившихся в окружении поэта и даже в его доме, позволяло перепроверять и анализировать их данные.

Контакты Миллера с Пушкиным после поступления Павла Ивановича на службу в Третье отделение продолжались и, конечно, были замечены секретными агентами. Бенкендорф не мог не воспользоваться таким случаем. После "потери" копии письма Пушкина к жене должна была быть проведена служебная проверка по факту исчезновения секретного документа. Проверка могла выявить роль в похищении секретных документов П.И. Миллера.

Следующий ход: запугать молодого человека и принудить выполнять поручения Бенкендорфа. Совесть легко можно было усыпить рассуждениями о том, что ему ничего нового делать не придется. Он, как и раньше, будет изымать пушкинские документы. Миллер передавал документы П.А. Вяземскому, а агентура должна была установить, как эти документы распространяются. Конечно, придется докладывать о своих контактах с Пушкиным начальству, но знать об этом никто не будет, ибо докладывать придется самому Бенкендорфу, а он очень ценит Пушкина и обязан охранять его от дурного влияния "революционной партии".

Именно Третье отделение после смерти А.С. Пушкина активно распространяло слухи о том, что покойный поэт являлся вождем революционной партии.

Эти слухи нашли отражение даже в письме барона Геккерна своему министру иностранных дел Верстолку от 02(14) февраля 1837 года.

"Смерть Пушкина, - писал Геккерн, - открыла, по крайней мере, власти существование целой партии, главой которой он был, может быть, исключительно благодаря своему таланту, в высшей степени народному. Эту партию можно назвать реформаторской: этим названием пользуются сами её члены. Если вспомнить, что Пушкин был замешан в событиях, предшествовавших 1825 году, то можно заключить, что такое предположение не лишено оснований".

Было бы неосторожно отрицать полностью наличие в России оппозиции николаевскому режиму. Конечно, организационно оппозиция вряд ли могла быть оформлена в партию, но наличие определенной целенаправленной работы по созданию такой партии подтверждается фактами.

В 1906 году журнал "Всемирный вестник" опубликовал в бесплатном приложении архивные материалы Третьего отделения. Среди них под № 104 по делам I экспедиции проходила "безыменная записка" поступившая в Третье отделение в марте 1848 года1.

Автор записки, скрывшийся под псевдонимом "Истый Русский", фактически угрожает правительству и императору революцией. Интересно, что получателем записки автор определил начальника Третьего отделения князя А.Ф. Орлова, который обязательно должен был доложить о ней императору. Вот что пишет автор записки: "Орлов! Ты хвалишься дружбою к Николаю! Скажи ему, что ежели не хочет он, чтобы Царствование его заключилось позором, - пусть предупредит у нас ужасную грозу, которая поучительно поднялась с Запада Европы, - пусть вникнет в действия своих обаятелей, кромешников, подлых министров - пусть преклонит слух свой к воплю обиженных, угнетенных и, следовательно, раздраженных противу властей..."

Автор уверен, что конец монархии в России неизбежен, а любые советы, которые он дает в начале записки, просто риторика. "Начинается борьба, заключает он, - страшная, великая: но давно и глубоко обдуманная..."

Последняя фраза настораживает. Если "борьба" давно и глубоко обдумана, то сделать это могла лишь некая организация.

Мог ли Пушкин принадлежать к числу её членов? Скорей всего, что нет. Вопрос должен ставиться иначе: могли ли члены тайной организации использовать творчество Пушкина в своих революционных целях? Конечно! Не только могли, но и реально использовали. Идеологизация творчества Пушкина, особенно его ранних произведений, продолжалась вплоть до распада СССР.

Любые выводы будут предположительными, пока мы не убедимся, что данная копия написана рукою А.С. Пушкина. Пришлось обратиться к ученым. В середине сентября 2001 года я переступил порог Института судебной экспертизы имени Н.С. Бокариуса.

Если бы только знать заранее, что меня ожидало за этим порогом!

Для сравнения я предложил факсимиле писем А.С. Пушкина, опубликованные в различных академических изданиях.

Почерковедческую экспертизу проводила эксперт Татьяна Викторовна Сохранич. Меня интересовал только один вопрос: написано ли письмо, находящееся у меня, рукою Пушкина?

Ждать пришлось долго. Десятки раз входил я в скромный подъезд, где между окошком канцелярии и дежурным милиционером уютно расположился бронзовый бюст основателя института Николая Сергеевича Бокариуса.

Мир тем временем рушился. Уже рухнули, заживо похоронив тысячи людей, небоскребы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Уже раскололся мир человека, подтверждая пророчество Нострадамуса. А я продолжаю заниматься Александром Сергеевичем Пушкиным.

Из разговора с сотрудниками института я узнал, что автографы Пушкина уже находились здесь на экспертизе. Однажды мне показали картонную папку с маленьким клочком бумаги в углу, на котором с сокращениями было написано: "Карт № 33. Фотокопия письма А.С. Пушкина (1810 г.). Тема № 1 КЦП НИР. Задание 3, 4, 6, русск. яз. устар. ф. степ. выраб. - высокая, истор. ценн. Зак. № 82 за 1978 г."

Не могу понять - это наказание или благодарность? Что мне дальше делать? Ошибиться в этом случае нельзя!!

Вспомнил слова одной знакомой: "Он хочет, чтоб вы это написали".

Почему именно в Харькове оказались письма Пушкина? В моем распоряжении оказалось самое раннее из известных писем Пушкина (фотокопия) и самое последнее из писем, написанных А.С. Пушкиным в жизни (пускай даже это копия, что пока не доказано).

Следовало посмотреть внимательно на харьковские связи Пушкина. Здесь, в уездном городе Изюме, жили его лицейские товарищи Иван Васильевич Малиновский и Владимир Дмитриевич Вольховский. В самом Харькове проживала в это время семья Карла Карловича Данзаса, который приходился родным братом Константину Карловичу Данзасу.

Между братьями Данзас должна была существовать переписка. Возможно, её ещё можно найти, но необходимо больше узнать о семье и самом Карле Карловиче Данзасе.

Он был младшим сыном французского эмигранта Карла Данзаса. Единственным источником о харьковских Данзасах стала книга диакона Василия (ЧСВ) "Леонид Федоров. Жизнь и деятельность". Мне досталась ксерокопия этой редкой книги, вышедшей впервые в Риме.

История харьковских Данзасов дана вкратце, но одна представительница этого рода, Юлия Николаевна Данзас, стала одним из главных действующих лиц этой книги.

Диакон Василий пишет о Данзасах следующее: "Юлия Николаевна Данзас родилась 9 мая 1879 г. в Афинах, где её отец, Николай Карлович, был поверенным в делах русского правительства. Николай Карлович был внук французского эмигранта, Карла Данзаса, второй сын которого, Константин, был товарищем Пушкина по лицею и впоследствии его секундантом. Третий сын, Карл, харьковский губернатор, через брак с Ю.В. Зарудной стал богатым помещиком Харьковской губернии; его единственным сыном был Николай, отец Юлии Николаевны".

Следует сделать небольшое уточнение. Карл Карлович Данзас служил не губернатором Харькова, а вице-губернатором с 1843 по 1855 год.

"Мать Юлии Николаевны, Ефросинья Эммануиловна, урожденная Аргиропуло, была из византийского рода, происходившего по прямой линии от императора Романа Аргира (ХI в.), - продолжает диакон Василий, - женившегося на последней представительнице Македонской династии - императрице Зое. После объявления независимости Греции одна ветвь этого рода приняла греческое подданство, другая - русское; из последней происходила мать Юлии Николаевны. Она была строго воспитанная светская дама, ничем особенным не отличалась, жила исключительно для мужа и семьи, но влияния на детей почти не имела.

Отец Юлии Николаевны скоропостижно скончался в 1888 г. После его смерти мать с двумя детьми - сыном Яковом двенадцати лет и дочерью Юлией девяти лет (старший сын Эммануил умер незадолго до смерти отца в том же году, в возрасте 13 лет) - переехала в имение Харьковской губернии, где прожила безвыездно около четырех лет, траура она не снимала до конца жизни.

Этим ограничиваются сведения о семье харьковских Данзасов. Неизвестно, как попал Карл Карлович Данзас в Харьков. Какова дальнейшая судьба вице-губернатора К.К. Данзаса? В пушкиноведении упоминаются только два брата: Константин Данзас и Борис Данзас. Оба учились в Царскосельском лицее. О младшем брате, Карле Данзасе, упоминаний в литературе нет.

Круг поисков пришлось расширить.

Если два брата учились в Царскосельском лицее, то вполне логично предположить, что и младший брат, Карл, обучался в этом учебном заведении. Увы! В списках лицеистов 20-30-х годов его имени нет.

Дмитрий Иванович Багалей в капитальном труде "История города Харькова за 250 лет его существования. 1655-1905" вскользь упоминает о К.К. Данзасе. Пост вице-губернатора он получил в 1843 году и оставался на этой должности до 1854 года.

О деятельности Данзаса в Харькове Багалей пишет кратко: "Данзаса харьковцы прославили, как "подвижника общественности", ибо ему в значительной степени обязан своим открытием Харьковский дворянский клуб".

Для нас важно, что Карл Карлович Данзас действительно жил в Харькове и, вполне вероятно, что мог интересоваться подробностями трагической истории, непосредственным участником которой стал его старший брат. По его просьбе Константин Карлович мог выслать ему в Харьков копию письма Пушкина к барону Геккерну.

В эти годы в Харькове жил старинный приятель Пушкина Михаил Андреевич Щербинин, которому Пушкин посвятил свое стихотворение.

И мы не так ли дни ведем,

Щербинин, резвый друг забавы,

С амуром, шалостью, вином,

Покаместь молоды и здравы.

Безусловно, убийтво Пушкина должно было взволновать старого приятеля его. Интересуясь подробностями дуэли, Щербинин мог попросить у петербургских друзей достать ему копию письма Пушкина.

В родовом имении Щербининых селе Бабаи, расположенном неподалеку от Харькова, в долине реки Уды, до сих пор сохранился помещичий дом Щербининых, в подвале которого историк Д.И. Багалей в начале XX века видел огромный архив Щербининых. Вполне вероятно, что в его состав могли входить и пушкинские автографы, в том числе и письма.

В литературе есть упоминание, что в 1829 году Александр Сергеевич Пушкин, возвращаясь из Закавказья, гостил у Щербинина в селе Бабаи. Ю.Н. Щербачев не просто упоминает, а утверждает это. "Во всяком случае, - пишет Щербачев, - у нас имеется достоверное анекдотическое сведение, что Михаил Андреевич угощал у себя Пушкина после раздела родовых имений между братьями Щербиниными, каковой раздел произошел в конце 1829 года".

Не следует воспринимать слово "анекдотическое" в современном значении этого слова. Люди XIX века воспринимали его в совершенно ином смысле. Владимир Иванович Даль писал о значении слова "анекдот" следующее: "Анекдот - короткий по содержанию и сжатый в изложении рассказ о замечательном или забавном случае..."

Именно в значении "замечательный случай" употребил Ю.Н. Щербачев выражение "анекдотическое сведение".

Старожилы села Карачевка вспоминали, что недалеко в лесу за домом Михаила Андреевича Щербинина есть место, называемое "Пушкинские Дубы". Местная легенда гласит, что именно здесь Щербинин угощал своего друга Александра Сергеевича Пушкина. Дом Щербинина в селе Карачевка ещё не был отделан полностью. Строительство началось лишь в мае 1829 года, поэтому друзья, пользуясь сентябрьским теплом, проводили время на природе. Ночевал же Александр Сергеевич в доме Александра Андреевича Щербинина в селе Бабаи, что в трех верстах от Карачевки.

В фондах Государственного архива Харьковской области довольно часто встречаются дела, в которых упоминается фамилия Щербининых, среди них существует отдельное "Дело по просьбе полковника Щербинина о нужном для размежевания земель его с братьями и сестрою землемере".

Дело датируется 1820 годом. К тому моменту из трех братьев Щербининых в живых осталось только двое: Михаил Андреевич и Александр Андреевич. Третий брат, Петр Андреевич, умер в 1813 году. Сестра их, Марья Андреевна Щербинина, владела селом Алексеевка и приняла участие в разделе имений. Вместо умершего брата Петра Андреевича в разделе принимал участие его сын, несовершеннолетний Павел Петрович, опекунство над имением которого позднее получил Александр Андреевич Щербинин.

Обязательным условием для размежевания земель являлось наличие наследников в одном месте и в одно время. Сохранилась подорожная, данная Генерального штаба капитану Щербинину на выезд из города Харькова через Старый Оскол в Петербург. Подорожная за №157 выдана 25 февраля 1820 года. В это время капитан Щербинин М.А. находился в отпуске в Харькове. Следовательно, все наследники полковника в отставке Андрея Петровича Щербинина в начале 1820 года собрались в Харькове, чтобы произвести раздел имения.

Аналогичная ситуация должна была сложиться и в 1829 году, когда племянник братьев Щербининых, Павел Петрович, вступил во владение своими наследственными селами Яковлевкой, Филипповкой и Ледным. Значит, в 1829 году все участники нового раздела находились в Харькове. Мог ли А.С. Пушкин посетить их в этом году в Харькове? Ответ может быть только положительным, ибо именно в этом году, осенью Пушкин возвращался из путешествия в Закавказье и вполне мог заехать в гости к Щербининым.

В капитальном издании "Летопись жизни и творчества Александра Сергеевича Пушкина" говорится, что в пятницу, 12 сентября, Пушкин по дороге в Москву прибыл в Новочеркасск. 14 сентября Пушкин покидает Новочеркасск... и вдруг, вместо того чтобы ехать дальше по маршруту на Воронеж и Тулу, делает резкий поворот и после 13 сентября оказывается в местечке Хорол Полтавской губернии у своего друга Аркадия Родзянко. Анна Петровна Керн вспоминает, что "Пушкин... прискакал к нему с ближайшей станции, верхом, без седла, на почтовой лошади в хомуте".

Если в подорожной у Пушкина был указан маршрут от Новочеркасска до Москвы через Воронеж, то при изменении маршрута требовались веские обстоятельства и соответствующие разрешения, иначе получить лошадей на почтовой станции было невозможно. Меняя маршрут, Пушкин вполне мог рассчитывать на Михаила Андреевича Щербинина, который был лицом влиятельным, а брат его, Александр Андреевич, в январе 1829 года даже замещал губернатора на время его отсутствия.

Пушкин мог найти Щербинина или в его городском доме на улице Немецкая (ныне ул. Пушкинская), дом № 29, или в его имении Карачевка в десяти километрах от города Харькова.

Вполне возможно, что Пушкин ещё из Минеральных Вод написал Щербинину о своем приезде и его уже ждали. Таким образом, получается, что Александр Сергеевич Пушкин в середине сентября 1829 года побывал в Харькове проездом. Именно поэтому М.А. Щербинин мог его только угощать в своем доме. Времени у поэта было мало.

Не исключено, что письмо от Пушкина хранилось в архиве Щербининых в селе Бабаи, где до сих пор сохранился помещичий дом, гостеприимно принявший великого поэта. Харьковский историк профессор Д.И. Багалей ещё в начале века видел в подвале этого дома архив Щербининых. Часть его попала в архив Харьковского императорского университета. Затем следы архива затерялись. Кое-что оказалось в Киеве в Центральном государственном историческом архиве.

Не исключено, что копия с последнего письма А.С. Пушкина сделана специально для М.А. Щербинина и из его архива попала ко мне.

Нельзя исключать, что подобная копия могла быть у Ивана Васильевича Малиновского, жившего в то время в своем имении Каменка в Изюмском уезде Харьковской губернии.

Во время учебы в Царскосельском лицее особенной близости между Пушкиным и Малиновским не наблюдалось, но почему-то в последние часы жизни А.С. Пушкин вспомнил именно его.

Мы не знаем, какова была реакция отставного подполковника Ивана Васильевича Малиновского на известие о смерти Пушкина, но он, конечно, мог заинтересоваться причинами дуэли и через друзей в Петербурге попросить выслать ему копии преддуэльных документов.

Письма эти и письма самого Пушкина могли храниться в личном архиве Малиновского в Каменке. Часть архива Малиновских в 1931 году переведена в Музей им. Г.С. Сковороды в Харькове, где найти их не удалось до сих пор. Другая часть погибла во время войны. Современный харьковский исследователь истории дворян Малиновских, Вольховских и Розенов Андрей Парамонов в небольшой брошюре писал: "Вторая экспозиция о декабристах и их семьях была в Изюмском музее. Собирал её известный краевед-археолог Н.В. Сибилев. В Великую Отечественную войну Сибилев вывез музей в Уфу. Там он умер, а из эвакуации музей вернулся без многих экспонатов, в том числе: писем Пушкина, Пущина, Вольховского, Розена".

Одним из тех, кто в первую очередь мог иметь у себя копию письма А.С. Пушкина к барону Геккерну, является лицеист 5-го курса Михаил Данилович Деларю. В 1853 году он купил в Харьковской губернии село Федоровка, по поводу чего у него завязалась переписка с Иваном Васильевичем Малиновским.

Речь идет о том самом М.Д. Деларю, который передал А.С. Пушкину письмо к его жене, перехваченное московской почтой. Личный секретарь шефа жандармов графа Бенкендорфа вполне мог выкрасть письмо из письменного стола своего начальника и передать Михаилу Деларю, который должен был сообщить о нем Пушкину.

Копия письма Пушкина могла оказаться у него. Отдельные пушкинские автографы хранились в семье харьковских помещиков братьев Хрущевых. Братья Дмитрий и Сергей Хрущевы не были близко знакомы с Александром Сергеевичем Пушкиным. Они были вхожи в тот круг петербургской молодежи, который посещал и Пушкин, тем не менее именно из их семьи к ученым пришло письмо Пушкина к князю Н.Г. Репнину от 9 февраля 1836 г. Сын Дмитрия Михайловича Хрущева, Павел Дмитриевич, имевший у себя два письма А.С. Пушкина к князю Репнину и ответ князя Пушкину, ознакомил с ними редакцию журнала "Русская старина" (Русская старина. 1880. Июнь)1.

Тем временем эксперты окончили работу над письмом, представленным мною в отдел почерковедения Института судебной экспертизы. Вывод их был суров: "Рукописный текст письма на французском языке (приложение № 1) выполнен не тем лицом, которым выполнены рукописные тексты двух писем на французском языке (приложение № 2, приложение № 3), фотолитографические копии которых были представлены и исполнителем которых, как следует из литературных данных, являлся А.С. Пушкин".

Конечно, очень жаль, но... в качестве компенсации я получил фотокопию неизвестного ранее письма Пушкина, прошедшего почерковедческую экспертизу в 1978 году.

Возникает вопрос: куда делся подлинник?! Судя по печати и цифрам в правом верхнем углу на первой странице письма, оно изъято из какого-то дела.

На печати читается слово "императорский". В библиотеке Харьковского императорского университета хранились автографы А.С. Пушкина, но в конце 40-х годов XX века они были переданы в Пушкинский Дом (ИРЛИ). Откуда взялось дело с пушкинским текстом? И куда ушло?

Следует помнить, что в 70-х годах Харьковский институт судебной экспертизы не выполнял заказы частных лиц. Следовательно, заказ исходил от какой-то организации. А это свидетельствует, что не все пушкинские автографы ушли в Пушкинский Дом.

Поиски пушкинских текстов в Харькове будут продолжены.

"Господин Барон.

Позвольте мне изложить вкратце все случившееся: поведение Вашего сына мне давно известно и я не мог остаться равнодушным.

Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый взяться за дело, когда почту за нужное. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне очень неприятным, представился весьма счастливым, чтоб мне разделаться, и получил безименные письма; я увидел, что настала минута, и я ею воспользовался, остальное Вы знаете: я заставил Вашего сына играть столь жалкую роль, что моя жена, удивленная такою низостию и плоскостию его, не могла воздержаться от смеха, и ощущение, которое бы она могла иметь к этой сильной и высокой страсти, погасло в самом холодном презрении и заслуженном отвращении. Я должен признаться, г. Барон, что поведение собственно Ваше было не совершенно прилично. Вы, представитель Коронованной особы, вы отечески сводничали Вашему сыну, кажется, что все поведение его (довольно неловкое, впрочем) было Вами руководимо. Это вы вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал и глупости, которые он позволил себе писать подобно старой развратнице, Вы сторожили жену мою во всех углах, чтоб говорить ей о любви вашего незаконорожденного или так называемого сына, и, когда больной венерическою болезнию, он оставался дома, Вы говорили, что он умирал от любви к ней; Вы ей бормотали возвратить мне сына.

Вы согласитесь, г. Барон, что после всего этого я не могу сносить, чтоб мое семейство имело малейшее сношение с Вашим. С этим условием я согласился не преследовать более этого гадкого дела и не обесчестить Вас в глазах Вашего двора и Нашего, на что я имел право и намерение; я не забочусь, чтоб жена моя ещё слушала Ваши отцовские увещания, не могу позволить, чтоб сын Ваш после своего отвратительного поведения осмелился бы обращаться к моей жене и ещё менее того, говорил ей казарменные каламбуры и играл роль преданности и несчастной страсти, тогда как он подлец и негодяй.

Я вынужден обратиться просить Вас окончить все сии проделки, если Вы хотите избежать новой огласки, пред которой я верно не отступлюсь.

Имею честь быть, Господин Барон, покорный и послушный слуга.

А. Пушкин".

Продолжение "Евгения Онегина"

Пушкин провел в имении братьев Щербининых всего день или два, но впечатления у него остались от встречи с другом юности очень яркие. Михаил Андреевич Щербинин ещё в 1821 году женился на дочери сенатора Павла Никитича Каверина, Елизавете Павловне. К 1829 году у них уже были двое детей - дочь Екатерина, родившаяся в 1822 году, и сын Павел, 1826 года рождения. Прямо перед приездом Пушкина Елизавета Павловна родила сына Андрея. Произошло это событие 7 сентября 1829 года. Пушкин вполне мог попасть на крестины к Щербининым. Он приехал в Харьков примерно 14 сентября.

Конечно, друзья сильно изменились за те девять лет, что не виделись. Михаил Андреевич Щербинин недавно разделил имение с братом Александром Андреевичем. В мае 1829 года он начал строить собственный дом в селе Карачевка. К приезду Пушкина дом уже был готов, но останавливался поэт в доме Александра Андреевича Щербинина в селе Бабаи.

Оба брата принимали участие в организации "нелегальной" поездки Александра Сергеевича Пушкина в Полтавскую губернию. Сохранилась записка Михаила Андреевича к своему брату Александру Андреевичу Щербинину, который в январе 1829 года исполнял обязанности слободско-украинского гражданского губернатора и председателя уголовной палаты. Михаил Андреевич писал: "К председателю уголовной палаты пошли с сею почтою требуемые три бланка подорожных по казенной надобности, на случай командировки чиновников. Подпись: Михаил Щербинин".

Просьба брата была удовлетворена, он получил три чистых бланка подорожных "по служебной надобности". Неизвестно, как он их использовал, но вполне возможно, что одна досталась А.С. Пушкину. А это может свидетельствовать в пользу того, что между Щербининым и Пушкиным была переписка. Александр Сергеевич должен был предупредить Щербинина о своем возможном приезде. Более того, он обязан был предупредить Щербинина о намерении своем посетить имение Аркадия Родзянки.

До сих пор не очень понятно, с какой целью ехал к нему Пушкин. Но если логика наших рассуждений верна, то поездка планировалась загодя.

Анна Петровна Керн записала этот рассказ в своих воспоминаниях: "...сосед наш, Аркадий Гаврилович Родзянко, милый поэт. Умный, любезный и весьма симпатичный человек. Он был в дружеских отношениях с Пушкиным и имел счастие принимать его у себя в деревне Полтавской губернии Хорольского уезда. Пушкин, возвращаясь с Кавказа, прискакал к нему с ближайшей станции, верхом, без седла, на почтовой лошади, в хомуте..."

Анна Петровна справедливо называет Родзянко "сосед наш", ибо имения её родных находились неподалеку от имения Родзянко, Хорольского уезда, где с 1821 года, выйдя в отставку, поселился Аркадий Родзянко.

М.А. Цявловский в "Летописи жизни и творчества А.С. Пушкина" под датой "1824 год, август 2", записал: "Пушкин... приезжает на почтовую станцию Семеновку в 66 верстах от Кременчуга, откуда "верхом, без седла, на почтовой лошади, в хомуте" приезжает в имение Родзянки, в 4 верстах от Семеновки, пробыв несколько часов в Родзянках, Пушкин возвращается на станцию Семеновку". Во втором издании, 1991 года, даты несколько смещены: 2 августа Пушкин приезжает в г. Елисаветград, а 3-го заезжает в имение Родзянки. При этом Цявловский и издатели второго издания "Летописи жизни и творчества А.С. Пушкина" полностью игнорируют указание А.П. Керн, что Пушкин возвращался с Кавказа.

Вероятно, в данном фрагменте речь идет о двух посещених Пушкиным имения Родзянки в Полтавской губернии, которые наложились друг на друга. Первое - в 1824 году, когда Пушкин из Одессы был выслан в родовое имение Михайловское, и второй - в 1829 году, когда Пушкин возвращался с Кавказа.

В пользу этого предположения говорит тот факт, что Пушкин приехал верхом. Следовательно, без провожатого, - он уже знал дорогу.

Редакторы четырехтомного издания "Летописи жизни и творчества А.С. Пушкина" нашли компромиссное решение. Они отметили, что Пушкин был в имении Родзянко в 1824 и в 1829 годах, ссылаясь при этом на воспоминания А.П. Керн, как на единственный и достоверный источник, что не корректно.

Правда, в примечании в конце книги указали, что "в пушкиноведении твердо установилось мнение, что А.П. Керн перепутала пушкинские поездки и имела в виду приезд к Родзянко 3 августа 1824 г.".

Возможно, пришло время поколебать твердо установившееся мнение, которое ни на чем не основано.

Даты она перепутать могла, а вот географическое название перепутать значительно труднее, тем более что Анна Петровна явно пользовалась более ранними своими записями и письмами друзей и знакомых, тексты которых до нас не дошли.

Фрагмент воспоминаний, касающийся посещения Пушкиным имения Родзянко, явно напоминает позднейшую вставку в уже готовый текст, рассказывающий о пребывании автора в имении родителей в Лубнах. Если убрать вставку, то первоначальный текст данного фрагмента выглядит следующим образом: "Прожив несколько времени в Дерпте, в Риге, в Пскове, я возвратилась в Полтавскую губернию, к моим родителям _______________. Во время пребывания моего в Полтавской губернии я постоянно переписывалась с двоюродною сестрою моею, Анной Николаевною Вульф, жившею у матери своей в Тригорском, Псковской губернии, Опочецкого уезда, близ деревни Пушкина Михайловского".

Редактируя первоначальный текст, Анна Петровна вносит дополнения и изменения, используя данные своего эпистолярного архива. Так между фразами "...к моим родителям" и "Во время пребывания моего..." она помещает несколько строк о посещении Пушкиным Аркадия Родзянко. "В течение 6 лет, пишет она, - я не видела Пушкина, но от многих слышала про него как про славного поэта и с жадностью читала: Кавказский пленник, Бахчисарайский фонтан, Разбойники и первую главу Онегина, которые доставлял мне сосед наш Аркадий Гаврилович Родзянко..." Дальнейший текст о приезде Пушкина уже приводился выше.

Письма, послужившие источником для данного отрывка, могли быть написаны или Аркадием Родзянко, или Александром Пушкиным. Если бы в данном письме шла речь о приезде Пушкина к Родзянко в августе 1824 года, обязательно должно быть указано, что Пушкин приехал, направляясь в ссылку в имение своей матери село Михайловское, но в письме четко указывалось, что Пушкин возвращался с Кавказа, и Анна Петровна добросовестно внесла это сообщение в текст своих воспоминаний.

Указание на приезд с почтовой станции, верхом, без седла и, естественно, без вещей говорит в пользу принадлежности письма самому Пушкину.

Перечисление произведений Пушкина, которые доставлял Анне Петровне Аркадий Родзянко, свидетельствует в пользу того, что письмо может датироваться концом 20-х годов, ибо первые издания указанных произведений выходили в печати с 1822 по 1827 год.

Критики мои возразят: почему, мол, сам Александр Сергеевич Пушкин ни в своих письмах, ни в своих произведениях не упоминает о посещении в 1829 году Харькова и имения своего друга Михаила Щербинина?

Действительно, почему? Посещение имений Щербинина и Родзянко были полулегальными. Даже дерзкими, ибо в Петербурге Пушкина ожидал гнев императора за поездку в Закавказье в действующую армию без высочайшего разрешения. Потому распространяться о посещении ещё и своих друзей молодости - себе дороже. Но Пушкин был бы не Пушкин, если бы не черкнул пару строк на память об этом событии.

Ровно через шесть лет, в 1835 году, он пишет черновик стихотворения "Если ехать вам случится", вошедший в полное собрание его сочинений. Вот его текст:

Если ехать вам случится

От ............. на.............

Там, где Л. струится

Меж отлогих берегов,

От большой дороги справа,

Между полем и холмом,

Вам представится дубрава,

Слева сад и барский дом.

Летом, в час, как за холмами

Утопает солнца шар,

Дом облит его лучами,

Окна блещут как пожар,

И ездой скучая мимо

...............развлечен,

Путник смотрит невидимо

На семейство, на балкон.

Стихотворение напечатано в черновом виде, и никаких комментариев к нему нет. Вообще непонятно, зачем он его написал. Впечатление такое, будто Пушкин хотел и начал некую новую работу, но она быстро ему наскучила или её оттеснили иные творческие планы, и он забыл о ней. Сегодня есть уникальная возможность не только написать совместно с Пушкиным стихотворение, но и объяснить, зачем оно было написано.

Пушкин уверенно и с большой точностью описывает то, что увидел сам.

Даже сегодня кто угодно может не только повторить путь Пушкина, но и увидеть все то, что видел он.

Пушкин едет по большой дороге и справа видит дубраву. Это не какой-нибудь дубовый лесок, а мощный и чистый дубовый лес, украшенный тысячелетними гигантами, который тянулся почти до самого Харькова по правому берегу реки Лопань, обозначенной в тексте буквой Л., через владения Щербининых Ледное, Филипповка, Карачевка и Бабаи до Хорошева и дальше на юг.

Многие из этих деревень видели поход князя Игоря на половцев, описанный в "Слове о полку Игореве". Кстати, город Донец, куда из плена пришел князь Игорь, расположен неподалеку от Карачевки. Точнее, на окраине села. Историки называют остатки его Донецким или Кагановым городищем.

Возможно, не только желание повидаться со старыми друзьями, но и возможность пройти по землям, описанным в "Слове о полку Игореве", заставили поэта свернуть с прямой дороги на Москву и заехать в Харьков.

Из Харькова он ехал по Екатеринославской дороге, которая чуть западнее от имений братьев Щербининых разделялась на дорогу в Екатеринослав и правее на Полтаву. Очень может быть, что именно названия городов Харьков - в твердой форме с ударением на последнем слоге, - и Полтава пропущены Пушкиным в черновике стихотворения. Попробуем вписать их в текст стихотворения:

Если ехать вам случится

От Полтавы на Харков

Там, где Лопань струится

Меж отлогих берегов...

Очень похоже на правду! Рифма идеальна. Только маленькая шероховатость в третьем стихе осталась и требует более тщательной отделки.

Берега реки Лопань, впадающей на землях Щербининых в реку Уды, действительно "отлогие". В весеннее половодье Лопань заливала половину Харькова, образуя весьма значительные озера, протоки, а за городом заливные луга. Описание полностью соответствует исторической действительности.

Только Пушкин ехал не из Полтавы, а из Харькова, но законы стихосложения суровы. Рифма к слову "берега" потребовала переставить местами название Полтавы и Харькова.

Дальше! Дубрава располагалась "между полем и холмом". Холм - это часть возвышенности, по которой проходил древний Муравский шлях, именуемый Покотиловской горой. Имение Михаила Щербинина располагалось в самом начале её.

Долина рек Лопань и Уды - это идеально ровное поле. Если смотреть снизу, со стороны поля, то слева и чуть ниже дубравы был разбит великолепный сад, начинавшийся прямо от дома Михаила Щербинина.

Дом длинной боковой стороной развернут на юго-запад, где за дорогой пруды с ажурными мостами, паром, мраморные беседки.

Летом заходящее за вершину Покотиловской горы, солнце алым пламенем отражалось в многочисленных окнах, окрашивая и дом, и сад волшебным, волнующим светом.

Сад в имении Михаила Щербинина славился на всю округу. Первый биограф дворян Щербининых Юрий Николаевич Щербачев так описывал этот сад: "Под парк с фруктовым садом отведено 36 десятин; разбиты цветники (садом Михаил Андреевич особенно интересовался, славный крепостной его садовник Парфений Поликарпов стал впоследствии городским садовником Харькова); вырыты два пруда, по берегам его посажены плакучие ивы, серебристые и канадские тополи; через пруды перекинуты диковинные мосты; устроен паром, беседки, фонтаны; в некоторых местах под деревьями положены огромные камни, вероятно привезенные издалека чумаками; в перелеске, вдавшемся в парк, вырублены кресла в дубовых пнях на корню; изваян из дерева какой-то монах, о котором теперь сохранилось лишь смутное предание; в лесной глуши на дубе взгроможден "эрмитаж" - что-то вроде жилища Робинзона; по дороге в усадьбу, на протяжении версты слишком, насажена аллея пирамидальных тополей, которая позднее, уже после смерти Михаила Андреевича, могла смело соперничать со знаменитой кисловодской аллеей, - а при въезде в парк поставлена затейливая арка из часто сколоченных березовых стволов и сучьев в бересте. На одном из прудов плавали лебеди; по саду расхаживали павлины".

Пушкин, естественно, был потрясен увиденным. Но особенно поразил его сам Щербинин. Куда делся суетливый, вечно кричащий проказник, а потом горделивый красавец, любимец столичных дам и любитель шампанского, тонкий гастроном и театрал! Впрочем, как оказалось, Щербинин остался и театралом, и ценителем экзотической кухни, но вот к дамам после женитьбы поостыл. Стал сдержан. Только иногда, уединяясь с Пушкиным в дубраве, улыбался знакомой, чуть ироничной, природно-высокомерной, с тончайшим налетом хандры улыбкой.

Поразительно, но Пушкин предсказал эту сцену в стихотворении "К Щербинину" ровно десять лет тому назад.

И мы не так ли дни ведем,

Щербинин, резвый друг забавы,

С Амуром, шалостью, вином,

Покаместь молоды и здравы.

Но дни младые пролетят,

Веселье, нега нас покинут,

Желаньям чувства изменят,

Сердца иссохнут и остынут.

Тогда без песен, без подруг,

Без наслаждений, без желаний

Найдем отраду, милый друг,

В туманном сне воспоминаний!

Тогда, качая головой,

Скажу тебе у двери гроба:

"Ты помнишь Фанни, милый мой?"

И тихо улыбнемся оба.

Если вспомнили друзья это стихотворение, то строчка "Скажу тебе у двери гроба..." должна была взволновать до мороза по коже. Пушкину оставалось жить чуть более семи лет, а Михаилу Щербинину одиннадцать.

За прошедшие годы изменилось все или почти все. Исчезли тысячелетние дубы, мосты и фонтаны. Ушли в землю или разбиты в щебень огромные камни, лежавшие у подножий ив и тополей. Но сами ивы и громадные тополи ещё стоят у тех же самых прудов, и заходящее солнце, скользнув красным языком по верхушке Покотиловской горы, заглядывает в окна бывшего помещичьего дома, словно пытаясь разглядеть, куда подевались его владельцы.

О доме следует сказать особо. Огромный и прекрасный парк требовал и соответствующего дома для владельцев. Однако средств не хватало, и дом получился более чем скромным. "Если Михаилу Андреевичу и удалось, - писал Ю.Н. Щербачев, - порасстроив свои дела, завести все эти роскошные усадебные принадлежности, то на постройку дома соответствующих размеров уже не хватило средств; поэтому дом был построен "временный" - деревянный, одноэтажный и хотя и поместительный, - однако гораздо меньший, чем "конюшня".

"Временный" дом сохранился до наших дней. Сегодня в нем размещается Карачевский лесхоз. Внутри сделали полную перепланировку, но, по сути, это все тот же помещичий дом начала XIX столетия, только балкона нет.

С балконом возникла небольшая проблема. В последних строчках стихотворения "Если ехать вам случится" Пушкин пишет, что он видит семейство помещиков на балконе.

Путник смотрит невидимо

На семейство, на балкон.

В одноэтажном здании балкона в современном понимании этого слова быть не могло. Объяснение нашлось в книге Щербачева. Он записал забавный случай, приключившийся с одним из крепостных Михаила Щербинина. "Увидав однажды с балкона, - пишет Щербачев, - в подзорную трубу, что воловик, пасший в поле версты за четыре от дома "череду", напрасно старался вытрусить на ноготь из пустого рожка нюхательного табаку, Михаил Андреевич послал ему с верховым понюхать табаку из своей табакерки. Воловик (Матвей Крищенко) до конца жизни рассказывал об этом случае как о чуде".

Значит, балкон был! Точнее, это веранда, с которой открывался прекрасный вид на все имение. Именно на этой веранде (балконе) Пушкин и увидел семейство Щербининых.

Так родилось стихотворение "Если ехать вам случится". Теперь оно существует с моими дополнениями. Предвижу радость критиков, но писать так писать! Тем более вместе с Пушкиным. В конце стихотворения Пушкин не поставил одно слово или фразу перед словом "развлечен". Чем мог быть развлечен путник, едущий по дороге мимо дома Михаила Щербинина? Впечатлением? Подходит и в строку хорошо ложится: "впечатленьем развлечен". Чем еще? Конечно, видом. Видом этим развлечен. Еще раз попробую прочесть все стихотворение вместе с вставками.

Если ехать вам случится

От Полтавы на Харков

Там, где Лопань струится

Меж отлогих берегов...

От большой дороги справа,

Между полем и холмом,

Вам представится дубрава,

Слева сад и барский дом.

Летом, в час, как за холмами

Утопает солнца шар,

Дом облит его лучами,

Окна блещут как пожар,

И, ездой скучая мимо,

Видом этим развлечен,

Путник смотрит невидимо

На семейство, на балкон.

В стихотворении "Если ехать вам случится" Пушкин детально описывает имение Михаила Андреевича Щербинина в селе Карачевка, неподалеку от губернского города Харькова.

Ответы часто порождают новые вопросы. Чего вдруг в 1835 году Александр Сергеевич Пушкин пишет черновик стихотворения, которое так и останется неоконченным?

1835 год - это год кризиса для Пушкина. кризиса семейного, кризиса финансового, кризиса физического состояния - он перестал ощущать себя молодым, наконец, кризиса поэтического творчества. Поэт, быстро перемахнув стадию прозаика, становится историком.

Друзья его заметили, что чем больше внимания Пушкин уделяет изучению истории, тем сильнее увеличиваются его долги. Они пытались помочь советом. Одним из первых высказался Плетнев.

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,

Оставленный роман мой продолжать

И, потчуя стихами, век железный

Рассказами пустыми угощать;

Ты думаешь, что с целью полезной

Тревогу славы можно сочетать,

А для того советуешь собрату

Брать с публики умеренную плату;

За каждый стих по 10 рублей

Составит (стало быть) за каждую строфу сто сорок

Оброк пустой для нынешних людей.

Неужто жаль кому пяти рублей?

Пустое! Всякий даст без отговорок!

С книгопродавца можно взять,

Ей-ей.

Пушкин понимает, что его первый издатель и друг прав, как правы и все, кто советует ему написать продолжение романа "Евгений Онегин".

Конечно, Пушкину не хочется возвращаться к произведению, которое он писал более восьми лет. Скрупулезный Владимир Набоков подсчитал: "...с 9 мая 1823 года по 5 октября 1831 года".

В 1835 году Пушкин пишет стихотворение "Вы за "Онегина" советуете, други", отразившее не только сам факт советов друзей, но и серьезную внутреннюю борьбу.

Вы за "Онегина" советуете, други,

Опять приняться мне в осенние досуги.

Вы говорите мне: он жив и неженат.

И так, роман не кончен - это клад:

Вставляй в просторную, вместительную раму

Картины новые - открой нам диораму:

Привалит публика, платя тебе за вход

(Что даст тебе и славу и доход).

Пожалуй - я бы рад

Так некогда поэт.

За продолжение "Евгения Онегина" книгопродавцы готовы были заплатить вперед. Возможно, Пушкин вспомнил, что в 1824 году издатель Сленин предлагал ему за "Онегина" любую сумму. Пушкин писал об этом князю Вяземскому: "Сленин (издатель) предлагает мне за Онегина сколько захочу".

Конечно, это реальное решение денежных проблем, но долг главы семьи все чаще вступает в противоречие с долгом художника.

Друзья не ведали, что того, прежнего Пушкина, легко писавшего изящные строфы "Евгения Онегина", уже нет.

Для него пришло время выбирать. Угнетает чувство уходящего времени. В 1834 году появляются проникновенные строки:

Пора, мой друг, пора. Покоя сердце просит

Летят за днями дни и каждый час уносит

Частичку бытия...

Он робко пытается возражать: "Пожалуй - я бы рад..." Долг художника, который выше практических расчетов, интересов семьи и даже государства, повелевал ему писать историю, историю Петра Великого, и не нашлось никого, кто поддержал бы Пушкина в сложное для него время. Он - "усталый раб" бежит в "обитель дальную трудов и чистых нег" - в Михайловское, презрев упреки жены, придирки властей, провожаемый хором друзей-советчиков.

В мои осенние досуги,

В те дни, как любо мне писать,

Вы мне советуете, други,

Рассказ забытый продолжать.

Вы говорите справедливо,

Что странно, даже не учтиво

Роман не конча перервать,

Отдав его уже в печать,

Что должно своего героя

Как бы то ни было женить,

По крайней мере уморить,

И лица прочие, пристроя,

Отдав им дружеский поклон,

Из лабиринта вывесть вон.

Пушкин не хотел и не мог вывести из лабиринта ни Онегина, ни других героев. Он сам все дальше и глубже погружался в лабиринты истории. Он хотел так мало: пусть его все оставят в покое, если не навсегда, то хотя бы на некоторое время.

Практические советы друзей-советчиков не оставляли Пушкина и в Михайловском. Он, видимо, часто думал: а не возродить ли Онегина?

Действительно, а почему бы и нет! Да и придумывать, собственно, ничего не придется. Ведь Онегин жив и здоров. Он женат, и дети есть. Бери и пиши.

Здесь следует объяснить, о ком идет речь: о Михаиле Андреевиче Щербинине. Существует мнение, что именно с него списал Александр Сергеевич Пушкин многие черты Евгения Онегина.

Юрий Николаевич Щербачев уделил этому вопросу значительное место в своей работе "Приятели Пушкина Михаил Андреевич Щербинин и Петр Павлович Каверин".

Существовало определенное внешнее сходство между Михаилом Щербининым и пушкинским Евгением Онегиным. Щербачев, хорошо знавший иконографию дворян Щербининых, писал: "Все в тех же Бабаях, в числе различных фамильных изображений сохранились и портреты Михаила Андреевича; из них один, поясной, масляными красками, писанный, вероятно, тотчас по выходе его в отставку, т.е. около 1824 г., представляет красивого молодого человека в статском, с тонкими, правильными чертами, высоким лбом и зачесанными назад темно-русыми волосами. В самой осанке, во взгляде умных сине-серых глаз, едва заметной улыбке красивого рта как будто просвечивает, сквозь оболочку светской выдержки и благовоспитанности, самодовлеющая гордость, сознательное принципиальное высокомерие и легкое пренебрежение ко всему. Но при этом в выражении лица есть что-то почти приветливое, привлекательное, обаятельное... На мой взгляд, это портрет Онегина, хотя уже изведавшего жизнь, но сравнительно ещё благодушного, выслушивающего за бутылкой вина признания Ленского или собирающегося ехать с ним в первый раз к Лариным".

Портрет, о котором говорит Щербачев, исчез, как и десятки других портретов и картин, хранившихся в доме Щербининых. Один из них внезапно обнаружился в Харьковском художественном музее.

Известный искусствовед А.М. Амшинская в работе "Василий Андреевич Тропинин" сообщила, что в Харьковском художественном музее хранится портрет Михаила Андреевича Щербинина, написанный Тропининым в 1842 году.

Спешу в музей. Несколько работ В.А. Тропинина расположены в небольшой комнатке на втором этаже.

К сожалению, Амшинская не атрибутировала данную работу, и вопрос о том, кто из братьев Щербининых изображен на портрете из Харьковского художественного музея, пока остается открытым.

Таким образом, резюмируя все вышеизложенное, можно с уверенностью утверждать, что осенью 1835 года Пушкин, находясь в селе Михайловском начал писать продолжение романа в стихах "Евгений Онегин".

В первой главе герой - Евгений Онегин - едет в имение своего дяди, который серьезно заболел. А в первой главе второго тома автор едет в деревню своего героя Онегина-Щербинина, владевшего деревней Карачевка в Харьковском уезде.

Послесловие

Не первый раз перечитывая рукопись книги, я каждый раз чувствую многоплановость возможных выводов. Книга живет своей жизнью и сама по себе изменяется. Теперь я - читатель, понимающий, что книга открывает значительный простор.

Я-автор и я-читатель разделены, как в Пушкине разделены художественный гений и человек. Сразу вспоминаются слова лицейского товарища Пушкина барона Корфа, назвавшего поэта в своих воспоминаниях "дрянной человек". Нельзя этот отзыв списывать на личную неприязнь.

В личной жизни Пушкин часто невыносим. Представьте: вы - в театре, а сидящий впереди молодой человек громко комментирует происходящее на сцене. Размахивает при этом руками. Смеется. Вы, конечно, делаете замечание, а вам обещают набить морду. После чего друзья хулигана запугивают вас до такой степени, что вы идете к нему извиняться. Думаю, что вы примените словечко более сильное, чем "дрянной".

Но такой случай действительно произошел в театре с неизвестным армейским майором, а хулиганил молодой Пушкин.

У гениев есть вечная индульгенция на исключительность. Некие почти номенклатурные привилегии.

Пушкин, например, имел многочисленные романы с замужними женщинами, и мы только посмеиваемся вместе с ним над незадачливыми мужьями-рогоносцами. Но пришло время, и сам Пушкин обзаводится громадными рогами. И что? Мы ему сочувствуем. Как мы ему сочувствуем!

В поэте совмещалось низкое и великое. Он мог написать о чудном мгновении и о "гении чистой красоты" и тут же в одном письме описать филейные прелести Анны Петровны Керн, правда не называя её имени, а в другом, похваляясь перед приятелем Алексеем Вульфом своими мужскими победами, прямо говорить об интимной близости с любвеобильной Анной Петровной, которая за свою долгую жизнь имела счастье быть сексуальным полигоном для многих молодых, а впоследствии известных литераторов. И как назвать такого человека? Жертва. Святость жертвы изначальна, а если жертва гениальна, то изначальна и высока. Но жертва не бывает без жреца, без того, кто держит ритуальный нож. В нашей трагедии таким верховным жрецом мог быть только император Николай I. А Бенкендорф, всесильный начальник Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и шеф жандармов становится орудием, правда весьма опасным и изощренным.

Я не допускаю, что император дал прямое указание ликвидировать Пушкина. Он этого делать не должен. Но достаточно выразить этакое недовольство несносным гением, а остальное - дело Александра Христофоровича Бенкендорфа, царедворца, угадывающего мысли своего господина.

Мне возразят: зачем тогда император встречался с Пушкиным и потребовал дать слово не драться на дуэли? Но согласитесь, как приятно осознавать, что ты, первое лицо государства, обеспокоено судьбой первого поэта России. А дабы это стало достоянием гласности, первое лицо и пригласило к себе поэта и при свидетеле Жуковском уговаривает Пушкина не рисковать его драгоценной жизнью ради сведения счетов с какими-то мерзавцами. А тем временем Бенкендорф готовит группу: Дантес-Геккерн, Д'Аршиак-Данзас.

Позвольте, а Данзас тут при чем? Он лицейский друг Пушкина и секундант на последней, смертельной дуэли.

Поведение Данзаса во время и после дуэли наводит на мысль о вхождении его в группу, которая должна ликвидировать Пушкина.

Плевать им на его гениальные произведения. Они - механизмы и приводные ремни государства, громадной империи, каток которой расплющит каждого, кто стоит на его пути.

Пушкин прикоснулся к интересам императора и, следовательно, интересам государства. Он имел наглость заявить при личной встрече с Николаем Павловичем, что подозревает его в связи с Натальей Николаевной.

Это - дерзость непозволительная. Император, как отец нации, по определению имеет право обладать всеми девицами и женами, живущими в пределах его империи.

Вспомните факты истории: царю выбирают невесту из всех девиц, которые красивы и здоровы, а он выберет одну, а спустя время меняет на другую. Петр Великий, живя с первой женой, терпел, терпел, а потом отправил её в монастырь и зажил как настоящий реформатор, параллельно не обделяя вниманием жен и любовниц своих сподвижников и боевых друзей.

Право вожака стаи, а государство - сложный слепок с её организационных правил, - иметь каждую самку, какую хочет. Россия и российское общество XIX века ещё не ушли далеко по ступеням цивилизации, чтобы отказать государю в его праве выбора. Это не есть разврат, это - атавистический, стаеформирующий принцип, иногда, впрочем, очень приятный. Современная демократическая цивилизация лишила вожака такого права. Поэтому многие умные люди, в ком ещё живы древние инстинкты, отказываются избираться на высшие должности в государстве.

Особо следует сказать о Ганнибале. Последние годы популярна версия Дьефоне Гнаманку, уроженца республики Чад, о том, что Абрам Ганнибал был родом из тех мест Центральной Африки, где когда-то существовал город Лагон. В серии "Жизнь замечательных людей" вышла его книга об Абраме Петровиче Ганнибале, правда, эта красивая версия наличия города Лагон, расположенного вблизи озера Чад, никами другими доказательствами не перегружена.

Никого не интересует, что на древней и современной картах можно найти десяток городов с этим названием: от Лугани на Украине до городов в Китае и США.

Если нравится такая версия, почему не добавить ещё один аргумент в её пользу. Он связан с происхождением имени Ганнибала. Отбросив заумные разговоры о семитском происхождении, методом созвучия можно предположить, что Абрам Петрович Ганнибал в момент его появления в России носил кличку Каннибал, то есть людоед. Трудно отрицать тот факт, что в XVIII веке в Африке в пищу употребляли человечинку.

Тогда кличка "Каннибал" была вполне точна, но в среде немцев, составляющих большое число среди придворных и обслуги, начальное "К" легко перешло в "Х", а затем в "Г".

Получив чины и поместья, Абрам Петрович должен был подыскать себе приличное имя. Остроумный и образованный Абрам переделал мрачноватую кличку в благородное имя "Ганнибал". Оно прижилось.

Но нравы людоедские ещё долго имели место в этом роду. Сам Абрам Петрович, на жизнь которого мы смотрим с уважением как на жизнь замечательного человека, да и другие Ганнибалы любили побаловаться плетью. Крестьяне из имений Ганнибалов Суйда, Петровское и Михайловское ещё во времена Пушкина вспоминали, что от Ганнибалов людей на простынях выносили. Да что каких-то людей, - свою первую жену замечательный человек Абрам Петрович Ганнибал годами держал на цепи, применяя методы физического воздействия к непокорной.

Одним словом: "каннибал".

Думаю, в ближайшей будущем, Бог даст, читателя ждут ошеломляющие открытия, связанные с жизнью и творчеством Александра Сергеевича Пушкина.

Новая книга уже зреет. Хорошо бы, пока она будет писаться, решить хотя бы один вопрос: где погребен Пушкин? Если вскрытие погребения будет произведено, если будет найдена или не найдена пуля, убившая его, то и российская пушкинистика может совершить решительный поворот и от бессмысленного топтания, пользы от которого ноль, перейти, наконец, к подлинному изучению жизни и творений великого российского поэта.

Исходя из возможности выяснения подлинных обстоятельств смерти Пушкина, я, Зинухов Александр Николаевич, обращаюсь к Президенту Российской Федерации В.В. Путину с предложением: рассмотреть возможность создания Временной государственной комиссии по изучению обстоятельств гибели великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, с привлечением криминалистов и следователей, которые должны ответить на один вопрос: выстрелом из какого оружия убит Пушкин?

Одновременно инициировать всеобщую экспертизу пушкинских автографов, хранящихся в архивах Российской Федерации.