sci_psychology Мэрион Вудман Опустошенный жених. Женская маскулинность. Аналитическая психология

Опустошенный жених открывает основу для исследований психологического воздействия патриархальности. В этой книге автор продолжает переосмысление женственности. При этом внимание читателя акцентируется на множестве путей, в которых перспектива развития женщины может быть подорвана искалеченными отношениями с внутренней маскулинностью, лишая ее духовности и способности отстаивать истину. Такой разрыв внутреннего брака приводит к истощению внешних отношений и — как следствие — к разводу. Однако Мэрион Вудман дает и надежду — снимая завесу с творческого потенциала, характерного для отношений, ожививших маскулинную составляющую психики. Как и в своих предшествующих книгах, для демонстрации исцеляющей динамики бессознательного она использует яркие образы, взятые из литературы, поэзии, сновидений и личных переживаний. Вместе с тем она дает представление о приземленном видении интегрированной внутренней маскулинности — истинного жениха, которое существенно выходит за границы обыденных понятий мужчины и женщины. В книге говорится о нашей жажде целостности, достижимой не на одном, а на многих уровнях; автор обращается не только к нашему интеллекту, но и к нашим чувствам. Радикально изменяя представление о внутренней маскулинности и у мужчин, и у женщин, книга позволяет найти основание не только для более зрелых человеческих отношений, но и для гармоничного отношения к природе.

2001 ru ru
shum29 au.shum@gmail.com Book Designer 4.0 23.09.2007 www.natahaus.ru Shapokljak BD-MGTFM2CC-DTDQ-MCI4-D8HU-VS1EFOTXLKNJ 1.0

v 1.0 - создание fb2 - shum29

Опустошенный жених. Женская маскулинность. Аналитическая психология Инфра-М М. 2001 5-16-000538-2

Мэрион Вудман

Опустошенный жених. Женская маскулинность. Аналитическая психология

Индивидуализация отрезает человеку путь от личных удобств и, следовательно, от общества. Это происходит вследствие вины за весь мир, которая за ним остается. Это вина, которую он должен попытаться искупить. Он должен предложить за себя какой-то выкуп, то есть должен отдать обществу ценности, которые окажутся ему равноценной заменой из-за отсутствия в обществе его личности.

К.Г. Юнг

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Я рад предложить вниманию читателя очередную книгу действующего юнгианского аналитика Мэрион Вудман (изданную Центром изучения Юнгианской Психологии Inner City Books). Книга весьма полезная, ибо в ней автор подробно разбирает несколько интересных клинических случаев из собственной практики. Можно с уверенностью сказать, что ее основной темой является женская психология. Однако, по утверждению автора, «психология не может быть ни женской, ни мужской - только той и другой одновременно». На мой взгляд, это вопрос дискуссионный, ибо до сих пор никто наглядно не доказал отсутствия в психологии половой идентичности. Но даже если бы так оно и было, как тогда согласовать ее отсутствие с физиологией пола, с представлением человека о своем теле, во многом формирующим и изменяющим его психологию?

Итак, вы все же читаете книгу о женской психологии. При этом на протяжении всей книги автор оперирует понятиями «маскулиинность» и «женственность», подвергая психологическому анализу и каждую из этих составляющих в отдельности, и взаимодействие их между собой. Этот «юнгианский» подход имеет ничуть не меньше права на существование, чем, например, теория «объектных отношений». При этом необходимо отметить, что юнгианские психологи, совершенно не отрицая объектных отношений и даже изящно встраивая эту модель в свою практическую работу, выходят далеко за ее рамки. Говоря упрощенно, юнгианская психология имеет дело с объектными отношениями как на индивидуальном уровне (то есть на уровне комплексов), так и уровне коллективном (то есть на уровне архетипов, а значит, учитывая влияние мифологии, религии и культуры). Нет никаких сомнений, что тогда эти «объектные отношения» становятся значительно более многомерными. Насколько такое расширенное (или углубленное) понимание психики полезно для лечения конкретной невротической личности - вопрос опять же дискуссионный. Но, устраивал такую дискуссию, было бы полезно рассмотреть эффективность и других, так называемых терапевтических подходов, например бихевиоризма или, хуже того, «гуманистической психологии» (будто вся остальная психология негуманистическая). Я уже не говорю о выхолощенных советских теориях, выдуманных на потребу коммунистической идеологии, как, например, «теория деятельности». То есть последователи этой теории думали о том, как делать, пока мировая психология делала и осмысливала, что делается. Одним из печальных последствий практического применения этой теории оказался вакуум, образовавшийся на месте психотерапии и других направлений практической психологии, где надо знать дело, а не «теорию деятельности».

Однако в развитии отечественной психологии существует и другая сторона. Если «раньше» многие психологи были правоверными «учеными», то «здесь и теперь» они стали отъявленными «гуманистами», «психоаналитиками», «гештальтистами», «юнгианцами» и т.п. То есть речь идет о бессознательном, конъюнктурном, а то и вовсе случайном выборе того или иного направления. Маятник психологической моды (или конъюнктуры) качнулся «на запад» и потащил за собой значительную массу советской психологии. Но прошло время и, судя по всему, маятник дошел до своего крайнего «западного» положения и теперь возвращается обратно. А это значит, что психотерапия перестает быть модной. И слава богу. Клиента (или пациента) не интересует, кто избавит его от невроза: «гештальтист» или «гуманист». Главное, чтобы помог. А потому в психотерапии путем естественного отбора останутся те, кто способен работать: работать, в первую очередь, самостоятельно и над собой. История не оставила нам иного выбора. Либо мы переосмыслим все, что сделано без нас, и с этого момента пойдем дальше (то есть будем «развиваться»; это слово любят произносить все психологи), либо будем продолжать заниматься игрой в понятия. Понятия могут остаться прежними (например, «ориентировочные основы деятельности», или «гуманистическая психотерапия», или «взрослый, родитель, ребенок») или измениться (например, на «перенос и контрперенос», «аниму и анимус», «фигуру и фон» и т.п.). Иными словами, либо современные практикующие психологи и психиатры смогут понять основные психофизиологические механизмы и помогать людям, либо это сделают психиатры и психологи следующего поколения, не отягощенные «теориями» деятельности. Людям нужна реальная помощь или конкретнее - результат.

Что-то подобное я уже писал в предисловии к своему переводу книги Уоррена Штейнберга «Круг внимания». Вернуться к этой теме меня побудили рассуждения Мэрион Вудман о влиянии патриархальности на развитие осознанной женственности. Эти рассуждения приводятся в контексте анализа солярного мифа. Вообще тема «отцов и детей» является исключительно актуальной для современной России, а происходящее в отечественной психологии может послужить лишь одной из иллюстраций к общей картине жизни. В переведенной мной книге Юджина Моника «Кастрация и мужская ярость» тема отношения патриархальности и маскулинности является стержневой. Тема развития человека и человечества вообще исключительно актуальна для западной психологии. Через несколько лет мы решим основные экономические проблемы, и тогда эта проблема станет хтя нас не менее важной, чем для Запада. Не решив проблему «отцов и детей» (в этом смысле Грибоедова вместе с Тургеневым, наверное, можно назвать первыми русскими психоаналитиками), мы не можем решить проблему смысла жизни. Но что такое «патриархальность» в нашем понимании? С чем-то подобным мы уже сталкивались. Помните: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». И далее по Тургеневу. На Западе этот процесс развивался эволюционным путем. Правда, не тысячу лет, как в России, а две тысячи. И пришел к тому, что молодежь использует все новейшие достижения технократического общества, от самых сильных наркотиков до интернета, чтобы уйти от этого общества в мир виртуальный. Мы пока отстаем. Но здесь отставание гораздо меньше, чем, например, в нашем понимании патриархальности. Поэтому, на мой взгляд, психологам имеет смысл потратить какое-то время, чтобы это понимание как-то расширить, если не углубить. Мы пережили и до сих пор переживаем сильнейшую ломку, когда окружающая жизнь изменяется так, что большинство людей лишаются минимальной адаптации. В связи с этим теряется сам смысл психотерапии, решающей проблему адаптации невротической личности к стабильным условиям жизни. С другой стороны, проблема «отцов и детей» решается сама собой и, как всегда в России, решается крайне болезненно: опыт отцов (членов КПСС, кандидатов наук, заслуженных деятелей науки и культуры, мастеров спорта, членов разных союзов и т.п.) для детей бесполезен. Встает серьезный вопрос о необходимости знаний законов Ньютона, тригонометрических функций и Достоевского. Это другая сторона медали, называющейся «работа на результат».

Итак, согласно западным психологам-аналитикам, узкие рамки патриархальности лишают человека инициативы и творческой активности. Мы, жители России, вышедшие живыми из коммунистической душегубки (в прямом смысле этого слова), пока еще слабо осознаем, но уже хорошо чувствуем, что западный образ жизни несет для нашей истосковавшейся по воле душе другие серьезные ограничения. Прежде чем слепо копировать те или иные западные концепции (особенно в психологии), хорошо бы предварительно понять особенности нашей психики, в которую мы собираемся эти концепции встраивать. Дело даже не в том, приживется или не приживется эта «гуманистическая» или «негуманистическая» психология, а в том, что она имеет свои естественные западные корни. В Якутске тоже можно выращивать ананасы и наклеивать на них ярлык «якутский ананас», можно даже их экспортировать, но зачем?

Чтобы показать на каком-то примере, в чем состоит суть моего взгляда, я хочу вкратце рассмотреть (ни в коем случае не прибегая к тщательному анализу - не время и не место) фрагмент древнерусской повести XV века. Основной смысл этой работы заключается в том, чтобы донести до читателя очень конкретное понимание того, что, несмотря на общие мифы и архетипы, общие сказочные мотивы, одинаковые комплексы, наполнение архетипов и содержание комплексов оказывается разным. Российская психология имеет не меньше отличий от западной психологии, чем сходств с ней. И эти различия существуют не только в культуре, но и в структуре психики. Причем иногда они становятся кардинальными. Поэтому нам, уставшим от уникальности и загадочности своей русской души, имеет смысл вовремя опомниться и не спешить списывать уроки у своего «старшего западного брата», который изо всех сил старается сделать работу над ошибками. Причем он хочет сделать ее как следует, а потому не прочь потихоньку срисовать у «младшего брата» его детские каракули, в которых, как говорят психологи, можно найти то творческое зерно, которое благодаря стараниям патриархальных учителей с возрастом пропадает. Эти учителя, как пишет Мэрион Вудман, всегда знали, знают и будут знать, что правильно, а что нет.

Перед анализом конкретных ключевых эпизодов этой легенды мне представляется важным напомнить читателю о сути мифа о герое, поражающем дракона, а также о его символическом прочтении. Герой убивает змея, который является настоящим бедствием для жителей какого-то царства, города или селения. Возможно, после убийства дракона он освобождает плененную им девушку (или девушек). Сам герой либо становится правителем этого царства или города (например, женившись на освобожденной принцессе), либо, как Геракл после убийства Лернейской гидры, совершает новые подвиги, предначертанные ему судьбой (как стрелок у Высоцкого: «чуду-юду уложил и убег»). Возможны и другие, менее распространенные сюжетные линии. Ключевая интерпретация этого мифа такова: А у князя был родной брат по имени Петр… Услыхав от брата своего, что змей назвал того, от чьей руки ему надлежит умереть, Петр стал думать без колебаний и сомнений, как убить змея. Только одно смущало его - не ведал он ничего об Агриковом мече.

Было у Петра в обычае ходить в одиночестве по церквам. А за городом стояла в женском монастыре церковь Воздвижения честного и животворящего креста. Пришел в нее Петр помолиться. И вот явился к нему отрок, говоря: «Княже! Хочешь, я покажу тебе Агриков меч?» Он… ответил: «Да, увижу, где он!» Отрок… показал князю в алтарной стене меж: плитами щель, а в ней лежит меч… Петр взял тот меч, пошел к брату и рассказал ему обо всем. И с того дня стал искать подходящего случая, чтобы убить змея.

А дальше дается очень интересное описание поединка с драконом, которое я приведу полностью:

Каждый день Петр ходил к брату своему и к снохе своей… Раз случилось ему прийти в покои к брату своему, и сразу же от него пошел он к снохе своей, в другие покои, и увидел он, что брат его у нее сидит. И, пойдя от нее назад, встретил он одного из слуг брата и сказал ему: «Вышел я от брата моего к снохе моей, а брат мой остался в своих покоях, и я, нигде не задерживаясь, быстро пришел в покои к снохе моей и не понимаю и удивляюсь, каким образом брат мой очутился раньше меня в покоях снохи моей?» Тот же человек сказал ему: «Господин, никуда после твоего ухода не выходил твой брат из покоев своих!» Тогда Петр уразумел, что это козни лукавого змея. И пришел он к брату и сказал ему: «Когда это ты сюда пришел? Ведь я, когда от тебя из этих покоев ушел и, нигде не задерживаясь, пришел в покои к жене твоей, то увидел тебя сидящим с нею и сильно удивился, как ты пришел раньше меня. И вот снова сюда пришел, нигде не задерживаясь, ты же, не понимаю как, меня опередил и раньше меня здесь оказался?» Павел лее ответил: «Никуда я, брат, из покоев этих, после того как ты ушел, не выходил и у жены своей не был». Тогда князь Петр сказал: «Это, брат, козни лукавого змея - тобою мне является, чтобы я не решился убить его, думая, что это ты - мой брат. Сейчас, брат, отсюда никуда не выходи, я же пойду туда биться со змеем, надеюсь, что с Божьей помощью будет убит лукавый этот змей».

И, взяв меч, называемый Агриковым, пришел он в покои к снохе своей и увидел змея в образе брата своего, но, твердо уверившись в том, что не брат это его, а коварный змей, ударил его мечом. Змей же, обратившись в свое естественное обличье, затрепетал и умер, обрызгав блаженного князя Петра своей кровью…

Попробуем немного поразмышлять над этой проблемой, взяв конкретную и очень известную русскую средневековую легенду, позже ставшую повестью. Налицо все характерные признаки мифа об убийстве дракона. То есть тема, безусловно, существует. Однако наряду с ней рассмотрим не менее важные вариации. Одна из них, и, наверное, основная, состоит в том, что змей принимает обличье Павла (правителя) и соблазняет его жену. Рассмотрим ряд возможных интерпретаций этой особенности сюжета:

Змей (Великая Мать) и Павел (патриарх-правитель) соотносятся как внутреннее и внешнее, содержание и форма;

Змей (в облике Павла) является его патриархальной тенью, его альтер-эго; Змей силой овладевает его женой (Великая Мать, пожирающая развивающуюся женственность);

Змей принимает обличье Павла - брата Петра (мотив двойника; герой уничтожает Великую Мать, тень Отца-Патриарха ценой попадания патриархальной тени - змеиной крови [см. главу 7]);

Змей (Великая Мать) знает о своей гибели и предрекает ее (осознание своей роли и гибели - факт жертвоприношения в чистом виде);

Петр сознательно убивает Змея, принявшего образ Павла (то есть осознанно приносит в жертву брата).

Каждая из этих интерпретаций имеет право на существование. Более того, фактически ни одна из них не противоречит остальным. Но все-таки ключевым моментом являются два последних обстоятельства, которые свидетельствуют о том, что совершается скорее не убийство, а жертвоприношение. А теперь обратимся к Мэрион Вудман:

Миф о солярном герое, открывающем в сражении с драконом путь к самопознанию, чрезмерно перегружен убийством. Присущая этому мифу энергия уже иссякла, и сейчас мы боремся с насилием, вызванным ее воздействием.

Ключевым моментом для понимания убийства дракона является противоположность между материей и духом; при этом материя не только оказывает сопротивление духовному свету, а стремится к разрушению во имя вечного мрака.

Здесь я не удержусь от того, чтобы привести строчку из марша авиаторов, в котором нас прямо-таки распирает от гордости за свой разум, который нам дал «вместо сердца пламенный мотор». Какие еще нужны комментарии?

Потерялся символический смысл убийства как жертвоприношения, ведущего к трансформации. Трансформация приводит к потоку энергии, направленному из бессознательного в сознание. Когда убийство дракона обрело определенную форму, мать превратилась в конкретную материю…

Трансформация отношений может произойти только в процессе истинного понимания разницы между убийством и жертвоприношением. В обоих случаях уничтожается или подавляется энергия, но мотивы этого уничтожения совершенно разные. Убийство уходит своими корнями в потребности эго во власти и доминировании. Жертвоприношение имеет своим истоком подчинение эго управляющему центру Самости… Очень часто мы лишь ретроспективно можем распознать, что есть что.

Итак, уважаемый читатель, я попытался убедить Вас в том, что в древнерусской легенде, довольно экстравагантной версии мифа о солярном герое, фактически идет речь не об убийстве, а о жертвоприношении. Более того, как известно, в повести существуют два мотива, и как раз второй из них - мотив о мудрой деве*. В повести это - Феврония", именно то просветленное женственное сознание, о котором говорит Мэрион Вудман:

Привнесение такого просветленного женственного сознания, которое в Ветхом Завете идентифицируется с образом Софии, или женской мудрости, оказывается для нас серьезной альтернативой патриархальному мифу об убийстве дракона.

После ряда непростых испытаний совершается бракосочетание Петра и Февронии, на символическом языке - священный брак солярного героя и мудрой девы, а на языке глубинной психологии - интеграция преодолевший свой страх развитой маскулинности и осознающей себя женственности. Таким образом, сюжет древнерусской легенды XV века мог бы служить прекрасной иллюстрацией к первой главе этой книги. К сожалению, нет ее перевода на английский язык (а точный хороший перевод - это сама по себе проблема). Но, с другой стороны, есть перевод на русский язык очень интересной книги Мэрион Вудман, и читатель сам может попробовать сопоставить то, что по тем или иным причинам не сделали ни автор, не переводчик (в этом небольшом вступлении). Хочется отметить еще одно очень важное обстоятельство: Петр нашел Агриков меч в алтаре церкви Воздвижения честного и животворящего крести, находящейся в женском монастыре. То есть символ чистой одухотворенной маскулинности находится в святая святых непорочной женственности, Христовой невесты. Это уже символ, несущий огромный энергетический заряд. От такой богатой символики у меня, например, просто захватывает дух.

Однако пора остановиться. Думается, нет никакой необходимости делать какие-то категоричные выводы в отношении сходств и различий западной и российской психологии. Читатель может сделать их сам. Хочется лишь отметить, что все, что нам так подробно и аргументировано объяснила в своей книге Мэрион Вудман, очень образно и красиво рассказала средневековая русская легенда. Западу понадобилось пять веков, чтобы понять проблему. А нам все было как-то не до того, чтобы ее понимать, научившись читать русские легенды, Тургенева и Достоевского. И тогда бесы из литературы перешли в жизнь. Жертвоприношение перестало быть символическим и превратилось в братоубийственную бойню. А бесы стали множиться на радость картавым дедушкам и усатым отцам. И тогда жертвоприношение стало частью советской светской жизни. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». И сделали. Так стоит ли сейчас советским авраамам обижаться, что на многие профессии существуют негласные возрастные ограничения?

Наконец, мне хочется выразить огромную признательность автору этой книги Мэрион Вудман, а также Дэррелу Шарпу, главному редактору Центра изучения Юнгианской Психологии Inner City Books за огромную поддержку и помощь в издательстве этой и других книг. С каждой новой публикацией книги во мне крепнет уверенность, что издания переводов будут продолжаться. По крайней мере, пока мы будем видеть в этом смысл.

В. Мершавка

Май 2000 г.

ВВЕДЕНИЕ

Не становится ли битва между полами все более и более суровой? Как патриархальность может влиять на психологическую дистанцию между мужчиной и женщиной? Почему пропадают зря наши усилия перекинуть мост через эту пропасть? Зачем так важно знать динамику бессознательного? Как увиденные сны могут послужить руководством для нашего исцеления? Это лишь некоторые вопросы из многих, затронутых в данной книге.

Будучи аналитиком, я каждую неделю работала с множеством сновидений. Хотя образы, которые появляются в сновидениях моих пациентов, кажутся им личными, я вижу, как одинаковые или очень похожие образы повторяются из раза в раз и в моей клинической практике, и в сновидениях участников семинаров, проводившихся на всей территории страны, от одного побережья до другого, Когда появляется та или иная тема, я принимаюсь за исследование двадцати-тридцати сновидений, которые к ней относятся. При этом стараюсь проанализировать, где существуют энергетически заряженные (и потому недоступные для эго) комплексы, как можно эту энергию высвободить и куда ее направить. Когда мне удается распознать то, что находится за известным паттерном, я выбираю конкретный сон, в котором находят воплощение пути движения энергии, концентрирую на этих путях внимание, а затем проверяю свои выводы на похожих сновидениях. Хотя каждый сон уникален для сновидца, обязательно появляются архетипические паттерны, раскрывающие запасы развивающей энергии, существующей в культурных слоях коллективного бессознательного.

Все сновидцы, о которых говорится в этой книге, за исключением одного, в течение последних пяти лет проходили анализ и некоторые разные виды телесной терапии. Они осознавали необходимость медитации над образом, позволявшей им найти скрытую в нем исцеляющую энергию и некий потенциал, выступающий в качестве проводника в повседневной жизни. Эти люди развивали в себе искусство интерпретации собственных сновидений. Как и любому другому человеку, им иногда требовался сторонний взгляд, помогавший очищению символа отличного материала; обычно они могли ощущать и понимать содержание своего сна и с почтением относиться к непостижимым для них таинствам.

Многие сновидения, в особенности приходящие из архетипических глубин, в значительной степени являются классическими. В этих же глубинах рождается подлинное искусство, обладающее определенным сходством в структуре, в образном представлении и языке сновидении, как бессознательно сделанные фотографии хорошо понятной ситуации.

Можно, конечно, поспорить, что во многих современных сновидениях, как и во многих произведениях искусства, возникает «груда обломков разных образов», порожденных фрагментами архетипического поля, имеющих паттерны, сходные с паттернами, описанными в поэме Т. Элиота Невозделанная земля» или в романе «Улисс». В таком случае эти «обломки образов» скорее проявляются на уровне предсознания. Можно поспорить, что при поступлении сновидения из сферы бессознательного в сферу сознания оно теряет часть своей энергии на уровне предсознания, и, как отметил Элиот, при более внимательном чтении эта энергия иногда может больше мешать, чем способствовать восприятию поэмы.

Можно поспорить и с тем, что анализ сновидения подобен подробному разбору на уроке шекспировского сонета. Однако, если этот сонет имеет для нас такую ценность, чтобы проводить над ним час за часом, стараясь понять живой смысл основного образа, досконально уяснить функцию аллитераций, содержащихся в музыке гласных в той или иной фразе, например: «теченье тайных сладких дум», насколько эти тона влияют на наши чувства, и как это все и нечто еще образует гармонию четырнадцати строк в великой целостности. Поняв это, мы можем прочитать поэму вслух и застыть в благоговейном молчании в присутствии гения.

В той же степени истинны сновидения. Но что за потрясающий гений, с которым мы засыпаем каждую ночь? Что за мир, в котором конкретные образы раскрывают наш внутренний мир и связывают его с внешним? Как бы мы ни надеялись узнать имя этого гения, неизменно возникает один основной паттерн. Юнг называл его естественным стремлением к целостности, которое определяется Самостью (образом бога в регулирующем центре личности).

Все происходит, словно жизнь в истинном ее понимании предоставляла нам возможность родиться несколько раз. Какое-то время мы движемся в ее потоке, а затем вдруг или постепенно существующее положение дел перестает нас удовлетворять. Работа не интересует нас так, как раньше, партнер теряет свою привлекательность, а прежние пути не позволяют достичь цели. Соотнеся это обстоятельство с естественным психическим ритмом, мы окажемся в изоляции от мира, прямо в материнской утробе, потеряв уверенность в том, кто мы такие и что с нами происходит. Если удастся вытерпеть всю боль и скорбь угасания старой жизни и вынести все муки распятия в процессе трансформации, мы переживем второе рождение. И тогда в течение нескольких лет сможем получать наслаждение от ровного течения жизни. Но наступает время, когда снова возникает процесс разделения противоположностей, стимулируя нас к достижению нового уровня осознания. Иногда мы ощущаем движение вверх, иногда - вниз, но, так или иначе, любой путь - это путь подъемов и спусков. Корни цветущего лотоса, раскрывшегося навстречу лучам солнца, уходят глубоко в питательную среду грязи.

Этот вопрос вдруг стал чрезвычайно актуальным как-то вечером, когда я, включив телевизор, узнала о трагедии, случившейся в Монреальском университете. Вооруженный мужчина с криком: «Вот оно, сборище феминисток!», ворвался в аудиторию, отделил мужчин от женщин и устроил настоящую резню, закончившуюся тем, что четырнадцать студенток были убиты, еще тринадцать человек ранены (включая одного мужчину), после чего нападавший застрелился сам. В стране был объявлен траур, семьям погибших было выражено соболезнование. Общество скорбело, что не смогло противостоять этому насилию. Очевидно, речь шла о поступке человека с серьезными психическими нарушениями, однако индивидуальная психика таких людей улавливает то, что происходит в коллективном сознании и бессознательном. Из ствола автомата вырвалась глубоко укоренившаяся ненависть к женщинам, выплеснулся огромный заряд страха, горечи и ярости, накопившийся как в мужчинах, так и в женщинах.

Разделяемая нами скорбь может стимулировать сознание превратить акт злодеяния в весьма значимую жертву - жертву, обладающую достаточно глубоким смыслом, чтобы пробудить революционные настроения в обществе. С нас моментально слетели очки сентиментальности. Стали актуальными очень осмысленные вопросы: «Не отражает ли разыгравшаяся трагедия наступление в нашем обществе какой-то серьезной болезни?» Существует ли в нашем обществе угроза женственности(В данном случае под женственностью понимается эго - идентичность жен-дины, или анима мужчины. Под маскулинностью имеется в виду эго - идентичность мужчины, или женский анимус), присущей тому и другому полу? Образы на экране телевизора напоминали образы современных сновидений, в которых ясно просматривался близкий бессознательный материал многих мужчин и женщин. Эта трагедия, эта воистину человеческая трагедия требует от каждого из нас взгляда на свое скрытое в тени, энергетически заряженное стремление к власти.

Это веяние стало ощущаться во всем мире. Несколько сотен китайских студентов погибли, пытаясь противостоять старому режиму. Их смерть была ненапрасной. Когда такая же буря поднялась в Чехословакии, граждане этой страны стали очевидцами того, как студенты, которых избивала полиция, вновь поднимались со словами: «Довольно, хватит!» Они стояли плечом к плечу на Венцловской площади с горящими глазами, крепко сжав скулы, и требовали свободы. В Польше Лех Валенса, нацепив на лацкан пиджака изображение Черной Мадонны, пошел во главе своего народа на свержение прогнившей власти. В день, когда я пишу эти строки, румынская армия присоединилась к народу в стремлении к установлению правового общества. Практически все коренное население Восточной Европы поднялось против удушающих человеческую свободу диктаторских режимов. По всем признакам и меркам это было свержение старого режима. Такой же ветер перемен подул в Южной Африке, в Центральной Америке и во многих других частях нашей планеты. Все человеческое общежитие оказалось ввергнуто в хаос возрождения.

Тот же ветер дует в Америке. Мы же не рискуем высунуться из теплых пуховиков в самодовольном счастье, что они там, наконец, ищут ту свободу, которую мы в Старом Свете уже давно обрели. Свободу для чего? Чтобы мечтать о том, как оказаться в концентрационном лагере или пасть жертвой от рук убийцы? Свободу, чтобы вызволить свою женственность из лап безумия? Чтобы похоронить своего внутреннего ребенка в куче мусора?

Пала Берлинская стена. Но Зеркальная Стена, сквозь которую мужчины и женщины не могут друг друга видеть, высится до сих пор. Она остается невидимой на улицах, в учреждениях и в отношениях между людьми. Опаснее всего она проявляется в бессознательном сынов и дочерей патриархального прошлого. Тонкая, построенная на проекциях и иллюзиях, эта зеркальная стена очень и очень ненадежна. Сейчас, стараясь заполнить ее иллюзорные глубины, мы - и мужчины, и женщины, оказавшись жертвами устаревших идеалов, - обратились к своей истосковавшейся женственности и ее истощенному спутнику - мужчине. Женственность больше не будет молчаливой жертвой, и вместе с тем наступает конец остракизму маскулинности.

Чтобы проломить эту стену, необходимо обладать спокойствием и самоотверженностью. Их невозможно взять извне. Для нас чрезвычайно характерна бессознательная динамика, которая делает женственность узницей патриархальности. К тому же, если каждый из нас сможет взять на себя ответственность за своего внутреннего деспота и внутреннюю жертву, появится возможность окончательно обескровить старые патриархальные комплексы. Очистившись от их энергии, мы обретем способность свободно любить.

Свобода - не охранная грамота и не самолюбивый эгоизм. Психологическая свобода, прежде всего, означает доверие своему внутреннему миру, ответственность за спою силу и за свою слабость, за сознательную любовь к самому себе, а значит, и за способность любить других. В этом направлении нас ведут сновидения, каким бы извилистым этот путь ни был. Интеллектуальные инсайты и сновидения, представленные в этой книге, можно считать нашим вкладом - моих пациентов и моим собственным, - чтобы сделать пролом в стене, закрывающей путь к свободе.

Торонто, декабрь 1989

1. ПОКОНЧИТЬ С ДРАКОНОМ: ПРИНЕСТИ ЖЕРТВУ ИЛИ СОВЕРШИТЬ УБИЙСТВО?

Наполни же нас волшебством, растворяющим грани, с огнем вечно связанный дух! Без дна запредельное зло. - Оно окружает Всех, кто живет в безмятежном покое.

Раствори в двух-трех каплях все, что вмещает возраст, превративший прошлую мудрость в обман; ибо мы глубоко впитали афинское солнце и таинство египетского сокола-бога.

Не знай себе отдыха, пока грань меж полами не исчезнет, и длится без смысла борьба.

Открой детство и чрева праведных матерей истинным ожиданиям; чтобы, стыдясь пустоты, и не смущаясь помехой запруд, они породили бы в будущем реки, текущие в море.

Райнер Мария Рильке. «Соннеты к Орфею»

Итак, здесь мы имеем трехмерную вселенную: все-ленную, постижимую интеллектуально, чувственную вселенную, а между ними двумя - вселенную, для которой В Нашем языке трудно найти подходящее понятие. Если мы используем слово Воображаемая, то рискнем привнести идею событийности, возможности. Это слово должно выражать всю силу технического термина, обозначающего объект, свойственный воображаемому восприятию, то есть всему, что может воспринять. Воображение в котором столько же реальности и правды, как в ощущении, воспринимаемом через органы чувств, или В ИДЕЕ, воспринимаемой интеллектуально.

Генри Гордон. «Духовное Тело и Небесная Земля»

Если мужчины и женщины оказываются в повседневной жизни равноправными партнерами, прежде всего, у них внутри должно быть заложено основание для такого партнерства. Что внутри, то и вовне. В жизни ничего нельзя достичь без прочного внутреннего фундамента. Преодоление противоречий между полами либо приводит к постепенному соскальзыванию во взаимное непонимание, либо оставляет нас в подвешенном состоянии, то есть в состоянии компромисса, не удовлетворяющего ни мужчин, ни женщин, которые остаются отчужденными по отношению к своей внутренней реальности.

Один пол начинает слышать внутри себя то, что требует другой. Более того, каждый пол начинает распознавать то, в чем ему видится ведущая к целостности внутренняя потребность. Только на этом пути может быть восстановлено партнерство между полами, способствующее достижению полноты и личностного роста. В процессе восстановления этого партнерства человеческое общество на всех уровнях своего взаимодействия получает определенные преимущества.

В Книге Откровения Иоанну из Патмоса открылось человеческое сообщество, в котором он увидел опускающийся с небес Новый Иерусалим: красавицу-невесту, идущую навстречу своему жениху.

И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

И я Иоанн увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.

Иоанн оказался свидетелем вновь сотворенного внутреннего бракосочетания. «И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое».

Ни один из тех, кто осознает трансформацию, происходящую в огромном человеческом общежитии на планете Земля, не может усомниться в том, нравится это нам или нет, будем мы сотрудничать или нет; мы оказались вовлечены в революционный процесс, который остановить нельзя. Высвободились силы, придававшие нам ощущение ранимости и беспомощности, даже если при этом они наполняли нас радостным творческим возбуждением. Представление, что сегодня планета - единая страна, а все человечество - ее граждане, оказывается меньшим кошмаром, от которого мы надеялись избавиться, чем исполнение пророческого сна. Некоторые из нас имели переживание всемирного сообщества в образе небесного города, представшего в библейском видении Иоанна. Оно значительно ярче образа боевого лагеря, в котором каждый сосед рассматривается как потенциальный враг. Для трех распространенных мировых религий Иерусалим в наше время олицетворяет стремление к новому творению, которое до сих пор находится в закосневших объятиях парализованной патриархальности. Именно в этом подростковом состоянии начинается борьба человечества.

Сейчас мы видим, что всемирное человеческое общежитие, в котором приходится жить, разительно отличается от того, которое существовало раньше. При восстановлении равноправия между полами - а оно имеет прямое отношение к творению нового - нам требуется твердая уверенность: либо мы подходим к партнерству враждующих противоположностей, которых вынуждают бояться унаследованные нами предрассудки, либо - как к жениху и невесте, и тогда продвижение одного пола приводит к продвижению другого.

«Плодитесь и размножайтесь» - это обращение Бога «сотворенным Им мужчине и женщине» больше не имеет особого психологического смысла в мире, который и так уже угрожающе перенаселен. Плоды этого союза имеют отношение к любой сфере человеческой деятельности и в широком смысле приводят к истинно новому творению, которое считается наступлением новой эры человечества. Чтобы такая надежда внутренне не превратилась в бесплодную фантазию, следует признать определенную жизненную силу видения нового Иерусалима и его жениха. Такая сила предполагает новый уровень понимания творческого партнерства, существующего между полами. Она определяла эволюцию западной цивилизации с древних времен до современной глобальной интеграции. Сегодня мы сталкиваемся с фактом единого мира, а не с его фантазией. Не упуская из виду это обстоятельство, мы исследуем динамику, результатом которой оказывается творческое и постоянное партнерство между полами.

Первая задача, с которой мы сталкиваемся, - поднять женственность на новый уровень осознания. Тогда вместо мрака и темноты - а именно такой в нашем восприятии была материя (которая всегда ассоциировалась с женским началом) - она станет освещенной изнутри и фактически превратится в достаточно сильный источник энергии, способный установить связь с непостоянством и творчеством зарождающегося маскулинного сознания.

Основной толчок к появлению осознающей себя женственности дала немецкая и английская романтическая поэзия. Поэты того времени прекрасно чувствовали избыточное влияние дряхлеющей патриархальности, которая даже в XIX столетии проявлялась через подавление и разрушительные агонизирующие муки старого режима, безуспешно боровшегося за выживание. Здесь вполне уместно процитировать строки стихотворения Мэттью Арнольда: «Блужданье между двух миров, / Один мир мертв, другой бессилен для рожденья».

Джон Китс дважды пытался об этом написать. В неоконченном эпосе «Гипсрион» слышится, как изнывает в муках его сердце и сердце таких же, как он, романтиков, стремящихся создать новое творение, основанное на женственном сознании. Это сознание способно воспринимать зарождающуюся маскулинность, которую Ките отождествляет с богом Солнца Аполлоном. ЕГО глубокое и многогранное знание нашло свое отражение в персонаже Монеты, женском образе, очень напоминающем женщину с разбитым сердцем, которая появляется во многих сновидениях наших современников, иногда принимая облик Черной Мадонны.

Найдя однажды

На склоне горы пригоршню золота,

Я с болью ощутил, как мой взгляд стал источать жадность.

Выворачивая наизнанку все мрачное нутро, богатое залежами золота,

И потому под печальным взором Монеты

Мне было больно видеть, как опустошается мозг,

Захваченный в тесный и тягостный плен: какая высокая трагедия

Разыгрывалась в темных таинственных глубинах ее черепа,

Способная привести к налету смертельной скорби

На ее уста, и вместе с тем наполнить светом

Ее космические очи, а голос - неземной печалью.

Проникновение Китса в женскую психологию намного опередило время. Его усилия, основанные па представлении о жизни как о «порождающей Душу вуали», открыли в интроспекции новый путь, тем самым создав возможности душевной восприимчивости и предвосхитив раннюю смерть поэта в двадцать пять лет.

Продолжавшийся в XX столетии поиск утерянной женственности в искусстве, поэзии и танце в настоящее время стал совершенно осознанным в жизни многих мужчин и женщин, сосредоточивших внимание на личностном и духовном росте. Вместе с тем по-прежнему остается непреложным тот факт, что маскулинность, связанная с традиционной патриархальностью, воспринимает появление женственности как угрозу. Таким образом, основная задача для появления свободных партнерских творческих отношений состоит в избавлении маскулинности от патриархального страха перед женственностью. И такое же насильственное внедрение женственности в рамки патриархальной традиции создает из сформированной этой традицией маскулинности своего первого врага. Поэтому для появления новой динамики в отношениях крайне важно избавить женственность от страха патриархальной маскулинности. Находясь в плену этого страха, ни тот, ни другой пол не в состоянии дать толчок никакому новому творческому процессу. Их отношения напоминают переговоры виноделов, обсуждающих сухой закон, тогда как привести к этим переговорам или, по крайней мерс, дать им толчок должна именно лишенная всяческого страха откровенность.

Главным при обсуждении возможности появления осознающей себя женственности становится освобождение слова от его привязки к той или иной социально-половой роли. Сосредоточившись на отношениях между полами, я ощущаю более крепкую и тесную связь с внутренней основой этих новых отношений, связь, возникшую при соединении комплементарных каждому полу мужской и женской компоненты. Термин «осознающая себя женственность», как и «осознающая себя маскулинность», применим и к мужчинам, и к женщинам. Что касается нашего времени, сегодня точно такая же динамика существует у обоих полов, создавая нечто, до сих пор не находившее достаточного признания: истинную основу, позволяющую этим компонентам войти между собой в контакт.

Зрелый мужчина и зрелая женщина нового времени будут соединяться не столько из-за стремления к объединению противоположностей, сколько из-за объединяющей их человечности. Эта единая для них человечность вовсе не исключает полового влечения. Лишенная невротических особенностей женская маскулинность привлекает сильных мужчин; лишенная невротических черт мужская женственность привлекает сильных женщин. В мужском теле энергия проявляется совершенно иначе, чем в женском. Различие между полами (по своей сути биологический фактор) весьма желательно, ибо несет в себе принцип выживания человечества. Однако выживание на психическом или духовном уровне выводит нас за пределы биологии, в область, названную Юнгом индивидуацией. Общность человеческой расы обусловлена ее единым общежитием, где мы существуем вместе со своими тревогами, одновременно занимаясь поисками более безопасного местожительства. Это единство уже вышло далеко за рамки сексуального влечения противоположностей. Оно превратилось в единение, ставшее результатом глубинной идентичности, настоятельно требующей понимания.

Не совершив работы, необходимой для осознания мужской и женской компоненты, мы снова и снова будем возвращаться к древним патриархальным образам, сохранившимся в застывших формах, реанимирующих патриархальный порядок. Пассивное подчинение этому порядку - это бессознательное отношение к обществу, подобное отношению детей к своим родителям, которые проецируют на них архетипические энергии, поддерживающие родительскую власть и вызывающие инфляцию личности.

Несмотря на создаваемое архетипическими проекциями ощущение безопасности, столь необходимое для ребенка, взрослые не могут подчиниться этой власти, не подрывая возможность собственного личностного роста. В худшем случае детские проекции на родителей, если их вовремя не устранить, создают основу появления диктатуры, особенно если ранее никогда не приходилось испытывать тираническую власть системы, поскольку безопасность, которую она обеспечивала, стоила больше необходимости подчиняться.

В романе Достоевского «Братья Карамазовы» Великий Инквизитор, встретившись с вернувшимся Христом, пытается убедить его; при этом в словах Инквизитора содержится угроза второго распятия, которое не позволит Сыну Человеческому найти надлежащее место в лоне католической церкви. Безопасность, предлагаемая христианам церковной властью, является матриархальной и патриархальной одновременно. Она так удовлетворяет насущной человеческой потребности, что для нее, этой безопасности, существует лишь одна угроза - свобода, которую несет в себе Христос. По мнению Инквизитора, распятие властью во имя безопасности всемогущих родителей свободы лежит в самой основе человеческого общества.

Старая косная мать подобна ящерице, нашедшей приют в глубинах бессознательного. Она ничего не хочет менять. Если услужливое эго не делает ни малейшей попытки чего-то добиться, одно лишь мгновенное появление ее узкого раздвоенного язычка подавляет любой детский протест. Ее супруг, прямолинейный и властный отец, поддерживает закон, утверждающий ее власть. Вместе они олицетворяют власть в образе железного кулака в лайковой перчатке. Мать становится Матерью Церковью, Матерью Родиной, Родной Школой, Университетом, любимой и незабвенной Альма-Матер, охраняемой Отцом, который становится Отцом Иерархом, Отцом Законом, Отцом Статус-Кво. Мы бессознательно впитываем в себя содержащуюся в этих архетипических образах энергию, которая в отсутствие индивидуационного процесса на инфантильном уровне остается нетронутой. Оставаясь неприкасаемыми и не поступая в сознание, которое, конечно же, делает эти образы менее заряженными энергетически, они, эти внутренние диктаторы, порабощают человека куда более жестоко, чем диктаторы внешние.

В моем понимании патриархальности эти изношенные родительские образы несут в себе энергию, препятствующую личностному росту. Пока они в силе, осознающая маскулинность и осознающая женственность остаются только словами. И мужчины, и женщины, бессознательно попавшие в ловушку энергетического влечения, лишаются индивидуальной свободы и не позволяют проявляться этой свободе у окружающих. Женщины могут быть даже консервативнее мужчин. Миф о солярном герое, открывающем в сражении с драконом путь к самопознанию, чрезмерно перегружен убийством. Присущая этому мифу энергия уже иссякла, и сейчас мы боремся с насилием, вызванным се воздействием. Более того, пристальное внимание, сосредоточенное на победе над существующей в бессознательном матерью, уже рассеялось благодаря совершенной над ней исподтишка победе. Вековые усилия, направленные на убийство дракона, завершились поклонением матери в лице конкретного материализма. Сыны и дочери патриархальности фактически оказались привязанными к матери.

Потерялся символический смысл убийства как жертвоприношения, ведущего к трансформации. Трансформация приводит к потоку энергии, направленному из бессознательного в сознание. Когда убийство дракона обрело определенную форму, мать превратилась в конкретную материю, а ее дети по-прежнему продолжали бессознательно поклоняться ее затасканному образу в силу отсутствия сознания, направляющего человека к трансформации. При отсутствии сознания убийство матери лишь приводит к воссозданию ее более устойчивого образа, ибо этот образ подпитывается энергией своего убийцы; и в той же степени усиливается зависимость от нее. В мифе возрождение следует за смертью, однако в нашей сверхматериалыюи культуре существует всего одна смерть. Мы можем умереть в собственном дерьме. Где-то на этой длинной временной шкале победа над драконом стала всего лишь актом убийства, так и не превратившись в средство трансформации.

Патриархальность имеет истоки в одном из самых старых мифов человечества: в мифе о странствии героя. Согласно этому мифу, герой является наместником солнечного бога, символа абсолютной власти, от которого зависит вся жизнь. Солнечный бог постоянно укрепляет свою абсолютную власть, сражаясь с силами тьмы, посягающими на его владения. «Да будет свет» - вот божественное указание, узаконивающие творение. Надев в честь солнечного бога свои символизирующие солнце доспехи, солярный герой отправляется в странствие во имя бога отца, чтобы совершить этот, по существу, патриархальный акт, позволяющий ему идентифицироваться с творцом. Тогда самое великое мужское деяние заключается в повторении вечного акта творения. Против героя сосредоточены силы тьмы, которые, поглощая солнечный свет, не могут его излучать.

Одним из символов этой темноты является луна с лунарным циклом, противоположным циклу солярному. Этот цикл, женственный по сути, существует в течение ночи, как в дневное время существует солярный цикл. Однако в лунарном цикле присутствует не изначальный свет, а отраженный свет солнца. Таким образом, оказывается, что связь между солнцем и луной символизирует связь между полами. Женственность, которую воплощают силы хаоса и тьмы, привносится в сферу несущего свет мужского творения как отражение его власти.

Мильтон выразил эту связь при описании библейских образов Адама и Евы:

Он - лишь для Бога, она - для Бога, который есть в нем.

Очень близко к женственности, изображаемой в виде лунарного цикла, оказывается образ дракона или змеи, с которой традиционно соотносится женщина. Причем этот образ появлялся постепенно под влиянием мужской власти. Обычно в мифе о герое дракон должен быть убит. Там, где в убийстве дракона нельзя усмотреть символический процесс трансформации, происходит отделение женственности от ее жизненных истоков и материальной энергии (материи, матери). В таком случае женщина становится именно такой, какой увидел ее Фрейд, а именно кастрированным мужчиной, а ее влагалище - открытой раной, вселяющей ужас в мужчину, когда он впервые с ней сталкивается.

Став идеализированным героическим действом, особенно в романтической литературе, убийство дракона влечет за собой избавление захваченной в плен девушки. Тогда из глубин солярного мифа можно извлечь такой вывод: женственности требуется избавление от собственного мрака. Солярный герой, который сражается за дух и свет, воплощающий в себе проникающую энергию рационального инсайта, не может постичь эту темноту, опускающуюся на нас в виде женских таинств. С незапамятных времен совершения Элевсинских мистерий их участникам запрещалось о них рассказывать. Процесс творчества, происходящий в темной утробе, остается недоступным солнечному свету. С другой стороны, он так же недоступен и влиянию луны. Таким образом, основным фактором для установления равенства полов становится трансформация страха маскулинности перед типичными таинствами женственности. Все остальное, что могло бы заменить солярному герою убийство дракона, которое все еще многие мужчины считают своей святой обязанностью, - это развитие женского сознания, которое прекращается сразу после убийства дракона. К этой трансформации ведет именно такая осознанная интеграция бессознательной женственности, а не ее отвержение. Согласно утверждению алхимиков, дракон скрывается в материи (deus'absonditus). Поэтому его вовсе не следует убивать. Исходя из «Ответа Иову» Юнга, дракон должен оставаться живым и содействовать возрождению.

Предполагаемая здесь перемена в сознании могла бы перестроить психологическую основу, на которую на протяжении многих столетий опиралось мужское эго. Нашему развивающемуся сознанию до сих пор ясно, что убийство дракона - это, в лучшем случае, торможение процесса трансформации. Характерной мужской реакцией на отвержение мифа об убийстве дракона в пользу процесса трансформации является первобытный страх, что силы тьмы могут одержать победу над силами света и, отрицая фаллическую энергию мужчины, поставить его в положение женщины. В таком случае мы сталкиваемся с содержанием реакции мужчины на собственную женственность, эта реакция здесь уже отличается от угрозы его маскулинности, завоеванной столь высокой ценой. Фактически больше ничего из социального опыта мужчины не помогает ему посмотреть на этот процесс по-иному.

Как же происходит этот резкий переход в сознании? Как может мужчина победить свой страх перед женственностью либо полностью довести его до сознания, не вытесняя в мрачную пропасть? Ответ можно найти в понимании психодинамики самого творческого процесса - той самой психодинамики, в которой мужчины традиционно видели угрозу своему мужскому достоинству. Поэтическое творчество и даже его изучение многие рассматривали как занятие второстепенное, не видя в не особой необходимости.

Тем не менее эту динамику вполне сознательно исследовали поэты лирики эпохи романтизма. Больше всего их привлекала ответственность каждого человеческого существа за личностный духовный рос и воспитание души. Тем самым они идентифицировали себя с психодинамикой творческого процесса, который Ките назвал «сотворением души» В этой деятельности принимали активное и весьма существенное участие оба пола. Оба они были настроены на психический уровень, где появились на свет, осознавая, что отец ребенка, заключенный в мрачное чрево творчества, является скорее сверхъестественным существом, чем обычным человеком. Миф о непорочном зачатии имеет равное отношение к мужчине и женщине, если воспринимать его с точки зрения психодинамики, управляющей сотворением души. Наука о рождении души называется психологией. Психология не может быть ни женской, ни мужской, только той и другой одновременно. Весьма примечательно, что в конце концов Фрейд почувствовал, что ответственность за потерю души во имя принципа реальности лежит именно на его патриархальности.

Если у мужчин возникает страх перед женственностью, то и женщины испытывают перед ней ничуть не меньше страха. Но у женщин для него совершенно иная основа. Женщина творит биологически. Это переход от физиологии к психике. Переход, совершенный Девой Марией после ее посещения архангелом Гавриилом, стал таким переходом в сознании, когда ее физиология не только ему сопротивлялась, но и отрицала его вовсе. Это отрицание было связано с противопоставлением тела психической реальности, стремящейся к очевидному всемогуществу своей власти. Корпи мужского страха перед женственностью уходят в мрачные глубины мистерий женского тела - мистерий, совершавшихся тайно на протяжении многих веков. Тогда в ритуальном поклонении женщин отождествляли с подземными пещерами, сравнивая их с Богиней-Матерью, которая у христиан становится Матерью самого Бога.

Женщины не обладают иммунитетом в отношении телесной энергии. Ритуалы, отшлифованные веками и создававшиеся специально для аккумулирования этой энергии (производство косметики - одно из самых конкурирующих в мире), до сих пор представляют собой культ заколдованной тени бессознательной женственности. Мужчины, связанные с солярным мифом, особенно восприимчивы к этой тени, ибо она становится основной мишенью во время инициации, связанной с убийством дракона.

Юнг называл процесс сотворения души opus contra naturam, деянием против природы, имея при этом в виду, что человек должен прилагать усилия, направленные против бессознательных природных влечений, ради освобождения душевных сил. Склонность мужской духовности в этом деянии проявляется в выходе за телесные границы, в движении против природного бессознательного, тем самым игнорируя его во имя достижения совершенства бесплотной души. И наоборот, женственность, которая в силу самой своей физиологии связана с телом, стремится к еще более конкретной материальности, испытывая при этом недостаток одухотворенности. Душе - суть которой, в моем понимании, заключается в осознанной женственности - в равной степени угрожают и бесплотный дух, и конкретная материальность, однако ее очищение является непременным условием для создания основ новой взаимосвязи между полами.

Убийство дракона, сотворение души и метафора

Наверное, было сделано достаточно, чтобы показать ловушку, в которой мы находимся, оказавшись в плену устаревшей мифологии. Мы увидели, как тень бессознательной женственности при помощи древних мистических ритуалов соблазняет солярного героя, который, со своей стороны, находит в ней объект удовлетворения своего неосознанного желания и цель личного ритуала инициации. Он должен убить именно того, кого любит (по крайней мере, он так считает), и сама любовь порождает ужас, наполняя им его сердце, где соединение превращается в разрушение. Высшее выражение любви Отелло к Дездемоне проявляется именно тогда, когда он видит в себе доблестного слугу его величества долга, убивая жену и тем самым совершая жертвоприношение. От нее исходит целомудренное сияние звезд и совершенство форм монументального алебастра. Уже почти задушив Дездемону, Отелло повторяет: «Таков мой долг, таков мой долг, душа моя».

Очень редко убийство дракона отождествляли с убийством возлюбленного ярче и полнее, чем в шекспировской трактовке либештода (liebestod - добровольный уход из жизни обоих возлюбленных во имя любви). Пока нас это затрагивает, пока это событие остается в нашем представлении символом высочайшей трагедии, мы остаемся в плену мифа, который может достичь своей цели, разрушив нашу личность, ибо мы по-прежнему продолжаем считать такой конец жизни вершиной высочайшего благородства.

«Долг», который Отелло отказывается назвать («Стыжусь назвать пред вами, девственные звезды, ее вину»)10, представляет собой миф об убийстве дракона солярным героем. Его энергетический источник находится в заманчивой тени бессознательной женственности, которую символизируют силы тьмы. Любовь, находящаяся на службе убийства, - вот чем оборачивается солярный миф в скрытой форме, которую я назвала бы патриархальной.

Чтение мифа об убийстве дракона, столь сильно влияющего на тень бессознательной женственности, фактически превращается в новую интерпретацию одного из самых сильных и распространенных мировых мифов. До тех пор, пока патриархальность отождествляли с самим космическим миропорядком, толкование этого мифа нельзя было подвергать ни малейшему сомнению. Оно было столь же самоочевидным, как восход и закат солнца. Обратить внимание на его аспекты, тормозящие развитие или вовсе связанные с уничтожением (например, опустошение природы), как поступаю я и некоторые другие исследователи, - значит навлечь на себя всю ярость патриархальной власти, направленной против затухания ее света. Однако в мое намерение не входило разбудить эту ярость. С другой стороны, я никак не надеюсь ее успокоить. Я предпочитаю вообще к ней не обращаться, ибо хочу смотреть в будущее. Я собираюсь сосредоточить свою энергию на работе с совершенно иной моделью сотворения души. По-моему, эта новая модель во многом была характерна для поэтов-романтиков, основная заслуга которых состояла не в гимне романтической любви, как полагают многие, а в глубинной ее критике. Это критическое отношение, которое слишком долго не могли распознать, становится совершенно очевидным в трагедии Шекспира, когда Отелло, в конце концов, был вынужден признать, что идеализированное им прежде романтическое жертвоприношение фактически оказалось просто-напросто убийством.

Ключевым моментом для понимания убийства дракона является противоположность между материей и духом; при этом материя не только оказывает сопротивление духовному свету, а стремится к разрушению во имя вечного мрака. Силы света и силы тьмы являются заклятыми врагами, которые вечно борются за власть, в которой императивом для совершения действия является именно убийство, а не жертвоприношение. Совершенно не важно, каким образом это действие может проявиться, чтобы повысить значимость первобытного мифологического героя; главное, что по своей сути оно остается актом убийства. Возрождающая энергия этого убийства стала со временем подпитывать галлюцинации, которые больше не находили ни рационального, ни духовного толкования. Кровь не могла заполнить пропасть между материей и духом, которую тщетно пыталось преодолеть убийство дракона. Современная борьба за осознание женственности предполагает отторжение самого факта убийства женской идентичности, сильно заряженной эмоционально. Это вовсе не отвержение жертв, которых требует сознание.

А теперь, обратившись к сотворению души, нам в первую очередь следует обсудить роль метафоры в создании моста через явно ощутимую пропасть между материей и духом. Метафора соединяет их безо всякого кровопролития. Она позволяет соединиться материи и духу (в переводе с греческого meta-phor означает переход через) в результате лингвистической трансформации материальной сферы в символы духа.

Фактически весь язык представляет собой метафору, ибо каждое слово что-то обозначает. Наша повседневная речь наполнена метафорами: «Она разобрала меня по косточкам. Я его не перевариваю. Давай начнем все с чистого листа. Она - просто персик, настоящая принцесса, Серая Шейка (или же Гадкий Утенок). Он - колючка, принц, образец совершенства». Метафоры украшают наш язык, ибо наряду со значением несут в себе энергетическую заряженность образа. Возьмем, например, известные строки шекспировского Макбета, когда он узнает о смерти своей «бесценной любви»:

Так в каждом деле. Завтра, завтра, завтра -

Одни ползут, и вот уж в книге жизни

Читаем мы последний слог и видим, Что все вчера лишь озаряли путь

К могиле пыльной. Дотлевай, огарок. Жизнь - это только тень, комедиант, Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый".

Многие из нас могут удивиться, почему Шекспир недостаточно точно выразил свои мысли. Точно так же, вы, вероятно, удивляетесь тому, что сны не говорят вам прямо, что именно они означают. Предположим, Макбет сказал: «Я покончу счеты со своей короткой, пустой жизнью», Означает ли эта фраза конец всего того, что собой представлял этот великий человек и на что он надеялся? Питалось ли его воображение искрами какого-то образа, внезапно превратившегося в ничто? Слышал ли он сердцем причитания леди Макбет, которая, как сомнамбула, бродит на ощупь, со свечой в руке, в мире, где «светлее дважды - значит стать слепым?». Удалось ли нам увидеть мерцающую во мраке свечу ее жизни, как и свечу своей собственной жизни?

Согласно определению, метафора создаст материальный образ духа или даже духа как материи. Возникает мир, в котором эти две субстанции соединились в некую переходную фазу, которую можно назвать душой. Таким образом, в самой природе языка заложено постоянное взаимопроникновение материи и духа, которое изначально происходит из метафоры. Так язык придает нам ощущение мира, в котором материя и дух тесно связаны между собой. Это таинственная область тонкого тела.

Тонкое тело - выражение, взятое Юнгом из алхимии, - представляет собой среду, в которой мы живем, движемся и существуем. Именно через тонкое тело мы воспринимаем себя и общаемся с себе подобными па любом уровне бытия. Тонкое тело, по выражению Водворта, - это «мир каждого из нас, то место, где, в конце концов, мы находим свое счастье или - ничего». Это такая среда, где самоутверждение души происходит в результате ее первобытной идентификации с силами мрака, которые слишком долго вероломно соблазняли убийц драконов, находящихся в плену своих иллюзий, совершить этот акт кровопролития, за которым якобы непременно следовало возрождение.

Для иллюстрации этой трансформации материи в дух давайте вспомним событие, ставшее известным многим из нас благодаря телевидению. В рамки этого события мне хотелось бы поместить тонкое тело, не имеющее ничего общего ни с полом, ни с убийством дракона, ни с очарованием бессознательной женственности. Оно в равной степени относится к человечности мужчины и женщины. Более того: поскольку оно действительно является событием мирового масштаба, включая в себя пространственное восприятие, где земля воспринимается в качестве земного шара, я увидела в нем тот знак единства человечества, который отмечает внутренний брак.

11 февраля 1986 года президент Рейган процитировал следующие строки сонета, написанного девятнадцатилетним канадским летчиком, погибшим во время второй мировой войны:

Все выше в бесконечную, заманчивую горящую синеву

Я поднимаю искусно свой самолет, и ветер его подхватил

Туда, где совсем не до шуток, где даже орлы не летали;

В молчании вознесся мой разум, и я перешел

В высокую, неприступную святость пространства,

Протянув свою руку, коснулся Божьего Лика.

Президент Рейган обращался к застывшим от скорби семьям семи американских космонавтов. Эти космонавты спокойно поднимались в Челленджере, а спустя семьдесят три секунды перестали в этой реальности существовать. Они исчезли, вызвав потрясение своих родных, близких и миллионов телезрителей. Слово «пространство» приобрело новый смысл. В течение мгновений космонавты превратились из материи в дух. Видевшие все это, сознательно или бессознательно почувствовали, как у них внутри исчезает их собственный свет.

Как же отнеслись люди к жестокости этого внезапного жизненного финала, случившегося в гробовой тишине? Каждый в отдельности повторял свой рассказ, слушал музыку, читал стихи, гулял на природе. После этой национальной трагедии телевидение делало то же самое для большого числа зрителей. Между многочисленными повторениями записи трагедии - совершенно непостижимой реальности - передавали музыку, стихи, чтение Писания; тогда любые слова ничего не значили. Воображение с помощью метафоры построило мост, одновременно разделявший и соединявший материю и дух. Так как душа - вечная субстанция, живущая в материи, материальные образы, воспринимаемые пятью человеческими чувствами, содержат пищу, необходимую для жизни души.

Дух томится, исполненный бесконечного стремления; материя воплощает в себе ограничения духа. Душа играет роль посредника между ними. Когда дух падает, душа испытывает страдания. Когда темная материя получает доступ в сознание, душа тоже испытывает страдания. Суть душевного роста заключается в страдании и жертвоприношении. Сталкиваясь с духовными невзгодами, вместо отвержения духа мы приходим к духовным ограничениям. Сталкиваясь с материальными трудностями, вместо отвержения тела мы приходим к телесным ограничениям. Это тоже свидетельство существования переходного мира. В этом переходном мире, в тонком теле, обитает душа. Патриархальный страх перед женственностью можно преодолеть, создав сосуд осознающей себя женственности - восприимчивую душу, которая больше не испытывает страха ни перед материей, ни перед духом.

Странствие между небом и землей, соединение одного с другим, воспринимается душой на языке поэзии, на языке метафоры, интегрирующей образ и чувство, сознание и воображение. Метафора или символ исцеляет, потому что обращается ко всей личности в целом. Поэтому Юнг верил, что представление в воображении образов сновидений - это путь, ведущий к целостности личности.

На определенном уровне взрыв Челленджера был взрывом невоплощенного духа, разум потерял человеческие границы и вышел за пределы законов природы: высокомерие переоценило технические возможности. Во время этой вспышки в микрокосме возник макрокосм. Челленджер превратился в метафору. Роковая пропасть между телом и духом слишком часто заполнялась потерей сознания. Способ избежать трагедии заключается в признании, что эту пропасть должна заполнять душа.

В отсутствие метафоры можно напитать наше сознание, по при этом заставить голодать сердце и воображение. Не подпитывая душу, можно накрыть банкетный стол сновидений, однако эта пища будет отвергнута и душа испытает голод. В анализе нет ничего грустнее, чем видеть сны, богатые выздоравливающими образами, которые сновидец не в состоянии переварить: сознание либо неспособно, либо отказывается дать себе время, чтобы вкусить, пережевать, проглотить, переварить и интегрировать в свою личность содержание образов сновидений.

Трансформация совершается через метафору. Без метафоры энергия не находит себе выхода, замыкаясь в повторяющихся паттернах; Медуза заключает ее в каменные оковы. В творческой структуре символ свободно парит между материей и духом, исцеляя духовное начало.

У детей, как правило, духовность отсутствует, поэтому для них мир все еще является волшебным. Детское воображение привносит свет в детское тело. Они играют. Причем делают это, целиком включаясь в игру. С детских уст слетает сверхъестественная мудрость, однако она бессознательна. В процессе взросления в нашей культуре рациональное мышление постепенно заменяет образное восприятие до такой степени, что воображение задыхается совершенно. А без него спонтанность и творчество превращаются в камень. Когда вечная первозданная сущность прекращает пропитывать повседневную жизнь, последняя становится постоянным повторением однообразной механической работы. Сосуд женственности, который служит источником жизненного восприятия, закрывается так плотно, что ис улавливает ничего нового. Противоположности (дух-материя, мужское-женское) перестают восприниматься как живое противоречие. Без напряжения, юмора, разума, игривости, которые создает жизнь, теряется то, что придает ей вкус. При столкновении двух разных реальностей, раздается взрыв смеха, и если нам суждено прожить божественную комедию, обязательно следует поддерживать напряженность, созданную противоречием между этими двумя мирами.

Один из величайших драматургов нашего времени Сэмюэл Беккет мастерски умел создавать это напряжение. В главных сценах его театральных постановок, в диалогах и в характерах его незабываемые образы достигают самой сути. Так, например, в его пьесе «Игра на финише» (Endgame) слепой Гамм правит своим однокомнатным царством из инвалидного кресла, сардонически усмехаясь над безногими родителями, которых он запихнул в стоящие рядом с его креслом мусорные баки. Одновременно он издевается над своим слугой Кловом, который больше не устраивает Гамма.

С начала пьесы и до самого ее конца Клов стоит, как парализованный, держа в руках собранный чемодан, готовый навсегда покинуть этот дом. Однако он не может это сделать. Начиная с его первых слов: «Кончено, все кончено, почти кончено, это должно скоро закончиться» - и до последних слов Гамма:

Поскольку таковы правила игры…

… давайте будем играть по ним…

…и перестанем разглагольствовать на эту тему… хватит трепать языком - все четыре персонажа делают все, что возможно, «играючи», перебирая все мыслимые варианты фраз с употреблением того или иного слова.

Любить Беккета - значит уметь видеть себя занятым поисками своей вставной челюсти, не надевая очков, и при этом чувствуя, как элегическое восклицание Нелл: «Ah, yesterday!» (знаменитая песня «Битлз») вытаскивает вас из футляра, заставляя при этом скорчиться в кресле и смеяться до слез. Таково противоречие: жизнь, смерть и новая энергия - все сосредоточено в едином озаряющем миге. Однако, если ваша восприимчивая женственность, ваша сосредоточенная в теле душа окажется закрытой, вы не получите ничего: ни озарения инсайта, ни удовольствия. Вы останетесь приговоренным к слепоте и кусанию своих пересохших губ. Без способного к восприятию крепкого сосуда сознания не наступит момент, соединяющий в себе конечное и бесконечность. Без просветленного тела не может проникнуть соответствующий свет духа. Если вы не настроились играть в бейсбол, эта игра может показаться вам забавой для сумасшедших. Не настроившись слушать Моцарта, вместо прекрасной музыки вы будете слышать шум. Не настроившись па работу со сновидениями, вы не увидите в них никакого смысла.

Маниакальная деятельность, задающая ритм жизни нашего общества, отрицает существование души. Находясь под властью амбиций, конкуренции, поисков идеалов совершенства или переменчивой потребности постоянно ходить на изматывающую работу, люди летят в космос. В своих снах они обрекают душу на пытки, с которыми можно сравнить разве что истязания, изобретенные фашистами, а их тело наполняется нежилым пространством. Оторванные от своих истоков, они стремятся к «высокому». При этом хотят получить его сразу и непременно в конкретной форме: в виде наркотиков, азартных игр, дорогих вещей, алкоголя, изысканной пищи, секса. Иными словами, они хотят выйти за рамки своего «я», избавившись от тоскливого, однообразного существования.

Все мы люди, и выход за рамки обыденной человеческой жизни не происходит мгновенным скачком в измененное состояние сознания, которое не может быть интегрировано в повседневную жизнь. Такой отход от реальности несет в себе расщепление тела и духа. Мы можем оказаться в состоянии блаженства: в мире вне пространства и времени - в утробе Великой Матери - или же можем стать одержимыми. Одержимость в виде ступора или, наоборот, одержимость экстатической, буйной энергией является бессознательной. Говоря иначе, наша точка зрения и жизненная установка остаются неизменными; мы натыкаемся на свой же собственный карающий меч, оставаясь в рамках древнего мифа об убийстве дракона. Истинная трансценденция подразумевает наличие достаточно крепкого и вместе с тем достаточно прочного сосуда, чтобы уйти в другую реальность и, вернувшись, принести в сознание сокровища, которые вы смогли воспринять; только тогда повседневная жизнь обогащается и наполняется смыслом.

Сокровища святых таинств, которые когда-то включили повседневную жизнь в божественное провидение, несли в себе благодать миллионам верующих. Многие из нас больше не способны к восприятию этих сокровищ, и тогда они возвращаются обратно в бессознательное. Прекратила свое существование проекция, которая однажды соединила великого и любящего Бога-отца с парящим белым голубем. Бог умер. Многие считают дискуссии о существовании бога не только бессмысленными, но и довольно навязчивыми. Однако умерла всего лишь проекция. Точно так же все рассуждения о богине могут стать столь же бессмысленными и наивно-сентиментальными, если отсутствует личный опыт переживаний, подтверждающих те или иные доводы.

Бог и Богиня прекратили свое существование в качестве проекций. Они стали теми индивидуальными внутренними переживаниями, позволяющими нам открывать самих себя, природу и тс великие мгновения в жизни, которые оказываются дарами, недоступными нашему сознанию. В теле происходит сотворение души.

Так как, согласно Уильяму Блейку, тело - это «часть Души, различаемая посредством пяти Чувств, через которые в наше время открываются основные доступы к Душе», все мы, дети патриархальности, должны научиться любить свое тело - материнский аспект богини. Мы не сдаемся по воле природы на милость убаюкивающего материнского чрева. Мы не слышим ее медленного сердцебиения. Мы лишь бросаем беглый взгляд на то, как мертвые пальцы зимы хватаются за распускающиеся почки. Мы не даем себе возможности на миг остановиться, чтобы наполнить весной легкие, подставить кожу под солнечные лучи или капли дождя. Наша чувствительность настолько искажена, что следует вновь научиться почтительному отношению к природе и своему телу. Мы должны снова принять первобытную мудрость, которая дает нам уверенность в том, что мы любимы, что от рождения имеем право на жизнь, что нам нет необходимости ни доказывать, ни утверждать свое существование. Ощущая каждой клеточкой, что жизнь - это высший дар, мы можем принять существующее противоречие. Жизнь больше не раскалывается на правильное и неправильное, свет и тьму, рождение и смерть. Все противоположности становятся составляющими частями таинства, вселяющего в нас трепет.

Сознательная связь с Великой Матерью предполагает возвращение обратно в сад, осознавая его первозданность и вместе с тем понимая, что именно этот сад мы лишили должного почитания. Сознание хватается за устойчивость эго, отказываясь идентифицироваться с всепоглощающей страстью к обжорству, пьянству и сексу. Оно отказывается впадать в состояние одержимости. Обуздывая вызванные инстинктивной энергией влечения, которые наносят вред, ибо порождаются насилием, сознание открывает дорогу любви. Оно отказывается от навязчивых клятвенных заверений убить дракона, чтобы покончить с матерью, лишь бы освободиться от ее темной утробы.

В качестве противоположности, отождествляемой с силами тьмы бессознательной женственности, проявляется иная женственность, открывшая в себе голос и переставшая идентифицироваться с драконом. Воплощение такой женственности можно увидеть на рисунке Леонардо да Винчи «Мадонна с матерью Анной». На этом полотне, находящемся в специально затененном зале Лондонской Национальной Галереи, защищенном пуленепробиваемым стеклом от убийц дракона, изображена Дева Мария, сидящая на коленях непорочно зачавшей ее Анны. Сильно заряженным энергетически оказался не только преображенный телесный образ девственницы Марии, но и образ ее матери. Получилось так, что образ тела достиг осознания Св. Анны и ее дочери. Их образы - это переложение в контекст христианского мифа образов богинь греческой мифологии Деметры и Коры.

Еще более сильный образ можно найти на картине Леонардо «Мадонна в гроте», один из вариантов которой находится в Национальной Галерее. Здесь Анны нет, вместо нее - изображение грота, который прочно ассоциируется с темной материнской утробой, откуда появилась на свет девственница, и который до сих пор служит прибежищем для нее и божественного младенца. Зрительное воздействие этих очень сильных христианских образов возрождения тела достигается привнесением в них просветленного сознания женственности - того самого сознания, которое окончательно идентифицируется с духом божественного младенца. Это осознание женственности происходит во время воспроизведения божественного творения.

Привнесение такого просветленного женственного сознания, которое в Ветхом Завете идентифицируется с образом Софии или женской мудрости, оказывается для нас серьезной альтернативой патриархальному мифу об убийстве дракона. В католической церкви эти две мифологии существовали параллельно в одну и ту же эпоху, в XI и XII столетиях. А матриархальный миф (в противоположность патриархальному) занимал такое положение, при котором он становился неким контейнером, окружавшим и содержавшим внутри патриархальность, от которой, впрочем, иногда зависел и сам контейнер.

Исчезновение культа Пресвятой Девы во времена Реформации привело к усилению патриархальности, освободив ее от внешних ограничений матери-церкви. В поклонении Деве Марии мы видим попытку очищения маскулинности через внедрение женственного сознания. Такое внедрение осознавшей себя женственности в качестве хранилища трансцендентного духа привело к превращению самих этих сил в душу. Это внедрение понималось как свет маскулинности в момент вознесения боровшейся с силами тьмы. В результате произошло новое соединение маскулинной энергии в творческий союз с сознательной женственностью. Таким образом, работа по сотворению души не только оказалась в центре внимания, но и вся се динамика с триумфом утвердилась в качестве основы творческой деятельности. Произведение Мильтона «Потерянный рай», традиционно считавшееся самой патриархальной поэмой, написанной на английском языке, в наше время подвергается радикальному пересмотру и новой интерпретации, ибо роль Урании, женской музы, диктовавшей поэму Мильтону, пока он спал, воспринимается гораздо более серьезно.

Действительно, именно в поэме Мильтона явно обозначается творческий союз маскулинности и женственности, под воздействием которой находилась бессознательная патриархальность Мильтона. Делая акцент на образе Урании, романтизм превратил змея в инструмент женственного сознания, отвергнув убийство дракона патриархальным Мильтоном во имя женственного сознания, послужившего провозвестником нового творения. Такое прочтение «Потерянного рая» фактически было предвосхищено в двух названных выше картинах Леонардо да Винчи. Шелли пошел еще дальше: он возвел романтизм в статус новой религии, увидев в ней возрождение самого христианства. Обращаясь в этой книге к творчеству поэтов-романтиков, я хочу увидеть в их произведениях роль женственного сознания в образовавшемся новом союзе с маскулинным сознанием.

Поставим акцент по-иному: этот новый союз сам по себе играет трансформирующую роль для маскулинности и женственности, существуя лишь внутри творческой динамики, где ни одна сторона не доминирует и не контролирует другую. Трансформация отношений может произойти только в процессе истинного понимания разницы между убийством и жертвоприношением. В обоих случаях уничтожается или подавляется энергия, но мотивы этого уничтожения совершенно разные. Убийство уходит своими корнями в потребности эго во власти и доминировании. Жертвоприношение имеет своим истоком подчинение эго управляющему центру Самости с целью трансформации в творческий поток жизни губительных энергетических паттернов, несмотря на то, что они могут быть вполне приемлемыми. Очень часто мы лишь ретроспективно можем распознать, что есть что.

Заключив этот союз, девственная душа привносит в тело свет (сознания). В непрерывном процессе постепенного просветления она является материальной при соединении с мудростью, открывшейся ей навечно через ее собственное тело. Она представляет собой воплощение возродившейся телесности. Она становится опустошенной невестой подлинного жениха. Следовательно, для такого понимания женственного сознания существенно почитание сакрального таинства се собственного творческого раскрытия. Именно это творческое раскрытие отрицает миф об убийстве дракона, считая его беспросветным мраком и даже тенью бессознательной женственности, демонически пародируя мистификацию и выходки Сатаны.

Находящийся в теле свет - это свет, проникающий в душу через органы чувств. Он отличается от духовного света, внезапно заявляющего о себе тем, что изменяет колебания каждой клеточки, которой достигает. Наверное, пианист может так усовершенствовать свое искусство, что его женственный психический контейнер обретет подобную сверхчувствительность. Но какая-то трансценденция может произойти, лишь если он остается столь же восприимчивым к духу. В момент, когда душа открывается духу, женственность и маскулинность приобретают способность к творчеству. Тогда музыкант и его слушатели вместе превращаются в музыку - музыку высших сфер.

Осознающая себя девственница, сидящая на коленях осознающей себя матери, - это образ души, живущей во имя собственных ценностей, потребностей, возможностей. Они нашли свою основу в теле, все клетки которого настроены на любые малейшие перемены в гармоническом спектре души, способной открыться для более тонких изменений.

На протяжении всей этой главы я периодически обращалась к выражению Китса «сотворение Души». Завершая главу, мне хотелось бы привести отрывок из письма, в котором он впервые употребил это выражение, говоря с восторгом о своей мысли, которую считал настоящим открытием. «Совершенно серьезно, - писал он, - я полагаю возможным, что эта Система Сотворения Души могла бы стать Родительской для всех остальных, более или менее различимых и индивидуальных Схем Возрождения, к которым относятся зороастрийская, христианская.

Исходя из собственного опыта, Ките пришел к убеждению, что сам по себе творческий процесс породил приведенные выше схемы возрождения, отличающие разные мировые религии, и тем самым объединил их. Человечество связано воедино религией души, единой религией, к которой можно бы приложить слово «психология», означавшее, как настаивал сам Ките, что постижение души важнее поклонения ей. В поклонении лежит опасность обожествления человеческих сил, и тогда они принимают застывшую, догматическую форму. Китса больше интересует сам процесс, чем его результат, процесс в котором отдается предпочтение союзу, а не крепкой монолитной связи.

Затем Ките (кстати, сто восемьдесят лет назад) тщательно исследует новое сознание, и за это я чувствую себя по отношению к нему в неоплатном долгу. В приведенном ниже отрывке «азбуки» он обращается к первой детской книге, написанной на бумаге, в деревянной обложке, покрытой прозрачной роговой оправой. Благодаря прозрачности этой оправы ребенок постигает сердцем слово, точно так же, как взрослый человек учится постигать сердцем жизнь.

Я назову мир Школой, созданной, чтобы обучить маленьких детишек читать - я назову человеческое сердце азбукой, которой учат в этой школе, и я назову Ребенка, способного читать, Душой, сотворенной этой школой и ее азбукой. Неужели вы не видите, как необходимо этому Миру Боли и страданий научиться Разуму и творить Душу? Место, где сердце может чувствовать и страдать тысячью разных способов! По своей сути это не Сердце Азбуки, это - Библия Разума, это опыт Разума, это учебник, из которого Ум или Разум почерпнут свою сущность… А каковы же подтверждения существования человеческого сердца, если не укрепление или изменение его природы? А какова его измененная сущность, если не его Душа? И чем была его Душа перед тем, как прийти в мир, обладая этими доказательствами, изменениями и совершенствами? И Разум - без Сущности? И как следовало создать эту Сущность? Посредством Сердца? А как Сердцу стать этим Посредником в этом Несовершенном мире?

2. ВОЛШЕБНИКИ, ТРИКСТЕРЫ И КЛОУНЫ: ПРОЯВЛЕНИЕ МАСКУЛИННОСТИ В ЗАВИСИМОСТЯХ И ПРИСТРАСТИЯХ

Неужели тяжесть оказывается столь скверной, а свет столь прекрасным?

На нас давит невыносимый груз, мы тонем под ним, он вминает нас в землю. Но в любовной лирике каждой эпохи женщина страстно желает быть придавленной к земле мужским телом. Потому самый тяжкий груз одновременно является образом самого интенсивного протекания жизни. Чем тяжелее ноша, тем ближе наша жизнь к земле, тем более реальной и правдивой она становится.

И наоборот, полное отсутствие тяжести заставляет мужчину быть легче воздуха, парить в вышине, покинуть землю и свою земную жизнь и стать лишь наполовину реальным; его движения становятся столь же свободными, сколь незначительными.

Милан Кундера. «Невыразимая легкость бытия»

Когда летали рыбы и деревья ходили, А фиги росли на шипах, Внезапно луна окровавленной стала, И в этот момент я родился;

С чудовищной головой, болезненно плача, С ушами, как крылья, шевелящимися на ветру, - Ходячая пародия дьявола На всех четвероногих тварей.

Истерзанный изгой земли, Гонимый обманом обветшалых законов, Голодный, забитый, осмеянный, я по-прежнему нем, Храня свою тайну.

Глупцы! Ведь было же время; Тот дикий и сладостный час: Мои уши слышали крики, А взор ласкали пальмы.

Г.К. Честертон. «Осел»

Страх есть материя, а материя в конце концов так же свободна, как свет. Все человеческие страхи и животный страх механизмов - а в действительности весь живущий страх во всем растительном и животном мире - точно так же вел к электронному самоуничтожению. Единственный способ его избежать - вспомнить свои настоящие истоки. Все мы - порождение света: от самого низшего до самого высокого среди нас, от улиток до астронавтов.

Фред Алан Вольф. «Звездная волна»

Овладевая, ты всегда теряешь.

Данте. «Божественная Комедия»

Одна из причин рационализации нашего поведения заключается в маскировке совершаемого действия. Мы объясняем тот или иной свой поступок, отступая далеко от истинной причины и даже доходя до того, что приписываем ее кому-то еще. При этом говорим, что «дьявол нас попутал». Поступки человека, подверженного какой-то зависимости, может воспринимать другой человек, совершенно не знакомый с зависимым человеком, которого эти поступки совершенно не должны беспокоить. Если же так не выходит и незнакомый человек начинает проявлять беспокойство, последствия могут стать катастрофическими. Неизвестный нам человек, подверженный зависимости, почти всегда может стать убийцей.

Повернуться лицом к убийце, как правило, значит, подвергнуться воздействию бессознательного. Убийство совершается, пока жертва находится под анестезией зависимости. Возвращаясь в сознание, зависимый человек видит орудие убийства. Вот использованная игла, рядом пустая ампула; так съедается завтрашний торт. Налицо все доказательства убийства. Жив ли этот зависимый человек? Быть может, он каким-то волшебным образом вернулся к жизни? Самая серьезная проблема в лечении зависимых людей заключается в том, что они живут волшебной жизнью. Они вовсе не мертвы, они живы. Вернувшись к жизни, они могут вновь попытаться совершить свою попытку. Попробовать еще раз вкусить это волшебство. Ощутить на себе его воздействие. Их вера возрастает. Счастливый шанс игрока! Всякий раз, убив себя, они оживают, как по волшебству. Зависимые люди живут не по законам природы, а по магии волшебства. Пальма первенства принадлежит волшебнику.

В своей книге «Ион» Платон с большой долей иронии описывает последователей Бахуса, отравленных своим кумиром. В одержимости, возникающей во время ритуального танца, трижды очерчивая вокруг себя магический круг, они извлекают из рек молоко и мед лишь для того, чтобы открыть, что, вернувшись к своим ощущениям, они не увидят ничего, кроме обыкновенной воды. Если же мы решим помочь зависимому человеку вернуться к его чувствам, нам следует досконально понять это волшебство, превращающее воду в райское молоко, даже несмотря на то, что при нашем понимании они лишатся своих богов вместе с ложным ощущением божественного. Они впали в заблуждение, и, сталкиваясь с этим волшебством, мы поощряем обман, который ведет их к саморазрушению.

Разумеется, возникает вопрос: что это за волшебник, превращающий явления природы в дьявольскую насмешку над священнодействием?

Превращение - ритуал, который по праву совершает стоящий у алтаря католический пастор: тело Христа в виде пресной лепешки вкушается коленопреклоненными верующими. Несмотря на то, что в ритуальном акте зависимого человека такого превращения не происходит, попавшие в зависимость люди тянутся к объекту своего желания, словно он является столь же сакральным, как воплощенное в просвире Христово тело. В данном контексте эпитет «табуированный» подходит больше, чем «сакральный», ибо табуированный одновременно означает и сакральный, и запретный, и волшебный, и отталкивающий.

Волшебника, обладающего столь мощной магической силой, следует обязательно распознать и раскрыть, если вы собираетесь хоть когда-нибудь освободить человека от зависимости.

Дети зачастую вполне естественно отвергают родителей или же заменяющие их родительские образы, например пасторов или министров; таким образом, эти взрослые оказываются носителями магических проекций. Если доверие, возникшее вместе с проекцией, оказалось подорванным, в результате может возникнуть зависимость. Если отношения между родителями и ребенком построены на физическом или психологическом насилии, любовь противоестественно идентифицируется с запрещенным объектом, который ассоциируется с насилием. Суть любой/ зависимости, проявляющейся в той или иной форме, заключается в радикальной потере доверия.

Зависимость возобновляет травматическое отношение к телу. Поступки, которые когда-то совершали родители, могут превратить само тело в табуированный объект. В таком случае ребенок бессознательно владеет своим телом, оставаясь его пленником и вместе с тем находясь под запретом открыть к нему доступ.

В книге Клода Тарда «Сладкая смерть», способной разрушить даже веру зависимого человека в то, что существуют «две груди из ванильного мороженого с двумя сосками из вишневых леденцов», молодая женщина совершает самоубийство, покрывая себя слой за слоем сахарной пудрой, при этом наблюдая и осознавая, как ее тело становится совершенно чудовищным. Таким образом она мстит своей «правильной» матери, которая хочет, чтобы ее дочь была худенькой и красивой. В самом конце книги молодая женщина осознает, что «главный корень» зла заключался в ее зачатии. Она не была дочерью того блондина, которого считала своим отцом. Ее родным отцом был темноволосый испанец.

В последней сцене женщина, не отрываясь, поедает свадебный торт, который заказала на свой брачный пир со смертью. Описав свое произведение кулинарного искусства, «сияющее серебристым жемчугом сахарных кристалликов, покрытых карамелью», - она продолжает:

Прямо на самом верху торта находилась традиционная брачная пара: жених и невеста: он во всем черном, она - вся в белом; они держатся за руки, и на губах у них обоих застыла одинаково натянутая пустая ярко-розовая улыбка. Наивный образ величайшей человеческой иллюзии. Ибо что могут сделать сейчас эти двое, взобравшись столь высоко, но вынужденные скатиться вниз с отвесной горной скалы и закончить свою жизнь подобно мухам, прилипшим к липучке жизни?…

Я говорю горькую правду: молоко впавшей в отчаяние матери, пропадающее и замененное мне искусственным,., мне, темноволосой карлице, тупой и уже достаточно хлипкой физически, мне, невежественному маленькому чудовищу,., с глазами цвета сажи, напоминающими темное, несмываемое пятно.

Мои глаза цвета чернил. И маленькие кулечки розовых конфет, скрытые в тени лампы. И черный яд скорпионов.

А сейчас, двадцать лет спустя, меня, наконец, настигла истина. Глупое маленькое чудовище, я оказалась слепым воплощением предательства. Внезапно я вообще лишилась имени. Безымянная среди безымянных, я даже не знаю имени испанца1*.

Предательство детской реальности превратило тело девочки в полновластного тирана; все ее способности оказались у него в подчинении.

Темная мать - зловещая мать - оказывает серьезное сопротивление выявляющему ложь свету. Пробужденная навстречу духовному свету природа или не соприкасается с душой вовсе, или слепо защищает ее от неимоверной боли. Задача заключается в том, чтобы раскрыть предательство доверия, которое привело к разрыву тела и эго-сознания.

В сновидениях зловещая мать может появляться в образе погруженного в болото полусонного крокодила; при этом огромная самопоглощающаяся энергия сосредоточена в инерции, она прямолинейна и до крайности бездуховна. Она вызывает у сновидца непрерывную усталость. Она может возникать в сновидениях в любое время, однако на поздних стадиях анализа в рассказе сновидца появляются неопределенные понятия, свидетельствующие о том, что перед открытием духовного зрения придется окунуться в глубины психики.

Иными словами, прежде чем дух прочно займет свою обитель, следует освободить растущую жизненную силу в самой глубокой чакре, открытой всем земным энергиям.

Именно здесь зависимость может стать королевской дорогой к бессознательному. Когда эта дорога может время от времени теряться на скотном дворе, зависимость может проявиться вновь в стойле с лежащим в яслях божественным младенцем, и тогда мудреца будет очень трудно отличить от скотины. Опасность повторного отката в зависимость заставляет вышедших из нее людей все время быть начеку, теперь уже в полной мере осознавая, что зависимость принесла им страдания, что она принудила их воссоединиться со своим телом на очень глубоком уровне под воздействием любви Софии, излучение которой они чувствуют всю жизнь. На таком уровне сознания они оказываются в состоянии извлечь силу Самости, чтобы постепенно, шаг за шагом, обратиться к самой мрачной стороне своей зависимости.

Способность к извлечению божественной силы нашла свое исключительное выражение в учении Ислама относительно Судного дня. Согласно этой традиции, Фатима, дочь Магомета, в этот день снимет свою чадру, как только перейдет мост Сират. Этот мост представляет собой грань, острее лезвия меча и тоньше человеческого волоса. Он соединяет Землю и Небо. Под ним слышится тяжкое дыхание Преисподней. Снятие чадры Фатимой символизирует в Исламе появление осознающей себя женственности, соединяющей правоверных с Аллахом через пророка его Магомета. Этот апокалиптический союз, подобный описанному в Книге Откровения Иоанна Богослова, представляет собой союз жениха и невесты.

Фатима, в качестве снявшей чадру невесты, вступившая в союз с божественным, становится неким аналогом образу Христа, который в притче о своем возвращении описан в образе невесты, которая приходит в полночь к мудрым девам, чтобы при свете лампад отвести их в царские брачные покои. Неразумные же девы…

…взявши светильники свои, не взяли с собою масла… Когда же пошли они покупать, пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились.

В этих ярких образах жениха и невесты неявно заложено состояние зависимого человека, шаг за шагом направляемого Самостью. Раскрывшаяся София, или Премудрость, видится переходящей через опасный мост Сират, который соединит ее с объектом желания, тогда как лежащая под мостом пропасть, наполненная ложными устремлениями, ждет лишь одного неверного шага.

Очень существенным в лечении зависимости оказывается подчинение власти, превышающей власть эго, которой эго научилось доверять, преодолев перенесенное в детстве предательство. С возрастанием доверия увеличивается сознательная связь между телом и эго; обостряется чувствительность к психической и физиологической отраве, и тело обретает способность к самоочищению. По выражению одной женщины, «Самость постоянно выталкивает наверх всю предысторию». Другая женщина выразилась так: «Прежде я могла съесть дюжину банок ореховой пасты. Теперь мой желудок начинает протестовать, если я съедаю одну». Третья ворвалась в мой кабинет и, смеясь, заявила, что должна стать совершенно сознательной, потому что раньше она могла выпить лошадиную дозу алкоголя, а теперь ее тело реагирует даже па один глоток. Концентрация, необходимая для поддержания напряжения, нашла отражение в следующем выражении пациентки: «Здесь речь идет не об обжорстве шоколадом. Моя привязанная к столбу душа корчится в пламени. Я думала, что боролась с недостаточной силой воли. Теперь считаю, что борюсь с силами и установками, которые открыто пытались погубить мою душу. Я не могу приложить достаточно усилий, чтобы хотя бы час быть в форме».

Эти женщины в сочетании с анализом проделали большую работу по установлению связи между душой и телом, продолжавшуюся более пяти лет, и подошли к восприятию своей зависимости как пути, указанного им Самостью и ведущего к пониманию и переживанию перевоплощения. На первой стадии самым болезненным обстоятельством, с которым им пришлось столкнуться, оказалось такое: чем глубже они уходили в работу с телом, тем больше у них обострялось ощущение покинутости и тем сильнее их тянуло к сохранению существовавшей зависимости. Если же им удавалось удержаться от этого магнитного притяжения, они ощущали, как их тело превращалось в раздувшегося тирана. Каждому оказавшемуся между ним и райским молоком, предстояла символическая смерть. Выдержав это напряжение, они достигли самого ядра травмы: тело превращалось в тирана, так как находилось под волшебным заклятием, неподвластным законам эго-сознания. Независимо от того, на чем именно держалась власть родительских образов - на великодушии или насилии, - тело ребенка считалось объектом, который следовало наполнить или опустошить, наказать или сделать предметом игры.

Родители могут торжествовать над ребенком победу, но, в конечном счете, нет никакого триумфа в том, чтобы взять верх силой, даже если эта сила искусно замаскирована. Доминирование есть доминирование, и тело, которое подверглось насилию, крепко-накрепко усвоило его уроки. Оно превращается в покинутого властелина, лишенного внешнего воздействия любви. Находясь в уединении, оно находит компенсацию, впадая в одержимость, цепляясь за людей или объекты, наделяя их волшебной силой. Попадая от этих талисманов в зависимость ради обретения любого жизненного смысла, тело ужесточает свои требования, чтобы ими овладеть и взять их под свой контроль, стремясь как можно дольше продлить эту фантасмагорию, в которую само больше не верит.

Я не вижу смысла в том, чтобы заставлять родителей чувствовать себя виноватыми. Все мы являемся продуктами нашей современной культуры, одобряющей конкуренцию и стремление к власти. Мы с испугом осознаем, что представляет собой сосредоточенная в теле любовь. Мы путаем ее с сексуальностью и половым влечением. Однако истинная любовь пронизывает каждую клетку нашего тела. Она сразу распознается животными, детьми и даже некоторыми взрослыми, которые или родились вместе с ней, или обрели се через страдания и подчинение. Тонкая позолота вины не может скрыть лежащей в ее основе покинутости. Наша задача заключается в том, чтобы изменить психодинамику.

Переполняющее человека ощущение покинутости, заставляющее страдать множество людей, уходит своими корнями не в покинутость ребенка родителями, а в одиночество детской души. Проецируя на ребенка его искусственный образ, родители тем самым уничтожают реального ребенка, который вынужден уйти в глубины своей психики, покинутый не только родителями, но и лишенный самоощущения. Именно из этого широко распространенного насилия возникает чувство стыда, связанное с каким-то неизвестным ребенку проступком, за который он чувствует себя виноватым. Сны, в которых совершается убийство или появляется лежащий изувеченный труп, говорят о предательстве, которое распространилось и на взрослого человека. Например, когда над отношениями нависает угроза опасности, взрослый человек снова бросает оставшегося под спудом ребенка, который остается невероятно честным; затем персона все-таки отходит на второй план, стараясь любой ценой сохранить отношения. Существуют два уровня вины: «Я виноват в том, что я такой, какой есть», и на более глубоком уровне: «Я предал самого себя»..

Покинутый человек становится жертвой колдуна, который пользуется его одиночеством, играет на состоянии отверженности, действует волшебными чарами там, где, по его мнению, обитает душа, а затем резко обрывает иллюзию. Темная сторона колдуна уводит зависимого человека все дальше и дальше в тот таинственный мир, где царит смерть; его светлая часть, представляясь в образе мудрого старца, может привести освобожденную душу к се же собственному творчеству. Подлинность чувства оказывается лезвием бритвы, разделяющим эти два мира. «Я не прав, я виноват, я жертва, я заслуживаю наказания» - приводит к колдовскому заклятью и зависимости. «Я не оставлю себя, я не виноват, я останусь тем, кто есть» - это путь к чуду и творчеству.

Юлия находилась под властью зависимости, при этом ее детская вера в отца оказалась сломленной, помимо всего прочего, еще и его насмешками. Он оказался тем колдуном, который каждый раз во время вечерней сказки уговаривал ее забыть о своей грусти, тем самым еще глубже вгоняя ее в тоску.

Чтобы избежать предположения, что каждый отец, читающий маленькой дочурке ночную сказку, бессознательно втягивает се в свою эротическую фантазию, следует кое-что сказать об этих особых отношениях, на которых постепенно фокусировался процесс анализа.

Отец был очаровательным пуэром (вечным юношей), воображение которого создавало дворцы там, где другие видели одни развалины. Отстранившись от своей жены, считавшей его идеализм угрозой своему материальному благополучию и благополучию семьи, он обратился к дочери, в которой искал себе главную психологическую поддержку. Он стремился ее защитить от внезапных эмоциональных взрывов матери, которые часто кончались рукоприкладством. В результате Юлия стала сопровождать его повсюду, куда бы он ни направился, и самым счастливым временем детства считала дни, которые проводила у него в студии: сидя у него на коленях, она декламировала стихи или напевала песни. Казалось, они вместе объединились против остального безразличного, если не враждебного им мира, ради духовного наслаждения. Это наслаждение они получали вместе, когда воображение дочери подпитывалось отцовским вдохновением.

Мир, в котором пребывали отец и дочь во время совместных чтений, был тайным, драгоценным миром, который ассоциировался с запретной «вершиной». Волшебник-отец психологически соблазнял свою дочь. Ребенок чувствовал стыд, но стыд совершенно непреодолимый, ибо он рождался в интимной атмосфере, создававшей отцу божественный ореол. Они оба оказались во власти странного таинственного ритуала. Каждый раз девочка проверяла присутствие волшебной силы, стараясь понять, может ли она прекратить плакать, находясь в одиночестве. Такой контроль над своим телом постепенно привел ее к полному разрыву связи с ним. Несмотря на то, что в памяти Юлии не было следов физического насилия, психологическое предательство привело к расщеплению души и тела, то есть по своему воздействию походило на настоящий инцест.

По всей вероятности, встревоженный эмоциональной насыщенностью их отношений отец постоянно надламывал их так, что при этом в полном смысле слова предавал безграничное доверие своей дочери. Ее любимой сказкой была сказка Ганса Христиана Андерсена «Девочка со спичками» (The Little Match Girl), в которой идет речь об одинокой девочке, которая на Новый год тратит свою последнюю спичку, чтобы поддержать последнее тепло и зажечь свои последние фантазии. Когда кончаются спички, девочка замерзает. Эта сказка играла терапевтическую роль, обобщая отношение дочери к матери, единственным защитником от которой стал отец. Девочка верила, что, читая эту сказку, отец не только почувствует ее состояние, но и укрепит в ней веру и окажет поддержку. Однако, услышав взрыв его смеха в ответ на свои слезы, она ощутила, как грубо он растоптал ее веру. Она превратилась в ту маленькую девочку, последняя спичка которой погасла вместе со взрывом отцовского смеха. Ужас еще более усугубился приходом матери, которая надавала ей шлепков, не уставая повторять: «Не позволю, чтобы моя дочь выросла плаксой».

Эти эпизоды выявляют детскую травму, часто повторявшуюся в ее близких отношениях. Попадая под власть волшебного мира безграничной близости, она сразу предчувствовала мертвящее дуновение, разлучавшее ее с волшебником и со своим телом, оставляя наедине с застывшими, невыраженными эмоциями. Уже провалившись в бессознательное, она просто исчезла под ударами матери. Эта травма позже стала проявляться в бессознательном развитии ситуаций, где она манипулировала мужчинами так, чтобы впоследствии переживать их предательство. Еда и секс стали для нее той самой коробкой спичек, опустошив которую, она бы умерла голодной смертью. Она ела и занималась любовью, стараясь заполнить вакуум - свое травмированное тело, которое вследствие се уединенности всегда оставалось опустошенным.

Достигнув стабилизации веса, Юлия стала посещать сессии, на которых работала над установлением контакта между душой и телом. На этих сессиях ей пришлось столкнуться с переполняющей ее ранимостью, когда полнота уже исчезла и возник ужас, что ее бросит любимый мужчина. Ей неоднократно снился сон, в котором возникал образ привлекательного мужчины, в накинутом развевающемся черном плаще и широкополой шляпе- образ волшебника, имевшего власть давать или отбирать жизнь. В следующем сне это был обожаемый ею отец, которому она старалась доставить удовольствие. Он же считал ее виноватой в том, что она стала такой. Детские отношения, поддерживавшие в ней жизнь, сейчас обернулись другой стороной. Проекция, которую она наводила на мужчин, опять возвратилась па прежнее место.

Я на пути. Судное место - это моя церковь. Мой отец - судья на кафедре. Я приговорена. Приговор неизбежен. Знаю, что меня признают виновной в том, какой я стала. Я стою, сохраняя достоинство, перед своим отцом-судьей, но при этом полна ужаса, так как на дворе я могу слышать лай голодных псов и понимаю, что наказание за мое преступление будет заключаться в том, что меня вышвырнут им на растерзание.

В этом сновидении мы можем увидеть, как отец, пусть совершенно бессознательно, предает свою дочь. Надеясь, что понимает его сочувствие покинутой девочке в сказке, Юлия сразу отдалилась от него эмоционально, замкнувшись в себе, как только он расхохотался при виде ее слез. Ее чувства замерли, вытесненные в тело, которое превратилось в ужасных собак, угрожающих сожрать ее столь же яростно, как она накидывалась на еду, пытаясь избавиться от их ярости.

Весьма существенно, что отец, не проявляющий своей любви к Юлии, возникает во сне в образе, олицетворяющем патриархальность: судья, пастор, бог-отец - реальный мужчина превращается в волшебника. В действительности та энергия, которую она однажды спроецировала на отца, теперь проецируется на возлюбленного; отсутствие опоры в жизни (мать фактически ее бросила) теперь заставляет ее цепляться за своего возлюбленного, как за мать; страх его потери возбуждает в ней навязчивую потребность в еде (сладость материнского кормления). Голодные собаки во дворе были готовы сожрать все, что она в себе отрицала: чувства, слезы, сексуальность. Но если так, как же им найти выход? Разозлить отца - значит лишить себя этого мира. Таким образом, она отдает себя на поругание, разбив сердце, совершенно сбитая с толку в те волшебные времена, когда они были еще вместе с отцом. Разозлить своего возлюбленного означало для нее еще раз всколыхнуть в себе переживания, кинув прощальный взгляд на гаснущий свет последней спички. Таким образом, она подавляла в себе реальные чувства, одновременно ожидая наступления смерти.

Наказание отцовского комплекса, назначаемое в сновидении, вытекает оттуда, где его отвергнутые чувства, а теперь и ее чувства, неистовствуют в инстинкте мщения, запертом в церковном дворике. В данном случае Юлия не обладала ни мужской силой, чтобы держать собак под контролем, ни женским эго в теле, находящемся в контакте с землей, чтобы как-то их усмирить. Не разобравшись со своими идеалами совершенства на одном витке спирали, связанном с едой, она вновь оказалась во власти своих фантазий относительно совершенства ее отношений с мужчиной. Она сопротивлялась самой материи, самой жизни. Таким образом, ее тело вместо того, чтобы оказаться хранилищем любви, стало источником ее собственного отвержения в образе несовершенной, страстной женщины, вынудив ее стать жесткой и непроницаемой для света.

Стремясь стать «достаточно красивой» в глазах своего возлюбленного, Юлия пришла к анорексии. НЕТ еде постепенно превратилось в эротизированное НЕТ, заряженное эйфорией голодания. НЕТ своим чувствам, НЕТ своим инстинктам, всем своим сновидениям о страстной любви со своим волшебником или со своим возлюбленным. Во время голодания она чувствовала себя красивой, здоровой, чистой, вполне подходящей для возлюбленного. В разгар поста она услышала демонический смех волшебника-отца, который требовал своего, увлекая ее к совершенству смерти. Однажды она увидела в отце носителя света; теперь она так же посмотрела на возлюбленного. Проецируя божественное деяние на человеческое существо, она сотворила волшебника, бросавшего ее из инфляции в отчаяние. И снова она пустилась в кутежи, бессознательно соединяясь с матерью, по которой сильно тосковала, и, не имея возможности любить, совершала над ней насилие. В этом насилии было навязчивое стремление овладеть любящей матерью даже через смерть, даже через собственную смерть. Так удалось утихомирить демона, пока душа под анестезией карбогидрата ушла в глубокий мрак, который под воздействием волшебных чар мог обернуться светом.

Любому зависимому человеку эти крайности очень хорошо известны. Тело-под-контролем - это ненавистный тиран, изо всех сил сопротивляющийся свету, ибо существует без любви. Голодные псы на дворе се тела - это отвергаемые инстинкты, совершающие тщетные попытки добиться, чтобы их услышали. Юлии необходимо найти с ними связь, последовательно и недвусмысленно выражая свою любовь. Став жертвой необузданных инстинктов, можно прийти к безразличию в выборе партнера, которое, как и неразборчивость в еде, свидетельствует о разрыве между инстинктом и чувством.

Телесное расщепление в раннем возрасте, необходимое для выживания, находит свое проявление в среднем возрасте во время психофизиологической работы с телом или в сновидениях. Так было в случае работы с Кейт, которая после нескольких лет анализа поняла, что ответственность за свои сексуальные проблемы лежит именно на ней. Привнести их в отношения со своим партнером означало разрушить все, что они так кропотливо создавали вместе. К счастью, ее партнер оказался очень чувствительным человеком, тоже работавшим над своими личными проблемами. Он ощутил происшедшие в ней еле заметные перемены и мгновенно на них отреагировал, изменившись сам и создав возможности для раскрытия в их отношениях новой перспективы. Каждый из них индивидуально совершал внутреннюю работу, вбирая в себя общий материал, проявлявшийся в их взаимоотношениях, и тем самым создавая новые отправные точки для приложения совместных усилий. Таким образом, вместо взаимных проповедей они привнесли в свои взаимоотношения осознание. Разумеется, возникали и противоречия, но при этом они не превращались во взаимные бессмысленные нападки. Ярость, накопленная у обоих полов, уходит корнями в столетия совершавшегося насилия. Взаимные нападки в состоянии одержимости не имеют ничего общего со свободой.

В процессе работы с телом, погружаясь в ядро своего страха, Кейт обнаружила там гнев. Затем она осознала, что боялась его выразить, опасаясь раскрыть свою ярость. Таким образом, она подавляла гнев, но, усиливая над собой контроль, всегда оказывалась на периферии своих чувств. Словом, возникал порочный круг, и при этом ее страх обращался на нее же. Пока она могла переживать этот внутренний раскол - изоляцию от своих чувств, пока границы ее личности постоянно нарушал алкоголик-отец - всегда должна была оставаться некая часть личности, которую она не могла осознать.

«Я всегда избегала того, что могло вызвать у меня боль от ощущения раздробленности, - говорила Кейт. - Я должна была обрести способность переносить эту боль. Если эго сохраняет достоинство в отношениях с Самостью, оно должно быть достаточно сильным, чтобы справиться с раздробленностью. В самом центре должно быть свободное место, чтобы я могла его занять».

Вот как она переживала свою фрагментацию на сессии (в скобках приведены мои наблюдения):

У меня возникло болезненное ощущение, настоящий страх, что схожу с ума. Я перевернула всю свою жизнь, стала изворотливой и раздражительной. В детском возрасте мне приходилось раздваиваться, чтобы просто выжить. (Вздыхает, шумно выдыхает, вжимается в сиденье, приподнимается, порывается встать.) Если я себе это позволю, сойду с ума. В таком случае вы сможете опять меня взять к себе? (Бледное лицо, отсутствие эмоций, прострация.) Я вас уничтожу. (Руки, ступни, тело и лицо искривлены; издает хриплые звуки, обнажает передние зубы. Брызгает слюна, челюсть трясется.) Я ничуть не хуже вас. Вы больше меня не достанете. Вам больше не удастся меня провести. Я такая же хорошая, как вы. Мне плевать на вас, и вам никогда меня не достать. У вас никогда не получится меня заклеймить… Вы сделали меня больной глубоко внутри. Вы дали мне ощутить, насколько я ужасна. (Подпрыгивает на стуле.) Я рассыпаюсь на миллионы частичек. Попробуйте, найдите меня, а? Нет. Там? Нет. Кто я? Здесь? Нет. Кто я? Здесь? Нет. Попробуйте угадать. Вот она я. Вот кто я такая. Вы совершенно не знаете, кто я на самом деле. ВЫ НЕ ЖЕЛАЕТЕ ЗНАТЬ, КТО Я ТАКАЯ. Если бы я смогла вам сказать, я бы это сделала. Вы думаете, что можете сделать меня ручной. Вам меня никогда не взять. Вы считали меня дурой ДУРОЙ. А я от вас ускользаю. Никому не позволю себя погубить. (Переходит на шепот.) И вам не позволю меня трясти. (Пристально изучает свои руки, успокаивается.)

Придя в себя, Кейт сказала: «Я испугалась, что дошла до такой крайности. У меня дрожь в спине».

В этом вопле выразилась подавляемая веками ярость. Если сосредоточенную в теле травму удается обнаружить в терапевтической ситуации, как это получилось в случае с Кейт, происходит глубинное очищение. Лишь только подавленные энергии становятся осознанными, больше нельзя не обращать на них внимания, не подвергая опасности физическое здоровье. В силу того что они древние, лишь очень немногие из нас позволяют себе дойти до этих хтонических глубин. Однако часто в сновидениях с чердака или из подвала вырывается психотический персонаж. Полный бешеной ярости, он бегает по всему дому, иногда нападая на людей и вгоняя их в дрожь. Когда вам приходится сталкиваться со страхом одержимости яростью, человек может оказаться в состоянии выразить свой гнев. Гнев идет с личностного уровня, ярость - из архе-типического ядра.

Если человеку в детские годы никогда не приходилось сталкиваться с предательством, вызывавшим травматические последствия, процесс фрагментации может оказаться преобладающим, а потому - автономным. Человек перестает осознавать свое поведение, особенно если такое поведение периодически вызывает действия, противоположные сознательным намерениям. Эго становится столь неопределенным, что не может противостоять даже неадекватному поведению или исходной травме. Предательство в детстве как предательство остается неосознанным.

Кит был молодым мужчиной; его мать умерла, когда он был подростком. Он не пережил сознательно се смерть как свою покинутость ею и не осознал, что в итоге он бросил самого себя. Бессознательно он считал себя ответственным за ее смерть, оставаясь с чувством вины, не находившим выражения, поскольку не мог в нем признаться. Его обожание матери и его неспособность принять ее смерть привели к фантазиям, что ради нее он должен стать совершенным. В результате он потерпел ряд неудач в осуществлении своих самых продуманных планов. Не осознавая того, он оказался в плену двенадцатилетнего травматического переживания.

Находясь под воздействием травмы, которой можно было бы объяснить его повторяющиеся неудачи, он описал на уровне фантазии, в чем фактически состояло его поведение. Постепенно он стал замечать, что живет в фантазии, которую описывал как реальную жизнь. Признав это, он впервые допустил столкновение двух миров. В процессе такого соединения фантазии и факта он нашел возможность излечения психической диссоциации: фантазия идет одним путем, факты - другим, и при этом один путь исключает другой. В первый раз его поразило, что оба пути могут существовать вместе, так как имеют общую принадлежность. Возможность вписаться в жизнь стала для него реальностью, которая теперь необходимо подкреплялась фантазией. В свои практические планы на будущее он стал закладывать возможности, которые теперь стал считать реализуемыми.

Постепенно Кит ощутил, как освобождается от бессознательной разбросанности, обеднявшей всю его жизнь. Он почувствовал, что мог бы вступить в контакт с таким человеком, каким на определенном уровне понимания он считал самого себя. Вот описание ситуации в его представлении:

С утра я готовлюсь к уроку. В моем портфеле нет учебников, поскольку у меня их нет вообще. Есть лишь тетрадка с вырванными листами, но в ней нет ни одной записи, поскольку я ничего не записывал. В моем портфеле лишь кроссовки и плейер. Я перестал думать о подготовке к урокам. Моя подготовка заключается в отсутствии подготовки.

Я иду в университет, но я не уверен, что все-таки до него доберусь. Попасть туда - значит быть уверенным в том, что я туда не собирался. Я приезжаю туда и вместе с тем не приезжаю. Я снимаю переднее колесо с велосипеда, снимаю цепь и запираю их на замок. Теперь я собираюсь пойти на урок, а это все равно, что сказать, что я не собираюсь пойти на урок. Я подхожу к двери класса. При этом опаздываю приблизительно минут на пять. Я уже готов толкнуть дверь и войти, что означает, что я не собираюсь туда входить. Две вещи - делать и вместе с тем не делать - слиты воедино. Делать и не делать - это одно и то же. Чтобы войти в класс, туда не следует входить. Чтобы войти в класс, туда следует войти. Когда я готовился к урокам, я решил войти в класс. Я могу это сделать единственным способом: не входить в него. Я поворачиваюсь спиной к двери и выхожу из университета. Поступив таким образом, я вошел в класс.

В своей фантазии Кит делает то, чего не делает в реальности. По сути, такое поведение отвечает реальности, которая отпугивает фантазию, а то и стирает ее вовсе. Реальность - это учебный тест, точная дата написания сочинения, оценка за текущие лабораторные работы, которые он никогда не посещал. По всем трем предметам он отстает, причем отстает капитально, поскольку не выполняет тест, не пишет сочинение и получает за лабораторную работу ноль. Провозглашаемая им реальность отсутствует. С другой стороны, фантазия ему говорит, что он присутствовал на уроках, не присутствуя там. Он написал сочинение потому, что не написал его. И получил превосходную оценку за лабораторную работу, потому что не сделал ни одного опыта. Он не боится неудачи в том смысле, как ее понимают другие; его неудача заключается в достижении совершенства своей фантазии. Не начав действовать, он не может потерпеть неудачу. Он убежден, что все это знает, в. своей голове он уже все совершил. Но насколько его рассудок адекватен реальной ситуации? Дважды потерпев неудачу, он говорит: «Нет, мой разум не дает ответа. Я точно все эго знаю».

Затем он встречает молодую женщину и впервые после смерти матери входит в настоящий человеческий контакт. Он противопоставляет своему одиночеству не фантастическое присутствие матери, а реальное присутствие молодой женщины своего возраста, образованной, экстравертированной, имеющей очень хорошую связь со своим телом. Она заполняет собой всю его жизнь. Являясь такой непосредственной личностью, она действительно отвечает его фантазии. Сексуальная связь его тела с ее телом, постижение другого тела, отличного от его собственного, - все это снимает тяжкую ношу слишком перегруженной фантазии. Она возникла вследствие болезни и смерти матери. Жизнь, остановившаяся в двенадцатилетнем возрасте и находившая свое продолжение лишь в области фантазии, снова вернулась в реальность.

То, что Кит проживал, входя в класс, не входя в него, представляло собой травму, вызванную смертью матери, травму, с которой он никогда не сталкивался прямо. Он так и не сказал ей последнее «прощай» и потому не знал точно, жива она или нет. Он никогда по-настоящему не ощущал предательства и не чувствовал себя покинутым. В результате он перестал выполнять действия, которые требовали постоянного повторения, так как не попрощался с умершей матерью. Входя в дверь, он не знал, окажется за дверью его мать или нет, и даже не был готов это узнать. Его мать умерла. Бессознательно он не знал, что она умерла. Он был не в состоянии проверить это в реальности. Однако любовь к молодой женщине открыла ему истину: его мать умерла, а его возлюбленная жива. То есть люди умирают, а жизнь продолжается. В настоящее время его задача понять, что войти в дверь означает войти в дверь.

Поведение этого молодого человека выявляет незрелую маскулинность многих зависимых женщин, которые видят во сне какую-то катастрофу, и у них возникает неизбывное чувство иррациональной вины за то, что они когда-то бессознательно совершили. Их подавленная агрессивность делает их послушными. Тем самым, отреагируя вовне свою зависимость, они сами себя теряют. То, что следовало сделать, было бесчеловечно и совершенно невозможно; потому, несмотря на телесное присутствие, их личность полностью отсутствует. Если они войдут в контакт с первичной травмой и появится позитивная маскулинная энергия, которая поможет им вернуться к реальности, их развитие будет продолжаться, начиная с возраста, на котором оно затормозилось. Если эта энергия появляется в образе юноши, женщина может обнаружить в себе сильное эротическое влечение к подросткам. Несколько свиданий при луне становятся куда более взрывными и страстными, чем в юности. Нераскрывшаяся сексуальность вызывает эффект повторяющихся приливов, которые не только распространяются по всему телу, но одновременно возбуждают спящие области психики. Связь с женщиной, которая испытывает желание и воображает его как экспансию, действительно представляет собой сплав, слияние в единое целое, ибо ее целостность зависит от наличия другого. Это подростковое томление, характерное для романтической любви, во время которой годы бессознательной тоски по потерянной матери сменяются периодом явной ненасытной благодарности и скорее понуждают к уходу от внешнего мира, чем помогают преодолеть его реалии.

В мифологии это состояние передается через образ Парсифаля в романтической повести Кретьена де Труа (около 1185 г.), представляющей собой одну из первых версий поиска Святого Грааля. Грааль - это кубок, из которого на Тайной Вечере вкушали вино Христос и апостолы и который, согласно легенде, привез в Англию Иосиф Аримафейский. Однако в повести Кретьена де Труа не дается христианской интерпретации существования Грааля. Парсифаль остановился в замке Короля-Рыбака, где оказался свидетелем таинственного ритуального шествия, во время которого вынесли окровавленное копье и сверкающую золотую чашу. Отец и два старших брата Парсифаля погибли в рыцарских сражениях, когда он был еще мальчиком. Он обещал матери, которая смертельно боялась за судьбу единственного оставшегося в живых сына, что станет рыцарем при условии, что будет почитать дам, регулярно ходить в церковь и не задавать вопросов. Таким образом, посвящение Парсифаля в рыцари состоялось под эгидой его трепетной матери, а потому его первые робкие претензии на Грааль больше напоминали поведение в присутствии мрачной утробы старухи-матери, чем отношение к святому сосуду. Затем чаша служит сосудом для раненого фаллоса ее сына, символизируемого окровавленным копьем, представшим взору Парсифаля. Следуя наставлениям матери, он не решается задать ни одного вопроса относительно того, что увидел. На следующее утро замок Короля-Рыбака исчезает.

Юнг верил, что в образе Парсифаля нашел свое воплощение архетипическим образ маскулинности, чрезвычайно характерной для двенадцатого столетия. Парсифаль ведет себя также, как Кит, который входит в класс, не входя в него. То, что предстает перед ними обоими, одновременно имеет место и не имеет места, если и существует, то в мире, где все происходит «однажды». То, что не представляли себе ни Кит, ни Парсифаль, затерявшись в подростковом бессознательном, был поиск. Поиск идеализированной матери своего детства, поиск, который тайно направлял и определял их поведение, имевший в своей основе фаллос, раненый в погоне за сияющим сосудом женственности. До тех пор, пока маскулинность скована материнской фантазией, существует опасность превращения подростковых свиданий (в любом возрасте) в ритуальную кастрацию.

Неумение задать вопрос: «Кому служит Чаша Грааля?» оставляет Парсифаля в объятиях изможденной матери, единственное желание которой заключается в том, чтобы защитить его от жизни и держать в психологической зависимости от ее усохшего чрева. Кроме того, эта неудача оставляет в бездействии старого Короля-Рыбака. По мнению Кретьена де Труа, Парсифаль изначально совершал свои рыцарские подвиги бессознательно. Не умея себя оценить и отождествляя себя со своими деяниями, он тем самым отрицал содержащееся в них психологическое развитие. Так, например, поклявшись служить деве Бланшфлер и доблестно освободив от врагов ее владения, он даже не подумал о том, чтобы попросить ее руки. Реальная претензия на ее руку - это уже осознание поступков. Но вместо этого он вновь пускается на поиски матери.

Парсифаль Кретьена де Труа символизирует анимус многих современных женщин, незрелая маскулинность которых не может сказать НЕТ зависимости, налагающей на них заклятье, которое заставляет их томиться в тюрьме бессознательной матери. (Колдунья Кирка превращала спутников Улисса в свиней, животных Матери-Земли.) Слишком часто женщины путают свою израненную и потому слишком чувствительную маскулинность со стремлением к воссоединению с отвергавшей их матерью. В таком случае их неизбежно привлекает мужчина, занятый бессознательными поисками потерянной матери. Они находят в нем воплощение своей потребности в воссоединении. В результате Парсифаль-возлюбленный неизбежно тянет их вниз, в материнскую обитель, и в этом заключается истинная суть mise-in-abyme (сцены скрытого действия) их зависимости.

Анимус, принимающий образ подростка-Парсифаля, - это маменькин сынок, лишенный в своих поступках способности отличать одно от другого. Это сын, выросший без отца. Возможно, он несет в себе материнскую духовную проекцию и потому лишен связи со своим телом и земным чувством. Его теневой стороной может быть дьявольский фаталист, постоянно соблазняющий зависимого человека пройти по краю пропасти. На одном уровне жизнь становится такой пустой, что лишь флирт со смертью дает возможность сознанию почувствовать вкус жизни. На другом уровне сверхъестественные усилия избежать мрачного инертного существования позволяют получить осознание смысла жизни в течение нескольких мгновений.

Женщинам с анимусом такого типа снятся тореадоры, акробаты, автогонщики, водители скоростных катеров, астронавты и водолазы. Их собственная цыганская тень становится естественным партнером для столь совершенных мужчин, которых мало заботит собственная жизнь. Их соединяет связь любови-смерти; их страсть становится анестезией, позволяя им, рискуя, использовать магию, способную их уничтожить. Их реальный вклад заключается в совершенстве обоюдной смерти. Это вечные альпинисты, карабкающиеся по отвесной скале на самый ее пик.

Женщинам, страдающим анорексией, часто снятся дьявольские любовники такого типа. Они воплощают в себе деспотизм духа, лишенного тела. Это может быть художник-гомосексуалист, обожающий изумительные формы ее тела и посвятивший себя тому, чтобы воплотить ее красоту в мраморе. Когда это застывшее в молчании совершенство достигает своей полноты, он идет дальше, выискивая другое совершенное лицо. По отношению к ней как к женщине он испытывает не больше чувства, чем испытывает она по отношению к своей женской тени. Они оба совершают убийство своей подлинной маскулинности и женственности.

В реальности, когда цыганская тень встречается с порхающим пуэром, жизнь становится безрассудно привлекательной и заманчивой. Если они вступают в брак и у них появляются дети, цыганка может превратиться в ответственную, но чем-то постоянно обиженную мать и требовательную жену. Подрезав своему летуну крылья, она его приземляет. Тогда ей становится с ним скучно; она может начать искать себе прибежище в зависимости или найти другого спутника. Так колесо делает один оборот за другим, пока не вмешается сознание.

Я не собираюсь иронизировать над такими игривыми спутниками. Многие мужчины и женщины в моем кабинете проливали горючие слезы над человеком, который принес новый свет в их мрачную пещеру. «Я снова ожил(а), - говорили они, - и не могу повернуть обратно». Играя так, как играют дети, сосредотачиваясь на игре настолько, что просветляется их воображение, можно впервые или в очередной раз разбудить спящую энергию. Если юный Парсифаль сможет задать вопрос, который принесет осознание, даже летун, позволивший себя обкарнать, может вновь расправить крылья.

Рассмотрим случай Ани, стремившейся после развода создать новую жизнь для себя и своих детей.

Аня влюбилась в мужчину, спроецировав на него свои духовные ценности, и вложила всю веру в те отношения, которые, по ее мнению, можно было назвать продолжительными. Внезапно ее знакомый встретил другую женщину. В отчаянии Аня сосредоточилась на игре с образами. Она нарисовала портрет злого волшебника, сделавшего из нее жертву своих прихотей.

Она принесла мне эту картину и положила на кушетку, словно желая излить скорбь и гнев. Позже, после обсуждения того, что это должно означать, мы решили попробовать перевернуть изображение. Тогда мы увидели не волшебника, а круглое лицо смеющегося клоуна. Изумляясь, мы не могли поверить в то, что увидели. Совершенно не осознанно, Аня одновременно изобразила злого волшебника и самого настоящего клоуна. Ее так изумило совмещение столь парадоксальных образов, что она рассмеялась.

В бессознательном всегда существует потенциал для такого парадокса. Сознанию остается лишь рассмотреть ситуацию под иным углом: отойти от подвластной колдуну индивидуальной точки зрения эго к надличностному видению, которое символизирует клоун, способный чувствовать трагедию и вместе с тем смотреть на нее. Клоун знает, какая возникает боль, когда мы вынуждены пожертвовать всеохватывающим эгоцентрическим обладанием. Это обладание делает нас очень чувствительными к потерям, отдавая должное ведущей к свободе отстраненности. Энергия клоуна сосредоточена на тончайшей грани между слезами и смехом, личной трагедией и божественной комедией. Сконцентрированность на игре, включающей в себя противоположности и выходящей за их рамки, оказывается именно той энергией, которая заставляет колдуна измениться.

Мерлин является тем архетипическим волшебником с чертами клоуна. Он сын дьявола, рожденный девственницей. Наследственность делает его очень важным трансформирующим образом для зависимых людей, ибо совмещает в себе свет Люцифера и самые приземленные черты зрелой девственницы.

На первый взгляд, его двойственная или даже многомерная натура и его мошеннические и клоунские черты придают ему качества Мефистофеля, однако его знание прошлого и предвидение будущего свидетельствуют о более высокой степени сознания по сравнению с Артуром и его рыцарями, которые, действительно, совершенно бездумны и бессознательны. Именно благодаря этой более высокой степени осознания Мерлин, как и Грааль, выступает в образе спроецированного сознания, позволяющего выставлять напоказ человеческие ошибки и преступления. В качестве пророка дьявола, отправленного в мир Сатаной, он в большинстве случаев определенно считается Антихристом… Благодаря материнской добродетели дьявольское наследие Мерлина не может проявляться само по себе. Наиболее характерные дьявольские черты проступают в его колдовских чарах и в наслаждении от своих шуток над окружающими и желании их одурачить. Но по большому счету ни одна из этих черт не является губительной1.

Мерлин очень значителен, в особенности для людей с крайне обостренными противоположностями, ибо он близок к природе, воплощает божественные энергии и обладает сознанием, позволяющим удерживать напряжение противоположностей. Как клоун он компенсирует ригидность изношенного коллективного сознания, открывая путь к иррациональным глубинам с присущим им богатством инстинктивных и архетипических энергий. «Таким образом, Мерлин становится… целостным мужчиной,., которым может стать обыкновенный мужчина, целостность которого будет выходить за привычные рамки». Клоунская натура делает его образ исцеляющим, раскрывая однобокую, эгоистичную, трагичную перспективу. Именно Мерлин указал Парсифалю путь к замку Короля-Рыбака.

Поиск опирающихся на любовь связей между существующими в ней противоположностями - духом, лишенным телесности, и бессознательным телом - оказался самой трудной задачей в процессе анализа Бриджитт. Угнетающая энергия заставляла ее психический маятник отклоняться от одной крайности к другой: от света через положение равновесия к темноте и отчаянию.

Бриджитт - женщина, которая в результате ошибки врачей лишилась первичной связи с матерью. Когда она родилась, матери отдали чужого ребенка. Спустя какое-то время ошибку обнаружили, но ее мать уже привязалась к другому ребенку. Таким образом, Бриджитт стала для своей матери не реальным ребенком, а постоянным напоминанием об отсутствующем ребенке. В результате Бриджитт выросла, культивируя скрытую отстраненность к самой себе, как если бы у нее за спиной или внутри нее находился другой человек, а именно: настоящая дочь ее матери. У этого отстраненного «я» преобладало характерное стремление к совершенству, возникшее под влиянием теневого анимуса.

Очень рано ее тело (которое она бессознательно не могла целиком ощущать как свое собственное вследствие нарушенной связи с матерью) забыло, как можно расслабляться и двигаться, используя только собственную энергию. Она металась от лжеконтроля и тотального контроля до полного отсутствия контроля. Этот паттерн нашел свое проявление в ее пристрастии к еде, к покупкам, в том, как она тратила время и деньги. Почти в каждой сфере ее жизнь совершала колебания между пиршеством и голоданием. Больше всего ее беспокоили ежегодные колебания веса, составлявшие тридцать пять фунтов.

Наконец, в один из выходных она оказалась в госпитале. Вспоминая шок и последующие изменения в своей жизни, она писала:

Я думала, что моя усталость была вызвана накоплением постоянно воздействующего стресса. Он заглушал мою способность распознавать свои странные симптомы. Бог знает, откуда у меня стресс! Теперь к тому же у меня диабет! Он погубил веру в то, что мое тело могло принять пренебрежение и совершенное надо мной насилие. Я поняла, что относилась к телу, как к барже, нагруженной всеми своими стрессами. Я пихала в него пищу, лишь бы заглушить его усилия, направленные на то, чтобы рассказать мне о своей боли. Я не могла его услышать, и до сих пор оно чувствует так, будто взяло на себя слишком много. Я считала себя непобедимой и потерпела поражение. Очень печально думать о том, что я больше не буду хозяйкой жизни, которую выбрала, но если бы это со мной произошло до открытия инсулина, то скоро я бы уже умерла.

Я была в ужасе. Посмотрела на дворик, полный пожилых людей, страдающих диабетом. Слепота, ампутация ног, проблемы с сердцем и почками. Меня больше пугает жизнь, полная таких злоключений, чем сама смерть.

Я не понимала, как все случилось. Совершенно точно, я не хотела получить диабет. Я никак не могла понять, как постоянная страсть к еде, возникшая с самого детства, могла привести к столь губительным последствиям. В конце концов, я старалась быть хорошим человеком. У меня никогда не возникало мысли о самоистязании. В то время ужас стал моей главной мотивацией к тому, чтобы взять на себя ответственность за состояние своего тела. Я четко осознала, как хочу жить. Я хотела внести свой вклад в то, что от меня зависело. Раньше никогда не понимала, как пристрастие к еде притупляет мою способность давать. Мне следовало научиться любить свое тело, научиться использовать пищу, чтобы о нем заботиться. Мне пришлось столкнуться лицом к лицу со своей зависимостью. Я знала все подробности о питании своей души. Если рассуждать рационально, все это имело смысл. Совершенно иная задача - применять эти знания. Мне следовало изучить свою душу и ее потребности, как я изучила свое тело и все, что ему необходимо.

Перешагнув только тридцатилетний рубеж, Бриджитт оказалась под угрозой серьезного заболевания, грозящего комой или смертью. При отсутствии той самой первичной связи она старается открыться принимающей женственности. Когда она впервые осознала свое положение, анимус стал больше, чем обычно, истязать се тело. Она проявляла исключительную настойчивость в точности измерений веса пищи и длительности упражнений. Ее тело реагировало периодически возникающими симптомами: напряжением в спине, спазмом в левом бедре, онемением левой стороны шеи и левого плеча. (Все симптомы относились к левой стороне тела, символически связанной с женственностью.) Пытаясь все подвергать анализу, она по-прежнему мучила свое тело. Ее страх неопределенности возрастал, как только она наблюдала у себя в крови повышенное содержание сахара. И она снова очутилась в госпитале.

Я осознала, что независимо от упорства, с которым я стремилась управлять своим телом, мой панкреатит оставался декомпенсированным.

Диабет был гораздо хуже, чем я себе представляла, поскольку не могла управлять этой болезнью с помощью медитации, диеты и упражнений. Чем больше возрастала во мне тревога, тем труднее становилось контролировать содержание в крови сахара. Я делала все возможное. Дошла до безумия. Мне пришлось доводить свое тело до таких истязаний, что потом боялась повторить даже что-то подобное. Мне следовало принять как должное необходимость колоть инсулин ежедневно. Я стала понимать, как было трудно справляться с самой собой. Очень большой шаг состоит уже в том, чтобы только допустить это! Я стала понимать свою главную зависимость. У меня была слишком слабая защита от внутренней матери; я чувствовала, что съедала все, что только возможно. Мои родители были настоящими отшельниками, перемещенными из Германии лицами, детьми, заключенными во время войны в концентрационные лагеря. Они вступили в брак в Канаде. Мое немецкое происхождение вселяло в меня детское чувство вины. Я должна быть лучше, чем эти ужасные фашисты. Должна быть самой лучшей дочерью, сестрой, женой, другом, пациенткой. Я всегда избегала любых ситуаций, если точно знала, что не могу оказаться лучшей, или неопределенных ситуаций, когда не знала, насколько могу понравиться. Я себя изображала. Старалась поступать так, чтобы жизнь совпала с судьбой. Это подпитывало мою одержимость и веру в то, что я должна быть самой лучшей. Это вызывало паранойю. Теперь мне следовало перестать себя контролировать. Наконец-то я осознала, что не могу больше переносить боль своих родителей. В целом моя борьба с едой стремится соединиться с Богом, открывая у меня внутри этот энергетический источник. Он может прийти только от принимающей матери. Он соединяет человека с его душой. Только тогда я могу сказать: «Да, жизнь очень трепетна». Там, где я существовала раньше, я чувствовала, что моей душе требуется пицца и жареный цыпленок. Меня до сих пор одолевает подростковая дрожь при воспоминании о приглашении на телевидение, которое не состоялось. Моя спина похожа на треснувший бетон или на куски и осколки опустошенного глиняного сосуда. Затем, сконцентрировавшись на упражнении йоги, я смогла почувствовать в своем теле воду. Я была руслом реки. Я текла вместе с находящимися у меня внутри мельчайшими формами жизни. Они дали мне возможность почувствовать, что у меня было место в этом мире, и после всего, что произошло, жизнь приобрела смысл. Раньше образы походили на вспышки интуиции. Они не обладали способностью очищения, поскольку не могли продвигаться дальше, подобно материнскому чреву, лишенному циркулирующей крови в своих кровеносных сосудах, в котором эмбрион может найти свое пристанище. Ничто не смогло обрести форму. Сейчас я регулярно занимаюсь йогой, позволяя проникать образам в свое тело. Я концентрирую свое внимание на образе ивы, пускающей корни, которые утверждают, что для людей, лишившихся своих корней, требуется три поколения, чтобы почувствовать их вновь. Я стараюсь. Едва делаю глубокий вдох, вижу образ ивы, чтобы вдохнуть жизнь, ощущаю в своем теле дрожь, чувствуя, как этот образ входит в мое тело и растворяется в нем. Так я ощущаю свою связь с землей и благодарна за то, что живу. Я не уверена в том, что если бы я поняла все это досконально, то осталась бы не размазанной по стене.

Бриджитт не задается вопросом: «Хочу ли я жить?» Она многократно на него отвечала: «Да!» Она, никогда не представлявшая себя вне тюрьмы, воплотившейся в ее толстом теле, сейчас встала во весь рост. Это было изумительное зрелище. Постепенно она начала осознавать, как избегать своей истинной травмы - отделения от тела. Называя тело «баржей», она заставляла его нести груз вины, одиночества и не нашедших признания чувств.

До сих пор для нее была актуальна проблема власти. Телесная тирания однажды обнаружила ее бессилие в отношении еды; теперь тирания духа давила на ее беспомощность перед диабетом. Несколько выражений в ее рассказе раскрывают бессознательное стремление к власти, которое сводит на нет личное ощущение души.

Стараясь выходить на люди в парк госпиталя, она воспринимала пожилых людей как груду разбитых и расколотых образов. Она относилась к своей душе как к незнакомке, которую «должна научить», а к своему телу - как к узнику, которого следует держать «под контролем», под страхом наказания. Позже она осознала: «Я своего добилась. Я старалась заставить свою жизнь войти в нужную мне колею». До сих пор в ее фразах слышались почти военные команды, воспринимавшиеся иронически, например, когда она говорила: «Мне следует поставить себя в положение вне всякого контроля». Эти «следует» и «должна» по-прежнему подрывали ее свободу и держали ее на дистанции от себя самой. Тем не менее проделанная работа с образами научила се новому способу что-то себе позволять. Ее тело получало возможность расслабиться, открыться свету, и она чувствовала Бога у себя внутри. Она любила и знала, что любима. «Это никак нельзя понять логически, - сказала она. - Это нужно пережить».

Внутренний мужчина Бриджитт был настоящим убийцей дракона, аналитическая установка которого отделяла Бриджитт от ее инстинктов. Теперь она дала себе время на то, чтобы как-то понять его, а он, в свою очередь, - понять ее. Они вместе учатся рефлексии, а значит, отдавать должное той сфере, где главная роль принадлежит инстинкту.

Моя диабетическая программа выстроена очень точно. Каждое утро я колю себе палец и беру кровь на сахар. Если содержание сахара превышает шесть пунктов, я могу принять на завтрак две дозы заменителя крахмала; если ниже шести - то три. Если с утра я была физически активна, могу съесть больше фруктов. Я должна осознавать каждый съеденный кусочек и каждую совершаемую прогулку. Я теперь знаю, что, позволив своему телу расслабляться и становиться более доступным, я тем самым его подпитываю. Внутри него существуют энергии, которые меня питают. Такое понимание отняло у меня все силы, ибо ощутить себя расслабленной для меня все равно, что почувствовать мертвой. Я продолжаю работать с энергией ивы. Привнося в свое тело эту животворную энергию, я себя питаю. Такая восприимчивость растворяет навязчивую необходимость.

Болезнь пробуждает в Бриджитт подкрепление ее «я». Избавляясь от деспотической власти старого отцовского комплекса наряду с инертностью старого материнского комплекса, она находит у себя внутри девственницу, решающую, что ценного есть в ее серебряном кубке, и одновременно узнающую, что ее внутренняя маскулинность достаточно сильна, чтобы эту ценность защитить.

Доверие ведет к компромиссу. Если этот компромисс терпит предательство, восстановить доверие становится практически невозможно. Противоположностью компромисса является овладение, взятие верха в результате такого энергетического воздействия, при котором человек слепо хватает или же отбрасывает прочь все, что ему попадается под руку. Растворение в компромиссе требует женственного сосуда, достаточно сильной структуры, чтобы добровольно выбрать для себя подчинение власти неизвестности. Мир метафоры - это мир компромисса, мир подчинения, мир игры, мир желания покончить с неверием. Люди, находящиеся в плену у зависимости, не могут отдаться игре, не могут добровольно отказаться от неверия, поскольку не могут пойти на компромисс. Они не могут доверять миру, предоставляющему им выбор. Для них не может быть никаких гибких возможностей или уровней участия. Их жизнь заключается либо в том, чтобы схватить, либо отбросить прочь. Компромисс с метафорой - танец, музыка, искусство, воображение - это игра. Это целый качественный скачок в вере. Это связь с творческими возможностями, где совершается подлинная трансформация.

Сохранив способность оставаться в волшебном мире иллюзии, Бриджитт наполнила свою жизнь творческой деятельностью, окунувшись в сферу искусства. Однако телесные недомогания привели к нескончаемой борьбе ее личного бессознательного за прекращение этой иллюзии и лишение се возможности превращения своей жизни в простое функционирование. Физиологическое опустошение тела осуществлялось исподволь, ради ее освобождения от психологической духовной опустошенности. Тело, которое она считала «баржей», содержало в себе именно ту энергию, которая боролась за ее освобождение от навязчивой потребности в обретении духовного совершенства. Природа стремилась включить ее в жизнь.

В этой борьбе нашла свое отражение компенсаторная динамика сознания и бессознательного: природа, которая; казалось бы, ведет жестокую борьбу против эго, в действительности борется за освобождение от волшебного заклятия духа. Вместе с тем не нашедший телесного воплощения дух все больше и больше узнает тирана, который губит жизнь вместо того, чтобы ее продлевать. Природная энергия, которой Бриджитт до сих пор пренебрегала, оказывается энергией, содержащей искру творчества. Осознав это, пациентка смогла осознанно работать над освобождением тела. То, что, по ее мнению, оказывало чисто внешнее воздействие, в ее личном бессознательном превратилось в основу ее творческой силы. Обратившись к образам в теле, она извлекла энергию из комплекса, наполнив ею эго-сознание. Мать-дракон была принесена в жертву. Перестав быть врагом эго, она превратилась в Софию, любовь и мудрость, где для Бриджитт сосредоточилась жизненная сила бытия. Любящее и последовательное воздействие Софии разрушило колдовские чары, физиологически и психологически открыло для Бриджитт реальную жизнь. Покинутость родной матерью оставила психическую лакуну для заполнения архетипической матерью. Веря в нее, зависимый человек ощущает Благодать, исцеляющую совершенное предательство.

В этом медленном процессе поиска компромисса исключительно важной оказалась присущая Софии энергия клоуна. Так как эго ощущает эту трагедию как потерю своего контроля, появление в сновидениях Софии часто сопровождается реальным любовным толчком, проясняющим сновидице ее систему ценностей. Она видит богослужение, которое бессознательно совершают человеческие создания. Однако в самом ядре, отбрасывая чувства сновидицы, София концентрируется на душе, представляющей для нее первостепенную важность. Противопоставляя суетное и вечное, она смеется, ибо видит все в совершенно иной перспективе. Иногда она в сновидениях совершает кульбиты или подбирает сновидицу на полдороге, - и тогда у нее все переворачивается вверх дном. Ее энергия клоуна выводит сновидицу из-под влияния коллективных установок, ибо произносит запретные истины, противоречащие иллюзиям, в которых мы живем. Она ЕСТЬ САМАЯ СУТЬ мгновения.

Так как Бриджитт борется за то, чтобы слушать свою внутреннюю женственность и играть с возникающими в теле образами, она вступает в контакт с внутренним целителем. Осознавая собственное тело, она открывает для себя то, что раньше считала своим желанием соединиться с Богом. Она открывает для себя, что ее постоянное старание услужить другим было смещенной любовью к своему телу, которое она фактически отвергала. Теперь же она, наконец, устанавливает с ним связь, тем самым очищая свой храм. По описанию Бриджитт, эта связь с ее отвергнутым телом была очень спокойным переживанием, вместе с тем придавшим ей огромную силу. Иногда казалось, что се тело насмехается над пей; иногда оно служило самой основой ее аутентичности.

Отношение между отвергнутым телом и духом здесь изображено гораздо острее, чем в притче о так называемом триумфальном прибытии Христа в священный город Иерусалим. Предвидя события, он направил двух апостолов в деревню, чтобы взять ослицу с молодым ослом и привести их к нему. И было сделано все, что могло быть сделано, ибо было предсказано пророком: «Все же сие было, да сбудется реченное чрез про рока, который говорит: «Скажите дщери Сионовой [Иерусалиму]: се, Царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной»».

Исполняя свои обязанности, апостолы положили одежды на ослицу и посадили на них Христа. Толпа, которая будет плевать на Христа пять дней спустя, расстилала на его пути одежды, махала ему сорванными пальмовыми ветвями и кричала: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне!».

Осознавала бы толпа, что у нее перед глазами, разве стала бы она так истово приветственно размахивать руками? А перед глазами был нелепый, странный клоун, ехавший на ослице туда, где, как считалось, будет его коронация. Перед нами образ Христа, уничтожающего коллективный образ царства. В данном случае речь идет о сознании, порожденном природой изгоя: мать (ослица. - В.М.) с устало бредущим рядом ребенком. Здесь сделан акцент на резком переходе в осознании того, какой мир он все еще стремится создать. Раскрепощенный жених, вступающий в святой город, теперь поднимается до благословенного состояния - сознания, адекватного природе света.

Эта концепция пути в святой город не может быть «переплавлена в интеллектуальный идеал». В этом образе царство «возникает не из традиционной морали, а из бессознательной основы личности». Эту внутреннюю власть Юнг называл сознанием.

Если человек обладает достаточным сознанием, конфликт продолжается до конца, и творческое решение появляется, когда оно порождено констеллированным архетипом и обладает скрытой властью, закономерно сопоставляемой со словом Божиим. Сущность этого решения находится в полном соответствии и с глубинными основами человеческой личности, и с ее целостностью; оно объемлет и сознание, и бессознательное и тем самым выходит за границы эго.

Поставив точку в конце этой главы, я подумала о восхитительном сне с образами животных-трикстеров, сне, который не смогла включить в книгу. Я неохотно взяла черный маркер, чтобы вычеркнуть из названия главы слово «трикстер». Вдруг оттуда, где лежало описание этого сна, из-под моей левой руки, раздался резкий, пронзительный голос:

«Я здесь», - засмеялась она, вскочив ко мне на колени, словно маленькая лисичка.

Несмотря на то, что не могла ее видеть, я чувствовала присутствие этого лучистого существа между мной и черным фломастером.

«Я была здесь все время, - она почти пела, - играла и над, и под, и со всем текстом этой главы.

К своему изумлению, я осознала, что она была тем игривым голосом природы, который по-своему говорил правду, но в голове появилась тяжесть.

«Давай потанцуем», - сказала я, отложив в сторону свой волшебный маркер.

Мысли на кухне

Иногда я чувствую себя хрупкой. Моя психика требует наполнения. Хотя все время я потребляю одинаковое количество калорий, я наполняю ее все больше и больше.

Девственница во мне говорит: «Погоди. Послушай. Подумай, зачем ты здесь». Голос моей мужской части: «Научись отличать одно от другого. Что является просто мусором? Что следует выбросить? Ты не можешь больше продолжать все копить в себе. Подумай о том, как относиться к пище по-новому». Кроме того, я размышляю над некоторыми своими отношениями.

Сейчас это не проблема еды. Мое тело все меньше хочет терпеть конкретику. Здесь проблема, связанная с потребностью допустить в свое тело свет - дыхание, медитация, ведение дневника - исцеление шрамов на моей душе.

Во мне есть энергия, увлекающая меня к смерти. Это моя жирная тень. Именно там, где проявляется Самость.

Когда я даю себе волю в еде, мой бывший муж появляется в моих снах с любовницей. Неужели возможно, чтобы еда так возбуждала объект сексуального желания?

Я не хочу бороться с чертовой кастрюлей спагетти всю оставшуюся жизнь. Я могу съесть половину тарелки вместо целой.

Танцуя, я чувствую тяжесть в теле, но одновременно свет в душе.

Когда другие щелкают орехи и пьют кофе, мне трудно удержаться, оставшись в стороне. Эта ситуация заставляет работать сознание. Мои финансовые проблемы тоже включают сознание. Теперь я поняла, что в таких случаях я часто проваливаюсь в собственную тень. Я не хочу страдать. Я отступаю и впадаю в обжорство.

Невероятно, чтобы мужчины с пищевой и другими навязчивыми зависимостями, как у меня, предъявляли более общие проблемы, заставляющие их пытаться «так поступать» в рамках патриархальной культуры. Это те самые мужчины, которые чувствуют, что им следует подавить их позитивную «женственность», интуитивную, восприимчивую часть. И не может ли случиться так, что в силу того, что все больше и больше мужчин постепенно -сознательно и бессознательно - восстанут против ограничений патриархальной культуры, они все больше объединятся именно такой идентичностью и духовным кризисом, что, кажется, заразят им еще больше женщин?

Когда вы по-ослиному увлеклись горячими сдобами, трудно вспомнить о том, что на самом деле вы собирались очистить кишечник.

3. МАТЬ-ПАТРИАРХ

Как аналитик я опускаюсь в архетипические глубины своих пациентов. Я ощущаю их одиночество. Я отдаю дань мужеству, которое они проявляют, сталкиваясь с незнакомыми образами, путающими их мысли и представления. Я общалась с мужчинами и женщинами, которые почему-то не проходили анализ, но тем не менее всегда добросовестно записывали свои сны, желая понять внутренний процесс, развивающийся в соответствии с тем, что позже становится органическим единством. Они тоже продвинулись за границы присущего им сознания, за границы жесткого мира, удушающего творчество. Похожие паттерны встречаются в разных образах у разных сновидцев.

Сознание медленно усваивает новые образы, рожденные бессознательным. Иногда символы оказываются столь причудливыми, что в лучшем случае мы можем уловить лишь какие-то их фрагменты, а то и вовсе ничего… Иногда какие-то наши части, находящиеся слишком далеко от сознания, чтобы иметь человеческий образ, проявляют себя через голос в телефонной трубке. Часто их сообщение сильно нас изумляет, ибо полностью противоречит нашей сознательной адаптации. Если мы сможем с этим голосом вступить в диалог, в нашу повседневную жизнь может быть интегрировано нечто новое. И в конце концов голос может превратиться в образ.

В хаосе периодически возникающей патриархальной напряженности эти изумительные образы могут привести нас к затертым образам отцовского и материнского комплексов, которые следует оставить в прошлом, если мы собираемся жить собственной жизнью. В таком случае требуется делать различие между настоящими родителями и комплексами, порожденными нашей фантазией, впитавшей родительские черты.

Каждый из нас обладает собственным образным представлением; каждому из нас свойственна уникальная внешность. Каждая личность обладает присущими человеку общими физиологическими чертами; в той же степени мы несем в себе архетипические мотивы коллективного бессознательного. Осознав, что другим людям снятся такие же сны, мы знаем, что не одиноки. И действительно, оказывается, что тот или иной паттерн, находящийся за пределами нашего понимания, вплетен в глубочайшие слои коллективного бессознательного.

Имея это в виду, я спросила Яффу, одну из моих пациенток, может ли она хотя бы кратко рассказать о пройденном ею внутреннем пути, совершив внутреннюю работу над родительскими комплексами. Ее друзья не называли ее Яффой; это имя она получила во сне. Она приняла его как дар бессознательного и решила присвоить себе, совершая работу над частью внутреннего процесса. Эта работа нашла свое отражение в этой главе. (Личные подробности, а также имена членов семьи в этой книге, как и во всех остальных, изменены, чтобы сохранить конфиденциальность аналитической работы.)

Яффа, как и я сама, а также другие люди, позволившие включить в книгу свои сны, сделали это в надежде, что мотивы сновидений, которые мы исследуем, бросят луч света на происходящие в бессознательном процессы. Эти процессы запутаны и опасны при отреагировании вовне вместо интеграции в человеческую психику. При отреагировании вовне фантазии опасность заключается в том, что искажение реального мира происходит в самой ее природе. Так, например, воспринимать родную мать через призму материнского комплекса - значит лишать ее личностной идентичности, накладывая на нее архетип, принадлежащий области мифов и сказок. Несмотря на то, что дети неизбежно налагают на родителей архетипические образы и паттерны (а вся детская литература действительно учит и поощряет их это делать), недостаточное умение отличать личное от архетипического в процессе взросления может привести к весьма серьезным последствиям.

Когда Яффа начала анализ, она, как и подавляющее большинство людей, не могла отличить личное от архетипического. Она была одержима комплексом. Поступки, совершаемые под воздействием комплекса, могли вызвать либо акты насилия, либо полную отстраненность, вместе с тем незаметно стирая ее идентичность. Психоз проявляется в идентификации с архетипом. Пока существует сопротивление, которое можно назвать болью или болезнью, человек способен сохранять способность отличать одно от другого. Именно боль защищает его от психоза.

Несколько месяцев мы с Яффой обсуждали возможность глубинного понимания сновидений, ибо теневые образы имели столь разные смыслы, что, казалось, проявилось все содержание бессознательного. При этом пациентка научилась видеть различия и стала лучше осознавать обстановку, в которой находилась в детском возрасте. Мы вместе работали над сновидением в направлении, указанном Самостью, совершенно не зависевшем от наших осознанных намерений. Мы писали вместе: вели диалог, я писала, Яффа исправляла, уточняла, я переписывала, у нес возникали следующие инсайты. Происходящий с ней процесс, который не рассматривается в этой главе, резко продвинулся далеко вперед. Мы сохраняли должную предосторожность, не рассказывая о ее таинстве. Никогда не следует прикасаться к тому, что в любом храме называется святая святых.

Яффа была ребенком, помещенным родителями в вершину треугольника, представлявшую собой поле бессознательного сражения между родителями. Двигаясь наподобие двух клешней, противоположные установки родителей встречались, сталкивались между собой и вступали в борьбу, загоняя в тупик наполненную яростью психику дочери. Они боролись, не осознавая, в чем состоит эта борьба, подводя Яффу к осознанию, что они оставляли ее в одиночестве, исходя из самых добрых намерений. Когда Яффа стала осознавать, во что она превратилась и кем становится, то,, что она увидела, ей совершенно не понравилось.

Когда мы видим себя в неприглядном свете, редко задаем вопрос, кто еще может видеть нас такими. Сказать, что в данном случае эго учится противостоять ид или находят свое проявление сосредоточенные в супер-эго коллективные ценности, - значит просто уйти от вопроса. Личность, сформированная движением родительских клешней, неаутен-тична. Девочка имела радикальное искажение своего истинного «я». Это был измученный, израненный в сражениях ребенок, который совершал свои первые шаги, цепляясь за аутентичную жизнь. Но Яффе было суждено выжить. Жизнь определялась для нее двумя обстоятельствами: 1) отходом отложных представлений о своем «я», которые бессознательно накладывались на нее в процессе родительской борьбы, и 2) идентификацией с истинным «я», перед которым стояла почти невозможная задача. Ее решение было длительным, болезненным процессом, который, тем не менее, вселял в нее бодрость.

Если ложное представление о своем «я» выдавало себя через боль и вызываемые ею страдания, ее истинное «я», по крайней мере сначала, фактически было совершенно недоступно, так как его сущность скрывалась за уловками и хитросплетениями ложного «я». Яффа не могла изначально знать, что ее истинное «я» ощущает ее ложное «я» как боль. Истинное «я» боролось за освобождение ложного «я». Именно эта борьба вызывала болезненные ощущения. Некоторые женщины ощущают ее как омертвение при влиянии компенсаторных фантазий, которые никогда не становятся реальными, подобно стеклянному зверинцу Лауры в одноименной пьесе Теннесси Уильямса.

Ключевым обстоятельством для успешного анализа стало утверждение боли в качестве голоса аутентичного «я». Страдания в процессе анализа не имеют с мазохизмом ничего общего. Удовольствие, получаемое от боли, - это признание существования внутреннего аутентичного голоса, похожего на вопль ребенка, случайно упавшего в колодец. Все жители деревни днем и ночью делают все возможное, чтобы спасти девочку. Они ощущают прилив бодрости и подъем настроения, как только слышат ее плач. Если они смогут ее достать до того, как плач прекратится, девочка будет спасена. Ее плач стал направлять их, давая им надежду. На ранних этапах анализа приходится работать только с этим плачем. Мы должны следовать по пути, который указывает боль. Когда избавление уже близко, плач становится гораздо громче. Теперь этот плач меньше вызван страхом, а больше - надеждой. Он означает: «Я здесь, я жива».

У Яффы не было необходимости плакать. Ей не нужно было испытывать боль. Она приспособилась. Ее приспособление не слишком отличалось от приспособления к родителям. Приняв его, она тем самым переложила на последующие поколения страдания, которые называла голосом своего аутентичного «я». Под влиянием родительской психодинамики Яффа стала предрасположенной к появлению системы ложного «я». Эта система создала прекрасную ловушку, и эта великолепная ловушка, состоявшая в частичном онемении и неполном осознании, смогла стать удобным, благодушным и в какой-то степени обновленным буржуазным домом. У мусульман существует изречение: «Ребенок - тайна с момента рождения». Аутентичное «я» девочки отвергало этот соблазнительный дом, ощущая в нем ужасную боль, которая становилась нестерпимой. Яффе следовало из него уйти, так как она знала точно: остаться - значит умереть. Бессознательная борьба с родителями привела ее в плен, и, поскольку тех это вполне устраивало, она должна была оставаться в плену в качестве трофея после их развода.

Присущая беде неизбежность - тайна, доступная далеко не каждому. Когда беда стучится к нам в дверь, лишь очень немногие из нас могут отреагировать на нее творчески: сделать выбор в пользу беды, чтобы тем самым разрушить ее неизбежность'.

История, изложенная ниже, - это история Яффы об отвержении беды через отказ от ее неизбежности. Присутствующее в этом процессе божество Юнг назвал Самостью, считая ее по своей сути сходной с образом Бога - живущим в душе божественным провидением. Бог непознаваем по своей сути, и мы можем познать лишь плоды его творческого влияния на нас, как внешнего, так и внутреннего. Вместе с тем эти внутренние плоды находятся под его влиянием в силу самой их природы, обусловленной процессом творения. Таким образом, существует синхронная связь между внутренним и внешним. Поскольку эта связь акаузальна (не является причинно-следственной), она непознаваема, хотя квантовая физика и принцип неопределенности могут подвести нас несколько ближе к пониманию происходящего.

Однако Яффа не желает слушать никаких объяснений. Единственное, на что она уповала, - это на веру, которая, в моем понимании, является даром, и этим даром наделен далеко не каждый. Не имеющие се не рискнут попытаться совершить то, что совершила она. Мне встречались люди, не способные принять жизнь как дар. Яффа считала свою жизнь драгоценной и шла по ней, обладая огромной энергией воображения. И хотя эта энергия, особенно в сновидениях, постоянно вызывала у нее ощущения невероятного ужаса, ей удавалось найти в этом ужасе немалую долю бодрости, узнавая свой аутентичный голос и дух. Она знала, что обретала свое избавление в аутентичном «я».

«Маленькая папочкина принцесса» была любимицей своего отца. Облагодетельствованная его любовью, она, вероятно, в то же время была околдована ею. Ей было уготовано место на троне в силу того положения, которое она занимала в родословной своего отца, недосягаемом для многих других принцесс. Ее трон был изваян изо льда, не имеющего ничего общего с заботливым теплом Матери-Земли.

В реальной жизни поведение «папиной дочки» определялось ее желанием попробовать обойтись без папы; при этом отношение к матери было совершенно иное. Отец всегда был лелеющими ее папой и мамой, вместе взятыми. Почему этого никогда не случалось с се братом? Решив пойти на анализ, она почти всегда настойчиво искала аналитика-мужчину, так как уважала мужчин больше женщин, и в присутствии мужчины становилась более активной энергетически. Она могла случайно увидеть во сне мать, скрывающуюся в потайной комнате, но ее собственная земная энергия была настолько далеко от сознания, что редко находила в снах свое проявление.

Более того, ее попытки освобождения из отцовского замка были столь настойчивы и столь искусны, что вся ее энергия концентрировалась на ожидаемом принце-освободителе. Слишком часто аналитик становился этим принцем, чей замок навевал на нее не менее дурное предчувствие, чем королевский. Иногда, не принимая специальных мер предосторожности, аналитик мог использовать свои зачарованные владения по причинам, по его мнению, лично к нему не относящимся. Случайные сны могли ей сказать, в чем ее основная беда, а значит, ей необходимо спуститься вниз и вычистить болотную грязь.

Оставаясь последовательной, ей следовало выбрать женщину-аналитика, на которой бы копстеллировался материнский комплекс. Затем ей следовало обратиться к более глубокой проблеме: отсутствию основы ее женской идентичности, кроме потоков извержения лавы. Отсутствовала любящая мать, вынашивающая девять месяцев ребенка в теплой темной утробе. Эта мать могла ее переубедить или обрадоваться ее появлению в жизни. Вместо этого ее чрево было наполнено страхом и ужасом, порожденным извержением Везувия; ее рождение было борьбой, ее земное существование - сомнительным даром.

Мать, не способная обрадоваться появлению на свет дочери, лишает ее основы бытия. Точно так же мать матери, то есть бабушка, по всей вероятности, была лишена корней, соединяющих с землей женское тело. Независимо от причины инстинктивная жизнь оказалась для нее недоступной, и она, лишенная женской энергии, относилась к своему дому, как к себе - со всеми этими «следует», «необходимо» и «должно», присущими властной воле. Жизнь питалась не из реки любви, а из силы воли, требующей совершенства, причем совершенства незыблемого и вечного. В таком случае отец может быть не королем, а наследным принцем, и тогда отец и дочь бессознательно объединяются против деспотичной королевы - матери-патриарха.

Именно в такой семье родилась Яффа. В свои двадцать с небольшим лет она осознала себя глубоко несчастной. В противоположность многочисленным «папиным дочкам», выбирающим себе аналитика-мужчину со словами: «Я знаю, что в него влюблюсь», она пошла к женщине-аналитику, зная, что нуждается в женщине. Более пяти лет она проходила анализ и работала со своим телом. Вместе с ней мы из сотен сновидений выбрали пять, послуживших на се пути вехами от положения жертвы до обретения свободы. Эти сны иллюстрируют трансформацию, которая всегда совершается на архетипическом уровне. Только на такой глубине происходит настоящее исцеление. Именно там эго защищает бесконечная мудрость Самости, постепенно разрывая вуаль иллюзии в процессе обретения эго способности к ассимиляции истины. Она ежедневно раскачивает энергии зрелой маскулинности и женственности и приводит их в равновесие, тем самым постоянно обеспечивая их внутреннее согласованное взаимодействие. Хотя ее образы сначала могут показаться крайностями, именно они составляют язык бессознательного, язык сказок и мифов.

В деревне, где жила мать Яффы, ее уважали за то, что она была современной культурной женщиной, ответственной и хорошей матерью. По отношению к своей дочери она была злющей ведьмой. Отец Яффы был художником, чьи «уникальные руки никогда не держали молотка». Его мягкость создавала вокруг пространство, полное любви и чувственности, которое, разумеется, притягивало дочь. Она наслаждалась культурным наследием, которым он ее одарил. Мать Яффы тоже была художницей, не привносившей в повседневную жизнь утонченности, которую может дать любовь к прекрасному, если, конечно, за этой красотой не скрывается деспот.

«Я вижу свою мать, одетую как-то зловеще, - говорит Яффа. - Она налегает на кухонный стол, и ее огромные груди вываливаются из платья. Она опускается на стул и заправляет их обратно. Ее полные щеки висят, как у хомяка. Она всегда что-то говорит, говорит… или свистит. Она съедает две трети того, что приносит, оставляя одну треть сестре и мне. Кажется, она меня вот-вот съест.

В шестнадцать лет я больше не могла там оставаться. Я не могла есть. Во мне ни на что не хватало места. Я закрылась и больше не раскрывалась. Была готова взорваться. Я стала есть только сухой хлеб. Стала курить и уходила из школы, чтобы выпить мартини. Я просто хотела умереть. Я испытывала желание оставаться бессознательной настолько, насколько это возможно, лишь бы просто выжить. Однажды я не смогла встать. Я не могла понять, почему врач сказал, что нет ничего страшного. Потом я узнала, что мать ему сказала, что я только симулировала болезнь и наелась мела. Навязчивая привычка жевать и пить осталась со мной даже сейчас, когда я испытываю тревогу».

Во время второй мировой войны мать Яффы жила в Европе. Подобно большинству людей, прошедших через войну, она никогда не высказывала вслух своих переживаний. Она хотела их забыть. Хотя Яффа редко слышала рассказы о войне, ее бессознательное улавливало жестокость и оторванность от мира, которые испытывала мать. Оторванность от мира - это и есть жестокость в самой утонченной форме. И то и другое нашло свое проявление в сновидениях.

За два года до начала анализа Яффе приснился кошмар, в котором дикие псы терзали ее конечности. Далее последует главный сон из серии сновидений, в которых она оказывается лишенной своего тела.

«Руку или ногу?» - спрашивают бестелесные голоса.

Мои конечности пылают на живом теле. Кто-то хочет кусок бедра и отрезает его ножом. Мне тоже нужно съесть кусок. Жареное м'ясо свисает с моих костей, но я не чувствую физической боли. Я тку настенный ковер, но не могу это делать, так как не имею ни рук, ни ног. Кто-то начинает мне помогать. Левая половина уже закончена: на ней изображен узор из маргариток белого, серебряного и пастельно-голубых тонов. Я надеюсь, что придет время, когда смогу закончить его сама. А сейчас я не в состоянии это сделать, поскольку мои руки и ноги «не в порядке».

Отец Яффы оставил жену и двух дочерей, когда Яффе было пятнадцать месяцев. Так как она была его любимицей, мать стала злобной по отношению к ней, зато к ее сестре Ларе - исключительно нежной и внимательной. Ее каннибалистическое отношение к старшей дочери ясно проявляется в сне Яффы. Руки необходимы Яффе, чтобы охватить реальность, а ноги, которые могли бы служить опорой для ее точки зрения, по всей вероятности, опалены ненавистью, существующей между матерью и дочерью.

Но даже в этом кошмаре просматривалась возможность исцеления. Ей следовало съесть кусок собственного тела, то есть вобрать в себя (буквально - заключить в свое тело) собственную энергию. То есть ей следовало самой себя возродить, в чем, собственно, и заключается аналитический процесс. Более того, она ткала ковер, который символизировал ее проблему ассимиляции своего жизненного паттерна. Ковер во сне следовало повесить на стену. Это совершенно не то место, на котором можно стоять, однако на ковре имеются знаки надежды, ее любимые полевые цветы. «Тогда я не имела твердой точки зрения, - говорит Яффа. - Вместо нее было множество разных изменяющихся взглядов, напоминающих рисунок настенного ковра».

Часть левой стороны ковра, связанная с бессознательным, была закончена. Это позволяло предположить, что, несмотря на невозможность обретения эго-сознанием твердой точки зрения, в узнаваемый жизненный узор бессознательное вставляет любые подходящие эпизоды жизни. И эту комбинацию ни в коем случае нельзя назвать хаосом.

Семь лет спустя, в сновидении с совершенно противоположным содержанием, Яффа, гуляя на лугу, нашла множество тонких нитей все возможных расцветок и радужных оттенков вместе с золотой и серебряной пряжей, которую можно было прясть. Теперь, вместо вплетения в жизнь коротких обрывков нитей, она могла с полной уверенностью взять длинную пряжу, чтобы самостоятельно ткать узор своей жизни.

Было исключительно важно, что Яффе удалось найти эти нити, ибо она находилась в богемном окружении, в котором отвержение от семьи маскировалось заботой и вниманием. Находясь в состоянии диссоциации, ей пришлось обратиться к творческой работе, к созданию настенного ковра. Настенный ковер появился в ее более раннем сне и оказался явным «крючком» для ее проекций. Такое его появление могло стать первым проявлением исцеляющего образа, а именно в это время возникла опасность конкретных проявлений ее болезни. Между вплетением фрагментов и работой с длинными нитями был пройден длинный и страшный путь. На каждом его этапе попытки внедрения жизни в искусство не обходились без столкновения со смертью и вместе с тем не оказывали на процесс никакого влияния.

Год спустя после начала анализа Яффе приснилось, что она несет свое тело в газовую камеру. Она держала его под мышкой слева в надежде на то, что по крайней мере ей оставят пепел. После замужества каннибалистическое «пожирание» стало проявляться в поведении ее мужа. Не обладая достаточной силой эго, чтобы за себя постоять, она бессознательно понесла на сожжение свое тело.

Позитивная сторона этого испепеляющего образа заключается в признании эго сна необходимости телесного испытания огнем. Огонь - это эмоциональный жар, измельчающий перегруженную телесную оболочку и превращающий ее в пепел. Без этого огня анализ, по существу, оставался бы просто интеллектуальным исследованием. Хотя сновидица должна была подвергнуться испытанию пламенем, достаточно жарким, чтобы разрушить существующую в ее понимании жизнь, возможно, ей бы удалось собрать пепел. Хотя в этом сне нет никакого упоминания о Фениксе, Яффа знала об этой сказочной, периодически возрождающейся птице.

Согласно легенде, птица Феникс жила в Аравии. Дожив до конца жизни (500 лет), она сгорела на погребальном костре, а из ее пепла возродилась новая птица Феникс… По Геродоту, эта птица «имела красно-золотое оперение и походила на орла»".

Значительно позже, на сессиях, где Яффа стала шумно выражать свой протест, птица Феникс стала придавать ей силы и оказалась в близких отношениях с тигром.

Яффа стала очень осторожно работать с телом, постепенно соединяясь с похороненными в нем эмоциями. Она ощущала, что там, под спудом, находится вулкан, который быстро вскрывать слишком опасно. Вплоть до последнего времени, при воспоминаниях о своем раннем детстве, она сразу впадала в состояние столбняка. Она мерзла и дрожала, как от холода. В детстве у нее возникали проблемы с кишечником. Постепенно в процессе работы с телом боль стала проявляться во время тахикардии, при спазмах ребер, груди, сопровождаясь постоянной слезливостью.

Яффа и ее сестра Лара воплощали две стороны одной медали - своей матери. Яффа описывала Лару как двуличную женщину: ее внешнее лицо было жестким, рассудочным, соблазнительным; внутреннее лицо - отстраненным, мрачным, безжизненным: так скрывает свои уникальные черты альбинос. Ее сексуальность в самом своем ядре была сексуальностью нимфоманки: жадной, пожирающей, вонзающей когти в мужское плечо. В то же время она не обладала чувством ценности и потому всегда поступала исподтишка, никогда не находила удовлетворения и постоянно искала очередную игрушку, которую можно было спокойно выбросить, едва она надоест.

Лара тоже была художницей, живущей на грани общественной морали. Привязанная к отцу, оставаясь один на один со своей сексуальностью, Яффа, наоборот, часто закрывалась от людей.

«Если мое тело было готово к сексу, ему следовало стать пожирающим, - говорила Яффа. - Если я не связывала с телом никаких чувств, моя сексуальность становилась такой же дикой, как у сестры. Но когда моя любовь и мое тело соединялись, сексуальность выходила за телесные границы. Совершенное надо мной преступление абсолютно непостижимо. Кроме того, я вышла замуж за мужчину, в котором соединились насилие и сексуальность. Мать хотя бы не насиловала нас физически, зато постоянно нас била, даже когда мы стали подростками.

В шестнадцать лет я стала с легкостью прогуливать школу, тайно встречаться с мальчиками. В семнадцать лет открыла для себя ад, решив, что больше не стану себя предавать. В самых грязных выражениях мать обвинила меня в сексуальных извращениях, находя слова, которые я раньше никогда не слышала. Я посмотрела ей прямо в холодные глаза, в глаза убийцы, и сказала: «Это предательство. Я не позволю так со мной поступать». Она превратилась в чудовище и выгнала меня вон из дома. Затем она меня поймала и повезла в женский монастырь, при этом по пути бормотала, что везет в детскую тюрьму. В моих глазах она была воплощением гестапо.

Я ничего не могла сделать, чтобы доставить ей удовольствие. Когда она легла в госпиталь с истериотимией, я вошла в палату и поцеловала ее. Но едва я отвернулась, она сказала женщине, лежавшей на соседней койке: «Этот спектакль разыгрывается только для вас. Она строит из себя любящую дочь, только чтобы вам это продемонстрировать». После проявления подлинной любви я ощутила, как мне в сердце вонзился меч».

До этого момента еще один меч пресек попытки Яффы стать лучше. Ее домашние задания каждый вечер проверяли с таким пристрастием, что девочка от этих тестов и проверок приходила в ужас. Ее страхи проявлялись в разных стилях ее почерка. Однажды, проверив ее сочинение, мать обвинила Яффу, что она все списала. Яффа настаивала, что написала сочинение сама. В глазах ее матери появился мертвящий холод; они напоминали глаза Медузы, превращавшие ее жертв в камни. «Ты лжешь», - сказала она и ударила Яффу по лицу с такой силой, что у девочки из носа потекла кровь.

Материнские проекции проясняются в ее реакциях на дочь. Ее собственная фрустрированная животная похоть спроецировалась па девочку-подростка, в которой еще не проснулась женщина. Ее периодические симуляции любовных актов, ее претензия на чувство доброты при очевидной природной пустоте, ее бесчестные поступки в надежде быть признанной в обществе в качестве знаменитой художницы - все это отражалось в материале, спроецированном на своего ребенка: обман, хитрость, скрытность и показуха.

Знаменитые бабушка и дедушка Яффы являлись таковыми в соответствии с собственными понятиями совершенства. Их дочь внешне им подчинялась, но фактически полностью жила в свое удовольствие. Мать Яффы вырастила дочь, у которой основной смысл жизни заключался в ненависти к мужчинам. Сохраняя внутри себя тень суровых родителей, мать Яффы оставалась на внутреннем необитаемом острове. Она жила той жизнью, которая может быть характерна лишь для бесполезного сорняка, жизнью показной и трусливой. Ее дочери должны были выполнять все, что не могла она сама. «Ответственность прежде всего» - таков был ее девиз. Ребенок не мог иметь ни на что права, пока не выполнял свои обязанности. Наказание, а также возможность его избежать, становились главными мотивами каждого поступка. Дочери видели, как эмоционально шантажируют отца даже после его ухода, и чувствовали этот шантаж на себе, поскольку каждая из них наблюдала ложь, проступавшую в любом материнском поступке. Ее правая рука никогда не знала, что делает левая.

Женщина, заявляющая, что ее истина останется истиной для ее детей, принуждает их ко лжи, если у них внутри еще остается дух. Яффа придерживалась собственных суждений, но стала скрытной. Кем бы она ни была, что бы ни чувствовала в действительности, она ради своей безопасности никогда и ничего не выставляла напоказ. Обязанности свои она выполняла чисто механически. Внешне она проживала свою тень; внутренне она цеплялась за все известные ей душевные возможности и ценности.

Внутренний мир Яффы получал подкрепление в результате общения с отцом. Он стал ее спасителем и по иронии судьбы ее тюремщиком. Став девушкой и тоскуя по общению, она нашла в нем мужчину, которому смогла доверить душу. Ей стало существенно легче. Но когда на стенах его квартиры появились ее фотографии, она попала в тюремную камеру собственного образа. Физически истощенная матерью, она испытывала психическое истощение при общении с обожающим отцом. Конечно же, ее мать ненавидела в Яффе вес, что хоть как-то напоминало ей отца, и регулярно пыталась уничтожить в ней его образ.

Мать Яффы может служить примером патриархальной женщины, потерявшей контакт с душой. Она стала исключительно жестокой; все ее крайности обнажают происходящее с женщиной, потерявшей связь с женственностью. Все, что она собой представляет, все ее чувства и ценности, ее эмоции и истинные потребности, давно похоронены. Наполненная горечью, лишившаяся иллюзий, она проживает свою пустоту и отсутствие внутренней свободы, стремясь оказаться частью раздавившего ее статус-кво. Стремление к власти, разрушившее окружающую жизнь, она обратила на других, отравив невинных детей ненавистью, местью, а также извращенной сексуальностью, которую сама же отрицала. Она стала жертвой и насильником-фюрером одновременно; они соединились в ее личности и в тех бессознательных столкновениях, которые она провоцировала в любых отношениях.

Пока такой человек не осознает происходящее, его изнасилованный внутренний ребенок будет насильником. Так произошло с бабушкой, с матерью, с дочерью. Эту цепь могут разорвать только годы напряженной внутренней работы. Чтобы душе вырваться из этой тюрьмы, требуются годы кропотливого малозаметного труда, разрушение тюремных решеток пилочкой для ногтей. Тогда наступает момент, когда пленник сбрасывает оковы и прорывается навстречу свету в конце туннеля, никогда не поворачивая обратно. Этот порыв навстречу свободе - порыв из существования, наполненного стремлением к власти, в жизнь, наполненную любовью. Это переход от энергетической истощенности к энергетической полноте.

Подпиливание Яффой своих оков пилкой для ногтей включало тончайшую телесно-психическую работу и работу со сновидениями, в которых присутствовал образ ее матери, ее тени-сестры и ее духа-отца. Вот что ей снилось:

Вместе со своей сестрой я сижу на скамейке. Напротив нас, в садовой печке, жарится туша. Ужас!

Затем мы с отцом находимся в загородном доме. Я приготовила рыбу, которую мы вместе едим. Отец просит меня взять какой-то соус, а у меня на тарелке только рыба.

При повышении напряжения в телесно-психической работе Яффы трансформирующий алхимический огонь пылает уже не в газовой печи, а в особой садовой печи, на которую они смотрят вместе с сестрой. Находясь в несколько отстраненном положении, она пытается осознать свои телесные симптомы, видя в них проявления бессознательного психического конфликта. Частично этот конфликт заключен в еде вместе с отцом приготовленной ею рыбы. «Соус», который попросил отец, Яффа ассоциирует с сентиментальностью. Во сне она выбирает неприкрытую истину, «только рыбу».

Процесс еды в сновидениях играет очень важную роль. Рот и зубы выполняют в сказках функцию кухни; прежде чем пойти на танцы, принцессе необходимо прибрать на кухне. На кухню поступает необработанная природная энергия (сырое мясо, сырые овощи - в сновидении работает именно та энергия, которая требуется). Там она очищается, перерабатывается и делится на части, пока не преобразуется так, чтобы ее можно было подвергнуть воздействию огня. Пламя следует поддерживать таким, чтобы приготовить пищу, не оставляя ее сырой, но и не пережаривая. (Так, одна женщина, ощущающая тревогу, услышала во сне следующее: «В королевских кухнях нет микроволновых печей».) Зубы, которые кусают, разрывают и жуют пищу, являются преобразователями энергии; очевидно, увиденный во сне образ гнилого или выпавшего зуба имеет глубокий смысл.

После приготовления пищи на трансформирующем огне ее подают на обеденный стол (часто символизирующий домашний алтарь, где одна форма энергии приносится в жертву другой) и едят. Если же пища не пережевана, как следует, не проглочена, не переварена, то есть не принята телом, исторгающим ее, - процесс становится неполным.

Итак, Яффа с отцом ела рыбу. Проблема отношений Яффы с отцом заключалась в идеализации своей любви к нему, которая выходила за любые приемлемые рамки. Любовь была несоразмерна нормальной человеческой жизни. Она попалась в сети невоплощенного духа, соблазнившего ее отказаться от своей телесности и духовности. А потому любой мужчина, если она поверила в истинность его любви, отвлекал ее от реальности.

Невоплощенная духовность подавляет душу не меньше, чем неин-тегрированный инстинкт. Таким духом является Люцифер, Утренняя Звезда. Он настолько яркий и горделивый, что бросает вызов самому Богу, создавая пародию на гармонию и сотворяя Ад. Именно это сделала мать Яффы, вообразив себя всемогущим Люцифером в собственном аду. Отец Яффы вырвался из него, создав собственный мир искусства, не касающийся реальной жизни. Следовательно, для Яффы создалась двойная угроза. Ее не только извлекла из своего тела ведьма-мать, стремившаяся держать ее в полном повиновении (как это случилось с Парой). В свою очередь, отец соблазнил ее своей невоплощенной духовностью, и по отношению к нему дочь не осмелилась сексуально выразить свою любовь.

Поедание рыбы ассоциируется с ассимиляцией страданий пребывания вечной души в земном теле. Именно это обстоятельство составляет суть воплощения. Многие люди, устремленные к совершенству, отрицают в себе желание смерти и бессознательно избегают жизни. Дух, стремившийся достичь совершенства искусства, музыки, пауки, истины, оказался стиснутым рамками несовершенного мира в теле, находящемся под гнетом приговора эго. Есть рыбу - значит признавать совершенство и вместе с тем как-то смягчать к нему устремление, опираясь на ограничения тела. Живущая в теле душа жаждет духа; живущий в фантазии дух ничего собой не представляет, пока не объединится с душой. Одно стремится к другому: душа - к духовному озарению, дух - к живой материи. В таком случае поедание рыбы привносит в реальную жизнь сокровища жизненной влаги (бессознательного). Впитывается мудрость, рожденная в страданиях тела человеческого существа, живущего в несовершенном мире. Говоря иначе, есть рыбу - значит перевернуть страницу в книге и остановить взгляд на Мадонне Рафаэля, которая нежно касается лица младенца. Причем перевернуть страницу в тот момент, когда вы только что сделали аборт или узнали, что никогда не будете иметь детей.

Пользуясь метафорой, можно сказать, что Яффа ела рыбу в реальной жизни. Она реально принимала тот факт, что леденящие душу слова матери полностью отрицали личность дочери, едва признавая ее страдания. Фактически Яффа разошлась со своим мужем, оформляла опекунство и училась оказывать поддержку самой себе. Кроме того, она страдала, не имея способностей к изобразительному искусству. Сущность жизни для нес составляли голос и руки. Ощущая в течение многих лет указательный палец матери, впивающийся ей в плечо, боль, возникающую при попытке что-то сделать своими руками, и голос, чтобы как-то себя выразить, она испытывала страшные муки. Потеря самовыражения оказалась жертвой, которую ей пришлось принести.

Следующий сон демонстрирует существенный сдвиг в установке Яффы по отношению к власти.

Идут приготовления к похоронам. Люди уже собрались; они не испытывают ни скорби, ни грусти.

В это время передо мной проносят труп, от которого исходит слабый запах. Он напоминает мне худощавого Дэрела, патриарха из фильма «Иствикские ведьмы». Рядом с телом сидит женщина. Очевидно, во время таких ритуалов она постоянно чувствует исходящий от тела запах. Наверное, она сопровождает эти ритуалы. Некоторые женщины надели длинные нитки жемчуга, и они перебирают их в руках, как четки. Здесь моя сестра. Я узнаю ее по тому, как она смотрит и смеется. Умерший - ее первый муж. Она говорит, что беременна от него.

«Какое противоречие! - думаю я. - Она уже вышла замуж за великодушного, добросердечного плюшевого мишку».

Умерший был повторно женат, и его новая восемнадцатилетняя жена тоже была беременна. Сестра показала мне фотографию, на которой он изображен вместе с женой. На фото он «супермен» невероятных размеров, держит на руках жену, возможно, мою сестру. Он курил сигару, и от него шел такой же запах, как после его смерти. Затем я нахожусь в помещении напротив дома, где проходили похороны, в женской компании (возможно, среди женщин есть моя сестра).

В этом сне патриархальная энергия, нашедшая свое воплощение в образе «худощавого Дэрела», уже мертва, но от нес еще исходит запах. В фильме «Иствикские ведьмы» Дэрел, которого играет Джэк Николсон, является архетипическим, высокомерным, манипулирующим патриархом, с которым впервые столкнулись три женщины. В конце фильма они его уничтожают, вываляв в дегте и пронзив булавкой его маленькое изваяние.

Ассоциируя, Яффа сказала, что ненавидит сигары, чертов табак, вызывающий фаллический образ воняющего патриарха. Но, поразмыслив какое-то время еще, она вспомнила своего дядю Эдварда, старшего брата отца, дом которого в детстве служил ей пристанищем. «Он не занимался показухой, а жил так, как молился, - сказала она. - Он был живым воплощением любви и справедливости, истинным пастырем своего стада. Каждый день он выкуривал послеобеденную сигару и читал газету. И этот ритуал никогда не менялся».

В таком случае образ этого пахнущего трупа оказывается не столь негативным. Образ отца обладает внутренней свободой, любовью и справедливостью, которые в детстве служили островками души. Запах мертвой патриархальности не смущает «ритуальную служащую» (по всей вероятности, образ матери). Она настолько притерпелась к этому запаху, что даже не замечает его. Неуместность «жемчуга» и «четок» в руках у женщин свидетельствует о том, что, несмотря на утерянную связь с традиционным христианским бисером, они сохранили контакт с основой души, которую символизирует жемчуг. Во время похорон источающего запах патриарха они по-своему молились, держа в руках эту душевную основу, прошедшую через очищение страданием.

Факты реальной жизни Яффы исключительно важны для понимания смысла этого сна. Обе сестры были замужем, хотя в детском возрасте замужество было для них совершенно непостижимым. Лара тосковала по отцу, Яффа - по матери. Лара, любимица матери, вышла замуж за художника, как ее отец, чья теневая часть превратилась в диктатора-патриарха. Яффа, принцесса своего отца, вышла замуж за пацифиста, отказавшегося служить в армии. В детстве он сам перенес насилие и в браке постоянно насиловал Яффу и физически, и психологически. Лара вышла замуж за своего отца. Яффа - за свою мать.

В данном сне теневая сестра присутствует на похоронах своего первого мужа, диктатора-патриарха, при этом беременна от него, хотя вышла замуж за его полную противоположность, добродушного плюшевого мишку. В переходный период ее тень обладала и ненавистным ей семенем патриархальности, и зародышами союза с маскулинностью, с которой она стала устанавливать контакт. Образ тени-сестры несет в себе двойную связь, ибо, несмотря на развод с патриархом и повторный брак, она сохранила фотографию его и его восемнадцатилетней беременной жены. Короче говоря, и тень, и зрелая восемнадцатилетняя женственность несут в себе зародыши, способные к воспроизведению цикла.

То, к чему это может привести, ясно показано на фотографии: диктатор-супермен, тиран-защитник своей жены. Фотография дает сжатое изображение мира, в котором жила и продолжает жить Яффа, пока не привнесет в сознание зародыш, существующий в развивающейся женственности и ее тени. Сам по себе зародыш обладает новой творческой энергией, а запах сигары вспоминается не без приятных, хотя и соблазняющих ассоциаций с безусловно любимым мужчиной. Если она в состоянии распознать угрозу, понять, как следует относиться к нежизнеспособным установкам, и взять из патриархальности все хорошее, что в ней есть, то в помещении напротив она может стать самой собой, обладая энергией женственности. Если же она не будет внимательной и последовательной, то может вновь провалиться в бессознательное.

В жизни Яффа еще раз повторила брак с матерью, в котором было меньше насилия, по не меньше гнета. Во время следующего сна она находилась в глубокой депрессии, признавая, что между ней и мужем существует трещина, которая становится все глубже и шире. Она больше не могла выносить его сексуальных притязаний, а с другой стороны, не могла дать ему понять, какие могли бы существовать отношения в интимной жизни и сексе. Ее работа с телом в сочетании с работой над сновидениями вселила душу в ее тело, и она уже не могла терпеть того, что переживала как ночное насилие над своей сакральной плотью. Закончилось перманентное предательство самой себя.

Этот сон приснился несколько дней спустя:

Мы с сестрой бредем по грязной лесной тропинке. Идти чрезвычайно трудно. Вдруг между деревьями светлеет. Мы приближаемся к совершенно иной части леса. Я с облегчением вздохнула. Внезапно тропинка превращается в бурную, опасную реку. Чтобы остаться в живых, мы немедленно поворачиваем назад. Здесь мы видим больницу, перед которой суетится какой-то мужчина. Сестра замечает, что у него отсутствует указательный палец. Направляясь дальше, мы проходим больницу или жилой дом. В одном окне женщина (может быть, индианка?) наводит на нас винтовку. Я быстро убегаю из поля ее зрения.

Снова сестры - две стороны одной матери - находятся вместе. Только на сей раз они в лесу, который у Яффы ассоциируется с ее жизнью. «Не с жизнью матери или отца, а с моей собственной». Они вступают в благоприятный мир своей инстинктивной энергии не раньше, чем попадают в угрожающий жизни яростный и стремительный поток. Яффа начинает входить в контакт со своими подавленными инстинктами, а эго и сестре-тени грозит опасность стать жертвами собственной свирепости.

Повернув назад, они увидели перед больницей пациента-мужчину. В реальной жизни Яффа пыталась твердо отстаивать свою правду и вложила всю внутреннюю маскулинность в организацию курса своего обучения. Хотя образ, символизирующий ее маскулинную энергию, по-прежнему находится в больнице, по крайней мере, уже отсутствует так мучивший се в прошлом указательный палец, но он появляется вновь в виде нацеленного ружья в руках темной женщины (неизвестной части се личности). Энергия зла - энергия, разрушающая жизнь, - сначала воплощавшаяся в образе се матери, теперь находит проявление в обезличенной, неизвестной энергии, близкой к архетипическому уровню.

При повышении напряженности борьбы за выживание эго набирает силу, по возрастают и силы, направленные против него. Архетипичес-кая энергия как позитивная, так и негативная несет в себе притяжение, вызывающее трепет. Вполне возможно, что во сне неизвестная женщина символизирует до сих пор нераскрытую энергию женственности Яффы, энергию, которая сначала проявляется в виде сильного всплеска ярости (образ нацеленного ружья).

Спустя семь лет после сновидения о своем поджаривающемся теле, лишенном рук и ног, громкий голос во сне сказал: «Руки для того, чтобы все обнять, ноги для того, чтобы пойти, куда хочешь». Получилось так, словно ее душа нашла в теле пристанище, и таким образом она получила опору и реальное видение. Происшедшее с ней можно объяснить тем, что Самость как бы придала ей новую энергию для борьбы с враждебными силами. Ее руки обрели способность стать «всеобъемлющими», а ее ноги - сильными, чтобы «идти без устали».

Этот голос утвердил намерение Яффы посвятить себя внутренней работе и открыл ей новый уровень веры в происходящий процесс исцеления. Столь сильный голос Самости часто открывает путь в глубинные таинства психики. Если эго обладает достаточной силой, чтобы выдержать ничем неприкрытую правду, сны движутся в центр тьмы. В глубине мрака находится освобождающий душу свет.

Я «забираюсь» в постель с женщиной, к которой меня тянуло и с которой хотела заняться любовью. Я спросила, как она к этому отнесется. Она сказала: «На самом деле я получаю удовольствие только с моим другом Джеффри». Я это «проглотила». Сейчас мы друзья и между нами есть дистанция.

Теперь я сижу рядом с матерью. Она предлагает мне какие-то трусики, которые я пытаюсь надеть, а затем снова снимаю. Возникает ощущение стыда, так как я в одних трусиках.

Мать указывает на ворону, которая кажется ручной, и манит птицу к себе. Рядом сидит кошка, и я содрогаюсь при одной мысли, что она может поймать ворону. Ворона подлетает и садится, а кошка ласково лижет перья на крыльях птицы.

Этот сон еще больше проясняет проблемы, существующие у Яффы с матерью. В первой части сна, когда ее тянет заняться любовью с женщиной, та ей отвечает, что получает удовольствие только со своим другом Джеффри. Джеффри - девичья фамилия се матери. В ассоциациях к сновидению Яффа сказала, что мать никогда не была по-настоящему замужем, никогда не была привязана к отцу. Он был ей нужен, чтобы родить Яффу и Лару. И только он, их отец, оказался виноватым в ее страданиях.

В детстве главная цель Яффы заключалась в том, чтобы мать ее любила и принимала такой, как она есть. Существовавшая между ними связь любовь-ненависть имела характер инцеста. Так, оба мужа Яффы очень походили на ее властный материнский анимус. Узнав, насколько нарциссичной была ее мать, Яффа вскоре поняла, что, по существу, мать использовала ее и сестру как зеркало, а также для исполнения, причем всегда как-то не так, как следовало, своего желания. Отсюда появилась неимоверно заниженная самооценка. Поскольку имелись ожидания, что ребенок будет отзеркаливать родителя (хотя все должно быть наоборот), потенциал девочки не нашел своего развития, его просто задушили.

«Близость» с матерью разрушается на второй стадии сна. Давая ассоциации на образ трусиков, Яффа вспомнила отвратительное длинное шерстяное нижнее белье, купленное дочерям матерью. По дороге в школу Яффе приходилось останавливаться в кустах, снимать с себя длинные коричневые панталоны, запихивать их в свой портфель, надевать короткие белые трусики и отправляться дальше. Став взрослой, она никогда не могла себе позволить надеть модные трусики или соблазнительный пояс, пока не разрушила тяготеющую над ней власть материнского комплекса. Переход в сновидении начинается в тот момент, когда мать предлагает ей белые трусики (чего она никогда в жизни не делала), однако Яффа не хочет их у нее принимать. Будучи частично обнаженной, она ощущает лишь стыд. Здесь отражаются ее детские страхи, связанные с возможностью остаться перед матерью обнаженной. Даже тогда она чувствовала насилие в материнской сексуальности и знала, что нагота ее и Лары сексуально возбуждала мать.

В последней, завершающей части сновидения указано направление движения энергии. Здесь в крепких кельтских корнях Яффы слышится эхо ворона, птицы Одина. Духовная энергия, которую символизирует ворон, уравновешивается инстинктивной энергией, символом которой служит кошка. Яффа считает их врагами по своей природе. Но кошка ласково лижет ворону. В этом сновидении начала проявляться трансформация инцесту-альной связи, соединяющей сексуальность и насилие, существующие между матерью и дочерью. Когда этот сдвиг достигнет сознания, возможно, между инстинктом и духом образуются новые отношения. Вместо взаимной враждебности эти две энергии могут обрести естественную гармонию; они могут взаимодействовать, совершенно не уничтожая друг друга.

Инстинкт и духовность подобны двум змеям на жезле Асклепия: разделяющей и соединяющей (согласно мифологии, Асклепий и Меркурий имели жезлы, которые обвивали две змеи. - В.М.), каждая из которых обладала собственной силой, гармонически уравновешивая друг друга.

В процессе возрастания осознания, а также в результате работы с телом и сновидениями эго Яффы проходило проверку внутри и вовне во взаимоотношениях с мужем, с детьми, с ее новыми учителями и новыми воспоминаниями. Ее внутреннего ребенка, который слишком хотел внимания и заботы, дурачили все больше и больше; ее внутренняя мать, находившая ее неисправимой дурой, разглагольствовала, чувствуя себя над ней полновластной хозяйкой: «Разве я не забочусь о своих детях? Разве я мало им даю?»

Ей приснился огненный круг; ее тело превратилось в пламя. Размышляя над огненным кругом, она вспомнила, что всегда наслаждалась тетралогией Вагнера. Самое уязвимое место Зигфрида, закрытое листом, находилось в центре спины. Злодей Хсйген его обманул. Потеряв свой нежный зеленый панцирь, Зигфрид перестал быть неуязвимым. Яффа тоже переживала сильную боль в позвоночнике, прямо против сердца. Пока она дышала не слишком глубоко, чтобы вобрать в себя побольше жизни, она не испытывала сильной боли. Через боль в теле она стала представлять полный масштаб своей травмы.

«Я не могу больше носить эту тяжелую голову, - говорила она. - Это невероятно большая ноша. Я слишком долго думала о своих мучениях. Теперь любую рационализацию рассматриваю как извинение. Мои мысли и душу подавляли так, что я говорила с ровной таинственной улыбкой: «Я благодарна своим страданиям. Они меня учат. Я становлюсь взрослой». Сплошные выдумки! Совершенно не обращать внимания на свое тело! Во мне произошел такой великий перелом. Действительно, какое высокомерие! Пусть пострадает! Пусть горит пламенем! Я не знала, что такое настоящие страдания. Я прошла через все, закрыв свое тело. Теперь я вижу, что это действительно значит. Моя прежняя жизнь - лишь пустые намерения, безо всякого наполнения. Я только хотела заморочить всем голову. Я приспособлюсь ко всему, лишь бы не ссориться. Сейчас хочу свободы, чтобы жить своей жизнью».

Трансформирующий огонь породил ассоциации с вагнеровской Брунхильдой. Брунхильда, любимая дочь Вотана, знала о существовании человеческой любви и предпочла человека-героя совершенным ценностям бога-отца Вотана. Разгневанный отец навсегда приковал ее к скале. Но Брунхильда оградила себя от него огненным кольцом (страсти), и это кольцо мог разорвать лишь освободивший ее герой.

Вотан на это согласился, но при одном условии: если мужчина отважится пройти сквозь огонь, чтобы ее освободить, она перестанет быть богиней и превратится в простую смертную.

Образ Брунхильды пробудил в Яффе не только осознание зрелой женственности, но и сконцентрированную, уверенную в себе маскулинность. Выведя ее временно на плато в развитии женственности, Самость открыла путь к росту ее маскулинности.

Я иду по своему родному городу по плохо освещенной дороге. Можно было бы выбрать другой путь, где больше движения, но я предпочла тихую, малолюдную улицу. Я чувствую опасность. Сзади идет мужчина, который кажется еще страшнее, когда зовет меня по имени. Он должен меня знать, он видел меня много раз! Наверное, размышляет, как лучше всего на меня напасть!

Навстречу мне приближается его сообщник. Я по-прежнему осознаю опасность, но не чувствую никакой паники. Первый мужчина обнимает меня со спины и берет за грудь. Я испытываю «кисло-сладкое» ощущение, не сопротивляюсь, не бегу, но знаю, что должна себя защитить. Вижу стоящую машину, в которой сидят три женщины, и медленно направляюсь к ней. Мужчина позволяет мне подойти к женщинам. Я догадываюсь, что в конце концов они не причинят мне вреда. Я шепотом прошу женщин помочь мне защититься. Все трое молчат. Позлее, в дом, где живут эти женщины, приходят отцы двух из них. Напротив сидит один из нападавших и рисует! Я изумлена, так как считала его преступником! Отец другой женщины сидит за столом, заглатывая еду, как сумасшедший. Я думаю: наверное, обидно так глотать, не получая никакого удовольствия. Страшный голод! А женщины мне говорят, что первый отец совершенно безвреден, и всем это хорошо известно.

Я считаю, что должна посмотреть ему в лицо и разувериться в том, что он может причинить вред. Я представляю себе, как или я сама, или он могли бы повиснуть на перилах балкона и там посмотреть в глаза друг другу. ПОТРЯСАЮЩЕ!

Медленно, но неуклонно этот сон привносит меч домой. Решив покинуть проторенный путь, сновидица идет по малолюдной дороге, где встречает насильника (с сообщником), который очень хорошо ее знает. Когда ее хватают за грудь, она чувствует это «кисло-сладкое» насилие, напоминающее ей руки мужа - холодные, навязчивые, насильно совершающие половой акт. Насильники либо обладают властью, либо она проецирует на них собственную власть. В процессе совершения преступления возникает опасность, что насилие вызовет насилие, однако она не борется и не впадает в панику. Вместо этого она медленно направляется искать защиту у женщин в стоящем неподалеку автомобиле, преступники позволяют ей это сделать.

Момент трансформирующего поступка наступает, когда эго остается сильным, не впадает в панику, поворачивается лицом к насильникам и осознает, что теперь они «безвредны». Он мог наступить лишь после многих месяцев или даже лет тяжелой работы. В первые месяцы анализа слабый контейнер эго должен был избегать опасности или же бороться с ней, тем самым вызывая психодинамику, которая в конце концов приводит к преступлению. Когда душа и тело находятся в гармонии и тело поддерживает душу, эго может повернуться к насильнику. Наше лицо, обращенное к бессознательному, - это лицо, отражение которого мы видим. Поворачиваясь и обращаясь к нему лицом, приходится переживать первобытный ужас вплоть до мельчайших деталей.

Находясь под защитой своей женственной энергии, Яффа сталкивается со своим стремлением к власти, которого избегала всю жизнь. Не имея хронических нарушений в приеме пищи, она испытывает на себе воздействие проглатываемой еды, дыма сигар, бросаясь от одного к другому, затем вылетает, чтобы взять больше книг. «Другой отец», заглатывая еду, как сумасшедший, воплощает в себе бессознательную энергию волка, не знающего, что ему надо, но хватающего все, что попадется, в безумном желании наполнить чем-то желудок. Подкошенный бессилием и опустошенностью, он бессмысленно огрызается, заглатывая, не жуя, все подряд. Этот отец соотносится с ранними воспоминаниями Яффы о том, как за кухонным столом ее «заглатывала» пожирающая мать. В данной ситуации негативный анимус становится зависимым, и ему требуется постоянная подпитка женственностью.

Другой отец рисует. Яффу изумляет, что он не преступник, как она полагала. В этом суть того, с чем приходится сталкиваться Яффе. И мать, и отец были художниками. Творческую силу матери в отсутствие сильного эго, способного ее защитить, проглотил сумасшедший. Его негативная энергия, подогреваемая совершенно неприемлемым творчеством, оказалась крайне разрушительной. Две стороны этого творческого пламени сталкиваются между собой в образе преступника-художника. Теперь Яффе следует обратиться к тому обстоятельству, что ее любимый отец, по всей вероятности, не такой уж невинный. Стандарты совершенства в его работе и во всем, что делала она, только грабили ее, лишая собственного творческого огня. Начав рисовать, она оказалась парализованной. В последней части сновидения эго сна осознает, что ей следует честно посмотреть в глаза, при этом перевернув все вверх ногами.

Этот образ соотносится с Повешенным Мужчиной из Книги Таро, который предсказал необходимость добровольной жертвы ради достижения какой-то высшей ценности. Это могла быть жертва чем-то внешним, ранее дававшим ему свободу в надежде, что некий потенциал найдет возможность своего развития. Или же это могла быть жертва сокровенным стремлением, например к умственному совершенству, или к непрощающей ненависти, или к упрямому следованию какой-то недостижимой фантазии.

Теперь Яффа столкнулась с образом, позволяющим предположить, что ее идеализированный отец не был ни воображаемым богом, ни преступником. Она представляла или его, или саму себя подвешенными, такой же подвешенной, как ее жизнь, в самом центре которой не было отцовского совершенства. Глядя отцу в глаза, она увидела свою маскулинность, свое творчество, свою способность действовать: висеть вверх тормашками, с болтающимися в воздухе ногами. До сих пор с такой ситуацией нельзя было сталкиваться прямо, ибо такое столкновение привело бы к короткому замыканию душевного процесса, которое вызывает разрыв в цепи. Здесь имеет место проблема души, а не поведения.

Одна из трагедий человеческих отношений заключается в том, что зачастую один из партнеров не проявляет должного уважения к процессам, происходящим в душе другого. То, что для Яффы было насилием, не было насилием для мужа, так как у него не было подобной травмы. Разорвать вуаль - значит, совершить насилие, если один из партнеров не готов к такому разрыву. Следовало приготовиться к тому, что предоставляемые жизнью новые возможности могут причинять боль.

Два месяца спустя, после неимоверных усилий, направленных на изменение установки, Яффе приснился се упакованный чемодан. Он по-прежнему стоял в квартире отца, которая в точности походила на его квартиру двадцатипятилетней давности. В процессе развития сюжета сновидения становится очевидной причина базовых, радикальных изменений; хаос принимает угрожающие черты:

Моя маленькая сестра лепечет, не умолкая. После занятия со мной любовью мать говорит, что «надо убрать бумажную пеленку», чтобы сохранить происшедшее в тайне от маленькой сестры. Я с трудом понимаю, что она имеет в виду под существующей между нами близостью. Затем одно слово - АГАМЕМНОН.

Снова мы наблюдаем столкновение материнского и отцовского комплексов. Очевидно, отец счастлив, когда Яффа остается у него дома. «Чемодан - это моя душа, которую я поместила в отцовскую квартиру и там оставила», - сказала Яффа.

Вторая часть сновидения Яффу изумила. Она не знает, произошло ли физиологическое кровосмешение или нет. По крайней мере, сои дает основания полагать, что в детском возрасте психика Яффы переживала материнскую установку как насилие, выходящее за рамки отношений матери и дочери. Малышка-сестра, которая «лепечет, не умолкая», - та бессознательная, невинная детская часть, которая не может поверить, что насилие совершилось. Отрицание - лишь защита ребенка от правды, которую невозможно принять.

Сильнейшей реакцией Яффы па сон стала всепоглощающая обида на предположение матери, что дочь должна заниматься с ней любовью. Ее категоричное «нет» в ответ на сон содержало в себе всю энергию, которая препятствовала акту.

Когда одно существо нападает на другое, безотносительно, что подвергается насилию - тело или душа, - символический язык сновидения не изменяется. Внутренний мир опустошается настолько, что травма может расщепиться, скрыться в бессознательном, тогда как другая часть психики будет заниматься невинной болтовней, прикрывающей истину.

В течение следующих нескольких месяцев, в процессе работы над этим сном, Яффа поняла, что у избиений действительно существовал кровосмесительный обертон. Мать была настолько возбуждена и так сильно била по соскам девочки, что отпечаток горячей ладони остался и у нее на теле, и у нее внутри.

Тогда одно слово АГАМЕМНОН доносит до нас веяние еще более глубинных слоев, чем кровосмесительная часть сновидения. Из «Мифологии» Эдит Гамильтон она узнала, что Агамемнон принес в жертву свою дочь Ифигению, а через год был сам убит женой и се любовником. Здесь Яффа подчеркнула следующие слова: «материнская любовь к дочери была убита ее отцом». В слове АГАМЕМНОН она увидела указание: как если бы психика ей сказала: «Взгляни на меня. Здесь больше, чем просто дух. Разоблачи его»

Яффа осознала, что, превращая ее в принцессу, отец фактически не позволил ей жить. Он настраивал ее бросить мужчину, которого она любила, и остаться со своим первым мужем. «Если я порву со своим любимым, - говорила она, - отец может испугаться. «Иди ко мне, - говорит он, - иди ко мне». Для своего спасения он жертвует во мне реальной женщиной ради образа совершенной женщины. Я стала добровольной жертвой в той степени, в которой пожертвовала своим телом. Так, как поступал со мной отец, я поступала со своим телом». Говоря о работе с этим сном, необходимо не упустить одно обстоятельство. Пока Яффе требовалось отреагировать гнев, я не предполагала наличие глубинного смысла. Но фактически Яффа была художницей,и ее творчество было заложено в основе ее бытия. Если эта основа бытия хочет с ней соединиться, может появиться какой-то новый путь развития. Яффа, как и все мы, - продукт своих жизненных обстоятельств.

Есть некая опасность попадания в ловушку болтливого ребенка, отрицающего переживания вместо движения в состояние взрослого, который ищет смысл и своим искусством придает ему форму. Когда Яффа стала полностью принимать на себя ответственность за свою жизнь, она спокойно занималась тем, чтобы найти себе новый дом и время для занятий. Она опиралась на собственный взгляд на дисциплину и силу воли. Но все-таки кое-чего недоставало, и это ясно просматривается в следующем сне:

Королева-Мать на инвалидном кресле.

На руинах замка: я иду по направлению к джакузи (старой, круглой, деревянной купальне). Спустя какое-то время я вижу в этой купальне отца с женщиной. Здесь у меня возникает острое желание узнать об этой женщине как можно больше. Каким-то образом мне стало известно, что у нее есть сын лет пятнадцати. Кажется, ей сейчас абсолютно безразлично, что она явно сидит на выступающем из воды теле своего сына. Я ничего не могу поделать, но сильно встревожена и слишком озабочена этим обстоятельством. Наконец, она встает, совершенно бессознательная и бесчувственная. Теперь я могу видеть, что все это время она держала сына под водой. Пятнадцатилетний юноша съежился до размеров младенца. Кажется, он не подает признаков жизни, хотя в нем ощущается не мертвенная неподвижность, а просто вялость. На него страшно смотреть. Я ничем не могу помочь и молча ухожу прочь. Стоит ли звать кого-то на помощь?

Теперь материнский комплекс принял образ инвалида. Так как старая королева еле ковыляет, естественно, зачахший патриархальный мир (замок) должен находиться в развалинах. В руинах есть старый алхимический бассейн, круглый деревянный, женственный сосуд. В этом, по всей вероятности, творческом месте находится отец с неизвестной женщиной, которая безжизненно сидит на выступающей из воды части тела своего пятнадцатилетнего сына, съежившегося до размеров младенца. Он не мертв, хотя кажется мертвым.

Пятнадцать лет назад Яффа, по просьбе отца, порвала с молодым человеком, которого любила и с которым ассоциировала свои творческие способности. «Это было время смерти, - говорила она, - вокруг меня все умерло. Я смотрела в пустоту и ни на чем не могла сосредоточиться». Анима отца, его душа, имела способность к рисованию и пятнадцать лет «сидела» на вершине творческих способностей Яффы. Все, что касается купальни - старый, деревянный, круглый водоем, - предполагает творческую основу жизни, но Яффа находится вне купальни, и ее творческая маскулинность утоплена в бессознательном неизвестной женщиной. Здесь имеет место совершенно иной тип патриархальной женщины - более тонкий, но не менее разрушительный. «Я так тебя люблю, что знаю, как тебе лучше», - вот ее послание, едва не утопившее творческий дух Яффы. В этом сновидении эго сна так шокировано, что не может позвать на помощь.

В следующем сне видно, что Яффа ищет помощь не там, где следует:

Мой сын сидит на кушетке в комнате моего отца. Напротив него, на полу, стоит белая (!) кукла-негритянка (размером с двухлетнего ребенка). Она может разговаривать. Сын ей говорит: «Я не твоя бабушка!»

Ее молодая маскулинная энергия сейчас находится в комнате отца. Ее молодая женственность (которой недостает инстинкта - кукла-негритянка, но белая), низведенная до образа двухлетнего ребенка, может говорить, но мальчик ее прерывает. Возможно, она ищет у него понимания, заботы - всего, что хочет найти у Великой Матери. Это должен быть повторяющийся старый паттерн, характерный для голодной глубинной женственности, проецирующей силу и заботу на маскулинность. Затем маскулинность толстеет, а женственность страдает анорексией (именно так и случилось с двумя детьми Яффы). Кажется, сон предупреждает Яффу не превращать сына в любящую мать в реальной жизни и не превращать свою женственность в подобие куклы, которая должна подпитывать ее творческую маскулинность. Для достижения зрелости женственности необходима собственная энергия.

В следующем сне начинает проявляться живая творческая энергия: Мой муж отвел машину в сторону.

На озере. Я вижу несколько человек на каком-то странном подъемнике, которые просто спрыгивают с платформы на землю. Эти люди старше меня. Затем я вижу себя высоко над озером. Я лежу на животе на небольшом плоском подъемнике. Лежу очень спокойно, у меня совсем не кружится голова. По спирали спускаюсь вниз и свободно приземляюсь. Совершенно не понимая, куда попала, я иду по деревне, жители которой участвуют в церемонии похорон или поминок. Все одеты в черное. Люди ведут с собой коров и верблюдов; я пытаюсь протиснуться сквозь толпу. Кажется, здесь есть важный глубинный смысл, связанный с Египтом.

Я сознаю влияние волшебства: сначала в облике человека или его голоса, который просит меня показать фигурное катание, хотя в действительности хорошо катается на коньках только моя сестра. Затем мне кажется, что волшебство исходит от кошки. Я возвращаюсь из туристического похода вместе с отцом, направляясь к центру города. Он садится в пустой автобус. Я хочу за ним последовать. Я не успела даже глазом моргнуть, как двери захлопнулись, автобус тронулся с места. Я дико раздражена!

Машина - метафора пути, по которому движется наша энергия в течение жизни. Тело - наше главное и прямое средство передвижения.

При ослаблении патриархальной закостенелости в мускулатуре Яффы сдвиг энергетических паттернов иногда становится весьма мучительным. Во второй части сновидения лифт подобен крану, держащему платформу, которая совершенно свободно по спирали опускается вниз, сначала находясь над озером, затем над землей. Здесь Яффа вспомнила, как они с сестрой взялись за руки и на вытянутых руках кружились, как два дервиша, пока не нашли центр вращения, и уже по спирали кружились вокруг него, не ощущая никакого головокружения. По выражению Т.С. Эллиота:

Кроме одной точки, точки покоя,

Не может быть танца, и только лишь танец и есть.

В точке покоя дух охватывает душу. Душа находится в пространстве и времени, придавая смысл тому, что иначе могло стать бесконечным и бессмысленным временем. Их союз создает танец, который является праздником всего живого.

Этот праздник находит свое развитие в третьей части сновидения. Что-то умерло, но родилось что-то новое - и эго сна пытается «протиснуться» сквозь толпу. Египет важен для Яффы, поскольку ребенком она убегала из своего мира депрессии в музей, и в ее представлении оставался жить Египет. Она ценила красоту античности, то впечатление огромной силы, которое производили пирамиды, царственные выражения лиц, величественные формы. Она любила драгоценные камни, многоцветие солнечной энергии, сближавшее ее с божеством.

Воссоединившись с миром детства, она почувствовала увлечение музыкой танца живота, пробуждающей чувственную сакральную энергию, позволявшую ей войти в контакт с сосредоточенной в ее теле энергией женственности. В этой энергии живут Изида и Черная Мадонна.

Мощная энергия Черной Мадонны находит себе партнера в следующей части этого сновидения. Маскулинная энергия в образе «мужчины или его голоса» создает атмосферу волшебства, и тогда Яффа может продемонстрировать фигурное катание. «Я люблю смотреть фигурное катание, - говорила она, - это движение воплощенного духа». Она обрела легкость, волшебство и грациозность, которые когда-то проецировала на сестру. Рассуждая таким образом, оказывается, что ассоциирующееся с-мужчиной волшебство порождается связанной с кошкой энергией женственности. В материю внедряется свет.

Куда стремится эта энергия? На этот вопрос отвечает завершающая часть сна. Воплощенная в образе отца, энергия садится в автобус, и эго все еще хочет за ней следовать. «Не успев даже глазом моргнуть», бессознательное закрывает между ними двери автобуса. Оставшись в одиночестве, эго до крайности раздражено, по вынуждено принять этот разрыв, который оно, не имея сил, не могло совершить сознательно. Разумеется, отец будет иногда возвращаться, но сейчас Яффа должна позволить развиться собственной маскулинности, не проецируя ее па отца и не копируя его.

Этот эпизод может служить прекрасным примером наступления «насыщения времени», и бессознательное предпринимает действие, которое не может взять на себя эго сна.

В более позднем сне Яффа вместе со своим другом идут в гости к семейной паре, где их ждет совместный обед на четверых. Муж смешивает спагетти с мясом цыпленка, уже порубленным женой. Яффе нравятся итальянцы, так как, по ее словам, «они не пугают меня как мужчины. Они могут делать, что им нужно, работая вместе с женщиной, которая делает все, что нужно ей». Во сне каждый ведет себя независимо, выполняя свою часть работы и не нагружая при этом другого. Обед на четверых включает в себя смесь женских и мужских компонентов, но при этом каждый из них четко определен. Этот, в общем-то, простой сон указывает па несмешиваемые энергии женственности и маскулинности, соединяющиеся, по вместе с тем сохраняющие свою уникальность.

С тех пор как Яффе приснились эти сны, ее жизнь стала очень разнообразной. Покрывая семилетний промежуток времени, сновидения прояснили темное основание, которое следовало обновить для создания безопасной основы новой структуры. Пока эта структура обретает свою форму, темный период созревания требует внутреннего сакрального пространства. Глубина, разнообразие и значимость процесса могут существовать лишь в предположениях. Каждый из нас идет своим путем, но при этом появляются знакомые паттерны. Прочитав подробный план этой главы, Яффа сказала: «Я вижу глубокую травму, и прямо через нее тянется нить исцеления».

В самом центре «глубокой травмы» Яффы находится ее мать-патриарх. Материнские идеалы совершенства не только раскололи женственность дочери, но и подорвали ее самооценку и творческое начало. Исцеляющая нить - это бессознательный процесс, к которому обязательно следует относиться с должным уважением. Постепенно он трансформирует разрушительную силу в энергию, позволяющую Яффе идти по жизни, интегрируя свою сексуальность и свое творческое пламя.

Разрушающая деятельность отцовской анимы - женщины, сидящей в купальне на сыне, оказывается существенно слабее. Анима - тоже продукт патриархальности, как и пуэр-отец, женившийся на пожирающей матери. Цепкая заботливость матери вступает в сговор с ее аниму-сом, чтобы утопить в бессознательном творческую маскулинность дочери. Любая картинка, которую нарисует девочка, будет окрашена ее любовью к отцу.

Опасность анализа для такой женщины заключается в том, что она превращает анализ в работу над произведением искусства. Яффа это осознавала.

«Я всегда осознавала возможность зависимости от анализа, - говорила она. - По иронии судьбы лишь по истечении стольких лет я стала встраивать в жизнь результаты анализа. Я решила покинуть этот кабинет в надежде, что позвоню, чтобы спросить вас, как поступать дальше, учитывая все, что я узнала. Как я собиралась выйти и жить па основании того, что мне говорят сновидения? Я чувствовала себя, как зритель, болельщик или фотограф. Символизм для меня значил много, но что мне теперь с ним делать? Сотканный ковер сейчас снят со стены. Я по нему хожу. Там, где раньше была лавина, все спокойно тает и слышится капель. Мне больше ничего не нужно вешать на стену. В доме матери и в квартире мужа мне были нужны эти образы на стенах, чтобы выжить.

Вместе с тем опасность анализа, особенно для художника, заключается в том, что жизнь обращается в искусство и пациент начинает строить искусственную жизнь. Если вы не чувствуете создавших вас родителей, если вы никогда не рождались, если у вас больше пет жизни, анализ мог бы дать вам плетеный ковер на стену, Каким бы великолепным на первый взгляд он ни был, все равно он остается в стороне от жизни. Если вы - художник и все привносите в анализ, превращая его в искусство (музыкой, танцами, театром, литературой), вам грозит опасность пожертвовать своим искусством ради анализа.

Многие художники боятся анализа, ибо верят, что при аналитической работе над своей болью они потеряют способность к творчеству. Все, что слишком болезненно в анализе, находит менее болезненный путь для самовыражения. Для художественной натуры это может быть музыка, изобразительное искусство, театральное искусство, любое иное творчество. Пока идет процесс, искусство продолжает жить; если процесс останавливается, художник снова и снова создает один и тот же конфликт, но из его творения уходит жизненная сила. Ощущение потери может стать столь болезненным, что его удается избежать, только уходя в зависимость.

Анализ, если он действует, дает возможность личности пройти через встроенный внутренний конфликт. Он напоминает создание дополнительной структуры. Естественно, он заканчивается. Продолжается жизнь, которую анализ может поддерживать, но не может заменить. Художественные натуры, имеющие в крови образное представление, могут смешивать аналитический процесс с самой жизнью в усилиях обрести жизнь, которой у них никогда не было. Они жертвуют своим искусством, создавая в анализе суррогат жизни.

Чтобы это предотвратить, чрезвычайно важно иметь творческий выход, который может быть всегда открыт в процессе анализа. Если аналитик может подтолкнуть художника или музыканта к тому, чтобы «поиграть» с образом, позволяя ему принимать любые формы, в которых он появляется, тогда из тени возникает энергия, содержащая в себе подавленный огонь творчества. В таком новом соединении Самость приносит душе исцеление и необходимую для творчества энергию. Душа расцветает в таинстве, соединяющем ее с Самостью. Анализ это таинство не затрагивает.

Согласие Яффы на телесно-психическую терапию стало лучшей защитой от угрозы, что анализ заменит ей искусство или жизнь. Постоянные смещения боли в теле сохраняли ей связь с ее собственной мудростью Черной Мадонны - мудростью, приземлявшей ее не только в той ситуации, в которой она находилась, но и в осознании этой ситуации. Когда раскрываются боль, скорбь, или гнев, и тем самым им предоставляется свобода выражения, они трансформируются в необузданные инстинкты. Подобно любимым животным, они приносят в нашу жизнь свою мудрость и направляют нас туда, куда мы не рискнем пойти в одиночку. Они знают то, чего не знаем мы.

Едва женственность Яффы нашла пристанище в ее теле, ее маскулинность начала борьбу за воссоединение с ней. Яффа хорошо осознавала свет, лишивший ее земной опоры. Ее не обманули образы дьявольского возлюбленного в виде мрачного, грубого и зловещего убийцы. Она знала, что Сатана достаточно умен, чтобы выбрать для себя такой облик. Привлекательный, умный, любящий истину и красоту, он приходит, окруженный ореолом света. Он очаровывает нас музыкой, поэзией, изысканными манерами и острой наблюдательностью. Он очаровывает, но при этом абсолютно лишен чувств. Едва одержав победу, соблазнив свою жертву и склонив ее к закостенелому совершенству или смерти, он беззаботно продолжает свой путь.

Яффа, как и многие другие женщины, выросшие в патриархальном окружении, стремится довести до полного осознания ядро инцеста, которое бьется в центре Света Люцифера. Это может быть связь с отцом или материнским анимусом, или с тем и другим одновременно. Если энергия Люцифера приносит свою власть в жертву и прощает себя и других за свойственное человеку несовершенство, тогда ей следует соединиться с содержащей страдания женственностью. Если такое подчинение состоялось, Люцифер трансформируется в Христа. Творческая маскулинность становится подлинным женихом.

В описании первого сна Яффы, которое она принесла на первую аналитическую сессию, изложена ее история. Вот фрагмент этого сна:

Много людей собралось в тесноте; здесь же моя сестра и муж:. Они заняты чем-то очень важным для меня. Некому мне помочь родить ребенка, о котором я грущу. Но я рожаю его одна. Сразу после его появления на свет я беру «творение» (новорожденного) с собой в купальню. Там мы отдыхаем и очень приятно проводим время. «Оно» мне улыбается. До сих пор я вижу только голову: черные волосы, индонезийские черты лица. Только теперь я стараюсь узнать его пол. Это девочка, и я в экстазе от счастья…

Пройдут годы многолетнего труда, прежде чем мы можем считать себя друзьями, что гораздо сложнее глубоких психологических отношений. Хотим ли мы этого?

Моя внутренняя мать-патриарх

Мой анимус обеззараживает, как и анимус моей матери. Он любит чистоту, порядок, ясность. Я не могу переносить свалку, в которой любит жить муж. Иногда я бросаю одну из дюжины его коробок в мусорное ведро, а он вытаскивает ее и спрашивает: «Ой, что это?» и ставит обратно. Мой анимус любит все вытертое начисто. Он должен был вышвырнуть прочь наш сумбурный брак. Слава богу, муж несколько педантичен. Он никогда не допустит, чтобы мы что-то не смогли сделать вместе.

Любовь есть там, где есть власть, поэтому я лучше начну любить.

Я встаю по утрам, чтобы сделать записи в своем журнале. Я полагаю, что успею постирать свитер, пока будет готов мой кофе. Потом вижу, какая получилась прекрасная мыльная пена, и думаю, что могла бы постирать еще один свитер, и во время его поисков нахожу несколько грязных шарфов и, слава тебе, Господи, письмо, которое не могла найти полгода тому назад. Итак, я замачиваю шарфы и поливаю цветы, одновременно с этим думаю, где взять чистую бумагу и ручку, а затем нахожу несколько счетов, по которым забыла заплатить. Вижу созданный мной бардак, точно такой же, как был у матери. Хочу танцевать. Развлекаться! Развлекаться! Делаю все возможное, чтобы не концентрироваться на своем журнале.

Я причиняю себе боль, чтобы переносить боль душевную. Иначе моя душа взорвется. Я должна ощущать физическую боль, чтобы узнавать боль душевную. Моя душа не может соприкоснуться с внешним миром. Моя мать тайно истязала свое тело.

Мой убийца-анимус не дает ни возможности видеть альтернативу, ни кругозора, ни удовольствия. Он дает мне лишь ощущение тяжести, опустошенности, одержимости своей усталостью. Моя дочь - моя «неизлечимая любовь». Она меня слушает. Она не говорит, что это ужасно. Говорит, что я это могу сделать. Она разрывает замкнутый круг.

Меня перекосило. Одна часть - бессильная жертва мужчины, которого я обожаю; другая - настоящий профессионал, который грубо нарушает правило: на работе нельзя получить то, что хочешь. Целая комиссия работает над тем, кто с кем спит. Клуб Пожилых Мальчиков заставил их завязать с этим.

Моя мать - человек, который спокойно может «хлопать» воздушные шарики. Она всегда мне говорит, что должен делать мой муж. А сейчас я говорю: «А ты что? Чего ты хочешь? Скажи. Не надо его ругать. Посмотри на себя».

4. ЛЮБЕЗНЫЙ, ПОЗОЛОТИШЬ РУЧКУ?

Пусть же уйдет -

Забитое слово

открыто нарушенной клятвы

или присяги, лопнувшей вдоль

мудрости - пусть же уйдет: оно

дало клятву

уйти;

пусть уйдут - правдивые лжецы и лживые честные друзья, и все и никто - ты должен дать им уйти туда, где они родились,

уйти;

пусть все уйдут: маленький, большой, средний, высокий и выше него, и действительно

самый высокий, и все остальные - позволь им уйти, дорогой,

так приходит любовь.

И.И. Каммингс

«Очевидно, она чувствовала, что сдалась - отдала не тело, а душу свою, свою сущность - Фрэнку Холту… Кажется, [она] думает о Фрэнке Холте как о святом. Он… бы ее воскресил и… устранил все ее несовершенства. Когда он сказал, что больше ее не хочет, у нее возникло ощущение, будто он предал ее душу. Я спросила, осознавала ли она, когда решила застрелиться, что на этом ее жизнь закончится. И тогда она ответила: нет, она об этом не думала. Ее жизнь закончилась, когда ей сказал Фрэнк Холт, что все закончилось. Он убил ее душу. Потом она промолвила, что в действительности уже не живет».

«Верила ли она в то, что ей была вверена душа Фрэнка Холта?» - спросил мистер Кингсли. «Да, конечно, - ответил доктор, - она сказала, что без нее он бы пропал. Он бы никогда не изваял те скульптуры, которые задумал… Она добавила, что, хотя они официально в браке не состояли, состоялось бракосочетание их душ».

Сьюзен Фромберг Шеффер. «Сумасшествие соблазненной женщины»

4. ЛЮБЕЗНЫЙ, ПОЗОЛОТИШЬ РУЧКУ? (Lover, Can You Spare a Dime?) (Часть материалов, вошедших в эту главу, взята из лекции, прочитанной в Центре Св. Павла, на Троицу 21 апреля 1989 г.)

Круг сделал полный оборот. И вот я здесь.

«Король Лир»

Все мы бессознательно связаны с колесом фортуны. Оно все вращается и вращается, а мы слепо следуем за ним по кругу, пока нечто не пробуждает нас, обращая лицом друг к другу. То, что на протяжении многих лет мы не могли или не хотели замечать, оказалось очевидным. Бессознательное стало отвечать сознанию. Самость требует, чтобы с ней считались: эго, наконец, должно признать то, чего оно так долго боялось и отвергало. Вырастем ли мы, встретившись с ней, или, наоборот, деградируем, зависит от того, будем ли мы цепляться за жесткую точку зрения своего эго или же сделаем выбор, доверившись Самости и шагнув в неизвестное.

Сегодня вечером мое колесо совершило полный оборот. Я здесь. Готовясь к этой беседе, мне было необходимо преклонить голову перед Самостью. Настолько искусно она заставляла меня посмотреть с замиранием на все, что я старалась оставить без внимания. И сейчас я расскажу, что мне открылось.

Однажды утром, в июне прошлого года, я гуляла по парку, думая о том, как назвать лекцию, которую читаю сегодня. «Любезный, позолотишь ручку?» - такое название мелькнуло у меня в голове.

«Очень интересно!» - подумала я и все лето размышляла над другими вариантами.

В октябре я узнала, что буду читать лекцию в Центре Св. Павла на Троицу. Поскольку я люблю почувствовать место, где мне придется выступать, я села в метро и поехала до станции Спадина. Едва я направилась на запад, меня осенило, что Центром Св. Павла на Троицу могла быть известная мне церковь Св. Троицы. Вполне возможно. Я прочла надпись, и кровь похолодела у меня в жилах. Это место мне было очень хорошо известно. У меня подгибались колени. Играл орган. Я села на скамью, где сидела каждое воскресенье, будучи еще студенткой Онтарио-Колледжа. У меня в животе спазмами отозвались все события сорокалетней давности. Я снова превратилась в молодую женщину, которая умоляет Господа придать ее голосу достаточно сил, чтобы на следующий день провести урок в своем классе.

И вновь я ощутила сильную дрожь, как тогда, стоя перед сорока здоровыми молодыми мужчинами на Коллегии Харборда. Вновь я пережила то январское утро, когда, преподавая в институте, пыталась изложить на занятии теорию, которую выучила в колледже. Три недели я готовилась к этому дню вместе с доктором Джонсоном, который в провинции был одним из лучших учителей английского языка.

Тогда я разбирала поэму Водсворта «Михаил». Поскольку ее сюжет важен для нашего обсуждения, приведу его краткое содержание. Герой поэмы, Михаил, - обыкновенный пастух, очень цельная личность. Он любит горы с «удовольствием, которым пропитана сама жизнь». Находясь в преклонном возрасте, он имел от своей молодой жены Изабель сына

Люка, который был их общим любимцем, ибо

Ребенок больше всех иных даров,

Что дарует земля на склоне лет мужчине.

Несет надежду он и мысль, направленную вдаль.

Все трое жили в Саду Эдема на Английских горах. Люк дает «Свет солнцу и музыку ветру». Затем мы узнаем, что у Михаила отняли землю за его связь с племянником. Постаравшись сохранить владения, чтобы оставить их в наследство сыну, Изабель и Михаил принимают решение послать его в город поработать у родственника. В знак заключенного между ними договора Михаил просит Люка заложить первый межевой камень ограды овечьего загона, который он построит в отсутствие сына. Люк «растворяется» в городе. Он уже никогда не вернется домой. После этого Михаил очень часто выходил на поле к загону «и никогда не мог поднять тот заветный камень».

Итак, во вторник утром мой план занятий был верхом совершенства. Я стояла перед студентами и развивала тему:

Бывает приятно сильно любить;

Тогда можно много стерпеть, а иначе

Не в силах наш разум постичь и выдержать сердце.

Еще две минуты я только шевелила губами, не издавая ни звука. Поднимала брови, раздувала ноздри, поводила плечами. Доктор Джонсон вышел из себя.

То же повторилось в среду и в четверг. Вне себя от гнева, доктор Джонсон позвонил в колледж подготовки учителей и попросил доктора Каца зайти к нему. Я села в самом конце комнаты, ожидая пока меня пригласят. Перед Рождеством я плохо подготовилась и знала, что это был мой последний шанс.

«Зачем вы прислали ее ко мне? - резко спросил доктор Джонсон, как бы не замечая моего присутствия. - Она не может преподавать, не может даже по-человечески говорить!»

«Потому и послал, - ответил доктор Кац, - посмотрите на ее записи. Сделайте из нее преподавателя, доктор Джонсон». И вышел, оставив нас наедине, обиженными друг на друга.

Доктор Джонсон принялся читать мои записи. И стал меняться в лице. Он посмотрел на меня так, как будто первый раз видел. Подойдя к окну, он выглянул на улицу.

«Видите вон того парня с лопатой, кидающего уголь в яму? - спросил он. - Именно этому вы должны научиться: забрасывать уголь в свой подвал. Идите домой. Не открывайте книгу. Ложитесь на пол. Дышите. Не вставайте до тех пор, пока не накидаете угля».

У меня не было ни малейшего понятия, о чем он говорил. Но я благодарна ему за ту малую толику доброты, звучавшую в его голосе, и, само собой разумеется, - за отмену приговора.

В воскресенье я сидела на той самой скамье, раздражаясь на пастора, который, по его мнению, так много знал об этих мудрых и глупых девственницах. Наконец я ушла от этих мыслей, обратившись к Богу, чтобы он помог мне заняться делом: набросать угля. Он и Она сделали все - хотя тогда я этого совершенно не знала.

А знала я, что в моей жизни происходит нечто очень важное. Оно нашло свое воплощение в той самой поэме, о которой я пыталась говорить на занятиях: Люк ушел из дома в город, и обратно уже никогда не вернется. Мой внутренний Люк исчез, а вместе с ним исчезло и мое творческое воображение, тот дух, который приносит «Свет солнцу и музыку ветру». Когда я более или менее осознала, что жизнь не может быть раем, то одновременно поняла и то, что она никогда не может превратиться в бесконечный груз обязанностей и ответственности.

Глядя на сорок юных студентов, я столкнулась лицом к лицу с самой собой, с той, кем я стала в процессе достижения целей, которые поставила перед собой в университете. Я тоже хотела быть одной из первых. Я знала, какую жертву должна принести, чтобы этого достичь; поэма столкнула меня лицом к лицу с моими внутренними энергиями: любовью к природе, к поэзии, к жизни, к открытому наслаждению ею.

Люка, героя поэмы, и моего внутреннего Люка соблазнили ложные ценности, превратившие мою жизнь в кошмар. Я не хотела жить. Говорить - означало провалиться в ярость и скорбь, обитающие в моем подвале. В моих слезах во время занятий должен был появиться Люк. Плакать я не рискнула, хотя говорить не могла.

Однако без преподавания у меня не было будущего. Я перенесла слишком глубокую травму, чтобы позволить своей душе плакать. Чтобы вообще хоть как-то работать, мне следовало научиться душевной глухоте. Я стала говорить тихо, слабым голосом, который не имел ничего общего с моей истинной сущностью, ничто не резонировало с тем, что казалось мне предательством аутентичных чувств и своей души. В понедельник я пришла в класс, чтобы преподавать композицию. Я все-таки стала преподавателем. И с тех пор искренне благодарна доктору Джонсону и доктору Кацу, так как без их глубокого понимания своего полного внутреннего разлада я бы никогда не получила диплом учителя, который позволял мне решать проблемы, которые появлялись у меня на занятиях.

Сегодня вечером колесо совершило полный оборот. Я очень хорошо осознаю комичность этой ситуации. Вот она я, стою на кафедре, на том самом месте, которое в детстве считалось оплотом патриархальности. Это было место Бога, место моего отца - отца, который воцарился на троне. Так как он был пастором и я отождествляла его с исходящим из его уст Словом, тем самым приравнивая небесного отца к отцу земному, это стало моей детской версией воплощения. В ней небесный отец заполнял тело отца земного. Надо заметить, такое бессознательное тождество возникает не только у пасторских детей.

Таким образом, для меня разрушение патриархальности связано с предательством родного отца. Поскольку отца я любила и он тоже любил меня, а кроме всего прочего, я была его подручной в совершении религиозных ритуалов: на крещении, свадьбе, похоронах, - вся моя жизнь была заключена в рамки патриархальности. До тех пор, пока меня это касалось, патриархальность была для меня земными небесами. Все это очень характерно для ребенка, любимого своим отцом, независимо от того, пастор отец или плотник.

И вот я, стоя здесь, па кафедре, провожу лекцию на тему «Любезный, позолотишь ручку?» - ироническое название, разоблачающее патриархальность. В воображаемом мире моего детства такой поступок считался бы сатанинским. «Non serviam» - «Я не буду служить» - так ответил Сатана Богу. Мне было необходимо обратиться к метафоре Сатаны для осознания того, что я делаю во имя святого, что во имя дьявола, а что ради жизни па земле. Таков мой ответ на вопросы, которые будут рассматриваться ниже.

Итак, для чего я здесь? Сказать то, что должна сказать. Трагичность кафедры как символа патриархальности заключается в том, что она превратилась в жертвенный алтарь и для маскулинности, и для женственности. Ни мужская, ни женская идентичность не возможны в ограничениях кафедры. Это не проблема пола. Здесь преобладает даже не полоролевой аспект. Это вопрос человечности. Я вышла из-под влияния патриархальности, чтобы говорить не как женщина, а как человеческое создание, точно так же как мужчина должен выйти из-под ее влияния, чтобы говорить не от имени мужчин, а от имени людей.

Должно было пройти сорок лет со времени моих переживаний в Педагогическом колледже, чтобы понять, в чем, собственно, заключается суть дела, и найти человеческое выражение, не привязанное к полу или социально-половой роли. Не найдя такого общечеловеческого голоса, я бы не дала и гроша, чтобы стать женщиной; ровно то же самое относится к мужчине, оказавшемуся в моем положении. «Любезный, позолотишь ручку?» За что? Итак, я могу стать той, которая в фантазии зовется женщиной, а ты можешь стать тем, кто в фантазии зовется мужчиной, и тогда мы поиграем в эту игру вместе? Это убийственная игра! Она не стоит и гроша, не то что гривенника. В ней за похлебку продается душа.

Я не выбирала место для сегодняшней лекции, но получилось так, что оно оказалось в той же церкви, которую я посещала, пребывая в Педагогическом колледже. Я могла считать это простым совпадением, однако душа предоставляет возможность немного исповедаться. Нет, я должна рассматривать этот случай как некое мудрое попустительство Самости; мне следует спросить себя, почему мне нужно говорить об этом именно сейчас, а не потом.

Тогда, совершенно того не осознавая, я уже отвергала патриархальность в том виде, в котором она всегда доминировала в моей жизни. Моя внутренняя женственность осознавала, что я не могу провести остаток жизни в качестве подручной патриархальности. Более того, были два патриарха, которые пытались сделать из меня учителя, соответствующего их мировоззрению. Мне следовало учить поэму об овечьем загоне, который должен был перейти по наследству от отца к сыну. Этот патриархальный договор - неоценимый дар, требующий от сына преданности отцовским ценностям, это ритуальное мужское таинство, на котором не присутствуют женщины, даже если они формально являются наследницами отца. Я идентифицировалась с Люком, с сыном, который, нарушив договор, ушел в другой мир. Я скорбела по разбитому сердцу отца и матери. Я знала, что чувства, привнесенные мной в поэму, не нашли у аудитории отклика. К счастью, я получила поддержку Эмили Диккенсон, чей мятеж против Иеговы был столь же непримирим, как и мой собственный:

Конечно, - я молилась -

А Бога это трогало?

Его это трогало не больше, чем в воздухе

Птичка оставляет след своей лапки,

Крича «Возьми же меня» -

Своего смысла - Жизни -

Я не имела - лишь ради Тебя -

Высшее благо -

Похоронить меня, Скопище Атомов -

Все и Ничто, наслаждение и немота, -

Но не заумное Ничтожество.

Я изнывала от наслаждения горечью этого стихотворения. Я декламировала его в стенах своей спальни, оставаясь одна. Я понимала молчание Эмили, пока она жила. Я приветствовала ее отказ изменить стиль своей поэзии лишь ради удовлетворения патриархальных судей, отвергавших се уникальный нетрадиционный стиль.

Осознанная женственность и осознанная маскулинность никогда не найдут признания у патриархальности. Однако, даже расширив степень своего осознания, нам все равно не следует становиться ни Тессом на алтаре Стоунхенджа, ни Гамлетом, убитым вследствие злодеяний своего отчима. Нам не нужно приносить себя в жертву. Мы можем отвергнуть нож. Мы не должны быть Порцией, загримированной под мужчину-адвоката, говорящего женским голосом: «Из спасибо кафтана не сошьешь». Наступает время, когда женский голос невозможно скрыть под мужским обликом. Точно так же мужчины не могут скрыться под обликом женщины. Существует такая вещь, как человеческий облик. Этот облик - внутреннее бракосочетание. Непрожитая жизнь мужчины или женщины превращается в источник жизни, лишь только сознание освобождает нас от патриархальной власти.

Готовясь к этой лекции, я испытывала ужас и ощущала еще более глубокую ярость, чем прежде. Пытаясь услышать голос тех частей своей личности, которые лет сорок назад решили отколоться ради своего сохранения, я устанавливала глубинную связь с мужчинами и женщинами, которые, признав свою угнетенность, сделали выбор в пользу освобождения от оков закостенелой патриархальности. А потому моя лекция имела как индивидуальное значение, так и общественный смысл. Хотя в первую очередь я концентрировала внимание слушателей на индивидуальном значении своей инициации, вместе с тем я акцентировала их внимание на инициации, которой подвергаются везде и мужчины, и женщины.

Как мне кажется, в настоящее время необходим не медленный переход, а кардинальное изменение, резкий скачок в сознании. Наша задача - и мужчин, и женщин - заключается в том, чтобы, освободившись от патриархального гнета, прийти к любви, излучаемой в самой глубине нашей аутентичной жизни. Рационально рассуждая, вы можете сказать: «Что же здесь нового?» Почувствуйте себя эмоционально обнаженными, тогда поймете.

Чтобы к чему-то прийти в нашей дискуссии, имеет смысл сначала рассмотреть мужчин и женщин в отдельности, а затем снова рассматривать человека вообще. Поскольку папина дочка становится первой жертвой патриархальности, давайте отсюда и начнем. Воспитанная s патриархальных традициях, она ценит логику, порядок, разумность, дух, целенаправленность. Она ожидает получить ничуть не меньше, чем земной рай, тот самый рай, который окружает самого любимого, самого сильного Бога-отца-возлюбленного, тот самый идеал, который сжимает в кулаке грубая реальность. Ожидая всего на свете, она все теряет, и пока будет находиться в объятиях этого комплекса, она будет жить, перебиваясь подачками, перепадающими ей из мира мужчин.

Несмотря на то, что в этом «Любезный, позолотишь ручку?» слышатся сардонические нотки, там содержится и жестокая правда. Женщина, которая с детских лет отзеркаливает отца, принимает на себя проекцию его анимы. Следовательно, она обладает весьма неразвитой женской идентичностью, если вообще обладает ею; причем основанием для такой идентификации служит ее собственное женское тело. Ее концепция женственности целиком и полностью основывается на понятии мужчины о том, что такое женственность, а ее самооценка зависит от одобрительных мужских улыбок. Так или иначе, она изображает все, опираясь либо на свои изящные туфли от Гуччи, либо на свой приличный Оксфорд. Профессионально и социально она автоматически становится зеркалом, в котором мужчины видят отражение своей внутренней женщины. В близких отношениях она превращается в скульптуру, изображающую слепок своего возлюбленного.

Зависимость такой женщины обрекает ее на отношения любви-ненависти, ибо сама напряженность ее сознательной инициации компенсируется бессознательным ужасом потери. Какое бы реальное чувство она ни испытывала, оно подрывается самоуничижением. Какой бы самодостаточной она ни казалась, ей точно известно, что ее линия жизни связана с мужчиной, который может перерубить пуповину, едва этого захочет. «Любимый, не бери все!» - вот он, ужасный страх, который она так редко проявляет. Игра на выживание заставляет ее опираться на свое очарование, привлекающее столь же очаровательных мужчин. И те и другие оказываются в западне. Никто из них не находится в контакте со своим подлинным чувством, и в конце концов представление заканчивается. Однако в таком положении любая подачка - один телефонный звонок, один знак внимания, один привычный жест - может вогнать ее в дрожь и парализовать любую попытку, которую она могла бы еще предпринять, чтобы как-то выйти из игры.

Папина дочка - это чаще всего женщина, отец которой жил в тени отца своей жены. Иными словами, мать дочери тоже была папиной дочкой. Она была лишена иллюзий мужчиной, за которого вышла замуж, полная горечи из-за того, что тот не стал блистательным рыцарем или любящим спасителем, которых она на него проецировала.

Попадая в щель между фантазией и реальностью, дочь может идентифицироваться с фантазией и пытаться достичь того, чего не удалось достичь отцу или матери. Здесь возможны разные варианты. Отец действительно может быть в своем обществе почитаемым судьей, уважаемым доктором или адвокатом. Он воистину может быть великим человеком. И наоборот, он может быть опустившимся алкоголиком или вообще отсутствовать вследствие развода или смерти, и в каждом случае девочка может фантазировать о том, какая бы у нее была прекрасная жизнь, если бы папочка вернулся домой.

Превратившись во взрослую женщину, она ищет отца-любовника, который будет ее холить и лелеять, папочку, для которого она станет всем на свете. Не найдя со своим телом контакта, она страстно желает интеллектуального или духовного Света. В конце концов она зачастую находит такого носителя Люциферова Света, пьяного либо от своего воображения, либо от своего виски, либо от своих наркотиков, - человека, констеллирующего в ней бессознательную мать, которая может стараться его спасти, но в конце концов прекратит потакать маленькому нарциссическому мальчику.

Даже на более глубоком уровне она может найти такого мужчину, который фактически притягивает ее не как отец, а как идеализированная внутренняя маскулинность матери. Тогда ей придется проглотить горькую правду: бессознательный образ, оказавшийся ловушкой для матери, становится тем же образом, на который попалась она сама. По иронии судьбы она проживает бессознательное женщины, которая всю свою жизнь сознательно отказывалась от соперничества.

Там, где реальностью, в которой она выросла, был психологический или физиологический инцест, а возможно, и тот и другой, она будет искать любовника, который совершал бы над ней насилие и ее использовал. Папина дочка растет слепой в отношении теневой стороны своего отца, а в действительности - в отношении тени любого мужчины; таким образом, для нее мужчины - почти инопланетяне, больше, чем просто люди; они находятся ближе к богам: духовным или животным. Столкновение с мужской тенью констеллирует се бессознательных дьяволов и материнскую ярость в отношении мужчин. Разумеется, она сразу ощущает, что ее предали.

В зависимости от своей психологии, она будет держать заряженное ружье, направив ствол либо к себе, либо от себя, чтобы совершить самоубийство или убийство. Ярость убийцы, буйная или подавленная, гуляет на свободе, и каждой человеческой душе, находящейся рядом, может грозить опасность насилия или убийства. Если она не станет ничего предпринимать, ее дети, ее муж, ее студенты будут отравлены ее убеждениями.

Темная сторона маскулинности, которая проявляется в образе волшебника или дьявольского любовника, может едва различаться в сновидениях. Часто они превращаются друг в друга или растворяются в расширенном образе, трансцендентном и тому и другому. При обсуждении Троицы в «Легенде о Святом Граале» авторы обозначают различия между Отцом, Сыном и Святым Духом. Такое четкое разъяснение мне кажется очень ценным в понимании линии развития от волшебника к дьявольскому любовнику, а от него - к Парсифалю.

Образ Отца, который находит свое отражение в Ветхом Завете, - это образ творца и создателя всего, проявляющего по отношению к человеку свою благожелательность и вместе с тем сеющего разрушение. Люди ведут себя по отношению к нему, как дети, не позволяя себе поразмышлять над природой этого эгоистичного, темного и светлого Бога-отца и не обладая способностью к его критическому восприятию… Однако с появлением образа Сына Божия возможности человеческого осознания по-прежнему остаются разными; с точки зрения исходной целостности единого часть - это отдельная сущность, которая становится своей противоположностью или другим; вот почему во многих религиях архетипический образ Сына Божия - это образ страдальца. Например, он становится жертвой сил тьмы и ради спасения мира должен быть снова освобожден… Обращенная к человечеству часть образа Отца соответствует детскому состоянию сознания, при котором человеку уже заранее уготована судьба или жизненный путь, имеющий неподвластные никакой критике характерные черты закона. На следующем этапе, в Эпоху Сына, возникает сознательное отношение к тому, что ранее принималось на веру, без обсуждения, и тогда появляются критическое отношение, противоречивость суждений и моральные нормы. Соответственно, условие существования Сына является одним из конфликтов… [Как пишет Юнг] «Пример жизни Христа - это сам по себе «переход», а потому он выполняет функцию моста, ведущего к третьей стадии, на которой восстанавливается исходный статус Отца. Так, собственно, и произошло»^. Такова третья стадия, стадия Святого Духа, на человеческом уровне соответствующая установке, которая через признание и направляющую и просветляющую функцию бессознательного побуждает человека к движению, необходимому для выхода из постоянного конфликта. Оно не означает возвращение назад, на первую стадию, хотя ошибка в таком возвращении, естественно, таит в себе эту угрозу. Здесь идет речь о подчинении личной независимости духу… Одновременно приходит освобождение от веры, по своей сути основанной на власти, независимо от того, является ли эта власть психологической или властью общественной организации. Парсифаль действительно tierz hom (тройственный человек. - В.М.), обреченный судьбой играть роль человека, переросшего стадию конфликта, характерного для состояния Сына, и вынужденного осознать направляющий, духовный закон бессознательного, а значит, реализовать и признать внутреннюю целостность.

Развитие Джоан может послужить иллюстрацией такого последовательного развития. Идентифицировавшись с образом своего мужа-отца, она внутренне доверяла его авторитету. Вдруг она лицом к лицу столкнулась с ужасной истиной: он больше се не любит. Они разошлись. Несколько месяцев спустя ей приснилось, что они живут в холодном замке, пользующемся дурной славой; подобный замок описан в произведении «Зловещие вершины» (Wuthering Heights). При этом ее сияющий муж принял образ сумасшедшего Хитклиффа, который бил их собаку, насиловал их дочь и, разыскивая ее по коридорам, завывал и звал ее по имени. В действительности у Джоан не было ни дочери, ни собаки; она жила в отдельной квартире. Однако, имея внутреннего демонического любовника, совершенно не переносящего женственности, она была заряжена «критичностью, рассудительностью и соблюдением моральных норм».

Сон позволяет предположить, что реальной проблемой является ярость, направленная на то, чтобы всех низвести до положения жертвы. Ей требовалось обрести достаточно уверенности в себе, чтобы поработать с телом, и после нескольких месяцев, в течение которых ей приходилось терпеть сильную физическую боль, постоянно пребывая в напряжении между двумя крайностями: жертвой и насильником, - ей удалось эту ярость разрядить. Затем трансцендентная функция привела к появлению нового исцеляющего образа трансформирующей женственности. Черная Мадонна, светящаяся десятифутовая женщина, посадила сновидицу себе на колени, склонив ее кудрявую голову себе на грудь, рядом со своим великим бьющимся сердцем, и тем самым возвысила ее. Когда Джоан оказалась в состоянии оказать материнскую заботу собственному эго (во сне - самой себе), с насильниками и жертвами удалось покончить. Несмотря на то, что в этом сновидении эго сна относится к Мадонне, как ребенок, можно с уверенностью утверждать о возникновении доверия в воздействии «направляющего, одухотворяющего аспекта бессознательного».

Хотя далеко не все женщины - папины дочки, все мы - дочери патриархальности. Хотя мы все лучше и лучше осознаем ее гнет, нам следует открыть глаза на свое мышление, силы и чувства, спроецированные на мужчин. Нам также следует взять на себя ответственность за свое собственное противостояние тирании. Борьба за освобождение в мире бизнеса, в суде, в университете, в политике очень важна, но публичные победы по своей сути остаются коллективными, пока закован в цепи мир индивидуальности. Это обстоятельство проявляется в бесконечном множестве сновидений об изнасилованных и убитых маленьких девочках. Поскольку сны представляют собой фотографии нашей реальности, снятые из перспективы бессознательного, нам следует постоянно задаваться вопросом: «Неужели то, как мы бессознательно поступаем по отношению к самим себе, заставляет нашу женственность так часто изнывать от голода и истекать кровью?»

А у вас, джентльмены, сыновья патриархальности, расцветает ли в ваших снах женственность пышным цветом? Осознавая, что делает с женщиной патриархальность, мужчины говорят о чувстве вины. По своей роли в цепи жертва-тиран-спаситель они становятся спасителями. Этот ответ сам по себе патриархален, ибо патриархальность больше не отождествляется с мужчинами. Женщины могут быть ничуть не менее патриархальны. Мужчины не обладают монополией на комплекс, связанный со стремлением к власти. Я уверяю вас, реальные мужчины ничуть не хуже, чем мужские образы в женских снах. И не лучше. И тем и другим снится мертвой их маленькая дочурка.

В 1988 году на конференции, посвященной Великой Матери, па которой присутствовал Роберт Блай, ко мне пришло озарение в отношении одной фундаментальной проблемы, существующей между мужчинами и женщинами. Я спросила аудиторию, какие ассоциации возникают у присутствующих при произнесении слова «мать». Женщины мгновенно дали следующие ассоциации: заботливая, ухаживающая, защищающая, дающая, кормящая. Ни один из мужчин не высказался.

«Давайте же, мужчины», - сказала я. Затем раздалось рычание: пожирающая, требующая, манипулирующая, удушающая, кастрирующая.

Мы в шоке смотрели друг на друга. Женщины, считавшие себя самоотверженными и любящими, взглянули теперь в совершенно иное зеркало. Их односторонняя установка констеллировала у мужчин отрицательный материнский комплекс. И убийцы дракона обнажили свои мечи. Так наглядно очень простое слово «мать» привело к разделению полов.

Затем я попросила их дать ассоциации к слову «девственница». Женщины назвали следующие: уверенная в себе, знающая себе цену, живущая согласно собственным убеждениям, сильная, земная. Мужчины сказали вот что: бесплодная, наивная, чистая, непосвященная, незаметная.

Такое различие можно объяснить разницей значений слова «девственница», но если бы мы взяли, например, понятие «зрелая женственность», все равно появилась бы необходимость рассмотреть ту проблему, которую вносит она, или же то, что она символизирует.

Для иллюстрации давайте возьмем греческий миф о Деметре и Коре. Будучи маленькой девочкой (в мифе - просто девушкой), Кора жила, составляя с матерью симбиотическую пару. Пока она не разорвала бессознательную связь и не прошла женскую инициацию в царстве Гадеса, ее звали Персефоной. С психологической точки зрения она приводила в восхищение творческую маскулинность. Эта энергия обладает достаточной силой, чтобы принять в себя семя бога и выносить божественного младенца.

Перестав быть девушкой, Персефона на восемь месяцев в году возвращалась в мир людей. Будучи девственницей, она считалась Персефоной, не идентифицируясь с ней. Бессознательная пара мать-дочь оказалась разрушенной. В течение четырех месяцев она вместе с Гадесом правила подземным миром и была его царицей. Ее превращение праздновали ежегодно во время Элевсинских мистерий. В них участвовали и мужчины, и женщины, поэтому данный миф имеет глубинный смысл для обоих полов. Тогда, как и сейчас, и мужчины, и женщины пытались разорвать символическую связь между матерью и девушкой, дабы освободить девственницу, способную выносить божественного младенца.

Греческий миф предвосхищает христианский миф о матери, девственнице и младенце. Если в греческом мифе внимание в первую очередь акцентируется на процессах, происходящих в женской душе, христианский миф фокусируется на результате, то есть на божественном младенце. В апокрифах говорится о юной Марии, которую ее мать Анна взяла из общины и поместила в трехлетнем возрасте в храм. Став девушкой, она была обручена с Иосифом, но во время ее одухотворенного одиночества ее посетил бог. По истечении положенного времени она произвела на свет божественного младенца. Здесь очень важно выражение «одухотворенное одиночество». До тех пор, пока женственность обладает достаточной силой, чтобы отстаивать аутентичную истину без какой бы то ни было поддержки матери или общества, мужчины, как и женщины, остаются заложниками статус-кво. Тогда не появится ни нового сознания, ни божественного младенца, внезапно вырывающегося на свет из глубин психики, то есть из девственного чрева.

Девственница включена в проблемы отношений, которые многие женщины пытаются разрешить в борьбе, разрушив свою идентичность с парой мать-девушка и находя опору в девственности. При этом мужчины, женственность которых может по-прежнему оставаться в плену у пары мать-девственница, продолжают проецировать вовне расщепленную женственность. Для разрушения этой бессознательной женственной пары требуется творческая мужская духовность. Защищающие ее негативные силы поразительны. Женщины стараются применять любую тактику, использовать любую силу, которой обладают, чтобы осознать эту пару и тем самым избежать бессознательной идентификации с матерью.

Возможно, это обстоятельство гораздо более мучительно для мужчины, в особенности если у него была сверхзаботливая мать. Когда близкая ему женщина отстаивает свою точку зрения, у пего констеллируются комплекс пожирающей матери. Но избегая всего, что внушает ему страх, он становится носителем того образа, от которого бежит. Отсутствие контакта с мужской духовностью заставляет его аниму попадать то на одну половину пары, то на другую: либо па сторону матери, либо на сторону дочери. В любом случае мужчина отходит от своего пути, а также от стремления к личностному росту близкой ему женщины. Его сентиментальность не одобряет самоутверждающие поступки, необходимые для зрелого сознания. Маленькие девочки могут быть соблазнительными и податливыми, однако они не могут требовать или получать зрелую маскулинность. Кстати говоря, только что освобожденная женственность тоже не может претендовать на зрелую маскулинность.

Никуда не годится и то, что «истина», которую отстаивает женщина, в действительности не является ее собственной, пока она не сможет внятно обозначить разницу между теми комплексами, которые на нее выплеснулись со стороны, и своими собственными комплексами. Не сумев этого сделать, она в какой-то момент может закричать благим матом, если муж попытается зажарить ее на медленном огне, а в другой раз утихомирить его сексом или рюмочкой.

Мужчинам не следует избегать избиения женственности больше, чем женщинам. Эсэсовский офицер в бессознательном патриархальной матери (разумеется, речь идет об образе офицера) растопчет душу маленького мальчика, а отец - «настоящий мужчина» не будет терпеть «сосунка». Чувствительного мальчика, которого воспитывают такие родители, приносят в жертву дважды: родители и окружающая культура, в которой насмехаются над его слезами, презирают его чувствительность и называют вежливость «бабским поведением». Его расщепление между телом и духом становится даже глубже, чем у его сестры, приводя к трагической потере связи с аутентичными чувствами. Его анима может вознестись к идеалу вместо того, чтобы опереться на земную реальность; в каждом случае в своем стремлении избежать жизненных трудностей он может уйти в зависимость. Или же он может уйти с головой в игру слов, или в танец, науку или философию, посвятив себя миру совершенства, окончательно отстранившись от полного неприятностей человеческого участия. В таком случае он становится прекрасным крючком для проекции дьявольского возлюбленного. Однако культовые идеалы не менее опасны для мужчины, чем для женщины. Раньше или позже тело наложит вето на стремление к совершенству.

Все мы сознаем вполне реальную возможность превращения женщины в жертву вследствие мужского господства, но в той же степени мы должны осознать, что эти владыки буйствуют и в мужском, и в женском бессознательном. Осуждение и порицание другого приводят к разрушению отношений.

Взять, например, мужчину, проецировавшего на свою жену Великую Мать. Он жаждал ее безусловной любви и беспрекословного служения, ибо па определенном уровне становился ребенком, и всегда рядом была его мать. В данном случае мать не обладала личностной идентичностью. Она явно была архетипическим воплощением заботливости. Подобно тому как бессознательно привязывается к отцу дочь, он оказался привязан к своей подруге-матери жизненной пуповиной, которая, как ом считал, никогда не порвется. В то же время он был так ослеплен инфантилизмом, что стал узнавать лишь собственную тень, которая боится и, возможно, даже ненавидит женщину, к которой он привязался.

Нередко такой мужчина имеет продолжительную связь с другой женщиной, причем бывает серьезно шокирован, когда слышит от жены: Выбирай». Он может поставить крест на любви к одной из них, дав полную волю любви к другой. Он их любит по-разному. Может ненавидеть свою жену за то, что она не возбуждает его сексуально. Однако, поразмышляв над своими снами, он может помять, что какая-то его часть жаждет защиты и материнского тепла, а другая испытывает сексуальное влечение к любовнице, в отношениях с которой он черпает жизненные силы. Если они с женой придут к осознанию происходящего, то оба могут ощутить внутри себя «непереносимую мать». Тогда в своих отношениях они могут найти освобожденную девственницу, совмещающую и любовь, и секс.

Или же возьмем мужчину, который однажды сказал своей стареющей жене, которая заботилась о нем всю жизнь: «Моя дорогая, я написал завещание. Я все оставляю детям». Не менее жестоко поступает мужчина, оставляющий все имущество сыновьям, веря, что они позаботятся о его вдове и дочерях. Подобное порождает подобное. Женщины счастливы, если получают полтинник. Их усилия получить причитающуюся,IM долю считаются оскорблением их братьев, занятых важной работой. Деньги - это энергия, и то, как люди обращаются со своими деньгами, позволяет ясно определить, что составляет для них ценность. В сновидениях финансовое мошенничество часто принимает образ изнасилования. Сыновья и дочери родителей, которые с таким презрением относятся к женственности, не смогут легко решить проблему, связанную с победой над своим внутренним тираном.

Парадоксально, но женственная душа нашей культуры существует на подачки, а вместе с тем миллионы уходят па укрепление гнетущих условий ее существования. Представим себе, что должно случиться, если образы женственности, превратившейся в жертву в нашей культуре, окажутся под запретом. Нам придется распроститься с многими классическими драмами, такими, как: «Тэмберлайн», «Отелло», «Святой Иоанн». Опера лишится возможности грустных сопереживаний «Травиаты», «Лю-чии ди Ламмермур», «Мадам Баттерфляй», «Анны Болсйн». В театрах перестанут играть пьесы Теннесси Уильямса, Юджина О'Нила, Сэмюэля Беккетта. На книжных полках останутся пустоты от «Анны Карениной», Идиота», поэзии Роберта Браунинга, Сильвии Платт, Анны Секстон. Этот список можно продолжать до бесконечности. Жестокость такого насилия над женственностью прикрывается искусственной красотой, искажающей эти образы. Приподняв эту прозрачную вуаль, мы увидим совершенно иное: «Даллас», «Династию», «Порочный Майами» и широко распространенные примеры рекламы, где женственность подвергается насилию как со стороны мужчин, так и со стороны женщин. На самом дне этой груды находится порнография.

Юнгианцев часто обвиняют в идеализме, в том, что они засоряют себе голову мистикой, что их нельзя принимать всерьез, когда речь заходит о нормальной повседневной жизни. Их критики подвергают сомнению достоверность юнгианской психологии, так как она фокусируется не на внешнем, а на внутреннем мире. Они называют ее «беспроблемной», ибо она обращает проблемы человека на него самого, вместо того, чтобы стимулировать его изменить окружающий мир. Однако я верю, что настоящая «беспроблемность» не обращает внимания на убийцу-эсэсовца, который появляется в наших снах. Те из нас, кто имеет смелость посмотреть на свою тень, знает, что фашисты действительно существуют, они действительно помещают невинных людей в концентрационные лагеря, расположенные в наших домах, и проливают кровь, пытаясь повесить колючую проволоку на наши окна с видом на море. Взяв на себя ответственность за появление этих образов в своих снах, мы почувствуем на себе ответственность за свою культуру. Мы не можем оставаться безучастными по отношению к бюрократам, чья безупречная политика приводит к резне невинных людей в Принс-Уильям-Саунд. Мы - система, мы - рыболовная снасть в безжизненном море.

Не распознав своих внутренних поработителей, мы будем ненавидеть внешних угнетателей, каких-то людей или какую-то систему, превращающих нас в жертву. Такое представление сохраняет расщепление; поскольку насильник и жертва зависят друг от друга, им необходимо совместное исцеление. Для такого расщепления характерным симптомом является мышление или-или. Это типичное патриархальное мышление, которое поддерживает разрушительное статус-кво. Оно позволяет людям мило улыбаться и говорить: «Я не понимаю, о чем это вы…», хотя перенесли необъяснимый с медицинской точки зрения сердечный приступ или же их кедры погибли после кислотного дождя. С разбитым сердцем или содрогаясь от ужаса, они улыбаются, не понимая того, что происходит.

Пройдитесь по любой улице. Посмотрите на лица в окошечке банка. Посмотрите в глаза, которые смотрят на вас в магазине, и везде увидите «Похороны мертвеца» Т.С. Элиота:

Только

Тень под этой красной скалой,

(Зайдем в тень под этой красной скалой),

И я покажу тебе нечто, совершенно отличное и

От тени твоей, скачущей вслед за тобой по утрам,

И от тени вечерней твоей, встающей навстречу тебе;

Я покажу тебе страх, обитающий в пригоршне пыли.

Бояться тени, скачущей позади нас в первой половине жизни, так же естественно, как бояться тени, поднимающейся вечером вам навстречу. Описанный Элиотом страх отличается всеобъемлющим чувством потери, присущим великому множеству людей на нашей пустынной земле XX века, потери столь глубокой, что исчезает последняя искорка жизни, оставляя пустую обитель. Патриархальность рассыпается в прах. Ценности, которые ранее считались само собой разумеющимися, становятся далеко не безусловными, если мы посмотрим на свою изнасилованную планету, находящуюся под воздействием и кислотных дождей, и радиоактивного загрязнения, и перенаселенности. Мы можем сделать выбор и продолжать угнетать своих внутренних жертв, при этом отрицая свой страх. Так поступают миллионы зависимых людей. Или же попытаемся соединиться с энергией души в собственной пригоршне пыли. Угнетаемые люди на земном шаре слышат голос своих внутренних жертв и борются за свободу так, как умеют.

Во время любой революции величайшая опасность заключается в том, что угнетенные становятся точными слепками со своих угнетателей.

Им недостает видения, что борьба за восстановление прежнего порядка ничего не меняет, ибо использует ту же тактику, те же ценности, то же психологическое воздействие. Первое, что приходит в голову, - подвести черту и сказать «хватит», «это не поможет». Мужчины и женщины, старательно работавшие над освобождением своей женственности из застенков внутренней фашистской тюрьмы, не рискнут остановиться на том, чего добились. Очень скоро они неожиданно для себя могут вновь войти г согласие с силой, заточившей их в так хорошо знакомую им тюремную камеру. Поскольку эти регрессивные комплексы сопротивляются устранению контроля, они становятся более тонкими, а потому - более опасными. Пока творческая маскулинность не защитит ценности, присущие женственности, надежда будет сменяться отчаянием.

Том был процветающим бизнесменом и в течение пяти лет проходил анализ. Он начинал отчаиваться в отношении возможности разрешить внутренний конфликт между своими ценностями и притягательной силой расширяющегося бизнеса и рынка ценных бумаг. Однажды ночью он был ошеломлен длинной серией снов, часть из которых приведена ниже:

Я путешествую по стране; возможно, это путешествие представляет для меня определенную ценность. Я далеко забрался и спускаюсь по горной гряде. Взглянув наверх, я увидел небольшой отряд викингов верхом на лошадях. Эти всадники, очевидно, намеревались меня остановить, чтобы воспрепятствовать достижению цели, указанной мне судьбой. У меня возникло ощущение, что будет схватка. Я спустился с горы вниз, на деревянный мост через устье бурной реки. Едва я тронулся с места, собираясь переправиться по мосту, мне пришлось вступить в борьбу с Иисусом, или Христом. Мы боролись, охватив друг друга руками, и в процессе борьбы я осознал, что имею огромный пенис. Он был один из самых больших в мире. Во время борьбы у меня возникла эрекция, которая стала заметна через одежду. На другом берегу реки на нас смотрели несколько викингов. В конце концов я нашел в себе силы побороть Христа и столкнул его с деревянного моста вниз, прямо в бурный поток.

Перейдя мост и достигнув другой стороны, я был встречен вспышкой света и появлением Бога. В атмосфере по-прежнему присутствовало ощущение сражения, и едва мы повернулись друг к другу лицом, чтобы начать борьбу, он просто взял мои руки стальной хваткой, глядя мне прямо в глаза. Я сразу понял, что это не тот путь, на котором я могу помериться с ним силой. Его власть была абсолютной. Поэтому не было никакой борьбы, и он позволил мне жить.

Затем я вижу, как на скотном дворе, в яслях на соломе, корова рожает теленка. Она чувствует сильную боль, так как рожать очень трудно. Маленький мальчик пытается мне помочь, потянув теленка за ногу. Из этого не выходит ничего хорошего. Я не могу точно сказать: то ли теленок все-таки родился, то ли роды все еще продолжаются.

Теперь корова превратилась в красивую чернокожую женщину, которая была беременна и только что родила. Я мог видеть, как на свет появлялся новорожденный. Это были изумительные роды, после которых женщина чувствовала сильную усталость и нескрываемое торжество.

Том находился под таким впечатлением от этого сна, что с трудом пересказал последнюю сцену. У него по щекам текли слезы. «Я мог видеть, как новорожденный появляется на свет, - говорил он. - Это были такие изумительные роды, такие впечатляющие, такие одухотворенные. Мне было необходимо прислушаться к своей душе. Трудно поверить, что это мой сон».

Архетип долгого и трудного странствия, составляющего для сновидца «определенную ценность», представляет собой реминисценцию мифов и сказок. Среди препятствий, повстречавшихся той ночью на пути Тома, были викинги - сильные древние воины, воплощающие в себе энергичную силу, сосредоточенную в крепком мужском теле, физиологический культ которых иногда вызывает у него значительный внутренний конфликт.

Это дикие люди, не потерявшие связь с природой, которые фактически на него не нападают. В действительности они констеллировали мост - переход с одной стороны на другую - через опасный стремительный поток.

Том не посещал церковь и поэтому связывал Христа с коллективными ценностями. Вызывает интерес, что он боролся с «Иисусом или Христом», как если бы его бессознательное отделяло исторического Иисуса (образ в значительной степени коллективный) от Христа, имеющего внутреннюю божественную сущность. Записывая сон, Том этого различия не видел, и потому в его представлении существовал коллективный бог, с которым он вступил в борьбу. В процессе этого действия он осознает наличие своего громадного фаллоса - огромной творческой и интуитивной энергии, которую вкладывает в попытку представить соотношение собственных ценностей с традиционной моралью, постоянно вызывающей у него раздражение и страх. Энергия викингов фактически может стать его лучшим другом, гораздо ближе, чем ему кажется, к энергии Христа, которую он выкидывает в поток с деревянного моста.

Затем он пересекает мост: это ключевой момент и в сновидениях, и в жизни. Обладая выдержкой и мужеством, необходимыми для достижения противоположной стороны, он переходит мост, при этом его встречает «вспышка света» и к нему поворачивается Бог, чтобы вступить в поединок. Этот «гром среди ясного неба» никогда не прекращается. Такова наша встреча с Самостью. Сновидец обладал достаточной мудростью, позволяющей понять, что он должен подчиниться превосходящей его силе. «Меня могли уничтожить, - сказал Том, - мне было необходимо слушать». А то, что он должен был слушать, оказалось в конце его сновидения с характерными обертонами притчи о Рождестве.

Изначальный акцент, сделанный на маскулинной энергии, переносится па энергию женственности. Сновидец оказывается на скотном дворе, наблюдая за родовыми муками коровы, которая пытается произвести па свет теленка. Собственная молодая маскулинность сновидца пытается ему помочь. Не исключено, что новорожденный теленок уже мертв. Это мог быть образ новой жизни, прекратившейся прежде, чем она успела зародиться; можно предположить, что вся энергия сосредоточена в теленке, которому предопределено рождение. Пять лет напряженной аналитической работы привели к почти моментальному сдвигу от инстинктивной энергии к духовной: корова превращается в родившую красивую чернокожую женщину.

Энергию невозможно уничтожить. Ее можно подавить, но позже она вернется либо как разрушающая сила, либо преобразуется в творческую энергию. Энергия Христа, которую столкнули в бурный поток, начинает борьбу за свое возрождение. Эта творческая энергия, которую ранее символизировали викинги или громадный фаллос, теперь прокладывает себе путь через энергию Черной Мадонны, нашедшую свое воплощение в новорожденном.

Проснувшись, Том оказался так взбудоражен, что не был полностью уверен, действительно ли он держал в руках ребенка. Он не был уверен, был ли тот мальчиком или девочкой, и дело было не в этом. Он лишь знал, что ему обязательно нужно добиться согласия с самим собой, обрести новый интерес, чтобы подпитывать новую жизнь. Следуя принятому решению, сейчас он занимается тем, что старается лучше узнать животных и удовлетворяет свой интерес к священным ритуалам коренных жителей Америки.

Сновидения можно интерпретировать совершенно по-разному. Важно переживать сущности образов так, чтобы для эго открывались новые возможности. Черная Мадонна периодически повторяется в сновидениях наших современников, и ее присутствие говорит о возможности появления осознанной женственности, до сих пор неведомой нам. Ее появление предвосхищает новое понимание существующего в материи света, света в природе, света в нашем собственном теле. А что символизирует ее младенец, большинство из нас могут себе представить. Наши сны стремятся вести нас через образы, которые мы постичь не в состоянии. Они заставляют нас переправляться по мосту через ущелье, преодолевать отвесные пропасти, лишая нас привычного мира.

С изменением сознания появляются новые образы. Мятежные подростки, которые в наших сновидениях вышли из тюремного заключения, были вытеснены за рамки общества, так и не согласившись встать на колени перед коррумпированной тиранией. Они, как и дикари, обитающие в джунглях, отказались втиснуть себя в жесткое, убивающее жизнь статус-кво. Хотя мятежники и дикари не являются женихами подрастающих невест, они все равно оказываются служащими. Они по-прежнему не теряют контакта со своей инстинктивной энергией, придающей им мужество для борьбы с общественными оковами, которые увечат их воображение. Потеряв связь с живущими в наших снах мятежниками и дикарями, мы потеряем себя, ибо старые формы уже умерли. Нам следует научиться доведению, которое сродни поведению прыгунов в высоту. На Олимпийских играх прыгуны в высоту стоят, концентрируясь до тех пор, пока не увидят себя перелетающими через планку на ранее недосягаемой для них высоте. Сумев представить такой прыжок, они достигают того, что "ело из плоти следует за тонким телом (тонкое тело - в первом приближении воображаемое тело. - В.М.). Но если же прыгун не сможет сконцентрироваться, чтобы представить себе совершенный прыжок, он заранее, еще перед разбегом, знает, что не прыгнет. Когда у нас не хватает воображения, мы получаем травму и не способны сделать ни шага вперед, ни шага назад. Мы ощущаем свой ужас - немой, как камень.

Или же, чтобы почувствовать камень, мы можем сильно испугаться. тогда мы ощутим спазмы в спине, почечную недостаточность, сердце-тление или сердечные боли. Мы можем увидеть себя во сне взрослыми, кувыркающимися в детской коляске, сложенными вдвое, головой вниз, с опущенными к земле глазами, втиснутыми в крошечный автомобильчик, ощущая тяжелую тупую боль, проходящую через плечи. Мы можем проснуться в потоке слез, увидев во сне свою дочь мертвой или умирающей, и, в воображении держа на руках ее маленькое тельце, понимаем, что не сможем без нее жить.

Это образы души. Они сообщают нам то, что невозможно выразить словами, а именно: где мы находимся. Если мы видим себя твердыми, как камень, втиснутыми в детскую игрушечную машину, и при этом груз ответственности размалывает нашу спину или склоняет голову до земли, мы не имеем права себя пожалеть. Мы не впадаем в причитания: «Бедный я». А если наш внутренний ребенок лежит мертвый, на следующий день мы не можем встать и продолжать жить, как ни в чем не бывало. На это следует обращать внимание.

Прорывы происходят - если они происходят вообще - после попадания в состояние тупика. Это касается и нашего личного внутреннего странствия, и наших отношений с другими людьми. Более того, - и в этом заключается божественное провидение в развитии человеческой судьбы или же, пользуясь удобной метафорой совершившего полный оборот колеса, тупик - это констеллированная Самость. Когда мы оказываемся в таком состоянии, где нас трясет с головы до пят, возможно, мы получаем свидетельство о присутствии у нас внутри живого Бога.

В тупике мы сталкиваемся с Самостью. В нашем абсолютном бессилии и перед лицом полной невозможности бог и богиня воспринимаются нами как застывшие божества, в которых сосредоточен парализующий ужас. Мы видим застывших богов, которым больше не можем поклоняться. Эти застывшие образы оттаивают под нашими слезами, и окаменевшие боги возвращаются к жизни, поселившись в нашем теле. Они питаются кровью наших страданий. До тех пор, пока мы будем оставаться в западне старых мертвых богов, нас будут бросать. Мы становимся даже сверхпокинутыми: «Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?»

Если в таком полном мраке мы можем отдать свою кровь камню, слезы - своей скорби, голос - своей ярости, истину - своему обману, тогда «тьма станет светом, а покой - танцем». Отвернувшись от старых мертвых богов, мы теряем все и вместе с тем все обретаем, ибо в момент признания поражения появляются живые бог и богиня. Мы уходим оттуда, ощущая себя совершенно покинутыми, туда, где никогда покинуты не будем. В момент постижения душа и Самость - суть одно. Больше нет зависимости, нет страха или нужды, мы получили дар любви. С открытым сердцем мы раскрываем душу Возлюбленному.

Юнг называл этот путь индивидуацией. При движении по нему сметаются прочь все фасады, ложные ожидания, мертвые боги. В конечном счете, он ведет в ядро тупика, где живет истинная любовь. Если мы вообще когда-нибудь освободимся от цепей патриархальности, от сковывающего нас стремления к власти, от своего страха оказаться покинутыми, от своей ярости, от своих страстей и пристрастий, от своей зависимости от «подающей руки», которую другие предпочитают лизать, скрывая это, нам следует донага раздеться, чтобы окончательно очиститься от этих мертвых богов. Тогда к нам придет любовь. Появятся живые бог и богиня. Тогда мы почувствуем свою силу.

4 июня 1989 г.

Когда я переписывала эту лекцию, танки давили студентов на площади Тяньаньмынь в Бейджинге. Изумленные, рыдающие люди, которым удалось выжить, по-прежнему взывают к свободе. В госпиталях солдаты стреляют в переливающих кровь врачей и в пациентов и сжигают свою технику. Варварство не знает границ. Студенты всего мира выражают свой протест. Том Брокау по NBC говорит, что, начиная с этого времени, мир уже не тот, что был вчера. А сейчас он объявляет о том, что умер Рухолла Хомейни, религиозный тиран, правитель, признававший свою собственную ненависть и мстительность. Скорбящая толпа оплакивает его смерть, пока он лежит на возвышении в стеклянном гробу в центре Тегерана. Даже теперь мятежная часть населения готова совершить переворот. Мы слышим, что впервые за сорок пять лет выборы в Польше привели к небывалому усилению Солидарности в польском правительстве. А сейчас самая страшная железнодорожная катастрофа в истории России, которая унесла восемьсот человеческих жизней, и Михаил Горбачев, который внешне так не похож на предшествовавших ему диктаторов, приносит свои соболезнования.

Существующий мир разрушается. В своих уютных гнездышках мы слишком часто остаемся глухими к собственной душе, не осознавая, что внешние диктаторы отражаются в образах диктаторов наших сновидений. А потому мы пребываем в спячке. Мы имеем свободу, чтобы быть свободными, но, будучи трусами, боимся взлететь. Вместо того, чтобы вырваться из своих тюрем, мы глушим алкоголь или употребляем наркотики, отравляем себя еще какой-нибудь дрянью, лучше всего подходящей нам лично для достижения полного паралича. Мы совершаем насилие над душой. Мы убиваем свое воображение. Затем жалуемся: «Я ничего не могу с собой поделать». Но доверив своей хрупкой мятежной маскулинной энергии защиту своих душевных ценностей, мы будем в состоянии что-то сделать. Мы войдем в контакт с внутренними образами, которые покажут нам, что делать и куда идти.

Патриархальность саморазрушительна. События последних нескольких дней ясно показали, что люди видят, что в действительности представляют собой старые диктаторы. Поскольку мы живем в «свободной» стране, наша ответственность, конечно же, заключается в том, чтобы сконцентрировать свое внимание на зарождающейся новой жизни. НОВАЯ ЖИЗНЬ - не старая жизнь жертв, превратившихся в насильников, угнетенных, ставших угнетателями. Если сила меняет силу, у нашей планеты нет шансов на выживание.

Что же будет представлять собой наше мировое общежитие? Каждый из нас воспринимает новые образы, родившиеся в нашем сознании, образы, придающие нам мужества сделать шаг в темноту неизвестности. Чтобы рискнуть и этот шаг совершить, мы должны ощущать в себе энергию любви, а не следовать стремлению к власти.

Теперь я знаю, о чем написана эта глава, «Любезный, позолотишь ручку?» Хватит золотить ручку! Хватит рыданий по старому Михаилу или страданий по юному Люку. Люк - сын, нарушивший договор, который он когда-то заключил с отцом у межевого камня овечьего загона. Я, дочь своего отца, нарушила договор, который бессознательно заключила с ним у кафедры (несмотря на то, что до сих пор признательна ему за все, что он мне дал в жизни). Каждый из нас имеет отца и мать, часто преклонного возраста. Каждый из нас, сознательно или бессознательно, заключил с ними свой собственный договор у межевого камня. Наша задача заключается в освобождении новой духовности из-под старого камня, как бы болезненно ни проходило это освобождение. Тогда и только тогда мы можем сказать: «Я живу. Я буду свободным».

Мысли в спальне

Он хочет заняться любовью, потом поговорить. Я хочу поговорить, потом заняться любовью.

У меня во всем проступает сексуальная озабоченность. Думаю: «Если бы только у меня был сексуальный партнер, все было бы хорошо». Совершенно ложное убеждение. Я знаю, что проекция всего остального на половой акт раньше приводила к истерическим припадкам.

Я не хочу жить с сыном или братом. Дико раздражаюсь. Я думаю: «Принимайте меня такой, какая есть». Но затем смотрю на свое тело и думаю: «Полное, материнское тело». Полагаю, его тело думает так же. Оно меня не хочет.

Мне думается, он чувствует подвох, когда его слова не приносят мне поддержки, мужества, озарения. Он чувствует свое бессилие. Он становится импотентом. Он думает, что я кладу его на лопатки, когда просто говорю ему то, что в моем понимании является правдой.

Во время полового акта я думаю о будущих покупках. В сексуальной жизни со мной крайне редко бывало так, чтобы я отключалась ото всего. Надеюсь, что смогу вставить переключатель.

Я прекрасно чувствую себя в роли жертвы. Инстинктивно я всегда знала, что мой муж мне изменяет. Я впала в глубокий сон избегания и отрицания. Я сделала выбор, чтобы стать депрессивной, необщительной, больной личностью в мертвом браке, который сама же и создала.

Почему я не могу сказать ему прямо? Почему я не могу быть честной в самых интимных ситуациях? Почему я испытываю оргазм с другим мужчиной и никогда со своим мужем?

Полагаю, что я стала ручной по необходимости, но при этом моя прирученность приняла какую-то дикую форму.

Огонь в моем солнечном сплетении! Мучительно! Это памятник прошлому, которому я молилась чуть не каждую ночь. Последний оплот христианской морали - это сама я -красота, истина, свет.

Именно когда солнце пришло к луне, произошло полное солнечное затмение. Нужно говорить какие-то слова, но их некому говорить. НЕТ ТЕЛА. Куда мне деваться? Вниз по той улице, на которой нет запаха мертвых лилий? Он ушел. Всего три слова. Я открыла рот, и оттуда вырвался звериный вой.

5. КАЛЕКИ, МЯТЕЖНИКИ И ПРЕСТУПНИКИ

Неосознающее сознание становится жгучим пламенем.

Мария-Луиза фон Франц. «Зло и тень в психологии сказки»

Познание должно разбить паттерны окаменелой повторяемости. Этот паттерн может быть разрушен, только если он родился в результате комплементарного закона выбора. Наши мозги разделены на взаимно дополняющие емкости, так что эволюция имеет шанс добиться успеха в реализации своего плана сделать материю сознательной.

Фред Алан Вольф. «Звездная волна»

Как женщине заново открыть свою Женственность? Как мужчине осознать присущие сердцу ценности, не потеряв при этом сверкающий меч своего духа? Принести трансформацию могут только образы, с которыми мы живем. Будущее обоих полов зависает на этом поиске сердцевины любви.

Элен Люк

И для групп, и для отдельных людей сама по себе жизнь означает разделение и соединение, изменение формы и условий, смерть и возрождение. Иными словами, действовать и останавливаться, ждать и отдыхать, а затем снова начинать действовать, но уже по-иному. При этом всегда существуют новые пороги, которые необходимо преодолеть: пороги лета и зимы, сезона или года, месяца или ночи; пороги рождения и взросления, зрелости и старости; пороги смерти и того, что происходит после нее для тех, кто в это верит. Таким образом, пересечь порог - значит соединить свое «я» с новым миром.

Арнольд Ван Генпеп. «Ритуалы перехода»

Мало кто из нас мог видеть настоящего андрогина, и очень немногие хотели бы стать андрогинами. Подобно многим значимым словам, слово андрогинностъ потеряло свой истинный смысл. В наше время оно означает один неопределенный пол, смешивающий в себе мужскую и женскую энергии, которые сами по себе столь слабы, что ради своего выживания цепляются друг за друга.

С психологической точки зрения истинная андрогинность - это архетипический образ, в котором существует осознанное различие между энергией маскулинности и энергией женственности, причем это различие доступно тонкой настройке. Оно подобно скрипке или виолончели Страдивари, которая может исключительно точно воспроизводить на нужном уровне обе энергии, полностью уравновешивающие друг друга.

Моя пациентка Энн окончила консерваторию по курсу виолончели. Однажды она пришла изможденная и в полном замешательстве.

«Слишком много духовности», - сказала она с ухмылкой.

Я не совсем поняла, что имелось в виду. Обеспокоенная моим задумчивым молчанием, она внезапно подалась вперед на своем стуле, расставила ноги и стала играть на воображаемой виолончели. Ее длинные сильные пальцы перебирали воображаемые струны, а прекрасные кисти руки совершали порывистый танец с воображаемым смычком. Играя, она смотрела на меня; ее глаза пылали.

«Можете себе представить, - спросила она, - что происходит, когда Вагнер вторгается в ваше влагалище, проходит через все тело, входит в ваше сердце, вашу голову, во всю вашу душу, и все это происходит каждую ночь?»

Разумеется, я никогда не думала о Вагнере в таком контексте. К тому же я не видела, как играет Энн. Но при взгляде на ее преобразившийся инструмент - на тело и виолончель, слитые в единое целое восторженной утонченности и силы, прямо здесь, напротив меня, - у меня возникла одна идея.

«Можете себе представить, - снова спросила она, - насколько сильным должно быть ваше тело, чтобы воспринимать воздействующую на вас архетипическую энергию, независимо оттого, готовы вы к этому или нет, когда на вас накатывает одна энергетическая волна за другой?»

Это я могла себе представить! Я могла представить и то, почему ее сны говорят ей, чтобы она открыла в своем доме новые комнаты, причем комнаты с большими окнами, позволяющими впускать в помещение свет. Чтобы этого достичь, она стала больше работать с телом. Присущее артисту чувство меры, которое она с детских лет с успехом использовала в игре на виолончели, сейчас стало влиять на ее жизнь совершенно по-иному. Энн поняла, что перед наступлением этого нового равновесия ей следует найти контакт с подавленной энергией маскулинности, которая появляется у нее в сновидениях.

В этой главе мы сделаем акцент па некоторых образах опустошенной маскулинности, которые появляются в сновидениях женщин; эта маскулинность настолько оглушена патриархальностью, что мы можем представить творческую маскулинность лишь в своем воображении. Мы спотыкались на нескольких ролевых моделях. Мы имели дело с заезженными старыми вопросами и старыми ответами. Подобно Парсифалю, самому наивному рыцарю Круглого Стола, связанному материнскими узами, мы не знали правильного вопроса, который следует задать. Точно так же, как Парсифаль, нам следовало вернуться к осознанию собственных страданий. Заглушить боль - значит заглушить душу. Только сознательно сформулировав вопрос, который постоянно задает бессознательное, мы получим ответ. Ответ заключается в постановке вопроса. В последних трех главах этой книги появлялись новые вопросы, а вместе с ними - мерцание новых отношений во внутреннем бракосочетании между маскулинностью и женственностью, а следовательно, и во внешних отношениях.

В нашем ориентированном на власть обществе многие женщины жалуются, что не удается найти достаточно сильного мужчину, который был бы в состоянии оказать поддержку и укрепить их женственность. Мужская романтическая любовь колеблется между преклонением и яростью, причем оба этих явления архетипичны, при полном отсутствии личного отношения. Он превращается в гомосексуалиста, бисексуала, алкоголика, женоненавистника или в полного младенца, не прекращающего искать материнскую грудь.

В кого бы он ни превратился, нам следует быть уверенными в одном: женщина сталкивается со своей истощенной маскулинностью, которая находит воплощение в образе ее партнера. Когда она покидает партнера, как многие женщины и поступают, ее травмированная маскулинность вновь займется поисками и в конце концов найдет своего двойника. Бессознательное женщины будет снова и снова повторять этот паттерн. Истощенная маскулинность имеет отношение не только к мужчине, но и к женщине, которая ищет в нем своего необходимого и неизбежного партнера.

Точно так же травмированная женственность мужчины найдет, если позволит судьба, кастрирующую женщину, которой была его мать. Решив уйти от своей жены-ведьмы, как и поступают многие мужчины, он снова займется ее поисками, ибо, не совершив надлежащей работы над своей внутренней женственностью, несмотря на сильный внутренний протест, он останется мальчиком, связанным, а возможно, и одержимым, негативным материнским анимусом.

Ужас всей правды заключается в том, что связь между полами определяет не столько биология, сколько невроз. Как аукнется, так и откликнется. Опустошенный жених присутствует и в мужчине, и в женщине. Мужчины в той же степени, как и женщины, были жертвами патриархальности, которая преувеличивала различие между полами до степени, когда их можно было противопоставить друг другу или сделать один из них выше или ниже другого. Результатом стала общая трагедия, в которой тщетно заниматься поисками решения, какой пол больше пострадал.

Исключительно важно для этого обсуждения прояснить смысл слова власть. Не вступив в контакт со своими потенциальными возможностями, мы подвержены управлению со стороны других. Не зная себя, мы не сможем отстаивать свою истину, а потому будем постоянно подвержены навязыванию чужого мнения: и мужчинами, и женщинами. Те, кто вырос в семье, где единственным источником убеждения детей была власть, будет применять такую же власть к собственным детям. В страхе, что могут подумать соседи, в страхе от недостатка общепринятых норм, в страхе от всего нового. Родители приходят в ужас даже от проявления детского творчества. Они не могут любить ребенка таким, какой он есть. Они не могут выступать в качестве зеркала, в котором ребенок себя видит. Их задача - грубо или вежливо заставить ребенка выполнить их волю. В результате детская женственность теряет веру. При отсутствии такой веры нарушается мужское стремление к тому, чтобы войти в жизнь, оказаться в потоке новых возможностей, идти по жизни с любовью, развивая новые отношения. Ребенок превращается в узника тоски и страха, сознательно и бессознательно ненавидя власть, отнявшую у него его возможности, и вместе с тем, подобно калеке, оставаясь зависимым от этой силы. Для Юнга власть была противоположностью любви. «Где правит любовь, - писал он, - нет стремления к власти, а где преобладает стремление к власти, там нет любви».

Как же фаллическое проникновение находит свое отражение в женских снах? По мере того, как молодая женщина в процессе индивидуации достигает определенной зрелости, она входит в контакт со своей сексуальной тенью и содержанием души. Она постепенно движется к осознанию, доверяя своей физиологии и своим духовным ценностям. Естественно, она ищет себе партнера-мужчину. Ее сны внезапно могут стать непоправимыми. «Я стараюсь изо всех сил, - говорит женщина, - но так крепко сплю, что не могу запомнить сны, когда просыпаюсь». Это может случиться, когда бессознательное внедряет новые образы, которые оказываются столь странными, что не могут удержаться в сознании. Каждую ночь оно может захватывать лишь несколько отрывков, пока полностью не восстановится последовательность сновидений. Новая последовательность снов позволит выяснить, что в бессознательном девушку грубо изнасиловали, что по отношению к ней не проявляли никакой заботы, что целое государство во главе с больным царем превратилось в пустыню или что любимого мужчину убил дьявол.

В реальной жизни цветущая женственность не была защищена любящей маскулинностью. Всегда брало верх постоянное давление, вызванное работой, страхом отсутствия чувства меры, ужасом, наступающим при необходимости сделать шаг в неизвестное. Меч благоразумия, который в любви ежедневно сохраняет время и энергию для внутреннего роста, в данном случае просто отсутствует. Тогда отсутствует и способность войти в мир, усиленная энергией внутреннего мира. В таком случае естественный толчок фаллосу придадут постоянно возникающий страх жить, ужас при выходе за границы протоптанного родителями пути, вина и ярость кастрации.

В сновидениях начинают появляться неизвестные мужские образы. Это маскулинные энергии - забытые беженцы, так израненные и подавленные, что их перестает узнавать сознание сновидицы. Здесь звероподобный человек-обезьяна, убийца-отшельник или же любезный мафиоз ный крестный дедушка. Здесь же может быть хилый беспомощный юноша. Или же свирепый дикарь. Мужчине может присниться, как его отец убил младенца; так он распознает свою маскулинность, покончив с зависимостью от отцовской модели. Женщине может присниться, что ее бабушка убила брата-близнеца ее матери. В действительности у матери не было никакого брата-близнеца. В таком случае в содержании сновидения символически указывается на то, что бабушка губит творческую маскулинность своей дочери, лишая внучку любой модели проявления в женшине маскулинности. Сын-подросток сновидицы может предстать в образе грабителя, приставившего заложнику к виску дуло пистолета, или же в образе рок-звезды в черной кожаной куртке, развлекающейся, бросая ножи в темноту. «Дитя света», неспособное признать свою мать, может появиться в мерзком, непристойном виде или оказаться в приюте для малолетних преступников.

Среди многочисленных образов особым разнообразием выделяется образ мятежника. Например, мужчине снится приятный белокурый юноша, который смотрит на него сверху вниз безжалостным холодным взглядом. Женщине снится уличный мальчишка с ножом в руках, убивающий без всякого смысла. Другой женщине снится, как она стоит в воротах высоченной тюрьмы. Подросток, одетый в рабочий комбинезон, с сигаретой в зубах, проходя мимо, высокомерно передергивает плечами. Его только что выпустили из главных ворот тюрьмы. Свирепый, непримиримый, высокомерный, каким только может быть человек, находящийся вне закона, - именно такая энергия не дает склонить голову перед обветшалыми законами и устаревшими правилами. Становясь свободным и покинув цивилизацию, полностью выйдя за рамки общественной жизни или оказываясь на самой ее грани, этот образ может находить свое выражение в жизни сновидца в виде неприличных манер, жесткой непримиримости и неуправляемой энергии. Однако его энергию нельзя назвать зрелой. Одна сновидица, как бы между прочим, бросила фразу паре панков-рокеров: «Угодники-приспособленцы и мятежники это одно и то же. И те и другие зависимы друг от друга. Вам всегда кто-то нужен, чтобы на вас реагировать, иначе вы просто перестанете существовать».

Этот юный бунтарь присутствует не только в сновидениях. Прогуляйтесь как-нибудь вечером по любой улице любого города, и вы увидите бритоголовых, металлистов, панков; их шевелюры торчат в разные стороны, напоминая боевую раскраску индейцев. Они олицетворяют все, что угодно, за исключением того, что хотели бы от них родители. Подумайте о мужчине, которого вы знаете, чья теневая часть получает наслаждение в борьбе с бюрократией или с собственной женой; может быть, вам вспомнятся истории о таких людях. Подумайте об известной вам женщине, которая влюбилась в преступника или в какго-нибудь маргинала. До тех пор, пока мятежник остается за рамками сознания, он является естественным партнером теневой женственности. Если женщина в детстве приспосабливается, чтобы не волновать родителей, ее мятежник может принять женский облик. В реальной жизни ее ложное эго лезет из кожи вон, чтобы добиться высокого общественного положения. Внезапно ее теневая мятежница может сделать нечто неподобающее, сведя на нет все шансы достижения того, что, согласно ее убеждениям, было ее заветной целью. Результат подобной поляризации мы видим, когда смотрим по телевизору на проповеди евангелистов, подрывающих собственный авторитет, или же в драматическом отречении Гэрри Харта.

Лиза, чей сон приведен ниже, жила весьма насыщенной жизнью. Тем не менее ее прекрасное воспитание не должно было ей позволять говорить и отреагировать вовне ее природную энергию.

Я сижу рядом с кабиной водителя в битком набитом автобусе на правом откидном сиденье. Около меня в проходе стоит грубоватая девочка-подросток, панк. Она спрашивает меня о бриллиантовом кольце, которое я ношу на мизинце левой руки. Я подозреваю, что у нее на уме. Выходя из автобуса, она что-то кричит насчет кольца. Я смотрю на руку и вижу, что на ней нет кольца. Я вскакиваю, чтобы выскочить из автобуса и отнять у нее кольцо, но вдруг вижу, что кольцо снова у меня на пальце. Выглядываю из окна, и наши взгляды встречаются - она смотрит на меня так прямо, честно и откровенно!

Приняв автобус в качестве символа общества, в котором Лиза пытается получить удовольствие от жизни, мы поймем причину внезапного появления девушки-панка. Она «прямая, честная и откровенная», она - сама истина, к которой следует повернуться Лизе. Даже попытка эго сна выскочить из автобуса возвращает ее кольцо на место. Работа с активным воображением Лизы проясняет эту динамику. Здесь я привожу ее так, как записала Лиза:

Лиза: Кольцо, я очень тебя ценю и не хочу тебя потерять, ты представляешь для меня огромную важность.

Кольцо: Ты не можешь меня потерять, так как я принадлежу тебе. Я представляю твою внутреннюю ценность и внутреннее богатство. Я - твоя сокровенная собственность.

Затем Лиза разговаривает с девушкой-панком:

Лиза: Я тебе не доверяю. Я представляю себе твои намерения в отношении моего кольца.

Панк: Знаю. Я обожаю твое кольцо. Меня так к нему тянет, и я, конечно, его хочу, но не могу же я снять его с твоей руки. Лиза: Я как-то не могу ощутить тебя в целом. Ты не такая, какая на самом деле.

Панк: Я тоже это понимаю. Моя внешность может быть обманчивой и заставить человека думать обо мне что угодно. Я тебя проверяю, заставляя посмотреть глубже и увидеть мою истинную сущность. Лиза: Как только я обнаружила кольцо у себя на пальце, твой взгляд стал таким прямым и откровенным. Панк: Это еще один вызов тебе!

Многие из нас, подобно Лизе, открывают в анализе, что их подлинное эго в очень раннем возрасте было захвачено тенью. Их истинная энергия, творчество и наслаждение похоронены в бессознательном.

Образ мужчины-мятежника встречается настолько часто, настолько энергетически заряжен и настолько сильно подавлен, что нам следует прекратить нестись, закусив удила, и обернуться, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Работая много лет с подростками, я очень хорошо запомнила одного блестящего юношу, сына блестящих родителей, который вызывающе сидел на экзамене, отказываясь его сдавать, не желая тем самым доставить своему старику удовольствие. Более того, он совершенно не уважал своих одноклассников, называя их лжецами, которые давно продались ради того, чтобы угождать своим родителям и учителям, лжецов, читающих Сэллинджера «Над пропастью во ржи», как читают Библию, обожающих Холдена Колфилда и одновременно боящихся прямо сказать: «Свали (Fuck off)».

Когда этот образ стал появляться в тех сновидениях, которые приносили в мой кабинет, я себя спросила: «Кто посадил его в тюрьму? Почему? Когда?» Тогда произошло несколько случаев. Молодая женщина, которая всегда охотно со мной сотрудничала, принесла картинку с нарисованным на пей ребенком. Она вела себя выжидательно, настороженно, с опаской глядя на меня. Когда она, наконец, подвинула мне рисунок, я изумилась тому, как явно на листе проступала энергия шестилетнего ребенка. Я несколько минут смотрела на рисунок.

Женщина пробормотала: «У нее голубые волосы».

«Да, - ответила я, - лохматые голубые волосы».

Она взглянула на меня, затем сказала детским голосом: «Мой учитель мне говорил, что у детей не бывает голубых волос. С тех пор я перестала рисовать. Теперь я решила, что буду рисовать все, что хочу».

У нее произошло воссоединение с энергией бунтаря, привнесенной в ее бессознательное учителем. Его, очевидно, нельзя было назвать поклонником Матисса. Помолчав, она твердо произнесла: «Меня не волнует, нравится вам мой рисунок или нет. Я рисую то, что нравится мне».

Это настолько резко отозвалось в моем восприятии, что я внезапно поняла, когда попал в тюрьму мой собственный маленький мальчик. Первоклассник, если быть совсем точной. Он едва мог дождаться, когда пойдет в школу, чтобы играть с другими детьми и читать интересные книги. Он любил рисовать на газете, поскольку альбом для рисования был слишком мал. Его яркие синие, красные и желтые цвета сразу поблекли, едва я пошла в школу, ибо учительнице не нравились мои чудные цветные каракули, и она оставляла меня после четырех, «чтобы я рисовала правильно». Когда я спросила, какой цвет больше всего нравится ей, она ответила: «Зеленый». Я старательно провела контуры и лично для нес тщательнейшим образом нарисовала зеленый пейзаж: две зеленые горы, зеленое небо и зеленую яхту, плывущую по зеленому морю. В 5:30, совершенно обессиленная, я гордо предъявила ей картину, которая, по-моему, обязательно должна была ей понравиться. Она закричала, что небо не бывает зеленым, что я непослушная упрямая девочка, затем разорвала мой рисунок на клочки.

Это был один эпизод в цепи многих, которые к концу шестого года обучения привели меня к убеждению в том, что эта школа не для меня. Поскольку я должна была из нее уйти, то решила там высыпаться, чтобы прийти домой отдохнувшей для чтения. Сидя за партой, я научилась так прятать под головой руки, что учительница не могла дотянуться до них своей указкой. Энергия торжественного ожидания, с которой я пришла в JTOT мир, через месяц попала в тюрьму. Кастрированная маскулинность моей учительницы испугалась моего творческого пламени, возненавидела его и решила его погубить.

Элайс Миллеру, автору книги «Ради себя самой», есть много что сказать о немецких детях, выросших в семье под влиянием стремящихся к власти, психопатичных взрослых, верящих в педагогику, воспитывающую железную волю. Я полагаю, что те молодые мужчины, которых многие из пас ищут в своих снах, были заключены в психическую тюрьму в результате более изощренных, но ничуть не менее разрушительных психологических страданий. До тех пор, пока родители и учителя будут стараться отреагировать свое стремление к власти, сознательно или бессознательно - что еще более печально, - творческая маскулинность ребенка представляет собой не оплодотворенную на ложе любовь, где она могла бы стать зрелой, не испытывая страха.

В приведенном ниже сне показана красота и твердость покинутой маскулинности.

Неизвестный мужчина говорит, чтобы я пошла в дровяной сарай нашего дома и принесла черный ящик. Я его нахожу. На одном его конце отверстие! Я спокойно сую в него руку и чувствую трепещущее теплое тельце своей любимой птички. У меня начинаются рыдания, поскольку я про нее забыла, оставив умирать в одиночестве. Я боюсь того, что могу увидеть, взяв ее из ящика, но все же беру ее в руку и вытаскиваю наружу. Едва мои слезы попадают на это маленькое совершенно истощенное тельце, птичка превращается в крошечного малыша. «Я только хотел спеть свою песенку, - говорит он, - это был перевод всех мелодий, которые я знал».

Я проснулась в рыданиях. «Только бы он не умер. Милостивый Боже, не дай ему умереть».

Без любви страх перед жизнью дерет нам горло. Мы не можем спеть собственную песню. Некоторые из нас не могут даже вспомнить, что у пас когда-то были песни, которые мы пели. Без любви к самим себе и друг к другу, к таким, какие мы есть, мы останемся брошенными, чтобы умирать в одиночестве.

Эрос - это мужской бог, в котором сосредоточена восприимчивая любовь истинной женственности. Любовь, исходящая от Самости, из внутреннего Христа или Будды, подобно любви, исходящей от матери Терезы, имеет возможность проникать в жизнь, которая стремится быть прожитой, превращая зло в красоту, болезнь в здоровье, отчаяние в надежду.

Уникальность Матери Терезы зиждется на внутреннем образе восприимчивой души и проникающего духа. Каждый, кто воочию наблюдал, что она делает, никогда не забудет беспомощные скрученные руки, ноги и голову больного ребенка, который, страдая, корчится на постели. Когда одна из ее сестер берет его к себе па руки и крепко прижимает к груди, не отводя от него взгляда, тогда бьющееся в судорогах тело успокаивается. Подобно золотому свету, который пробивается через облако, его тоскливое личико преображается от лучезарной улыбки. Он смотрит ей в глаза. Он Дома.

Но в предыдущем сне маленький мальчик не Дома, и без него сновидица ощущает себя несчастной. Довольно часто душа или дух принимают метафорический образ птицы, особенно любимой птички, которую сновидица баюкала, как ребенка. Иногда птица может быть на чердаке, иногда, как в этом сне, в сарае. Переполненная виной и скорбью, сновидица горько рыдает. Попав на крошечный, живой скелет, ее слезы превращают его в маленького мальчика, пропавшего много лет назад. Слезы от избытка чувств не завершают эту трансформацию. Это слезы любви, стремящейся сделать все, чтобы в похороненный дух вдохнуть жизнь.

Творческое, жаждущее петь мужское начало - часто повторяющийся мотив в снах наших современников. Повторяется и причина его молчания. Здесь ключевым образом является черный ящик - образ женственности - темная гробница, в которой скрыта связанная с матерью маскулинность. Темная утроба может к тому же породить торжествующую юную маскулинность, песня которой символизирует превращение преходящего в вечное, а вечного - в преходящее.

Образ черного ящика похож на образ, использованный Уильямом Блейком в стихотворении «Брак Небес и Ада». Он оплакивает потерю силы видения в произведении Сведенборга, видение которого погибло вследствие подчинения холодной рассудочной логике. Блейк сравнивает эти произведения с холщовой плащаницей Христа, тщательно свернутой в пустой могиле. Затем он продолжает, считая свои строки воскресшим телом Христа. Он не видит пользы в этих отслуживших свое одеждах, представляющих собой мертвую букву закона в противовес живому духу. Уильям Блейк - великий мастер превращения преходящего в вечное, и вечного в преходящее.

Малиновка в клетке

Приводит все Небо в ярость.

Жаворонок, раненный в крыло,

Херувим, не перестающий петь.

Этому искалеченному внутреннему мальчику так же трудно появиться з жизни многих людей, которые пытаются с ним подружиться. Как правило, люди с незрелой маскулинностью попадают под гнет человека, имеющего над ними власть. Они всегда настороже, подозревая окружающих в желании отреагировать па них свое стремление к власти, и фактически видят эту власть там, где ее нет. Независимо от своих ощущений проявления реальной или спроецированной власти, они либо будут избегать ее, либо с ней бороться, либо впадать в бессознательное, прибегая к алкоголю, лекарствам или каким-то иным наркотическим средствам. Любовь может сломать этот панцирь, обнажив уязвимую незрелую маскулинность. Любовь дает человеку возможность войти в контакт со своим теплом, которое либо переполняет его страхом, что он ослабнет, либо подтолкнет к трансформации. Джимми Бойли, получивший известность первого преступного авторитета Шотландии, на протяжении многих лет заключения в одиночной камере боролся за власть, как дикарь. Когда пришла его мать вместе с его детьми, «я открыл такие части самого себя, которые пытался убить, - писал он, - те любимые мной части, которые заставляли чувствовать себя человеком в нечеловеческой обстановке».

Мужчина с искалеченной маскулинностью остается привязанным к матери. Он может жить своей жизнью, стремясь ублажить близкую ему женщину, но цена этому - уничтожение собственных чувств и в конечном счете - своей жизни. Если же он будет реагировать естественно и возьмет на себя риск поступать, исходя из своих реакций, в отношениях с женщиной начнет прорываться насилие. Точно так же искалеченная маскулинность женщины может привязать ее к мужу-отцу. Такая женщина готова внезапно взорваться ненавистью, осознав, что ее личная жизнь была тюрьмой, ключи от которой (по се представлениям) находятся у партнера. Мужчина может оказаться хорошим «крючком» для ее проекции, однако ей следует найти своего внутреннего инфантильного деспота.

Инфантильная маскулинность в мужчине может прорваться, если близкая женщина говорит ему откровенно то, что думает. У него возникает ощущение, что на него напали. Он настолько взбудоражен, что не слышит ее. Ему кажется, что он живет с человеком, которого до этого никогда не знал. Конечно, остается надежда, что она снова останется самой собой и перестанет вносить напряженность в их отношения. Он может обвинить ее в двоедушии или в претенциозности. И оказывается прав, если и он, и она никогда не пытались интегрировать свою тень. Если же он по-прежнему проецирует на нее свою идеализированную аниму, то просто не поверит своим ушам. Его женщина так не говорит. И он ведет себя так не из упрямства; он воистину бессознателен; его внутренний мальчик теряет маму.

Пытаясь удержаться за то, что им воспринимается как основа бытия, он все больше и больше будет идентифицироваться с исчезающей матерью с возрастанием осознания жены. Он может начать исполнять в доме ее обязанности, постоянно глотая обиду, которая проявляется в его бессилии или ярости, а также в его своенравии и упрямстве, которые должны заставить жену почувствовать себя виноватой за то, что бросила его и детей.

Точно так же, если у женщины нет сильного Гадеса, способного опустошить ее внутреннюю девушку Кору от матери Деметры, ее маскулинность сохранит связь с матерью. Во время своего бессознательного мятежа она будет бояться собственной агрессии, а потому - и агрессии окружающих. Ее творческая маскулинность недостаточно сильна, чтобы защитить ее юную женственность, и она снова откажется защищать свою истину. Она скрывает силу, которой обладает, чтобы заставить своего напуганного партнера чувствовать себя сильнее. Она лжет самой себе и проецирует слабость на своего мужчину, стараясь «сгладить ситуацию». Вот как одна женщина описывает такое состояние:

Джефф мне прислуживает. Это вызывает у меня ненависть, однако я молчу. Мои грехи - это грехи по оплошности. Я думала: не лгать - значит быть честной. Это не так! Я знаю, он отвергнет все, что бы я ни сказала, значит, я не скажу этого. Молчание - ложь. Он может проецировать все, что хочет. Он все еще не знает, на ком женился. Я чувствую, как мое сердце опутано колючей проволокой. Он подал мне воды. Я не хочу. Он взял себе сандвич. Я раздражена. Он пошел, чтобы принести мне сандвич. Через полчаса он принес мне салат. Я его не хочу, но не говорю: «Джефф, я не хочу, чтобы ты мне прислуживал. Я хочу есть вместе с тобой. Я хочу с тобой поделиться». Потому не выражаю вслух ни свое раздражение, ни то, что действительно думаю.

В отношении этой пары мы можем спросить себя: «Кто здесь предатель, а кого предали?» Ничто не выдает мятежной ярости: ни внутри, ни вовне. Они оба ненавидят свои услужливые маски и желание идти на поводу других. И потому пахнет подавленной мятежной яростью. Если агрессию мужчины направить в правильное русло, у него хватит энергии, чтобы вытащить женственность из пещеры архетипической матери. Од-нако темная пещера сопротивляется свету, и, если не приложить огромного мужества и хитрости, мятеж будет подавлен.

В этом неудачном противостоянии ярости остаются незатронутыми архетипические энергии, бессознательно управляющие отношениями. Так как оба партнера могут чувствовать опасную глубину бездонной пропасти, они любой ценой стараются избежать ее, хотя могут себе представить, что это не решение проблемы. Они сознают, что бегут на месте, что вся трата их энергии напрасна; вместо движения по направлению друг к другу или прочь друг от друга, они не движутся совсем. Они парализованы, ибо их сознание отрезано от нуминозных глубин бессознательного.

Когда христианство завязло в многочисленных догматах, которые, по сути, заглушили глубинную душевную динамику, в нашей культуре появилось несколько еретических сект, несмотря на все попытки церкви их уничтожить. Самым мощным среди таких движений, возникших в результате смешения христианства и ислама во время крестовых походов (с XI по XIII столетие), был культ романтической (куртуазной) любви, в которой женственность стала объектом поклонения, получив превосходство над маскулинностью. Рыцарь или романтический возлюбленный служил своей госпоже. Именно в это время легенда о Святом Граале воспламеняла воображение средневековых поэтов. Они видели в Граале сосуд женственности, означавший «мужчину с целостной психикой (а не только его эго) как воплощение божественности, спустившейся на грешную землю». Сияющий сосуд выступал в качестве образа души, в котором обитала жизнь, причем и светлая, и темная ее стороны. Таким образом, теневая сторона христианства снова вышла на поверхность. Парсифаль, рыцарь, имевший самую тесную связь с Земной Матерью, был именно тем одиночкой, который донес до сознания вопрос: «Кому служит Чаша Грааля?»

Вместе с возрождением женственности в нашей культуре Парсифаль стал архетипическим образом юной маскулинности, которая, несмотря на свои теневые свойства, проскальзывает в наши сновидения. Величайшая опасность (и тогда, и сейчас) заключается в том, что юноша, который появляется в наших снах с окровавленным пенисом или без пениса вообще, превращается в мертвого сына, лежащего на руках своей скорбно-торжественной матери. Этот образ нашел свое воплощение в многочисленных изображениях Пьеты. Культ Девы Марии, позже укрепивший возвышенность романтической любви, по-прежнему оказывает влияние на современных мужчин и женщин. Они стремятся идеализировать совершенную, непорочную мать на пьедестале, отделив ее от сексуальности Марии Магдалины. Так, они любят одного партнера, испытывая сексуальное влечение к другому. Там, где совершенство находит сознательное поклонение, несовершенство становится бессознательно притягательным. Разделение света и тьмы отрицает человеческую целостность, и это отрицание может привести к жертве сыном и убийству дракона.

Мы живем не в средние века, несмотря на то, что во многих снах действие происходит в средневековых замках. Наш Парсифаль не рискует регрессировать в бессознательное, не рискует регрессировать в архетипические образы, которые, хоть и вышли из употребления, по-прежнему сохраняют способность вызывать автономную мучительную жестокость. Если же он ложится спать или впадает в зависимость, то, пробуждаясь, не всегда возвращается к тому, что делал.

Нам следует преодолеть конфликт, характерный для культа Девы Марии. Поклоняясь идеализированному совершенству, се почитательницы отвергают свои человеческие ограничения. Их тени уходят в бессознательное, и начинается охота на ведьм. Очень существенно, что это происходит во многих современных отношениях. Женщина старается сохранить свое несовершенное, честное «я». Мужчина приходит в ужас, превращается в Великого Инквизитора и приговаривает свою несовершенную красоту к сожжению на костре. Его красота может быть вовсе не безобидной. Несмотря на свое возрастающее осознание, она может по-прежнему выступать в роли сладкой Земной Матери по отношению к своему огромному, сильному дикарю. Находясь в этой скромной роли, он может видеть, с чем жил все эти годы: с ее страхом перед его критическими замечаниями, с отсутствием веры в ее собственные решения, с неспособностью действовать. Тогда во время кризиса он поступает так, как всегда: защищается и берет все под контроль.

Он полагает, что, спрашивая его мнение, она действительно спрашивает, что ей делать. Она слушает; он верит, что действительно владеет ситуацией. Эта модель устарела! Тогда она уходит, принимая собственное решение и поступая в соответствии с ним. Он чувствует себя одураченным. Послушная маленькая девочка-мамуля превратилась в мятежную насмешливую Медузу. Тогда он оказывается во власти комплекса. Он может осыпать ее бранью. Он может оказаться проницательнее и постараться подорвать ее желание что-то для себя сделать, назвав ее активность стремлением к власти. Она превращает мужчину в садиста. Но кто же в таком сценарии является садистом? Кто мазохист? Кто предатель? И кого предали?

Такая ситуация однажды появилась во сне, где сновидица, преждевременно ощущая свободу, бежит по улице и попадает в руки страшного бандита, который с помощью другого бандита вонзает ей в руку иглу. Разразившись при этом сумасшедшим, издевательским смехом, он прорычал: «Через шесть месяцев у тебя будет бешенство». В течение следующего полугодия она боролась за то, чтобы иметь свое мнение, однако голоса негативного анимуса вытянули из ее эго всю силу, и она стала болеть.

Как только такая женщина начинает борьбу за собственную опору, она может принять решение. При этом, не имея представления о том, как именно решительно следует поступать, она может скатиться до роли маленькой девочки. Ее садистские внутренние голоса говорят, что у нее рабское мышление. «Ты родилась в клетке. Когда открывается дверь, ты боишься сильна, чтобы совершить прыжок в свободу». Единственный голос, который она слышит от своего друга, сопровождается целым хором голосов разных преступников из своего личного бессознательного, не прекращающих ее терзать.

Падение в эту глубину бессознательного может привести к панике, которая, в свою очередь, в древние времена вела к убийству дракона. Она заставляет пройти мимо, не заметив сияющего Грааля. Парсифаль не знал, что существует вопрос, хотя имел мужество, чтобы его задать. То, что ему предстало в качестве сна, оказалось миром коллективного бессознательного, в который он погрузился настолько, что не знал, где, собственно, очутился. Чтобы вмешаться в ту ситуацию, в которой он оказался, ему не хватало осознания. Однако этого вмешательства было вполне достаточно для процесса исцеления, который в принципе может содержаться в этой похожей на сон последовательности событий. Парсифаль находился в замке раненого Короля-Рыбака, оставаясь послушным своей матери, о присутствии которой мы никогда не должны забывать, исследуя сон пришедшего к нам человека.

Кейт была женщиной, вступившей в борьбу за освобождение от плохого отца. Его ярость очень походила па архетипический образ Кали, темной, разрушающей матери, местом поклонения которой очень часто оказывалась кухня, где иногда совершались мистические ритуалы. Реальное взаимодействие между внутренней женской маскулинностью и маскулинностью мужской происходит на архетипическом уровне. Чтобы это понять, нам следует проверить, как отражается в сновидении вес, что происходит в реальных отношениях. Так как женская маскулинность приняла такую форму вследствие ранней связи с отцом (или ее недостатка), давайте отсюда и начнем.

Отец Кейт любил поэзию, однако не мог регулировать свой творческий потенциал. Он растрачивал его в алкоголе, испытывая в пьяном угаре всплески энергии, которая скоро распылялась и становилась неадекватной, оставляя в прошлом осколки воображаемого удовольствия. Это удовольствие было пронзительным, как звон стакана, разбиваемого о кухонную стену, и в голосе отца слышались характерные нотки ярости. Вид разрушений, который открывался ему не только в порыве, заставлявшем растрачивать силы, но и вместе с фрагментами идеального мира, где стремилась поселиться его душа, наполнял его еще более жгучей яростью. Он направлял ее на жену и детей, ибо именно они разрушали столь желанный рай. Опустошенность, вызванная алкоголизмом, проецировалась на семью; на нее же сразу сместилась система наказаний, которую создало для себя его сознание. Когда не пил, он молчал; если же напивался, приступы ярости становились все сильнее и сильнее. Наконец, сама Кейт, будучи совсем подростком, подала на пего в суд, и после судебного разбирательства отца навсегда удалили из дома. Железную волю или силу эго, необходимые, чтобы это сделать, Кейт взяла на вооружение у матери. Такие же усилия воли стали залогом ее профессионального успеха, несмотря на ужасные условия, в которых она выросла.

Наряду с материнской односторонностью мышления и стремлением к определенности, Кейт унаследовала отцовскую жажду творчества. Хотя она не видела в своем развитии попытки возрождения отцовского творчества, ей было нужно нечто, подтолкнувшее ее к интеграции. Ключевой аспект в принятии самой себя - возможности охватить и наслаждаться собственными способностями, чтобы их приложить на благо своей жизни и жизни окружающих, - заключался в ее освобождении от тени отца, безвольного алкоголика, бросившего семью задолго до того, как его удалили из нее по решению суда. Пока ее личной жизни угрожала эта мрачная фигура, сводились на нет все усилия, несмотря па всю ее волю и целеустремленность.

Один из самых больших страхов Кейт заключался в заклинании жившей в ней отцовской тени не дать умереть творческому началу, которое она не просто любила, а обожала в нем. Этот бессознательный страх потери творческих сил проявился в неспособности Кейт принять его в качестве собственного страха. Там, где творческие способности одного из родителей ассоциировались с болезненными обстоятельствами, всеобъемлющее занятие творчеством неизбежно заставляло снова и снова испытывать болезненное наказание. Поэтому Кейт следовало держаться на приличном расстоянии от своей творческой энергии. Таким образом, она не могла полностью прожить судьбу, которая в полной мере стала бы ее судьбой, а именно судьбой дочери своего отца и с точки зрения ее творчества, и с точки зрения характера мужчины, которым она могла бы увлечься.

Исключительно амбивалентная установка Кейт в отношении отца породила столь же амбивалентную установку по отношению к ее внутренней маскулинности, определявшей ее отношения с мужчинами. Опасаясь вступать в близкую связь со всеми творческими мужчинами, она увлекалась натурами не столь творческими, которые чувствовали себя с ней свободно, но при этом никогда ничего не делали, чтобы надолго удержать ее интерес. Она находила временный выход из этого тупика работая с юными дарованиями, помогая раскрываться их творческие способностям. Она могла проявлять к ним внимание, которое помогло бы им избежать печальной судьбы, похожей на судьбу отца. В процессе общения с такой молодежью ее огромная энергия принимала форму отцовской энергии - энергии человека, к которому ее тянуло и которого ей так не хватало.

Однако со взрослыми мужчинами она вела себя совсем по-иному По существу, ей уже был нанесен ущерб. В ее отношениях появлялись какие-то непреодолимые препятствия; почему-то получалось так, что привлекательные для нее мужчины всегда оказывались слабее ее. Она вступала с ними в связь скорее из жалости, чем из любви; эти отношения были изначально обречены, ибо она сознавала, что ее жалость - не более чем поддержка, позволявшая ей совершать в рассрочку неизбежное расставание. Отношения, не пройденные с отцом, она не могла пройти с мужчинами, с которыми вступала в интимную связь. Травмированная внутренняя маскулинность накладывала на ее развитие болезненные ограничения, которые она решила преодолеть, пройдя анализ. Она верила, что привнесение света сознания в искаженную психодинамику, раскрывавшуюся в ее сновидениях, придаст ей способность изменить эту динамику в отношениях с окружающими.

В последующем сне теневой отец убивает ее очередного любовник во время театрального представления, пантомимы. Такова степень, в ко торой драматически разыгрывается борьба, которую она все еще не может принять как свою собственную. Кейт вступила в связь, которую она хотела бы продолжать. Во сне она разошлась со своим любовником (Джеймсом), однако при этом они решили попытаться попробовать соединиться еще раз. Сон проясняет внутреннюю психодинамику Кейт, порвавшую отношения с мужчиной. Бесспорно, затруднения ее любовника совпадали с ее собственными затруднениями, но первая задача Кейт заключалась в том, чтобы отвечать за себя.

У меня в доме внезапно открылась входная дверь и появились трое мужчин и две собаки. Вошли мой отец, рядом с ним незнакомец и человек-тень. Мать уходит. Я испугана и пытаюсь уйти с дороги, но один из мужчин делает мне похотливые намеки. Он расстилает красивую одежду для продажи.

Я уже собралась уходить, но в этот момент к разостланной одежде тихо подкрался Джеймс, чтобы купить мне нижнее белье, коричневую блузу и нарядный лифчик. Джеймс расплачивается с мужчиной. Этот мужчина меня пугает. Он говорит: «А как насчет того, чтобы он взял красивого жертвенного ягненка?» Я взглянула на ягнят: это огромные набитые ватой театральные куклы. Джеймс поднимается по лестнице, а мужчина начинает снова ко мне приближаться, и тогда Джеймс спускается, оказываясь как раз между ним и мной, защищая меня. Мужчина и Джеймс начинают драться: они сцепились, обхватив друг друга и встав на колени. Кажется, успех на стороне Джеймса: он заламывает за спину руку своего противника. Мужчина сразу обмяк и выглядит так, будто только что кончил. Я киваю Джеймсу: «Достаточно», чтобы он не заходил слишком далеко. Затем я вижу, что руки мужчины закрывают Джеймсу глаза, а у того в руке кусок стекла. Я боюсь, что он выдавит Джеймсу глаза. Отнимаю у него стекло и иду на кухню, чтобы выбросить его в мусорный ящик.

Вдруг слышу на ступенях какой-то шорох и возвращаюсь назад. Там неподвижно стоит мужчина, а тело Джеймса распростерто на ступенях. Он выглядит мертвым. Его тело покрыто белой гримерной краской, а волосы красного цвета. Его голова в кровоподтеках, тело лежит в луже крови. Я кричу: «Боже мой, Боже мой!» - ив ужасе просыпаюсь.

Я должна была работать с этим сном на определенной глубине, ибо он несет в себе целый спектр обертонов, характерных для множества современных мужчин и женщин. Чтобы стало яснее, давайте посмотрим на сновидение с точки зрения классической драматической структуры. Такая структура включает в себя четыре части классической греческой драмы: 1) введение, в котором определяется сюжет, обстановка, персонажи; 2) разыгрывающееся действие, в процессе которого происходит взаимодействие конфликтующих энергетических паттернов; 3) завершение, проясняющее конфликт и сворачивающее действие; 4) лизис или финал, указывающий направление, в котором стремится энергия.

Обстановка - это дом Кейт. В сновидении обстановка всегда важна, ибо дает возможность прояснить ситуацию в истории жизни сновидца, с которой резонирует сюжет данного сновидения. Если, например, в этом сне шла речь о подростковом периоде, тогда мы постарались бы раскрыть связь текущих затруднений с проблемами, возникавшими в подростковом возрасте. Иными словами, следует понять, заперта ли энергия в существующих комплексах так же, как тогда, или по-иному? Поскольку действие сна происходит у нее дома, можно предположить, что перед нами картина того, где и как все происходит, и, конечно же, не без влияния прошлого. Однако при этом приходится иметь дело с глубинной психодинамикой, которую до сих пор не затрагивали.

Внезапно входная дверь открывается и входят действующие лица: трое мужчин и две собаки. Число три часто означает, что действие касается аспектов маскулинности, находящихся близко к осознанию. Поскольку персонажи входят через парадную дверь, сновидица собирается их встречать. Дверь открывает ее алкоголик-отец, чей гнев она сознательно постоянно сглаживает, стараясь привести к приемлемой норме. За ним следует его тень, которая ей незнакома, и еще одна ее мужская часть. Все трос входят в сопровождении своих инстинктов. В сновидениях Кейт собаки появлялись и раньше, вызывая у нее страх. Однако в последующих снах они чаще выступали в роли носителей физиологической энергии. Если психика уже не в состоянии выдерживать страдания непрожитой сексуальности, во сне могут появиться, например, раненые или сильно искалеченные собаки. Они способствуют постепенной интеграции души и тела. Спустя определенное время собаки выздоровели и вполне естественно оказались психопомпами, направляющими ее к решению духовных задач.

Один персонаж, мать, внезапно уходит. Это ключевая деталь. Юная женственность, которая в реальной жизни Кейт только ищет себе опору, ибо в присутствии негативного материнского комплекса не обладает достаточной свободой, чтобы действовать от своего имени в отношениях с новой, неизвестной маскулинностью. В первую очередь, уход матери отражает психологический отход Кейт от опоры на силу воли как па главный modus operandi (способ действовать). Несмотря на очевидную пользу ухода из семьи отца, сейчас этот поступок стал преградой между ней и ее внутренней и внешней маскулинностью. Но одновременно уходит и позитивная часть материнского комплекса, лишая ее женственность точки опоры. Тем самым она лишается инстинктивной антенны, предупреждающей ее о наступлении реальной угрозы.

Более того, в отсутствие материнского комплекса (над которым Кейт работала четыре года), энергия отцовского комплекса будет вести себя совершенно по-иному. В психологии Кейт се отец был привязан к своей матери и оказался парализован этим комплексом. Даже находясь у нее в услужении, он не был порабощен сю. Его тень ненавидела женщин, но цеплялась за них. Таким образом, он не доверял своим чувственным ценностям; они потеряли для него стабильность, особенно в отношении женщин. Без вездесущего материнского комплекса развивалась бы совершенно иная динамика.

Расщепляя маскулинность, отцовский комплекс создает для женственности новые проблемы: Джеймс, ее любовник, и убийца-тень находятся в отношениях любви-ненависти. У Джеймса чувства истощены, убийца их лишен совсем. Хотя убийца-тень проявляет похоть по отношению к Кейт, Джеймс соблазняется распродажей очень красивой одежды и отдает волшебнику деньги (энергию) за вполне земную легкую блузу и даже за лифчик, более интимное белье, близкое к телу Кейт. Ее чувственность интуитивно встревожена, однако она ощущает слабость; любопытство влечет ее посмотреть на «жертвенного ягненка», хотя он такой огромный, набитый ватой и неестественный.

Волшебник - образ неоднозначный. Это воплощение темноты, которая могла бы стать еще более мрачной; вместе с тем эта часть стремится присоединиться к Джеймсу и Кейт; к тому же у него есть «жертвенный ягненок». Среди ассоциаций, связанных с ягненком, Кейт назвала большую, набитую ватой игрушку, которую можно было «обнять», как в реальной жизни. Игрушка заменила ей объятия, которых она лишилась еще ребенком. Но почему же ягненок был «жертвенным»?

В сновидении любовник купил ей красивое белье как приманку, на которую она попалась вследствие своей сентиментальности; лезвие двинулось глубже в разделяющую щель, которая заканчивается в бессознательном. Джеймс (мысленно) начинает подниматься. И сразу же вновь возникает инстинктивная, невоспитанная, похотливая маскулинность. Джеймс еще достаточно силен, чтобы встать между женственностью и не заслуживающей никакого доверия маскулинностью. Схватка между отцом-любовником и любовником-отцом-убийцей начинается как состязание в борьбе, в котором просматриваются обертоны гомосексуальности в виде взаимных объятий и поз на коленях. Джеймс берет верх, заламывая за спину руку тени, а в действительности - лишая ее возможность держать. Наивная женственность, не замечающая своего ужаса, считает, что управляет ситуацией, защищая убийцу от ужаса, чувствуя его в своем любовнике-отце.

Гнев быстро переходит в ярость - в холодную ярость разбитого стекла, в ярость отца, разбивающего пустые бутылки о кухонную стену, в ярость, способную выдавить глаза отцу-любовнику и оставить ситуацию совершенно неосознанной. Не в состоянии справиться со слепой яростью, не способное переносить конфликт, эго сна покидает сцену. И сразу же сновидица исчезает.

Этот эпизод ассоциировался у Кейт с тем временем, когда ей пришлось исчерпать всю свою силу воли, чтобы избавиться от пьющего злобного отца, используя при этом прямолинейную убежденность матери. Теперь, в сновидении, эта убежденность больше не действовала. В действительности сила воли лишь скрывала находящееся под ней бессознательное. Не обладая силой, способной заменить силу воли, эго сна, проваливается в бессознательное и таким образом завершает действие.

Похороны подавленной и направляемой яростью маскулинной энергии - выбрасывание ее в мусорный ящик - это крик о помощи. Возвращение подавленной энергии, изъятие ее из мусора, приведет лишь к энергетическому усилению того, что отрицалось.

При возвращении эго сна сцена отдаляется - таков театральный прием. Потерявшая контакт со своими чувствами, Кейт видит любовника-отца-убийцу, застывшего над содеянным, не способного отличить театр и жизнь. Она видит распростертого на ступенях Джеймса с лицом, покрытым белой краской, который «выглядит мертвым».

«Он был похож на Марселя Марсо, - сказала Кейт, - на мастера пантомимы. Он был похож на лежащий в крови муляж. Даже его смерть была ненастоящей. Получилось так, будто вошел чародей Мерлин, и по мановению его волшебной палочки все стало нереальным».

Однако последний образ - окровавленная голова и истекающее кровью тело ее любовника - задел за живое чувства сновидицы. Энергия ворвалась в ее сознание - и она проснулась.

Этот сон говорит о том, что в тупике, где она оказалась и где появляется бессознательное, нет никакой возможности выйти за известные ограничения, и тогда сновидица просыпается. В такой ситуации финал сна становится застывшей театральной сценой. Сон отделяется от своей собственной реальности с тем, чтобы за собой наблюдать, предполагая, что происходит ритуал, который представляет собой выход из тупика и направление движения Кейт. Ритуал - это современный резервуар для энергии, которую он подвергает трансформации. Ритуал определенным образом структурирует первобытную энергию, и сама ритуальная форма характеризуется качеством энергии, с которой следует работать.

Отделение сна от его реальности явно просматривается в образе любовника Кейт, который не мертв, «а выглядит мертвым», и в пассивной позе убийцы. Его лицо остается совершенно бесстрастным, как бы желая быть возвращенным к жизни. Но какой именно жизни? Если и любовник, и убийца оказались изъятыми из привычных рамок действия, которое остановилось, едва Кейт вышла на кухню, чтобы выбросить осколки стекла в мусорное ведро, - какова тогда должна быть форма этого действия? Бессознательное как бы поставило перед Кейт тот же самый вопрос, лишь только она проснулась.

Ответ на этот вопрос также указывает на форму ритуального действия, если оно происходит с целью трансформации энергии. Ритуал должен сопровождаться глубинным переживанием материала сновидения. Иначе он становится совершенно иным удерживающим действием направленным не на возрождение внутренней маскулинности, а против нее.

Кейт обязательно нужно увидеть, что должно получиться при возобновлении прерванного действия сна; причем действие будет развиваться от убийства в пантомиме к реальному убийству. Что оно могло напомнить, и какие возможны последствия? Если вместо Кейт, подавляющей в себе отцовскую ярость (выбрасывающей в мусорное ведро разбитый стакан), убийца его использовал (во сне), чтобы убить ее любовника, эго сна Кейт должно было утонуть в психопатических припадках ее отца, выз ванных его пьяной яростью. Избивая свою жену и детей, он их убивал ритуально. Его дикое поведение алкоголика повторяется в пантомиме убийстве в сновидении Кейт. Энергия Кейт, воплощенная во сне в об разе любовника-отца-убийцы, к тому же определяет психологическое состояние ее отца, находящегося в стадии опьянения.

Более того, решение любовника прекратить с ней отношения из-за своей неспособности противостоять трудностям стало для Кейт повторением отцовского поведения. Хотя сначала Кейт остро ощущала его OTCУТствие, она одновременно осознала полную невозможность их дальнейшей совместной жизни. Она не могла противостоять любовнику так же, как и могла противостоять отцу, несмотря на то, что чувствовала себя вполне способной на это. В таком случае тупиковая ситуация во сне отражает тупик, в который зашли отношения Кейт. Либо им следовало повернуться лицом к существующей проблеме и разрешить ее, либо разорвать отношения. Фактически отношения закончились три недели спустя.

«Почему каждый раз расплачиваюсь только одна я? - плакала она. - Я совсем растерялась. Теряя своего любимого, я чувствую, что умираю».

Несмотря на депрессию, она сознавала, что у нее сохранялась возможность воскресить не нашедшую выхода ярость.

«Теперь я вижу, что существует разница между расплатой и искуплением», - сказала она.

Решив дойти до ядра проблемы - и следуя направлению, указанному в финальной части сна, - Кейт стала больше работать с телом и более внимательно относиться к своим снам. Она почувствовала, как в ней возрастает ярость, выраженная в образах люциферовых мятежников или преступников. Так, например, рассвирепевший мужчина бросил с балкона серебряный подсвечник на стол с едой, приготовленной сестрами-монахинями. Позже появился такой же образ сидящего в джипе мрачного мужчины сатанинского вида, одетого в белый смокинг, а мальчики из охраны сдували с него пылинки. Энергия этого образа может давать очень сильные импульсы, толкая к мятежу или преступлению. В содержании сна содержится рекомендация Кейт проснуться, ибо она может вновь оказаться во власти убийственной ярости, граничащей с патологией.

«Это зло всегда всплывало где-то рядом, - говорила она, - всегда влияло на мое эго. Ярость просто «покрыла мраком» мою природную энергию».

Этот сон предвосхитил терапевтическую работу в течение следующих двух лет. Кейт интуитивно осознала, что ситуация уходит у нее из-под контроля. Она также поняла, что, жалея то, что потеряла вместе с потерей отца, она вместе с тем будет ему сочувствовать. Кейт имела представление о том, что огромную энергию, сосредоточенную в образе убийцы можно трансформировать. Вместо того чтобы думать об убийстве деспота, она сконцентрировалась на «жертвенном ягненке», трансцендентном символе, свидетельствующем о наличии исцеляющей силы, способной соединить Б ее сердце душу и дух. Постепенно ее чувство нашло возможность проникнуть в это холодное, бесчувственное место, найти ему выражение и тем самым его трансформировать. В ее сновидениях бродяга-моряк, танцуя, снимал маску шамана. Несколько недель спустя моряк превратился в изумительного флибустьера, «от которого исходила энергия Христа». В процессе этой трансформации Кейт вполне сознательно совершала психологическую работу над появлением в отношениях к любовнику чувства вместо недоверия.

Вместе с тем следует обратиться к мотиву кухни. Как и в сказках, за внезапно исчезающей энергией нужен глаз да глаз. Не будучи сконцентрирована в одном месте, она может быть вездесущей. Так, например, в этом сне энергия внезапно уходящей теневой матери может вернуться на сцену на кухне, где сновидица выкидывает разбитый стакан. Чем сильнее становится противоборство между мужскими компонентами, тем больше женственность теряет свою опору в своей женственной основе (то есть в образе матери). Кейт переживает ощущение перенесенного в детстве предательства, когда между ней и матерью отсутствовала необходимая связь. Без этого доверия, коренящегося в собственном теле, она постоянно будет испытывать ужас или ощущать себя слишком ранимой. Таким образом, столкнувшись с последствиями предательства теневой матери и ярости теневого отца, перегруженное эго тонет в бессознательном. Надежда Кейт остается в «пробуждающем» зове, смерти и воскресении любовника, понимаемой как смерть и воскресение ее плохого отца и в свободе, необходимой для овладения своими творческими возможностями.

Сказать, что Кейт обладала слабым эго, - значит не сказать ничего. В процессе лечения эго не давало о себе знать, когда ему угрожала существенная опасность, пока не обрело достаточной силы, способной противостоять угрозе. Сновидения с пантомимой, театральными сценами, раскрашенными гейшами и т.п. встречаются не так уж редко, когда человек оказывается загнанным в угол леденящего психоза. «Что реально, а что нет?» - вот в чем вопрос. «Где игра, а где ее имитация? Что есть творчество, а что его налет?»

Когда в этот психотический, леденящий, угол проникает реальное чувство, испуганная душа не может войти в контакт с (Светоносным) духом Люцифера и потому всегда как-то лишает целостность необходимых связей, оставляя ее нереальной и аморфной. Сочувствие не только держит на расстоянии гнев; оно еще и предает истинное чувство. «Девочка, давай выпьем, и неплохо проведем время?» Таким, например, бывает голос соблазна, предлагающий еще одну эмоциональную панацею. Она не имеет ничего общего с тем, чтобы построить духовный мост ведущий к Самости. Любовь, которая говорит: «Это представляет для меня ценность, и я буду к ней стремиться», может быть достаточно сильной, чтобы выйти из тупика.

После года борьбы Кейт начала сознательно во-площать (в буквальном смысле слова. - В.М.) энергию. Для этого она использовал; разные возможности, в частности, в течение восьми недель участвовал; в групповой терапии с масками. При создании своей маски и ее представлении она смогла отреагировать часть своей ярости в процессе со вершения ритуала. Она внедрилась в ядро своей ярости, продолжал; в нее углубляться и, ощутив ее тормозящее воздействие, подошла с дру гой стороны. Точно определив ситуацию, в которой появлялась ярость она поняла, что ее ядро находилось в отклике на ложное отзеркаливание в детстве.

«Мне возвращали совершенно не то, - говорила она, - что отда вала я. Родители манипулировали мной ради своих нарциссических це лей. Очень рано я стала смещаться из своего внутреннего центра и на периферии пришла к какой-то точке, которая соответствовала ситуации Поскольку я не могла выразить свою агрессию, то приходила от окружа ющих в ужас».

Чтобы создать условия для развития своей юной маскулинности ей следовало научиться естественному выражению агрессии.

«Желаниями движет агрессия, - сказала Кейт, - я хочу прожит свою собственную жизненную энергию. Хочу писать. Хочу заниматься любовью».

Не имея такого приземленного прямого выхода, очень трудно доб раться до маскулинной энергии.

Такой вид подавления типичен у детей, перенесших насилие; дет екая травма внедряется в бессознательное, тем самым лишая человека чувствительности. Он может часами истерически рыдать, по так как плач не связан с вызвавшей его причиной, человеческое тело не освобождается от травмы. Всегда остается жуткое чувство, что тело испытывает одно, тогда как из уст исходит совершенно иное. Чтобы относиться с должным уважением к сопротивлению тела, следует проявлять исключительное внимание. Если эго не обладает достаточной силой, совершенное в спешке прикосновение к травме может привести к психотическому всплеску. Для женщины, у которой первичное предательство скрыто в отношениях с матерью, потеря может оказаться столь глубока, что не проявляется в сновидениях, пока сновидица в течение нескольких лет работает над отцовским комплексом. Душевно-телесная работа похожа на работу со сном. Психика имеет собственный отсчет времени. Работа никогда не должна быть навязчивой. Пока в процессе постепенной и тщательной работы не установится доверие, сопротивление будет играть роль самозащиты, и его необходимо признать.

Недостаточная вера в тело проявляется в неспособности женщины быть ранимой в отношениях с мужчиной. Ранимость зрелой женственности, находящейся в контакте со зрелой маскулинностью, не означает регресса до возраста маленькой девочки: «Я тебя люблю, мой чудный лапочка. Я сделаю все, что смогу, лишь бы ты был доволен». Это вовсе не означает, что следует скрывать свою недостаточную ранимость, выбирая невосприимчивых мужчин. Раньше или позже, при созревании женщины, они превращаются в рогоносцев. Они могут пугаться или раздражаться, называя ее неисправимой потаскухой. Не обладая гибкостью, его тень не перенесет того, что ощущает его в качестве чрезмерной депрессии.

С другой стороны, если женщина работает над характерным для нее страхом ранимости, регрессируя в прошлое, к отсутствию первичной связи и предательству, которое она ощущает в отношениях с матерью, з этом случае она получает доступ и к проблемам, связанным с ранимостью ее партнера. Через терапевтический процесс она (и, возможно, ее возлюбленный) могут научиться переносить боль, возникающую вследствие родительского отвержения в детском возрасте. В таком случае им открывается возможность рискнуть и открыться другому человеку, который, в свою очередь, может проявить ответное чувство и постоянство. Тогда они оба могут обрести способность принимать любовь. Если они в состоянии открыться внутреннему возлюбленному, то смогут открыться ему (или ей) и во внешних отношениях.

Поскольку внутренний и внешний возлюбленный находятся в контакте со своими чувствами, каждому из них, в свою очередь, приходится общаться и с теневой женщиной. Вместо того чтобы с ней бороться, упрекая ее в недостатке совершенства и отстраняясь от ее сексуальности, он воздает ей должное и уделяет внимание ее человечности. Обычно трансформация любимой происходит прямо пропорционально очеловечиванию ее отвергаемой тени. При терапевтическом устранении расщепления между маскулинностью и женственностью происходит исцеление поляризации добра и зла, чувственности и бесчувствия. Исцеление выходит за ограничения, накладываемые противоположностями. Тогда творческой маскулинности открывается путь, позволяющий ей развиваться, испуская сияние через женское эго. Эта женщина ее любит, вступает с ней в половую связь и живет с ней в постоянном взаимодействии, порождая в этом союзе духовных и творческих детей. Разумеется, для многих женщин отношения со зрелым и любящим мужчиной будут величайшей наградой, но эти отношения становятся косвенным результатом проделанной внутренней работы. Если же такой результат становится целью, внутренний возлюбленный остается на втором месте после внешних отношений, и снова происходит предательство; внутреннее бракосочетание становится дисгармоничным, а внешнее не дождется своего расцвета.

Многим женщинам, которым приходится сталкиваться с направленной на них яростью, снятся военные искусства, и среди них могут быть поединки японских самураев, современное дзюдо, карате и кун-фу. Военные искусства разыгрывают ритуальное убийство не просто как предание смерти, а как жертвоприношение, освобождающее его участников от хтонического страха, стоящего у них на пути к достижению ими глубинной сути человеческого бытия. Так как ритуальное действо вместе с яростью пришло из архетипических глубин, ритуал способен содержать в себе ярость, одновременно давая ей выход. Вступая в контакт с похороненными внутри творческими возможностями, участники ритуала могут объять свою маскулинность, относительно свободную от негативных комплексов.

Независимо от того, станет или нет особый акт бракосочетания повседневным ритуалом, для достижения трансформации внутренней маскулинности требуется не менее строгое выполнение необходимых правил.

Многие мужчины, пришедшие в ярость под влиянием негативной маскулинности авторитарного отца или родительского образа, находят в супружестве выход для захороненного творчества, которое они не сразу смогли отличить от родительского насилия. Говоря о сновидениях со средневековыми рыцарями, я бы предположила, что верховая езда, которая являлась одним из ритуалов посвящения в рыцарство, способствовал? внутренней трансформации огрубляющего влияния варварского обществе в равноправные отношения с женственностью, которую часто символизировал образ Девы Марии или какой-то иной идеализированный женский образ.

Средневековые рыцари предвосхитили возможность внутреннего брака, который спустя какое-то время вновь стал доступен сознанию Внутреннее бракосочетание становилось главной причиной появления нового внешнего мира. Хотя большинство описанных здесь мужчин ж обладает мускулистыми руками и ногами, горячим сердцем и соблазни тельными гениталиями, - тем, что мы ассоциируем с благородной му жественностью, - их можно исцелить. Их руки исцелит владение реальной ситуацией, найденная опора исцелит их ноги. Тонкое осознание станет побуждать их к попыткам интеграции чувства в сердце и гениталиях. Спокойствие и усердие обязательно приведут к исцелению.

Однако может появиться такой травмированный человек, рана которого будет служить ему искуплением. Он страдает от уединения, одиночества и распятия, физиологического или психологического. Архетипический образ, который 2000 лет находился в центре западной цивилизации, -это образ бога, зачатого смертной девственницей от божественного духа бога, который родился в яслях на скотном дворе, подвергался гонения) Ирода, жил согласно собственной истине, любил изгоев общества, противопоставлял себя обществу и был распят как преступник. Из этих мучений и физической смерти родилась духовная жизнь. Эта жизнь представляет собой для сознания настоящее исследование. Наша внутренняя божественная маскулинность по-прежнему изранена внутренними и внешними воинствующими Цезарями. На определенном уровне ранящие и раненые суть одно и то же. В прощении своих противников мы высвобождаем содержащуюся в нашей ране внутреннюю духовную энергию. Через рану к нам приходит бог.

Пока наше сознание будет порабощено мраком бессознательного, мы слепо проживаем тс испытания, которые преподносит нам жизнь, либо проецируя их на своих мужчин, либо выбирая потерпевшего пора-жение мужчину в качестве образа собственного поражения. Горит невидимое пламя нашего страха, скорби и ярости. Не осознав, что делаем, мы можем допустить провал в своем сознании, которое начинает служить мраку. С другой стороны, осознав эту темноту, мы приобретаем осознание, которое рассекает тьму, подобно яркому лучу света. Таково странствие в зрелое сознание, где есть руки и ноги, сердце и гениталии, достаточно сильные, чтобы выдержать свет.

На древнем китайском полотне нарисованы две птички, сидящие на сетке дерева. Одна из них клюет плод, другая с любовью на нее смотрит.

Мятежные мысли

Я не знаю, что дальше делать. Не знаю, что собираюсь сказать в следующий раз. - Ник стал такой злой, что даже оттолкнул. Я заорала, чтобы он больше ко мне не прикасал-ся. Я схожу с ума, если кто-то работает. Они сходят с ума от меня. Я никогда не чувствовала такую ярость, и никогда мужчины не приводили меня в такой ужас.

Я - прямолинейный, объективно мыслящий человек. Либо я увижу все собственными глазами, либо это неправда. Я человек, который ловит-вашего-сыщика-и-за-этим-при-шел. В эту сессию я вылезла из кожи вон. Я хотела отсюда убраться и не показывать своих чувств. Но голос сказал, чтобы я осталась и приняла все.

У меня нет настоящего анимуса. Я охотница за анимусом. Мой анимус становится очень послушным, он убивает мою женственность. А настоящий анимус - творческий -помогает женщине становиться зрелой, он ее бережет.

Гнев не намерен никого убивать. А моя вулканическая, инфантильная ярость может.

Мой отец был вечным юношей, никогда не находивший места для патриархальности. Смирить свой бунт - значит искупить гомосексуальную тень своего отца, отбросив все модели и не удовлетворяясь склеенным образом.

Это не сочувствие, если вы расплачиваетесь за него кровью. Фантазия - это неоплаченное страдание.

Неужели мои мятежи из-за связи с матерью? Моя девочка-панк толстая, она не хочет быть худой, как все остальные. У моего юного гангстера не хватает сил сказать НЕТ шоколаду, который привязывает ее к материнской юбке, но в то же время она хочет быть худой, как другие сексуально привлекательные девочки.

Почему я должна повторять тот же самый жизненный узор? Этот не совсем такой же, поскольку этот мужчина действительно мне подходит. Я его хочу. Я боюсь его потерять. Я знаю, какая это будет потеря в моей жизни. Какая пустота! Но прямо сейчас MНЕ нужно время, чтобы представить себе, кто я такая. Я знаю, если мы вместе, мой анимус сделает все возможное, чтобы погубить наши отношения. Сознательно я не хочу от не избавиться; бессознательно мой анимус хочет его отпустить.

Он замечает мой большой живот и говорит: «Это хорошо. У меня есть свой такой же вулкан».

Я себя чувствую так, словно нырнула в морскую глубину. Уже на дне, но в связках уже ощущается реальная опасность.

6. НЕВЕСТА

Послушай ее молчаливые слезы…

Ее глаза слышат, ее глаза видят.

Красота ее сделала злой.

Сочувствие разбудило в ней жестокость.

Укрывшись в яслях,

Под покровом смерти-рождения,

Она уже больше не ждет,

Чтобы привнести в мир Реальность.

Джун Рейнольде. «Женщина»

София - это разделение Богом Себя между своими творениями. Его излияние и Любовь, которой Он нам дан, известен, храним и любим.

Она во всем, как воздух, наполненный солнечным светом. В ней все процветает. В ней они славят Господа. В ней они наслаждаются Его отражением. В ней они соединяются с Ним. Она- их всеобщее единение. Она - жизнь в сопричастности, жизнь, как Божий дар, жизнь, как благословение, жизнь, как праздник, жизнь, как слава.

Ибо она воспринимает все, ибо сама безупречна. Она - незапятнанная любовь и благодарность без самовлюбленности. Воздается хвала всему сущему и всему тому, что участвует в Свадебном Торжестве. Она - и Невеста, и Торжество, и Свадьба.

«Ай-я София». «Читатель Томас Мертои»

Сидя здесь, на Джоржиан Бэй, я услышала внутренний голос: «Пойдем», а моя авторучка спросила: «Куда?» Я смотрела, как на волнах танцует солнечный луч. И пока я удалялась все дальше в пространстве и времени, мне вспоминались все невесты, встречавшиеся в моей жизни: каждая с присущей только ей одной уникальной аурой надежды и страха полноты и одиночества, идущая в вуали или без нее навстречу свое жениху.

Еще я вспомнила, что значит чувствовать себя невестой, стоя в одиночестве у входа в церковь, глядя на свечи и Рождественские елки, с кой любовью наряжаемые моими учениками и семьями, собравшими чтобы стать свидетелями клятвы, которая должна навсегда изменить на жизнь. Поодаль я видела своего отца в пасторском облачении, церковного служащего и незнакомца, который стал моим мужем. Меня потрясло завершение церемонии, и как раз об этом я хочу рассказать. Я знаю, во время бракосочетания никогда не подойду к алтарю в туфлях на высоких каблуках. Поэтому я скинула их и твердым шагом в мерцающем полумраке пошла вперед.

Очень хорошо вспомнить эти ритуальные шествия, которые отмечают конец того, кем мы были, и начало того, кем мы станем, а также тех образов, которые нам сопутствовали при пересечении этого рубежа. Бракосочетание - это фундаментальный архетипический образ, существующий в бессознательном. Как же маскулинность и женственно взаимодействуют в этой особенной паре? Что это: сказочная свадьба? Будут ли супруги жить, осознавая то, что происходит сразу после нее?

Интересный брачный мотив находит свое проявление в снах современных мужчин и женщин. Этот мотив я бы соединила с легендой о npинцессе. Хотя я пишу с точки зрения женщины, позвольте мне напомнить читателям-мужчинам, что в тех сказках, где большое внимание уделяется принцессе, очень ярко проявляется мужская женственность, особенно в борьбе за освобождение юной женственности из-под влияния матери. Мужчина, который идентифицируется с материнским бессознательным, обычно находится в состоянии паралича или одержимости. Он не может действовать самостоятельно, ибо у него еще не развиты собственные чувственные ценности. Мужчина, который проживает свою жизнь, находясь в услужении матери и угождая ей, не живет своей жизнью, хотя метафорическая мать, подобно некоторой утопической причине, не имеет ничего общего с его личными чувствами. Поиск может привести в известный мир по известной причине; тем не менее он находится внутри человеческого общежития, поддерживающего законы его жизни. Однако закон не имеет ничего общего с личными чувствами, пока не станет доступным сознанию в качестве собственной ценности. Эта ценность сто воплощается в мужских снах в образе юной девушки. Степень зрелости этой молодой женщины имеет тесную связь с той формой, которую принимает поддерживающая и зрелая маскулинность. Иными слова достаточно ли силен принц, чтобы держать в объятиях освобожденную принцессу, не впадая от нее в инфантильную зависимость. (Зрелый принц, например, никогда не назовет свою жену «мамочкой».)

Однажды в царстве Субурбии родилась прекрасная маленькая принцесса, имевшая сестру-близнеца, которая рядом с ней выглядела просто безобразной. Царственные родители, оскорбленные появлением на свет такого существа, выслали девочку из дворца вместе со старой цыганкой, а все внимание сосредоточили на прекрасной Ариадне. По мере того как вырастали ее льняные кудри и становился глубже взгляд ее голубых глаз, маленькая принцесса все чаще и чаще представляла себя на месте водителей, входя в зал, где собирался двор, и выходя из него только согласно их воле.

Конечно же, никто не произносил резких слов, не было никаких приказаний, повелений, правил и поучений. В них не было никакой нужды. Отец Ариадны был Королем, державшим скипетр. Ее мать была Королевой, которая раз и навсегда дала обет «любить, почитать и подчиняться». В Субурбии все происходило само по себе. Каждый кивал, улыбался и был уверен в том, что наступит время, когда Принц Супербии попросит руки Ариадны у ее отца, Короля.

Король верил книгам, а также в то, что его дочь может всему научиться из книг. Однажды Ариадна прочитала книгу, которая называлась «Мифы Древней Греции», и с испугом открыла для себя, что она далеко не единственная. Ариадна на свете. Что еще хуже, греческая Ариадна имела кровного брата, с которым было далеко не все в порядке. С этого момента она велела перестать называть ее Ариадной. Она не хотела иметь ничего общего с женщиной, братом которой был получеловек-полубык. Она чувствовала.соя больше воздушной, чем земной, больше музыкальной, чем сухо-прозаичной, поэтому назвала себя Арией, а сокращенно Ари.

Открыв для себя имя, Ари, вдруг стала открывать все свойства вещей. Она забралась в туалетный столик матери и, взяв оттуда маникюрные ножницы, обрезала свои длинные волосы. Она открыла секреты, хранящиеся в ящиках материнского столика, найдя там хрустальные ла-данки, наполненные королевскими мазями, изготовленными для клитора королевы, из пчелиных сот, взятых из ульев Клеопатры.

«Меня бы очень удивило, если бы папочка знал о маминых уловках», - подумала она с какой-то смутной тревогой. И в ее представлении поблек папочкин королевский ореол.

Вскоре папочка был потрясен тем, что Ари отказалась ему подчиняться. Конечно же, «подчиняться» было словом запрещенным. Каждый считал просто само собой разумеющимся то, что сказал папочка; Когда папочка говорил: «Телефон», Ари сразу неслась, чтобы взять трубку. Л теперь, когда папочка сказал: «Телефон», Ари ответила: «Да, действительно» - и продолжала читать.

А когда Королева сказала: «Хочешь чаю, Ария?» - та смело ответила: Нет, спасибо, мамуля», делая вид, что не поняла неписаный приказ мамочки сесть за стол для дневного чаепития. Она открыла для себя джинсы, узенькие комбинезончики, которые были не столь красивыми, как ее маленькое нежное розовое белье, зато они так хорошо облегали ее круглые маленькие груди, позволяя ей бегать и играть в лесу, чего она раньше никогда не делала.

Однажды, играя во время дождя, она почувствовала себя богиней, ее кожа была открыта колючим ударам дождевых капель. Она разорвала на себе одежду и бежала обнаженной, раскрыв руки, закинув назад голову, до тех пор, пока с головы до пят не вымазалась и не вывалялась в грязи. Нельзя было сказать точно, что было у нее на лице: дождь или слезы, нельзя было сказать и того, что исходило у нее изнутри: смех или плач; она знала лишь одно: она была свободна. Ее тело было ее собственным телом, и не только собственным, а частью великого тела земли. Она и земля, деревья и птицы, облака и небо - все подчинялось биению одного сердца, одному медленному безусловному ритму, и этот ритм, начиная с этого мгновения, должен стать ее истиной.

«Вот я», - крикнула она громко.

«А вот я», - ответил голос.

Ари открыла глаза и взглянула в дикие черные глаза девушки-цыганки.

«Я - твоя сестра», - сказала девушка.

Ари почувствовала себя лягушкой, окаменевшей под взглядом змеи. Перевернув в памяти вес, что ей казалось собственной жизнью, она была в изумлении. Вернувшись во дворец, девушка пыталась настроить свое сердце на тот же внутренний ритм, но как она ни старалась, не могла его вспомнить.

Затем, в один прекрасный день, из Супербии прибыл сиятельный Принц, чтобы просить руки Ариадны. Король не проявлял особой радости, связанной с тем, чтобы отдать дочь другому мужчине. Как бы с ней ни было трудно, она по-прежнему была его музыкой. Жизнь с Королевой была похожа на жизнь в осином улье. Но с жужжаньем или без, жизнь должна продолжаться, и был объявлен день бракосочетания Ариадны.

Новоявленная невеста не сияла от удовольствия. Ей чего-то не хватало. Между примерками свадебного наряда она пыталась научиться работать на своем новом компьютере. Каким-то образом она сумела приказать этому великому волшебнику, стоящему в ее спальне, запустить программу, вывести на экран главное меню, указать пароль, выход и т.п., - это заставило ее почувствовать себя могущественной королевой, несмотря на все внутренние противоречия. Чем больше она думала о том, что любит Принца, тем больше чувствовала себя униженной его ежедневными улыбками.

В день свадьбы Ари облачилась в белую шелковую мантию и надела брачный головной убор на свои коротко остриженные волосы в соответствии с указанием, которое услышала во сне: «Надень кепку Мэри Куин Шотландской, - сказал ей голос старой мудрой женщины. - Надвинь козырек на самый лоб. Защити свой третий глаз. Ты не готова к тому, чтобы выходить без вуали».

Зазвонили свадебные колокола. Вслед за своей свидетельницей Ари пошла к алтарю. Она ожидала жениха. Однако он не появлялся. Она сидела на ступени паперти и гладила маргаритки в свадебном букете. «Ты не готова к браку, - сказала ее София, - твой жених не готов. У тебя не должно быть никаких проблем с твоей сестрой-цыганкой».

Ари покинула родительский королевский замок. Надев джинсы и меховое пальтишко, она пошла в лес, в страхе, что может не найти сестру, причем этот страх почему-то был сильнее, чем следовало. Много дней спустя она заснула, а проснувшись, почувствовала у самого уха медленное биение, отдававшееся во всем ее теле.

«Я тебя нашла, - сказала цыганка, - я тебя люблю. Пойдем со мной».

Вместе они пошли в небольшой домик, стоявший на берегу озера, и там Ари встретила жениха своей сестры - сильного мужчину, все тело которого было в шрамах. Он стоял с гордо поднятой головой и пронизывал темноту вызывающим взглядом.

А сейчас я могла бы продолжить и рассказать вам, как Ари научилась любить в себе цыганку, как она прислушивалась к мудрости живущего в лесу мужчины и как однажды она нашла себе жениха, и они долгие годы прожили вместе. По сути, это тема всей этой книги. Очевидно, это очень длинный и трудный процесс - поддерживать определенную веру, пока не прояснится «проблема», возникшая из самой глубины наших страданий.

В соответствии с моим описанием, Ари представляет собой воплощение женственности, стремящейся соединиться с маскулинностью. А поскольку душа мужчины женственна, его эволюционный процесс, как и у женщины, ведет к раскрытию души перед мужской духовностью. Подобно Парсифалю, Ари проходит одну жизненную ситуацию за другой, не имея ни малейшей идеи о вопросе, который нужно задать. Однако нельзя сказать, что се безвольно шатает из стороны в сторону по пути к какому-то неизвестному будущему. Она позволяет собой руководить мудрой старой женщине, женственной части Самости, женскому божеству, соединяющему ее с Софией. Наша задача, как и задача Ари, заключается в совершении внутренней работы с целью интеграции в психике сознательных и бессознательных, мужских и женских частей, выступающих в виде двух пар противоположностей. Вот что о четверичности пишет Юнг:

Четыре - минимальное число, через которое может быть установлен порядок, представляющий плюралистическое состояние [единицы/, которое еще не достигло внутреннего единства. Отсюда состояние связи и распада, дезинтеграции и разрыва в разных направлениях - агонизирующее, невосстанавливаемое состояние, которое ищет союза, восстановления, воскрешения, исцеления и целостности".

Внутри себя и в отношениях с окружающими четверичность встречается во множестве разных комбинаций; то одна пара, то другая в каждой ситуации совершают свой танец. Проявление четверичности в нашей истории может быть показано на диаграмме следующим образом:

Принц

Ари сознание из Супербии

Покрытая шрамами бессознательное цыганка

маскулинность

В предыдущих главах, основываясь на этой диаграмме, мы рассмотрели несколько возможных вариантов динамики: недостаточную связь между персонами Ари и Принца из Супербии; опасность попадания в теневые отношения цыганки и отвергнутой маскулинности; тайный сговор и обман в отношениях между цыганкой и персоной Принца; тоску Ари по отвергнутой маскулинности. При этом мы заранее настроились на то, что существуют возможности, открываемые волшебством.

Коснувшись отношений Ари и цыганки, мы должны перейти на другой уровень спирали, всегда напоминающей о том, что чем глубже в земле будут корни дерева, тем выше к небу поднимутся его ветви. Без какого-то образного представления о таком равновесии боль от падения - будь то физическая болезнь, потеря партнера или чего-то существенного в жизни - может сделать нас слепыми к позитивному аспекту темноты.

Позитивный аспект - это постоянное, ежедневное создание контейнера, достаточно прочного и гибкого для восприятия опустошающего присутствия неизвестного Света - души, которая может вселить дух. Совершенно не прекращая отношений с другим человеком, душа, освобожденная от старых родительских комплексов, свободна для Любви, неподвластной неврозу, - Любви, излучающей сияющее пламя.

Погружаясь на более глубокие уровни спирали, мы приближаемся к основе (часто даже ниже известной основы) сновидений. Ари осознает, что ей следует освободиться от родительских комплексов, которые отлучили ее так называемую плохую инстинктивную часть от условностей королевских стандартов. Она ощущает, что ее ограбили, лишив от рождения права жить в своем теле, но она ничего не может поделать с «братьями-полубыками». Ее собственный искалеченный инстинкт не может переносить фантазий бычьего инстинкта маскулинности. Хотя ее любовь к природе на какое-то время воссоединяет ее с цыганкой, она до смерти боится своей сестры. Ей изначально не хватает осознания женственности, чтобы отвергнуть брак, построенный по старому стереотипу, брак, который может лишь удвоить психодинамику во дворце, где она выросла. На архети-пической глубине не произошло никакой констелляции.

Крайне мудро, что в этой борьбе, проведенной в поисках собственного «я» и своих ценностей, она обладала мужеством подростка, готового к мятежу, а также интуицией, позволявшей ей слышать свой внутренний голос. Однако в психодинамике близких отношений между мужчиной и женщиной она столкнулась с глубочайшей агонией: она не могла вынести свою инстинктивную правду, а потому лишилась подходящего жениха.

Потеряв связь с инстинктивным уровнем своей женственности, она потеряла связь со страстью души в своем теле. Иными словами, она утратила связь с жизненной силой в самой нижней чакре, muladhara, а поскольку эта чакра относится к чакре короны, у нее пропала способность выдерживать развивающую энергию духовного света. На архетипическом языке это означает, что она разорвала связь с Земной Матерью и одновременно - с энергетической маскулинностью, которая должна была быть ее природным женихом. Временно она должна была закрыть свой духовный взгляд козырьком кепки Мэри Куин Шотландской, ибо оказалась слишком слабой для восприятия мерцающей энергии, возможности оплодотворяющей маскулинности. Ее задача была двоякой: любить цыганку-сестру, то есть свое отвергаемое «я», и вместе с тем любить энергичный мужской образ, который вместе с цыганкой находился за пределами установленных норм, чтобы защитить себя от ударов патриархальной дубины.

Восприимчивая женственность Ари оказалась недостаточно сильной, чтобы открыться мощному проникновению мужской инакости. В повседневной жизни такая ситуация находит свое проявление в половом сношении. На основном, биологическом уровне, она отражается в недостаточном доверии женственности, чтобы позволить своему телу достичь полного оргазма. Вместе с тем - это неспособность позволить душе в материи подчиниться духу, так чтобы каждая клеточка тела наполнилась светом и душа открылась духовному видению и полному соединению с Божественным.

Страх излишней восприимчивости также проявляется в препятствии эмоциональному выражению, затрудняющему диалог в повседневной жизни. И у мужчин, и у женщин женственность оказывается такой хрупкой, что любое радикальное внешнее вторжение должно восприниматься как защита эмоционального сосуда от возможности его разбить. С другой стороны, маскулинности часто не хватает проникающей силы; ужас потеряться в другом перевешивает изначальное доверие, которое могло бы привести к глубокому проникновению. Это биологическое образное представление проясняет пути, по которым каждый из нас движется между своей маскулинностью и своей женственностью в повседневном общении. Но как много среди нас найдется людей достаточно гибких, чтобы полностью воспринимать другого, не высказывая никаких критических суждений? Кто из нас обладает способностью доверять тому, что нас принимают безусловно? Кто из нас в состоянии отстоять свою фаллическую истину, понимая, что отношения подвергаются опасности?

В сновидениях, где изголодавшаяся маленькая душа наконец освобождается из-под груды мусора и дерьма, в котором находилась на протяжении многих лет, сновидица часто спрашивает: «Почему ты здесь?» Глядя в упор на сновидицу огромными испуганными глазами, душа отвечает: «Тебе следовало меня убить». Я всегда видела этот ужас в группах, когда человек рассказывает историю о предательстве своей души двум слушателям, принимающим его с безусловной любовью. Хлынувшие потоки слез лишь еще больше проясняют, как редко воспринимается душа и какой мизерной она становится в результате.

Такое блокирование эмоций может происходить в творческом процессе еще на одном уровне: контейнер сознания не может быть достаточно прочным, чтобы выдержать проникновение из бессознательного неизвестного фаллоса. Творческий процесс, протекающий в полную силу, находится в рамках известных ограничений эго по отношению к неизвестным возможностям бессознательного. Так, например, Ньютон увидел, как на землю падает яблоко, и его озарило, что таким образом проявляется действие силы притяжения к земле. Для этой силы он соорудил контейнер, который (вплоть до XX столетия) объяснял движение, происходящее во вселенной. Материалы этого контейнера у него уже были в результате долгих и упорных математических упражнений. Он воспринял падение яблока, как хорошо обученные мистики воспринимают наступление благодати. Подчинение личностного обезличенному создает новую жизнь и привносит в жизнь новую размерность реальности. Пока не будет хватать любви и доверия между хранящим сосуд и проникающим в него, страх будет держать сосуд жестким и оставлять фаллос импотентным. Чем больше интеграция, тем крепче контейнер, тем более мощное проникновение.

Как же тогда нам следует подготовить новоявленную невесту к восприятию жениха? В свою историю я включила реальный сои, в котором София рекомендовала сновидице надеть кепку Мэри Куин Шотландской, ибо она не будет готова к встрече своего жениха, пока не найдет сестру-цыганку. Это действительно был сон, а не обрамляющий его рассказ, и этот сои я сейчас хочу исследовать.

Проснувшись, сновидица признала, что совершила слишком быстрый духовный рост. Метафорически она прикрыла свой третий глаз и сконцентрировалась на душевно-телесной работе. Фактически она знала свою «сестру-цыганку», женщину, бросившую вызов косному отцу, уйдя из дома и связав жизнь с человеком, к которому была сексуально привязана. Однако в результате сестра получила нервный срыв. Она попыталась совершить прыжок, на который у нее явно не хватало сил. Сновидица не представляла себе, что от нее требуется дальше, однако предвидела, что, попадая в ловушку тени, она уже не сможет отстаивать свою истину.

Эти три темы: козырек кепки (или вуаль), теневая сестра, все еще связанная со старым отцом или матерью, и открывающееся духовное видение - оказываются общими мотивами современных снов (как и сказок). Таким образом, мы можем предположить, что они несут в себе как личностный, так и трансперсональный смысл. Более того, сны указывают на происходящее в бессознательном, поэтому они предполагают наличие бессознательного доверия к новому способу видения. Однако этот способ или путь видения следует интегрировать на каждому шагу по пути в приземленный Грааль. Такие сны не относятся к женственности, соответствующей союзу мужчины и женщины, телесно соединившихся в одно целое. Сновидица получала постоянное предупреждение, что ее духовное зрение пока не настолько острое, чтобы разглядеть то, что можно увидеть без вуали. Ее духовность все еще слишком ранима для прежней критики и камней, которые в нее полетят, едва она осмелится сказать, что, по ее мнению, является истиной.

Там, где женщине не удалось достичь интеграции женственности, не получилось найти достаточную опору в Богоматери или полностью осознать ее тень, Магдалину, которая, скинув вуаль, смогла бы посмотреть на себя через призму патриархальных законов (в сказках - это старый король или царь), - там женщина попадает в довольно опасное положение. Происходящая в итоге трагедия явно просматривается в жизни многих монахинь, снявших вуали; эти монахини потеряли безопасность, которую давали им монастырские стены, и не смогли вписаться в сексуальный, материальный, жесткий, непонятный им мир. Они колебались между своей свободой в глазах Господа и своим рабством, порождавшим вину и страх.

Эта трагедия столь же ясно проявляется в жизни многих женщин, стремившихся швырнуть вуаль порабощающего их брака своему отцу-мужу, которого они когда-то намеревались любить, уважать и которому обещали подчиняться. Постепенно они сознают, что не могут жить свободной жизнью, поскольку не обладают ни внутренней силой, ни фундаментальными экономическими знаниями, чтобы выжить. Они больше боятся свободы, чем тюрьмы, ибо, несмотря на обладание новым взглядом на мир, у них не произошло внутреннего бракосочетания, придающего сил отстаивать истину девственности, позволяющую им сказать: «Вот я какая».

В своих прежних книгах я подробно рассматривала вопрос интеграции женской тени. В этом вопросе я продвинулась, дойдя до уровня родительского отвержения во второй и третьей главах этой книги. Здесь мне придется повториться по совершенно иной причине. Едва спадают вуали иллюзии и становится возможным внутреннее бракосочетание, нарастает напряжение между маскулинностью и женственностью, как это часто бывает в реальном браке. Проблема обычно заключается в разнице описания мужского и женского чувства. То, что представляет ценность для одного, либо не ценится, либо не воспринимается другим.

Чувство - главная проблема в нашей культуре. Женщины постоянно разочаровываются в мужчинах, ибо, по словам одной из них: «Он не может понять, почему я так расстроена. Ему не хватает видения, чтобы заметить то, что видно мне». Мужчины, оказавшиеся в тупике из-за такой реакции женщин, говорят: «Я дал ей все, что она хотела, а она бросила меня. Почему?» Чувство не ценится индустриальным и постиндустриальным механическим суперменом, преобладающим в западной цивилизации. Женщины не реже, чем мужчины, отдают власть внутреннему или внешнему патриархальному судье, необходимую для оценки качества своей женственности, и заканчивают отторжением своих аутентичных чувств как «наивных, нелогичных и глупых». Так происходит глубинное предательство самих себя.

Однако женские ценности отличаются от мужских не только с точки зрения характерных аспектов женственности. В нашей культуре мужчины приучены не обращать внимания на свои чувственные ценности или же просто вытеснять их. Маленьких мальчиков, которые могли стать чистыми «чувствующими типами» (по классификации Юнга), родители и сверстники называют «бабами». За слезы, связанные с оскорблением, вызванным предательством души, их называют «нюнями». Став подростками, а затем мужчинами, они обладают ограниченным доступом к своим истинным чувствам. Вместо зрелости, их чувственная сторона вместе с оставшейся частью личности остается на инфантильном уровне; тогда она может появиться в сновидениях в образе маленькой девочки или даже проголодавшегося котенка. В гонке, направленной на достижение высшей цели, мужчины фактически уходят в сторону от своих ценностей даже больше, чем женщины.

Не имея связи с ценностью, чувство снижается до заряжающей комплекс эмоции. Поступки становятся резкими, ибо вызываются эмоционально заряженными комплексами, превращающими эго в лилипута, и живущими своей непоследовательной, часто безжалостной жизнью. Иначе говоря, мужчины и женщины, «расстроенные» отношением партнера, должны научиться отличать свои истинные чувства - кого-то или чего-то, для них подходящего, - от эмоциональной реакции (исходящей из комплекса). Например, женщина, которая раздражается на своего мужа, может саркастически смеяться или, подавив свою ярость, разговаривать, крепко стиснув зубы. «Мой дорогой прошелся по мне катком, - говорит она, - он был таким холодным и бесчувственным». Это может быть правдой, но и правда может находиться под влиянием комплекса.

Многие женщины, которые любят считать себя сознающими буквально все, беспомощно меняют своего мужчину «чувственного типа» на «мыслительного», но бесчувственного (но при этом эмоционального) мужчину. Их собственный отцовский комплекс вступает в схватку с партнером, подвергая насилию именно тс чувства, над которыми они так долго работали в процессе переживаний. Жизнь снова становится пустой: «ну и что?» Не обладая женственным сознанием, воздающим должное нашему чувству, мы барахтаемся в эмоциях, которые могут стать совершенно необузданными и потащить нас следом за собой. Если мы можем научить внутреннюю маскулинность ценить свою женственную чувственность, наши партнеры как-нибудь смогут понять, какая вокруг царит агония.

Десять лет Джейн работала над формированием ценностной системы, укрепляя внутреннее бракосочетание. Затем мы снова обратились к ситуации, в которой сильный отцовский образ требовал от нес того, что она просто не могла ему дать. Когда она отстаивала свое категоричное НЕТ, болезнь свалила ее с ног. Джейн понимала свою зависимость от отцовского комплекса. Она осознавала угрозу внутреннего разрыва вследствие ложного внутреннего брака между тенью и осуждающим анимусом. При чтении следующего отрывка из ее журнала ясно виден возникший у нее паралич:

Получается, будто я нахожусь сразу в двух местах. Чувствую, что моя жизнь только начинается, как если бы все, на что я надеялась, теперь стало возможным. Но мне пятьдесят лет, и я вдруг испугалась, что сон, который мне приснился, мог оказаться ложным. Двери открываются, но я никогда не могла представить, что там была; другие двери закрываются. Происходит так, будто чудесным образом слились воедино два потока моей жизни. Не зная, как это получилось, я все-таки пришла. Тайный сон, на возможность которого я не могла даже надеяться, и все, сделанное мной, казавшееся несущественным, теперь стало иметь прямое отношение. Я чувствую, что мне тридцать, как если бы моя жизнь только началась, а я не могу от нее взять все, что нужно. Труднее всего принять решение, потому что мне нужно напряженно работать, чтобы находиться здесь, а я не чувствую, что к этому готова. Когда я вижу, что могу иметь то, что нравится, на меня находит ужас. Я чувствую себя эгоисткой. Реальное последствие - правая дверь, через которую нужно пройти, - потерялось в мириаде рациональных причин, почему я не могу иметь то, что необходимо моей душе. Под воздействием какого-то чуда я стою в своем королевстве, но при этом не могу его назвать. Неужели это из-за моей невротической непригодности? Или же я боюсь взять на себя ответственность за то, чтобы остаться самой собой? Или же это поток, несущий меня к какой-то неизвестной судьбе. Я это понимаю, но чувствую лишь смутное доверие.

Джейн держит в руках ключи от жизни, но чтобы их получить, ей пришлось очень напряженно работать. Почему же тогда, объясняя свой успех, она использует выражение «под действием какого-то чуда»? Неужели она не может признать пополнение собственных сил? Все свои труды она сложила к ногам другого человека, имеющего над ней власть. Не осознав это полностью, Джейн оказалась в объятиях именно того отца, от власти которого она так долго старалась освободиться. В результате напряженной работы она обрела ключ, который мог ее освободить из тюремной камеры отцовского комплекса, но не могла вставить егб в замок. Таким образом, Джейн пришлось очень тщательно следить за тем, кто в ее бессознательном нес ответственность за это «чудо». Возможно, она не была готова к тому, чтобы открыть в себе духовное видение. То, что она считала чудом, вполне могло иметь связь с держащим ее в страхе и трепете волшебником-отцом. Даже хуже того: повернув ключ, она могла услышать отцовский смех с другой стороны двери. Духовное видение могло появиться, лишь если бы она смогла творчески открыться таким возможностям, войдя в контакт со своей маскулинностью.

У Лин, также сосредоточенной на соотношении маскулинной и женственной энергии, совершился совсем иной, чем у Джейн, внутренний теневой брак. В результате душевно-телесной работы она привнесла в свою женственную плоть новую жизнь, по тогда ее позитивный материнский комплекс стал слишком строгим и сгладил ее творческую маскулинность. Таким образом произошло внутреннее теневое бракосочетание между матерью и импотентом-анимусом. Ей приснился сон, в котором, по ее словам, «был призыв к восстановлению целого нового слоя бессознательного».

Муж моей подруги Сью находится в госпитале, готовясь к трансплантации сердца. Его врачи-иностранцы, и с ними трудно общаться, однако я поняла, что они совсем не уверены в том, что он выживет. Сью берет на себя свою долю ответственности за его болезнь. Я лишь плачу и плачу.

Давая ассоциации к сновидению, Лин снова зарыдала.

«Сью - плохая мать. Когда она встретились с Давидом семь лет назад, он был в университете инициатором всех инноваций. За свои идеи и способность к их воплощению он пользовался заслуженным уважением. Сью совершила духовное странствие, работая над своим телом. Она убеждена, что социальные институты разрушают людей, что идеи и слова не дают выхода внутренней истине. В своей фантазии она воображает Утопию, где и она, и Давид, два одиноких первопроходца, воплощают само совершенство. Он отказался от своей должности и не может найти новую. Он не берет на себя ни за что никакой ответственности. Сыо не может видеть, что разбила ему сердце, что он любил университет, любил мыслить и произносить вслух свои мысли. Она не может видеть, что его уничтожила ее фантазия. Если я что-то скажу, она будет считать, что я «святее Папы Римского. Это настоящая власть».

«Я ничего не знаю об этих врачах-иностранцах. Я не могу с ними общаться, поскольку они не разговаривают хорошо по-английски, но я знаю, что у них нет уверенности в том, что трансплантация пройдет нормально».

«Что для меня это значит? Сью - моя тень. Я должна видеть, как я бессознательно предаю свою маскулинность. Как моя тень разрушает душу моего внутреннего мужчины? Как она вытаскивает из его работы самое главное и затыкает ему рот? Я рыдаю из-за своей тени, из-за се бессознательной разрушительной силы. Ее можно восстановить лишь в состоянии человеческой любви. Эта любовь родилась в скорби, которую мы переживаем, потому что злая ведьма бессознательно изуродовала наше тело, и мы увековечили это уродство в себе, в тех, кого любим, и в Земле. Мать-ведьма не настолько сильна, чтобы взять на себя ответственность за уродство и гибель других, но в данном случае эго сна сталкивается с разбитым сердцем маскулинности».

Перед тем как Лин приснился этот сон, она в течение нескольких лет работала над интеграцией образа своей стремящейся к власти матери, в особенности над ее сексуальной установкой, которая, по ее мнению, повлияла на импотенцию мужа. Выбравшись из этого тупика, она тотчас столкнулась с такой же матерью-ведьмой в установке по отношению к собственной творческой маскулинности.

Во время работы над сном внимание Лин было по-прежнему сконцентрировано на душевно-телесной сфере. Она открывала свое тело Софии вместе с любовью, которую ей удалось освободить от проклятья злой ведьмы. Она неохотно говорила вслух о том, что происходило с ее телом. Она не представляла себе, что подвергается гиперкомпенсации, надевая шоры на своего Эроса (близость) и не видя, как сужение сознания воздействует па се Логос (способность к анализу). Разделяя их, не позволяя телу превратиться в Слово, она тем самым извлекала из маскулинности сердце. С «иностранными врачами трудно общаться»; таким образом, эго сна не может понять, что, собственно, происходит.

Кажется, в сновидении предполагается, что после довольно дли тельной работы по излечению своей женственности, которое продолжается до сих пор (в сновидении тело представлено образом Сью), Лин необходимо обратить внимание на то, что происходит с ее маскулинностью. Возможно, ей необходимо найти способ дать голос новому сердцу и окружающему ее миру. Как многие женщины, Лии не любит проговаривать вслух, доводя до уровня окончательного осознания действующую в ней энергию бессознательного, даже несмотря па признание в этом страхе существования древнего расщепления между душой и телом.

Мотив трансплантации сердца нередко встречается в современных снах. Предполагает ли он, что при таком резком переходе от злой матери-ведьмы к Софии старое сердце в состоянии его выдержать? Требует ли этот переход от личной власти над дочерью к открытому сердцу, через которое протекает любовь, пересадки нового сердца? Будет ли обладать это сердце силой, достаточной для наполнения новым отношением к любви? Сознавая этот переход в сфере женственности, сможет ли теперь маскулинность осветить это сознание новым звучанием: «Слово стало телом». Возможно, первый шаг будет заключаться в том, чтобы научить наших «иностранных врачей» лучше говорить по-английски, имея в виду, что следует научиться говорить вслух о процедуре трансплантации гораздо яснее для более полного ее осознания. Когда ведьма-мать сможет выпустить на свободу открыто заявляющего о себе носителя нового, тогда, наконец, невеста сделает первые стежки вышивки на своем свадебном платье.

Пагубная сторона энергии ведьмы находит довольно жестокое воплощение в произведении Д.Г. Лоуренса «Радуга». Хотя это описание леденящей энергии бессознательной женственности сделано мужчиной, женщины слушают приведенный ниже отрывок с понимающим блеском в глазах:

Какое-то время она стояла, затопленная лунным светом. Она представляла себя лучом сияющей энергии. И боялась самой себя. Взглянув на него, на его теневое, нереальное, призрачное присутствие, она вдруг почувствовала, как ее тянет к нему. Ей захотелось увлечь его с собой, схватить и разорвать его на куски. В кистях его рук и запястий чувствовалась огромная твердость и сила, похожая на твердость клинка. Он был позади, подобно тени, которую она хотела рассеять, разрушить, как разрушает темноту лунный свет, покончить с ним, что-то с ним сотворив. Она смотрела на него, и взгляд ее становился ясным и одухотворенным. Она его соблазняла.

А присущее ему упрямство заставило его обнять и втянуть ее в область тени. Она подчинилась: позволила ему попытаться сделать то, что он мог. Он растянулся, прислонившись к скирде соломы, держа ее в руках. Торчащие из скирды соломинки жалили его сотнями острых, обжигающих уколов. Однако он упрямо не выпускал ее из своих объятий. И тогда очень робко его руки стали двигаться по ней, по соленой небольшой сверкающей поверхности ее тела. Если бы он только смог окутать ее сверкающее, холодное, обжигающее солью тело гибкой сталью своих рук, обнять ее, захватить ее, повалить ее, наслаждаться ею до сумасшествия. Он проявлял деликатную настойчивость, но при этом направлял всю свою энергию, чтобы ее окружить, чтобы обладать ею. И всегда она пылала и сверкала и была тверда и мертва, как кристалл соли. Хотя все его тело было пылающее и растравленное солью, будто пораженное и разъедаемое сильным ядом, он по-прежнему упрямо думал, что в конце концов сможет совладать с нею. Даже впадая в безумие, он искал губами ее губы, несмотря на то, что это походило на встречу лицом к лицу со смертельным ужасом. Она ему поддалась, и он изо всех сил навалился на нее, его душа не прекращала стонать.

Она его поцеловала, и он почувствовал, каким жестким был ее поцелуй, каким жестким и диким и обжигающе-растравляющим, как сам лунный свет. Он качался, вкладывая всю силу, чтобы отвечать на ее поцелуй, чтобы его продолжать, оставаясь в слиянии поцелуя. Но твердо и настойчиво она на него взобралась, холодная, как луна, и обжигающая, как едкая соль. И пока постепенно его теплая мягкая сталь уступала и поддавалась все больше и больше, она становилась все более свирепой, растравляющей, наносящей порчу и разрушение, наподобие самой жесткой разъедающей соли, окружающей последний оплот его существования, разрушающей его, несущей ему в поцелуе гибель. А ее душа, затвердевшая в победном триумфе, вместе с его душой растворились в агонии и самоуничтожении. Так она и держала его там, употребленную и уничтоженную свою жертву. Она испытывала восторг: его больше не существовало.

Энергия Медузы, которая может охватить женщину и заставить се «увлечь с собой» мужчину, «схватить и разорвать его на куски», - это энергия, которая может охватить ее собственную маскулинность, сделав ее импотентной, «употребленной и уничтоженной жертвой».

Мужчины с полным основанием могут связывать эту холодную, свирепую, разъедающую часть темной стороны женственности с соблазном зла и разрушением плоти. Попав в ловушку Медузы, мужская анима оказывается заключенной в мрачной пещере. Душа мужчины «растворяется в агонии и самоуничтожении». То же самое справедливо в отношении женской души и ее творческого духа.

Одним аспектом мрачной пещеры является бессознательное тело, застывшее, как айсберг, при полном отсутствии личного чувства, ужесточенное стрессами и неосознанными потребностями: больше работать, больше достигать, получить больше денег, увеличить власть, больше пить, больше курить, больше есть, больше заниматься сексом. Каждый человек, мужчина или женщина, пребывающие в бесчувственном теле (появляющемся в сновидениях в образах замерзших людей, снежных пейзажей и непроницаемого стекла), являются жертвами Медузы, постепенно превращающими в камень себя и своих любимых. Ничто не получает личную, чувственную оценку. Все чувства частично заперты, ибо открыть их - значит разбудить спящий вулкан.

Однако эта энергия Медузы может быть воодушевляющей и укрепляющей. Если мы отважимся пойти на риск, спустившись вниз, от головы до торса, мы можем во мраке найти свою душу и задать вопросы, которые ее расшевелят, открывая каждый ее закуток в процессе доведения до сознания. Тело становится воплощением, взгляд - озарением. София, телесная мудрость, начинает свое движение в душе. Душа переживает себя как часть Шекинах, творческого света, Невесты Бога. Вместо того чтобы оставаться темной пещерой, тело становится откровением Божественной красоты. Сердце превращается в брачную обитель, где душа, живущая в пространстве и времени, открывается духу, отстраненному от жизни и смерти. Это любовь Жениха и Невесты.

Не осознавая премудрости Софии, озаряющей не только наше тело, но и тело творения, мы будем испытывать недостаток кардинальной связи с собственным чувством. Мы судим своими мозгами, забывая, что имеем сердце, легкие, кишки и селезенку. Кроме того, в силу человеческих ограничений нам определенно не хватает настроя своего окрыленного духа. Без воплощения души в человеческом чувстве не может проявиться дух. Он летает, как ангел, не имея возможности приземлиться; архетипическая энергия явно устремляется вниз, покидая тело сквозь выжженную нишу, требуя любого извращенного утешения, какое только может найти.

Женщина, лишенная контакта с телом, подвержена пагубному воздействию Медузы. С другой стороны, идя на такое воплощение, она испытывает агонию оттаивания, ибо каждая ее молекула становится чувствительной к боли прошлого и настоящего. Во время такой агонии физиологического и психического перехода она может оказаться неспособной к восприятию мужского проникновения. При знакомстве с отверженной Магдалиной, похороненной в пропитанных слезами носовых платках, се совершенная мадонна покидает свой пьедестал и под градом камней или без него прощает себя и свою внутреннюю отвергнутую прелесть. Соединившись, они становятся одной излучающей земной женщиной: ни больше, ни меньше, чем ей было суждено от рождения. «Дом» становится ее телом, принимающим страдания как неизбежную часть стремления души к самопознанию. Если во время такого союза происходит половой акт, душа и тело могут вместе раскрыться проникновению божественной энергии женственности, и женщина познает, что ее сексуальность уже никогда не окажется под властью Медузы. Ее тело - часть Чаши Грааля, через которую познали друг друга София и ее божественный спутник.

Это соединение нашло довольно пикантное отражение в следующем сне:

Я сижу одна на месте богов [на верхнем балконе] старого театра, слушая Малахию Джексон - огромную страдающую Малахит, полную любви и простой веры, с открытым сердцем идущую по земле. Из глубины ее тоскующей души звучит песня: «Его око зрит воробья, и я знаю, что Он смотрит на меня».

При звуках ее голоса я испытываю внутреннюю дрожь. Я чувствую, что готова разрыдаться. Я, высокая и худая, вскакиваю и несусь по ступенькам вниз, одолевая пролет за пролетом, вверх по проходу, прямо к ней в руки. У нее в руках золотой шар. Теперь нас двое, и мы, обнявшись, смеемся и плачем от наслаждения, а между нами висит в воздухе шар.

Этот сон буквально преобразил Дженни - женщину, которой он приснился. Обратившись к нему вновь, она стала «плакать от наслаждения». Произошло соединение противоположностей. Трансцендентная Самость в образе золотого шара разбила каменные стены мира или-или.

Вдохновляемая совершенством богов, Дженни страдала анорексией. Ее приверженность диете постепенно приближала ее к физической смерти. Отлучив свое тело от пищи, она отлучила себя от хорошего настроения, возникавшего во время общения с друзьями, от веселья и дружеского застолья. Со временем тело отлучило ее от сексуальности, здоровья и огромной жизненной силы, которыми наделила се природа. Ее желание телесного совершенства смешивалось с равным по силе желанием совершенства духовного, а ее любовь к Христу в сочетании с сильным положительным отцовским комплексом, сыграла с пей злую шутку, отдав во сласть демона, соблазнившего ее отстраниться от жизни. Она оказалась вместе с богами, то есть в одиночестве.

Все, что Дженни так категорично в себе отрицала, она видела во сне у Малахии Джексон. Не получая со стороны Малахии никакого отвержения, она полюбила се уникальную способность смеяться, плакать, любить, петь о своей вере, широко открыв сердце,

«Ее тело соответствует размерам се души, - говорила Дженни. - Любая женщина, которая может дать мне знать, что Божье Око зрит воробья, тем самым сообщает мне, что я принадлежу вселенной. Я не одна. Ее прерывистое пение открывает шлюзы моего сердца. Я любила женщину, которой я была. Я любила клоуна, певицу, любовницу, верующую - любила их всех. Господи Боже, какой долгий путь вниз по этим ступенькам - вокруг и вниз, вокруг и вниз, вниз по длинному опасному пути - прямо вдоль моей спины вниз от головы до копчика».

Четыре года Дженни работала со снами и занималась душевно-телесной работой. На анализ ее привело одиночество, а не страх смерти. Она называла его «одиночеством патриархальности». Ее способность к действию, ее сила и даже ее любовь были явной позой. В глубине души она знала, что «могла чувствовать [себя] замыкающейся при возникающей близости». Долгий путь вниз заставил ее обратиться к собственной лжи.

«Я прошла через отверстие в душе, когда пыталась быть мягкой и спонтанной, - говорила она, - от своих претензий я лезла на стену. Я ненавидела совершенную личину не меньше, чем инстинктивные желания. Без пищи я стала слишком слаба, чтобы что-то страстно желать. Мое тело перестало для меня существовать, и мой любимый комплекс ослепил меня Светом».

Дженни часами сидела за своим журналом, доводя до сознания все ложные идеалы, различая образ, который был на нее спроецирован, и аутентичность личного Бытия, отделяя комплекс от истинного Света.

Долго сдерживая напряжение в душе и теле и чувствуя свою зависимость от содержания сна, Дженни быстро восприняла золотой шар как проявляющуюся в Черной Мадонне Самость. Она созерцала шар в собственном священном храме и впервые ощутила свое тонкое тело как драгоценный кувшин, излучающий изнутри свет. Чтобы укрепить Чашу Грааля, сохранив ее связь с эго, но не отождествляя с ним, она совершила ритуальное жертвоприношение ложных идеалов. В процессе этого ритуала подчиненность эго, страх одиночества в объятиях демона любви превратились в любовь перед ликом Христа. Она приняла себя как женщину, достойную великой любви и способной на нее.

Угнетающая маскулинность, незримо разрушившая хрупкую женственность Дженни, заставившая се стремиться к совершенно лишенному чувства нечеловеческому идеалу, - это собирательный образ, с которым сталкиваются многие женщины в борьбе за достижение успеха в мире, из которого они частично выпали. Чтобы спуститься с божественного Олимпа в объятия Малахии Джексон, необходимо либо уничтожить этих богов, либо как-то кардинально их изменить. В более широком контексте современной Америки, Малахия Джексон в образе Черной Мадонны становится реформатором, которого мы, из-за специфики своей культуры, все еще боимся обнять, хотя предполагаем ее существенную ценность для нашего выживания.

Позволив зрелому Эросу проникать во внутреннюю и внешнюю маскулинность, мы получаем решение одной из важнейших задач. Мужчины часто рыдали в моем кабинете, повторяя: «Я думал, все было хорошо. Я не ведал, что творил. Я ее совершенно не понимал». А женщины, рыдая, говорили: «Когда я стала ему больше всего доверять, он ушел. Я не понимаю его».

Эта щель непонимания существует в чувственной оценке. В китайском символе внутреннего бракосочетания ян отчасти содержит инь, а инь отчасти содержит ян. Регламентирующая маскулинность, принимающая свое превосходство как само собой разумеющееся, требует столько же силы и бдительности, сколько требуется для обуздания дикого скакуна, никогда не ходившего под седлом. И мы не рискнем использовать кнут, который в конце концов уничтожит его дух.

Однажды ко мне в кабинет вошел мужчина, очень бледный и болезненно изможденный. Он только что вернулся с заседания, которое, как и предвидел, должно было проходить в рамках обычной логики и эффективности. Вместо этого он столкнулся с выражениями чувств. «Скажу вам, - произнес он, - если мужчины когда-нибудь доберутся до своих чувств, это может их погубить».

Этот человек относился к мыслительному типу, и всю жизнь его чувства находились у него под пятой. Таким образом, возникла очень веская причина чрезмерной тревожности, ибо он чувствовал в животе кипение вулкана. Многие женщины во время своего странствия к осознанию несколько лет пытались освободить свой вулкан каким-то цивилизованным способом. Мужчины тоже начинают осознавать у себя наличие вулкана.

Случалось и так, что когда я пыталась на лекции объяснить, почему мужское поведение так опустошает женщин эмоционально, мужчины просто вставали и уходили. После появилась возможность спросить, почему они ушли. «У меня была очень похожая ситуация в жизни, - сказал один из них, - я не смог ее разрешить, а с другой стороны, не мог больше переносить такое положение вещей, представляя, что чувствует она». Столкновение мужчин с чувствами, которые они испытывают, опрокидывает их в бессознательное, при этом часто с серьезными телесными симптомами.

Я далека от предположения, что через эту пропасть когда-нибудь перекинут мост. Оба пола обладают характерным таинством, которое необходимо признать. Однако не следует отбрасывать в сторону степень ранимости мужчин и последующую потерю чувственности. Сердечный приступ по-прежнему остается убийцей номер один в современном обществе. В процессе развития сознания тело будет вести себя, как осел, которому говорят «прощай». Мужчинам не меньше женщин следует знать, что их душа нашла себе земное пристанище в их любимом теле. «Вот я какой. Каждая клеточка тела говорит мне о моей ценности - не для моей персоны, а для меня». Чувства, находящиеся в этой обители, заслуживают доверия, ибо они опираются на реальность.

Создание сосуда, воспринимающего свет маскулинности, - нелегкая задача и для мужчин, и для женщин. Роберт был мужчиной, обладающим притягательной, очаровательной внешностью; он писал и играл в театре.

«Я не работаю по методу Станиславского, - говорит он, - и не вживаюсь в роль. Я работаю, используя разные техники, и беру их из реальной жизни. Я никогда не знаю, какие человеческие струны собираюсь затронуть, но что бы ни затронул, я использую для того, чтобы отточить роль, которую играю. Я осознаю свою роль больше, чем человек, которого я играю. Меня часто приводит в бешеный восторг, что публика этого не понимает.

Я часто ощущаю себя на гребне эмоциональной волны зала, словно управляю виндсерфингом, когда ветер дует прямо из зала. Я часто сознаю, что манипулирую зрителем, хотя меня никогда в этом не обвиняли. Представление никогда не доставляет мне большого удовлетворения. Оно ощущается как трюк. То, что в нем было, растворяется в аплодисментах. Это дом, в котором нет хозяина. Анима, которая присутствует во сне, никогда не появляется в спектакле. Представление не имеет ничего общего с душой».

В процессе борьбы за то, чтобы войти в контакт со своим внутренним страданием, своим ощущением «пустого дома», Роберту приснился следующий сон:

Я нахожусь в очень большой, узкой, стальной ванне старого образца, позволяющей погружаться в нее во весь рост. Она белого цвета, внутри нее находятся скульптуры, как на греческом фронтоне. Она похожа на священный объект, где происходит инициация. В ванне совсем немного воды, но едва я в нее погружаюсь, вода переливается через край. Суровая фигура, в которой я узнаю директора художественного колледжа, куда я поступил сначала, неодобрительно на меня смотрит. Я прикинул, что вода больше не будет выливаться через край. Но едва я снова погрузился в ванну, вода полилась на пол. «Что, ты опять все сделал по-своему», - выпалил директор. На этот раз я понял, почему это случилось. Погружаясь в ванну, моя нога взволновала воду на одном конце ванны, и она полилась через край. Я с облегчением вздохнул, поняв, в чем проблема, хотя вижу, что мое объяснение никак не повлияло на раздражение директора. Я вылез из ванны и собрался ее почистить. Ищу порошок для мытья ванны, но мне говорят, чтобы я его не трогал. Нахожу маленькую щетку и начинаю скрести ванну. Эту ванну очень тяжело чистить из-за множества выемок и щелей в скульптурах. Вместе со мной ванну чистит женщина. Я узнаю в ней девушку, которая училась со мной первые шесть лет.

«Я была в Лондоне и Нью-Йорке, - говорит она, - а сейчас по ряду причин вернулась сюда и чищу ванну».

В ассоциациях к этому сновидению Роберт, широко улыбаясь, с изумлением вспоминал девушку. «Однажды, играя в прятки, - смеялся он, - мы забрались в большой гараж напротив стоящего автомобиля. Я сел на бампер. Она села рядом и поцеловала меня. Я столько лет не вспоминал о ней».

Роберт, как и многие другие сновидцы, увидевшие во сне свою первую любовь, изумляются, почему их возлюбленная приснилась им именно сейчас. Внезапно их тело наполняется душевной силой, а их улыбка становится несколько смущенной. Они отворачиваются, представляя себе фотографию, которая приводила их в трепет, когда они были еще подростками. «Она была богиней, - шепчут мужчины». «Богом», - смеются женщины.

И это действительно так. Те первые стрелы, вылетавшие из нашей юной души, несли с собой самые чистые проекции. Они несли любовь, доверие, надежду и всю нашу детскую веру в божественное единение. Концентрация па этой первой проекции могла нам дать очень хороший образ внутреннего спутника. Это отношение было незрелым, но в нем скрывалась возможность. Такая фигура часто появляется в более поздних сновидениях в образе frater mysticus (брата) sorror mystica (сестры) в алхимическом бассейне.

Эта самая первая любовь требует к себе пристального внимания. Распознавая спроецированный материал, мы можем видеть такую же проекцию в любых серьезных отношениях. Частично эта проекция невротична, частично несет в себе подлинное стремление к соединению с Возлюбленной. Сама проекция может превратиться в предателя: для мужчины - это девушка, запертая в башне; для женщины - доблестный рыцарь. Если не распознать проекции, эти внутренние образы вас в конце концов предадут. Мы не можем переключить внимание на другого человека, чтобы заполнить процесс, происходящий в нашей душе. Внутреннее бракосочетание - это божественное бракосочетание, светский брак- это брак между людьми.

Роберт увидел в ванне старого образца «священный объект, где происходит инициация».

«Даже во сне, - говорит он, - я не могу понять, почему при таком малом количестве воды в ванне она переливалась через край, когда я опустил ногу. Логического мышления здесь явно недостаточно. Я знаю, существует более глубокая реальность, которую логическое мышление не затрагивает. Я стараюсь установить равновесие, поэтому вода в ванне спокойна, однако она начинает волноваться, поэтому что-то не в порядке. Невозможность погружения - это не ответ. Единственный ответ на этот вопрос не имеет ничего общего конкретно с моей ногой, а именно с точкой опоры. Я настойчиво пытаюсь найти точку опоры в ванне, в ванне, переполняющейся спонтанным потоком бессознательного. Несмотря на то, что это точка опоры, а не контейнер. Сон мне говорит, что я должен почистить ванну, но данным моющим порошком этого сделать нельзя - чисто практический взгляд.

«Пока я буду упорствовать в своем поверхностном взгляде на существующее положение вещей, который я отождествляю с конвенциональным обществом, я обладаю, по крайней мере, псевдоидентичностью. Псевдоидентичность возникает при условии соответствия приемлемому шаблону и подражания установкам рационально воспринимаемой реальности. Поступая так в колледже, я считал себя способным двигаться дальше. Но выйдя за рамки конвенций, я стал охватывать более широкие возможности и неконвенциональные идеи. Открылись шлюзы реальности, которая считалась конвенциональной, и я увидел путь, а жизнь показалась мне практически бесконечной. В колледже не было соответствующего помещения; по крайней мере, я не думал, что оно там было. Если ванна - это место рождения, тогда я борюсь за то, чтобы ухватить саму его тень, как если бы моя инициация проходила в конвенциональном мире. Вот почему там так мало воды. Изменение этого не имеет ничего общего с рациональными обоснованиями. Это ничего не меняет. Директор по-прежнему раздражен. Мое эго сна не нашло удовлетворения.

«Ванну приходилось чистить, «вылавливая блох», вычищая внутри в самом низу барельеф - воплощение архетипических образов. Они содержали в себе аниму, а вовсе не строгого, недовольного отца. Мои чувства оставались со мной и в Нью-Йорке, и в Лондоне, во время моего посещения картинных галерей, концертов, музеев, но того, что я там искал, - не было. Теперь она появилась на первой стадии инициации - во время первого поцелуя. Совместная чистка ванны - подготовка контейнера - исключала недовольного отца и, по-видимому, позволяла продвинуться дальше. Тогда переполнение ванны имело бы совсем другой смысл. «Моя чашка налита до краев» - далеко не спонтанное по своей сути извержение в свободных ассоциациях бессознательного стало бы, как в двадцать третьем псалме, Благодатью.

Вместо недовольного директора Господь в качестве моего Пастыря повел бы меня по водной глади. Для меня это образ равновесия между сознанием и бессознательным; иными словами, я нахожусь в ванне со священной водой инициации. Я как бы превращаюсь в сосуд, содержащий воду».

Рассуждая дальше над содержанием своего сна, Роберту вспомнились рассказы матери о беременности. Беременность была очень тяжелой, и во время родов его ноги появились раньше головы. Мать мечтала о девочке, а отец вообще не хотел второго ребенка. Таким образом, появившись на свет, он оказался на руках разочарованной матери и отвергающего отца. Он ушел от невыносимой реальности, перейдя в архети-пический мир изобразительного искусства, музыки, театра.

Когда Роберт рос, его мать гиперкомпенсировала отстраненность его отца. В непрекращающихся ссорах Роберт идентифицировался с матерью, постоянно стараясь установить связь между родителями. Создавая свой контейнер, Роберт осознавал собственные фантазии, характерные для противоположного пола, трансвеститов, а также свою гомосексуальную тень. Женщины, отцы которых были разлучены со своими отцами, должны также осознавать подобную тень своей маскулинности.

Сновидение как бы предлагает Роберту: если он восстановился после родовой травмы и отцовского отвержения, ему и его аниме после второго рождения следует приготовиться к крещению в купели. Образ купели привел к появлению новых ассоциаций из одного эпизода его детства, когда он мог вспомнить ощущение близости к отцу. Пытаясь совершить «самый грешный поступок», он намеренно разлил в церкви святую воду из святой купели. Когда он рассказал об этом родителям, отец ответил нечто, изумившее его на всю жизнь. Он сказал: «Пошли со мной». Первый раз в жизни он почувствовал, что они были отец и сын, «самая необычная для нас ситуация». Они подошли к дому пастора. Хозяин открыл дверь. Затем Роберт услышал слова, которые еще больше его изумили: «Мой сын пришел извиниться за то, что сделал». До этого момента Роберт ни разу не слышал, чтобы его отец называл его «мой сын». Он сделал, как сказал отец. Пастор принял его извинения.

Когда отец и сын вместе шли домой, мальчик почувствовал странное ощущение окрыленности. «К дому пастора шел один человек, а вернулся другой, - сказал Роберт, - я совершил плохой поступок, но оказалось, что все можно исправить».

Эта ассоциация несет в себе предположение о том, что Роберт, умышленно пролив святую воду, а затем признавшись в этом, бессознательно брал на себя ответственность и вину за свое невольное рождение. И то и другое он ощущал как нежеланный ребенок, одно существование которого разъединяло родителей."Дети, которые несут такую вину, бессознательно нарушают социальные нормы и правила, пока не сталкиваются с родительским наказанием или судом. Они чувствуют, что их не должно было быть, и придумывают, как сделать себя незаметными, одновременно с этим совершая правонарушения, повторяющие травмы, полученные ими при рождении. Когда они, наконец, сталкиваются с этой травмой, «преступность деяния» достигает осознания, и они больше не совершают преступлений. Вместо ощущения, что их не должно было быть, и принятия па себя роли невидимки, они могут осознать, что не заслуживают ненависти за издержки родительского брака. Они несут ответственность за свою жизнь, оставляя па долю родителей их собственную ответственность.

В этом сновидении появляется именно такая возможность. Роберт может самостоятельно возродиться в чистой воде. Чувство ценности, которое он проецировал па своих зрителей и в театре, и в жизни, «не оставляя никого дома», теперь находится вместе с ним в ванне. Духовное рождение может состояться в процессе торжественного установления отношений между ним и его анимой, а вовсе не через застывшее совершенство архетипического мира в образе греческого барельефа, в результате тщательнейшего «вылавливания блох» во внутренних и внешних отношениях.

Признание этого рождения весьма существенно при прочтении сновидения, ибо позволяет признать архетипический характер образов и необходимость придания им ценности. Эту ценность Роберт не мог привнести в сыгранные им роли или в написанные им тексты. Именно здесь роль аналитика оказывается ключевой. Ассоциации сновидца: купель для крещения, выливание святой воды, визит к пастору вдвоем с отцом - все должно иметь отношение к сновидению. Простое следование образам, без сознательного наполнения содержания сна ассоциациями, может лишить сновидца связи с жизненной энергией, способной исцелить травму. Чтобы не просто видеть образы сновидений, как смотрят фильм, которым нельзя управлять, сновидцу необходимо эго-сознание, облегчающее связь с этими образами. С другой стороны, анима будет оставаться или в Лондоне, или в Нью-Йорке, или под стеклянным куполом удовольствия. Для создания сосуда, принимающего копье, требуется энергичное копье. Они неотделимы друг от друга.

В этой главе мудрые девственницы чистили свои лампы, а затем наполняли их свежим маслом. Они не знают ни точного дня, ни часа, когда придет жених.

Младенческие мысли

Если я делаю все правильно, меня принимают такой, какая я есть

Женственность означает подчинение, бездумность, неопределенность. Мужчины не любят мою женственность за исключением постели

Я играю роль взрослой женщины, чтобы скрыть маленькую девочку, которой в действительности являюсь. Я боюсь, что об этом узнают

У меня должен быть мужчина. Я чувствую, что ничего из себя не представляю, если нет мужчины, который меня любит, и мое тело без секса становится мертвым

Я могла и заткнуться. Придумала хорошую мысль, но ее оставили без внимания. Мужчина сказал глупость, но его услышали

Я почувствовала, что хочу опять купаться в лягушатнике. Тогда исполнятся все мои желания. В этом лягушатнике полно других детишек

Я боюсь свободы. Я ничего не ожидаю и потому никогда не бываю разочарована

Иногда я отказываю себе в страданиях. Предпочитаю пойти на утес и выпить виски

Мысли девственницы

Я не хочу платить за отношения ценой собственной реальности

Я не могу оставить вокруг эту развешанную на уши лапшу. Мне следует прямо сказать об этом. Я должна познать свою свободу, чтобы я могла делать собственный выбор. Я отбрасываю старые ярлыки

Я смела. Смелость вместе с тем означает нервозность

Я стараюсь узнать, какой крест уготовил мне Господь и когда я сотворю свой собственный. Трудно действовать в неопределенности и трудно жить без близости. Я все еще хочу себя спросить, много ли я хочу от жизни, следует ли мне больше давать, чем возвращается обратно

Потребуются долгие годы, чтобы из моей маленькой девочки вырастить зрелую женщину. Теперь я готова сказать, кем являюсь в повседневной жизни: своим голосом, своим телом, своей одеждой, своими ценностями

Если ты ищешь симбиотических отношений, любая граница - это самоуничтожение

Никто не в состоянии убить мой сон. Ни родители, ни армейские служащие, ни Вьетнам

После смерти и возрождения мы не обещаем себе дорогу, устланную розами, не так ли?

7. ЖЕНИХ

Ты искал меня? Я в следующем ряду,

Мои плечи напротив твоих. Тебе меня не найти ни в щелях, ни в индейских усыпальницах, ни в синагогах, ни в соборах, ни на церковных службах, ни на кухнях, ни в ногах, обвитых вокруг твоей шеи, ни в вегетарианстве. Когда ты действительно ищешь меня, увидишь внезапно - ты найдешь меня в крошечном домике времени. Кабир говорит: Ученик, скажи, что такое Бог? Он - дыхание внутри дыхания.

Роберт Блай. «Книга Кабира»

Верно, что неизвестное - это самая большая потребность в интеллекте, хотя никому не придет в голову за это поблагодарить Бога.

Эмили Диккенсон. «Письма»

Все величайшие и самые важные жизненные проблемы в определенном смысле неразрешимы. Так и должно быть, ибо они служат выражением необходимой полярности, присущей саморегулирующейся системе. Их никогда нельзя разрешить, их можно только перерасти… Это «перерасти»… в последующем восприятии будет состоять в переходе на новый уровень осознания. На горизонте у человека возникают какие-то более высокие или более широкие интересы, и вследствие такого расширения его видения неразрешимые проблемы теряют свою остроту… То, что на нижнем уровне приводило к жесточайшим конфликтам и неуправляемым всплескам эмоций, с более высокого уровня человеческого сознания кажется бурей в стакане воды. Это вовсе не означает, что гроза теряет свой реальный смысл, но вместо того, чтобы оказаться в ее власти, человек теперь находится над ней.

К.Г. Юнг

Дай мне рыбу,

Я съем ее сегодня.

Научи меня рыбной ловле,

Я буду сыт всю жизнь.

Китайская пословица

С точки зрения мифологии эта книга исследует психологическую пустыню внутри и вокруг Короля-Рыбака. В поэме Т.С. Элиота «Пустынная земля», опубликованной в 1922 г., нашли свое явное отражение и сознание, и бессознательное этой необитаемой земли XX столетия. Это время, когда мы все тщетно искали путь из духовной пустыни, которую иссушила западная цивилизация.

Элиот заканчивает свою поэму так: «Шанти, шанти, шанти», а именно так заканчиваются Упанишады, что можно сравнить с выражением «Мир, прошедший через познание». Предполагает ли само по себе присутствие иностранных слов, что наша западная культура больше не содержит в себе воспроизводящей ее энергии? Является ли придание формы отрывкам поэмы, на которые Элиот «разрубил [свои] останки», отчаянной, возможно, даже безнадежной попыткой организовать хаос, который больше не подлежит восстановлению?

Иногда при работе над сновидениями, которые появляются в этой книге, - а многие из них остались за ее рамками - меня одолевала мысль, что они могут тоже оказаться «кучей разбитых образов», неизбежно превращенных в руины нашей уходящей цивилизации. Тогда я обрела надежду в Парсифале, символе современной маскулинности. В начале своего странствия Парсифаль мог себе представить Замок Грааля, то есть его сознание находилось в прямой связи с бессознательным. В центре этого образа он интуитивно чувствовал цель своей жизни, хотя не мог сознательно ее воспринимать. Без такого восприятия он не смог задать вопрос о Граале и копье, которые могли бы исцелить раненого Короля-Рыбака и наполнить жизнью его земли. Его грех был не столь велик, когда он поступал не так, как следовало, ибо не осознавал, как его поступки отразятся на окружающих. Недостаток эмоционального сопереживания позволял ему избегать конфликтов, которые вели к появлению мужской зрелости. Однако он по-прежнему молод; он обладает возможностью сознательно найти связь с женственными ценностями, которые могут омолодить бесплодного короля и его апатичное и одновременно безумное королевство.

Работая в сновидениях с образом раненого короля, важно иметь в виду образ луковичной структуры. Слои личностного комплекса, имеющие отношение к отцу, окружают архетип Бога. Поэтому, уничтожая на одном уровне устаревшие установки, проецированные от родного отца и материнской маскулинности, мы одновременно активизируем глубинные уровни психики, унаследованные нашими родителями от человечества. В сердцевине луковицы находится архетипический образ Бога. На каждом уровне мы боремся с природой бессознательного, которую Юнг называет «чрезмерным консерватизмом, почти гарантирующим, что никогда не случится ничего нового». Он сразу же добавляет, что парадоксальное воздействие бессознательного оказывается «творческим фактором и даже бесстрашным проводником нового».

В процессе постепенного развития социальной организации Земли от племени к нации и дальше - к империи малая степень подчинения должна была становиться все больше и больше. Сейчас мы совершаем скачок в глобальное общежитие, требующий кардинальных изменений в пашем сознании. Последовательность сновидений, в которой появляется старый король, обычно начинается с того, что сновидцу приходится научиться различать известные образы, наделенные властью, снимать романтическое облачение с родительского дома и автомобиля, выбрасывать багаж, который накапливался годами. Отделение того, что представляет ценность, от того, что уже не понадобится, становится жуткой задачей; ее может себе представить каждый, кто покинул свой дом навсегда. Клаттер Клаб, работающий в соответствии с программой лечения анонимных алкоголиков «Двенадцать шагов», был организован для оказания поддержки людям, парализованным тревожностью, возникающей при попытке избавиться от хаоса, в котором они оказались. Они не продвинулись дальше, поскольку не смогли противостоять грузу своего прошлого. (Эти зависимые люди часто видят во сне старую королеву - мать, воплощающую их безопасность.)

Потребность в умении различать собственные и родительские ценности часто вызывает сновидения с движущимися автобусами и поездами, символизирующими движение по широким дорогам, проторенным обществом. Если автобус или поезд оказываются в лесу, сновидец вдруг начинает ощущать себя одиноким, сталкиваясь с потерей наезженной обществом колеи. Пустота пугает. Где же там Бог, отец или мать? Есть ли там что-нибудь вообще? Где, какой, кто же этот Бог? Здесь реальный герой по неизвестным причинам сталкивается с неизвестным. Тогда человек должен установить контакт со своими внутренними законами, со своей внутренней любовью. Это и есть Замок Грааля.

Король-Рыбак правит в Замке Грааля, который, согласно кельтской легенде, находился либо на острове, окруженном водой, либо под водой. В первобытных племенах царь служил воплощением божественного духа племени, который должен был быть плодотворным, а потому зависел от его психического и физического состояния. С точки зрения психологии король (или царь) представляет собой символ Самости (внутреннего бога), воплощенного в человеке и в обществе, которым правит этот человек. В своем труде Misterium Coniunctionis Юнг исследует, как находит свое проявление в алхимии таинство ритуального убийства и смены царя:

Читатель не может не заметить, насколько древней была идея старения Бога и потребности в его обновлении… Точно такая же идея появляется в теме Грааля о больном короле, тесно связанной с таинством трансформации в Мессе. Король - предшественник Парсифаля, которого можно считать освободителем, точно так же, как в алхимии старый царь имеет сына-освободителя или же сам становится освободителем (lapis [камень] в конце остается таким же, как в начале). Далее, нам следует принять во внимание средневековые рассуждения о потребности Бога в собственном совершенствовании и трансформации Ветхозаветного Бога в Бога Любви Нового Завета: ибо, подобно единорогу, его смягчила любовь девственницы, которой он положил голову на колени.

Комментируя потребность в обновлении концепции Бога в развивающемся обществе, авторы «Легенды о Святом Граале» пишут:

Доминирующей установкой сознания является только «правота», когда она согласуется как с логикой сознания, так и с мнением бессознательного. Только тогда возможно соединение их противоположных тенденций в единое целое. С другой стороны, если управляющая установка либо слишком слабая, либо неполная, «жизнь поглощается бесплодным конфликтом». Однако, если прежняя сознательная установка обновилась вследствие своего погружения в бессознательное, из бессознательного появляется новый символ целостности, который оказывается сыном старого короля. Как известно, в «Легенде о Святом Граале» «сыном» был избран Парсифаль, однако уже в самом начале этот процесс трансформации каким-то образом застыл на месте, так что старый король не мог умереть, а с другой стороны, Парсифаль не мог облегчить его страдания.

Король болен в силу расщепления сознания и бессознательного; таким образом, психическая жизнь в его стране находится в состоянии застоя. В одной из версий легенды следы теряются, и процветание восстановить не удается, пока снова не отыщется след. Копье символизирует «человеческую способность постоянно быть готовым различить сущность скрытого символа Бога, что позволяет символу все больше и больше высвобождать для человечества свою неиссякаемую жизнеутверждающую духовную силу». Копье направлено в центр. Грааль содержит то, что существует в центре. С точки зрения психологии следы символизируют возможность появления новой жизни из старых символов. Точно так же, когда застыл образ Бога, превратившись в мертвый стереотип, существующий в коллективном сознании, психические ценности представленные следами, скрытыми в глубинах бессознательного, становятся ценностями, способными трансформироваться и обновить устаревшие концепции.

Страдания и рыбную ловлю объединяют скрытые в глубинах сокровища. Так, например, в иудейской традиции в конце эры Левиафана архангел Гавриил поймает «чистую рыбу», которую станут есть истинно верующие. Поедание ими тела Левиафана станет искупляющим действием. «И во время прихода Мессии разделят между собой эту мессианскую рыбу»". Король-Рыбак ловит рыбу, чтобы как-то исцелиться. Исцеление короля - это цель странствия; мотив исцеления содержится в мифологических персонажах, которые подают на десерт воду.

Легенда о Граале выросла из ритуально- и священно-стерильного мира XI и XII столетий. Читатели, которых заинтересует сходство между той эпохой и нашим временем, могут обратиться к подробному исследованию Эммы Юнг и Марии-Луизы фон Франц «Легенда о Святом Граале», которое обладает исключительной ценностью с точки зрения объяснения символов, существующих в снах наших современников. Что касается рассматриваемой здесь темы внутреннего бракосочетания, легенды проясняют, что Грааль служит копью в той же степени, как копье служит Граалю. Грааль (как внутренняя женственность) достигает сознания, и это достижение символизируется проникновением копья, и точно так же проникновение копья означает доступ в сознание Грааля. Одно присутствует в другом; и оба они неразрывно связаны. При потере этой органической жизнеутверждающей связи между маскулинностью и женственностью остается бесплодие Короля-Рыбака и его пустынное королевство.

Если пройдем через прекрасные руины поэмы Элиота, мы превратимся в Парсифаля, задающего вопрос, который он не осмеливался задать прежде: «Кому служит Чаша Грааля?» Иными словами, как связаны сознание с бессознательным? Пробуждающая сила образов и ритмов зовет нашу душу к творчеству, творчеству, сосредоточенному в вопросе и ответе: в процессе рождения внутреннего брака.

Поэма Элиота, как и легенда о Граале, служит духовному раскрытию, через которое читатели видят блеск копья. Сама структура поэмы заставляет читателя проснуться, и он постепенно начинает осознавать свою воспроизводящую силу. Подсознательная работа - ибо все самое действенное происходит подсознательно - это процесс исцеления внутреннего Короля-Рыбака в увлеченном читателе, процесс, который всегда происходит при чтении лучших поэтических произведений.

Точно такой же процесс существует в сновидениях. Любая серия образов, воспринимаемая с должным вниманием, постепенно раскрывает по частям наличие общего паттерна. Кроме того, на более глубоком уровне индивидуальные паттерны становятся паттерном коллективным, который периодически сталкивает нашу психику с разными проблемами, решение которых определяет дух времени. Полагаю, что ни один поэт не смог лучше Элиота выразить веяние нашего времени. «Кучу разбитых образов», позволившую написать эту книгу, по всей вероятности, можно понять как еще одну сноску к «Пустынной земле», имея в виду попытку участия во все более и более неотложном процессе: исцелении Короля-Рыбака - и личного, и коллективного. Собрав воедино разные образы опустошенной маскулинности, я буду обсуждать в этой последней главе некоторые образы новоявленного жениха, долгожданного короля: не пропахшего нафталином, а совершенно нового.

Элайи была замужней женщиной средних лет и имела взрослых детей. Когда ей год назад приснился приведенный ниже сон, она была в процессе поиска новой жизни: и личной, и профессиональной.

Король умер. Он страдал болезнью, которая в буквальном смысле слова заставляла гнить его тело. Части его сгнившей плоти падали на пол. Его юный восемнадцатилетний сын любил отца и хотел быть с ним рядом, поэтому получилось так, что сгнившие части отцовского тела попали ему на спину и левое плечо. Совет мужчин решил, что он должен смазать йодом пораженное место. Этого мальчик не сделал.

Король лежал на ложе, в короне и королевском облачении, окруженный своими подданными. Королева-Мать встала с ним рядом и позвала мальчика в покои. Сын взял отца за руку, на которую была надета перчатка с драгоценным камнем на манжете, и сказал: «Отец, я так тебя люблю. Ты научил меня кормить моих щенков и заботиться о них, поэтому, когда вырастут, они станут преданными стражами».

Проснувшись, Элайн горько плакала над своим сном: «Мне очень тяжело вспоминать смерть отца, совершившего самоубийство двадцать девять лет назад, - сказала она. - Эмоции, которые я не могла выносить, после гипноза, ушли в глубину. Но вместе с тем сон связан с огромным сдвигом, который ощущается у меня внутри». Знание сказок и мифов помогло Элайн понять, что означает смерть короля, и она смогла почувствовать гнилое мясо свалившихся на нее вытесненных эмоций, едва изменились ценности, привязавшие ее к устаревшим установкам. Вместе с тем королевские персонажи предполагают коллективный сдвиг в психике, предшествующий глобальной социальной революции, происходящей сейчас во всем мире. Король с гниющим телом, в короне и мантии, участвует в ритуальном действии в процессе приближения к смерти.

С ним рядом находится Королева-Мать: в алхимии это мать богов, через которую происходит обновление. Именно она зовет восемнадцатилетнего сына, такого же Парсифаля, к умирающему королю, у ложа которого сын признает свою любовь к отцу и дар, унаследованный от него на всю оставшуюся жизнь.

Когда совет мужчин рекомендует ему смазать йодом место, на которое попала гниющая плоть, он отказывается. Йод - антисептик, превосходное средство для обеззараживания поверхности раны. Мальчик сделал выбор: не избавляться от воздействия отпадающей гниющей плоти отца, то есть взять на себя ответственность за попавшую на него тень патриархальности. Устранение ее в процессе поверхностной чистки не исцелит глубокую рану. В присутствии матери, объемного сосуда, в котором может происходить трансформация, он признает позитивный аспект наследования. Отец дал ему глубинную связь с природным инстинктом, психическим источником обновления. Несмотря на то, что эта связь все еще находится в «щенячьем» возрасте, он научился управлять этими инстинктивными импульсами, чтобы они превратились в преданных стражей, охраняющих к нему доступ.

Собаки или их изваяния до сих пор повсеместно встречаются у входа в дом. В средние века, отлитые в бронзе, они стояли у ног своего умершего хозяина. С точки зрения мифологии они охраняют границу между жизнью и смертью, между известным и неизвестным. Они представляют собой интуитивный мост между сознанием и бессознательным, являясь соединяющими проводниками с психоидным уровнем психики. Собаки бесценны для тех, кто их любит, ибо их любовь является всеобъемлющей, и они отражают внутренний мир своего хозяина, с которым он сам уже мог потерять связь. Воспринимая реакции собаки, человек устанавливает внутренний контакт. Они такие же, как и мы, но иные, они воплощение шага по направлению к очеловечиванию диких инстинктов.

В снах они часто выступают в качестве проводников в потусторонний мир. Отец дал сыну возможность опуститься в глубины своих инстинктов, чтобы создать органическое королевство, в котором сын, став новым королем, укрепит свою власть новыми духовными ценностями, воплощенными в собственной энергии. Неоценимый дар позволяет маскулинности установить связь между похотью и любовью.

Следует задать ключевой вопрос: почему сыну восемнадцать лет? Давая ассоциации к сновидению, Элайн запомнила, что в восемнадцать лет она нарушила семейные правила относительно поведения в колледже.

«Впервые оказавшись на свободе, - говорила она, - я безумно влюбилась в своего преподавателя. Последний год учебы я проводила в его кабинете, училась играть в шахматы и любить Лао-цзы. Я перестала общаться со своими сверстниками и тратила на преподавателя всю маскулинную энергию. Переносила ее от отца к возлюбленному. Я по-прежнему продолжала ее тратить, когда поступила в медицинский институт и влюбилась в своего будущего мужа. Вышла замуж, родились дети, и тогда появилась идентичность с матерью. Я могла себя воспринимать в качестве матери. Это продолжалось в первые годы моего брака. Когда дети покинули дом, наступила депрессия. Я должна была из нее выйти, обратившись к своей маскулинности, чтобы что-то сделать. Я чувствовала себя парализованной. Настоящую маскулинность не интересовали подражания старому королю, демонстрирующему свою дутую власть через символы мантии и короны. Настоящую маскулинность интересует истинная сила, основанная на инстинкте. Чтобы ее найти, я вернулась обратно: потребовалось захватить с собой все, что мне запрещалось в восемнадцать лет.

Забота о щенках для меня совершенно естественна. Отец одарил меня, привив мне любовь к земле. Каждый год в апреле к нам приходил мужчина, чтобы вспахать сад, но не на тракторе, а на лошади. Для отца было неземным наслаждением смотреть, как переворачиваются пласты земли. Первый весенний одуванчик он принес матери, когда был в нее влюблен. Он не мог надышаться ароматом цветущих фруктовых деревьев. Здесь я совершенно запуталась: такая чувственность, потом его пьянство с оскорблениями и побоями матери. Именно чувственность стала исходной точкой его ранимости и моего исцеления.

Во время сна я рыдала до изнеможения. Оказавшись на природе, я обрела новые силы. Я совершенно забыла время, когда пошла в лес и просто бродила по оленьим тропам, хорошо заметным на свежем снегу. С помощью коренных жителей, американских индейцев, я открыла новые ритуалы. Мое тело изменилось. Пропала характерная для матери полнота. Во мне очень окрепла опора на свое тело».

Заново открыв в себе уже поникшего маленького мальчика, я могла легко ему посочувствовать; оставаясь в сновидении, у него не было шансов на выживание. Воссоединение с ним пробудило глубокую щемящую тоску. Некоторые современные мотивы вызывают и у мужчин, и у женщин острую боль, которую испытывает этот зажатый мальчик. Кто, например, может забыть серо-голубые глаза патриархального отца (описанного в книге «Общество мертвых поэтов»), отца, убивающего последнюю надежду в умоляющем взгляде сына, который борется за право жить своей жизнью? Кто забудет предавшую сына мать, беспомощно стоящую в стороне, не имеющую сил, чтобы думать или действовать, исходя из свих внутренних побуждений? Сочувствовать ему - означало его убивать, отрицая его реальность. И мужчинам, и женщинам следует отдавать дань уважения этим юношам, находящимся и внутри них, и внутри их спутников, и внутри их детей. Уважать и почитать мальчика не означает получать наслаждение при его возвращении или нянчить его в теплом гнездышке, из которого он никогда не сможет выбраться. Женщины не берут на себя смелость смеяться над патриархальной привязанностью сына к матери, хотя при этом делают все возможное, чтобы с помощью разных женских хитростей и манипуляций превратить их в пажей, а вовсе не в королей. Несмотря на то, что ответ «я тебе не мама» может привести некоторых мужчин к внезапному инсайту, следует непременно совершить беспощадную внутреннюю работу, чтобы сын оказался на свободе.

Смерть старого короля может проявляться в сновидениях как смерть патриархального отца или брата или же смерть какого-то государственного деятеля. Когда традиционная сознательная установка выходит из-под контроля, от нее остаются скорбь, радость, облегчение, часто сопряженные с очень тревожными чувствами. Не ощущая прежней безопасности, наши чувственные привязанности оказываются подорванными, наши излюбленные в прошлом убеждения истощаются в результате бесплодных устремлений. Дева может породить тигра, буйвол может испытывать похоть к молодой женщине, воспоминания тела могут разрушить свои дамбы и плотины. Такие образы сновидений кажутся оскорбительно глупыми, смешными, кощунственными, а сопровождающие их эмоции могут быть совершенно ужасными. Эго должно обладать недюжинной силой, чтобы занимать отстраненное положение, наблюдая за происходящим и одновременно принимая участие в высвобождении чувства. Это спуск в хаос материального мира, где смерть может трансформироваться в новую жизнь. В процессе прохождения через смерть возникает страх абсолютного исчезновения. Депрессия может оказаться столь глубокой, что воспроизведение сновидений становится невозможным. Тогда телу становится необходим отдых, пока природные энергии не восстановят основу, которая сама по себе больше не может существовать. Для сновидцев, живущих на основе стереотипов, это очень опасное время, требующее огромного спокойствия и мужества. Для тех, кто привык доверять образам сновидений, какими бы причудливыми они ни казались, это время, чтобы принять вызов и пойти на риск, ибо они приведут к ассимиляции сознанием глубинного содержания бессознательного.

В жизни Мэри наступило такое время. За шесть лет анализа произошло много изменений. Ее дети выросли, она по-прежнему получала наслаждение, оставаясь домашней хозяйкой, кроме того, она отважилась найти необременительную работу вне дома. Ее сексуальность расцвела как никогда. Ее муж наслаждался своей повой пассией, постепенно у него появились инстинкты, обнаружившие в нем обидчивого мальчика. Тлеющая депрессия заставляла его сильно напиваться, делая все более агрессивным по отношению к жене и на словах, и в поступках.

«У меня стала появляться сознательная установка, - сказала Мэри, оглядываясь на свои отношения в прошлом. - Все происходившее вызывало у меня негативное отношение. Я больше не желала играть роль постороннего наблюдателя. Перестав быть маленькой девочкой, я вместе с тем понимала, что не хочу терять Филиппа. Я долго задавала вопрос, какой жизнью мы живем. Той жизнью, которая его возмущала, лишала его ощущения безопасности, так как он хотел держать наши отношения под контролем. Сначала я полностью соглашалась на все. Мне хотелось быть жертвой. Я чувствовала, что мы были слишком близки, но это редко меня смущало. Я не хотела посмотреть со стороны на отношения, в которые мы оказались втянуты.

Потом я осознала, что должна это прекратить. Мне следовало заставить его осознать, что значило его пьянство. Оно постоянно доводило меня до исступления. На этот раз я решила с ним покончить. Я совершенно ясно показала, что больше не собираюсь оставаться жертвой. Больше не хочу жить той пустой жизнью, которой мы жили, которая вела нас только к несчастью».

В ночь, когда Мэри категорически выразила свое несогласие продолжать такую жизнь, ей приснился следующий сон:

Мы с Филиппом идем по тротуару. Я несу крупную живую желтую рыбу, завернутую в упаковочный пакет. Сквозь обертку я чувствую острую чешую, оставшуюся на гладком туловище рыбы. Филипп жалуется, что рыба - это опасная детская игрушка. Оказавшись в доме, я стараюсь снять смятый пластиковый пакет. Это нелегкая задача, и Филипп хватает рыбу, говоря при этом, что есть только один способ с ней справиться - отвернуть ей голову. Он начинает отворачивать рыбе голову. Рыба превращается в мужчину. Филипп грубо на него нападает, бьет чем попало и наносит ему серьезные раны. Мужчина истекает кровью, он сильно избит, но не делает никаких попыток защититься.

Сначала я тоже нападала на него вместе с Филиппом. Затем, немного осознав происходящее, отказалась участвовать в насилии. Когда Филипп понял, что я перестала ему помогать, он отшвырнул мужчину в сторону. Я посмотрела на жертву насилия, которое мы совершили. Глядя мне прямо в глаза, мужчина сказал: «Я знал, что ты должна меня спасти». Я смотрела в лицо Христа.

Обсуждая этот сон три года спустя, Мэри сказала: «Тротуар - общественное место для прохода пешеходов, Мы с Филиппом пытались жить, как в пригороде. Наши ценности были ложными: достижения, социальный успех, деньги. Там мы шли по общественно одобряемому пути, держа в руках символ Самости: золотую рыбу, завернутую в пластиковый пакет. Нигде вокруг для нее нет места. Острая чешуя - те части моей личности, с которыми я пока не сталкивалась. Это все еще грубые и опасные, скрытые от меня части, которые тянет к насилию или, наоборот, стать жертвой насилия, теневые части, копстеллирующие демоническую сторону Самости.

Я не могу себе представить рыбу в качестве опасной детской игрушки. Возможно, это имеет какое-то отношение к установке Филиппа по отношению к анализу. Возможно, смятая упаковка тоже относится к анализу. По мнению Филиппа, анализ должен быть интересным и творческим, изюминкой в каравае жизни. Он никогда не хотел обращать внимание на негативную сторону происходящего. Когда я действительно нашла в себе силы и по-настоящему противостояла ему в ту ночь, то ужасно испугалась происходящего. Он возненавидел мою растущую независимость. Он испугался того, к чему привел анализ той маленькой девочки. Я догадываюсь, что он испугался и того, что мной овладела Самость. Рыба - это содержание бессознательного, и Филипп поступает с ней следующим образом: он скручивает все тело рыбы, и остается только голова. Интеллект отделен от сердца. Теперь это действительно опасная игра.

Мне и здесь нужно взять ответственность на себя. Моя негативная маскулинность не хочет, чтобы я работала над процессом индивидуации. Ни реальный, ни внутренний мужчина не одобряет этой стороны Самости. И никто из них не повернется лицом к реальности. Мой внутренний мужчина не слишком думает о работе с телом. Правда, позже я поразилась, поняв, как эта работа подтолкнула меня к моим истинным чувствам.

Тогда для эго сна рыба показалась слишком большой, чтобы с ней можно было что-то сделать. Страх заставляет меня вступить с Филиппом в союз и напасть на мужчину. Но даже во сне наступает просветление сознания. Эго отказывается драться с мужчиной на стороне Филиппа и переходит на его сторону, чтобы оказать ему поддержку. Он ничего не делает, чтобы себя защитить. Драка - не его путь борьбы. Он побеждает, просто глядя мне прямо в глаза. Я не могу даже описать чувство, возникающее при взгляде ему в глаза, такие ясные и глубокие. Кажется, будто я всегда их знала и запомнила их навсегда. Это то, что со мной останется. Как связь, которая не распадется никогда, - была, есть и всегда будет.

Несколько лет назад я перестала ходить в церковь. Я стала отвергать догмы и формы конвенций. Через свои сны я пришла к абсолютно иному пониманию Христа. Сейчас он представляет для меня живую внутреннюю реальность и целостность, соединяющую вместе враждующие противоположности. Он - возможность, возвещение о самых разных возможностях. Я его знаю. И люблю его.

Этот сон приснился, когда был необходим мне больше всего. Это оказалось просветление в психике, направлявшее меня через тоску, возникшую после нашего разрыва, в стремлении найти собственную точку опоры».

Однажды Мэри увидела во сне колибри, летящую с высокой скоростью: сильно, сильно, сильно занятую, вьющую себе гнездо - слишком занятую для того, чтобы заметить на самом дне этого гнезда богомола. Это прекрасный образ трудоголика, которого возвращает к жизни лишь его дело, при этом он не в состоянии видеть опасность в самой сущности своей потребности. Это типичное поведение для дочери патриархальности. Она превзошла всех, посвятив себя идеалам, которым ретиво стремилась следовать. Она летает, неся в себе неистовое крохотное совершенство, вокруг самого ядра, центра своего падения. Она посвящает свою деятельность доброму делу, чтобы не слышать интуитивного голоса, предупреждающего ее, что ее женственность летит к своей гибели. Ее очаровательный соблазнительный партнер - внутренний и внешний - подрывает ее преданность женственной Самости. Идет ли речь о проявлении интеллектуального идеализма, насилующего душу, жаждущую человеческих отношений, или о реальном мужчине, стремящемся овладеть ее телом как призом, который нужно завоевать, она превращает себя в жертву невежественно и невинно, вступая в сговор с принципом силы.

Мэри была папиной дочкой. Таким образом, пока она внутренне и внешне подчинялась, не встав на путь индивидуации, ее отцовский комплекс был довольно мягким. Она находилась в его власти. Той ночью, решив отстаивать свою истину, она ощутила сильнейший удар демонической энергии, сосредоточенной в этом комплексе, направленный на раскол с ее внутренним женихом. В реальной жизни ее муж боролся с ней; во сне ее идентификация с негативной маскулинностью сначала ее привела к потерям.

Впервые в этом сне жених появляется в образе рыбы. Расцветающая сексуальность Мэри принесла новую жизнь; таким образом, рыба, всплывая из глубоких вод бессознательного, содержит в себе инстинктивную и духовную энергию, пока еще слитые воедино. Рыба символизирует воплощенную мудрость, которую обретает тело вместе со страданиями и переживаниями жизненных реалий. Попытка отделить голову рыбы от туловища констеллирует более глубокую реальность, символизируемую рыбой - образом Христа. Тогда негативная маскулинность нападает еще более яростно. Возрастает энергетическая напряженность схватки. Однако, вместо того чтобы провалиться в бессознательное, наполниться яростью или устраниться, эго сна оказывается достаточно сильным и остается в сознательном состоянии. Оно обладает достаточной силой, чтобы считаться с внутренним и внешним партнером, который способен оторвать женщину от внутренней реальности и заставить ее посмотреть в глаза любви. Рыба становится трансцендентным образом; любовь мужчины может освободить близкую женщину от отцовского комплекса.

Безусловно, этот переход выходит на глубинные проблемы партнера. Чтобы справиться с чрезмерным чувством покинутости, когда у мужчины возникает ощущение, что «его» женщина признала своего внутреннего жениха, требуется огромная чувствительность; разумеется, пока он не откроет в себе внутреннюю невесту. Проекции несут реальную энергию, и когда спадает проекция бога или богини, теряется что-то жизненно-важное, по крайней мере, временно. Внутреннее бракосочетание основано на творчестве, и когда женщина вместе со своей творческой маскулинностью отправляется писать или мужчина - заниматься музыкой, партнер чувствует себя покинутым. Давая возможность отношениям развиваться в диалоге, через спокойствие и взаимопонимание, мы вступаем на единственно верный путь, проходящий через кризис.

Филипп делает выбор: не давать развиваться своему браку. Он нашел другую женщину. Возвращаясь в своих мыслях к тому времени, когда он оставил ее, Мэри говорит:

«Я любила Филиппа. Он был единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. Не люби я его, все было бы гораздо проще в отношении его претензий, да и самого развода. Сначала я не понимала сути наших отношений. Когда я стала ее видеть, он принялся бегать от меня. Когда женщина любит мужчину, она хочет, чтобы он знал ее настоящую, и сама хочет знать, какой он есть в действительности. Тогда они оба обладают достаточной свободой, чтобы посмотреть на свою тень. Человеческие отношения включают в себя такой взгляд. Добиваясь свободы, я предлагала ее Филиппу. Однако жизнь для него - это состязание в силе, причем состязание романтическое, заставляющее его избе гать реальности. Он не мог принять свободу. Будучи творческим человеком, он не смог найти места для души, когда стал пить. Он любил свою душу во время творчества, но не мог принять то, что губит ее».

В сновидении Мэри бессознательное, рыба и образ Христа находятся между собой в тесной связи. Поскольку на этой стадии работы Христос становится чрезвычайно важным символом, нам следует задаться вопросом, что именно символизирует образ Христа. Чтобы его понять с психологической точки зрения, нам следует отказаться от предубеждений и предрассудков. Будем ли мы называть себя агностиками, атеистами, буддистами, иудеями или христианами, в любом случае психический компонент, обозначаемый словом «Христос», появляется в снах, если происходит определенный процесс. В алхимии этот компонент извести как filius regius, королевский (царский) сын, обновление жизни. Когда доминирующие эго-установки, которые символизировал король, больше не распространяются так широко, чтобы содержать порождаемый бессознательным материал (хотя эго может быть так перегружено, что просто не осознает наличие каких-то бессознательных разрушительных или расслабляющих воздействий) или когда сердце больше не включается в решение задач, стоящих перед эго, тогда королю приходится раствориться в королеве. Сознание растворяется в том, что ощущается им как хаос происходящий в творческой среде.

В процессе психической агонии эго начинает осознавать свое бессилие и постепенно подчиняется превосходящей его силе. (Члены Ассо циации Анонимных Алкоголиков имеют опыт, свидетельствующий о важности такого подчинения.) Способность к подчинению в современном обществе лишилась своей основы, поскольку страх перед женственностью лишил догматичное эго связи со своим внутренним истоком. Пока творческая женственность остается бессознательной, она про- ецируется вовне, и жажда чего-то большего находит свое конкретное выражение в жадности, похоти и власти. Сильные отрицательные эмоции, доходящие до страсти и питающие сами себя, могут пропитывать как отдельную личность, так и культуру в целом.

Знание причины не может устранить конфликт. Рост - явление естественное. Он происходит либо творчески, либо через разрушения. В последнем случае двести фунтов превращаются в триста, одно отравленное озеро становится множеством озер, миллионы, потраченные на создание ядерного щита, становятся способом международного общения. Если старомодная, жесткая установка сможет подчиниться существующей в бессознательном возможности, произойдет внутреннее бракосочетание. Плодом этого союза будет filius regius, сын, новая правящая власть, соединяющая внутри себя маскулинность и женственность. Новое мышление не просто сознает, оно осознает свою зависимость от высшей силы. Независимая установка старого короля, убежденного в том, что одной силы воли достаточно, чтобы привести его к свободе и прогрессу, сейчас воспринимается как инфляционная и высокомерная. С рождением нового короля эго признало духовную власть, трансцендентную границам эго. Апостол Павел сказал об этом в одной фразе: «И уже не я живу, но живет во мне Христос».

Каким бы именем мы ни назвали нового короля, он тесно связан с женственностью в союзе с андрогинной маскулинностью и андрогинной девственностью. Подобно тому как в китайском образе целостности ян имеет внутри себя инь, а инь - внутри себя ян. Несмотря на то, что слово «девственница» было искажено в интересах буржуазной морали, оно несет в себе женственную силу андрогинности. Она существует в Софии, Премудрости, матери, невесте, Шахти, Шекинах. Она - любовь, излучаемая в, через и вокруг нового короля, просветленная плоть, открытая для воплощения духа. В их бракосочетании объединяются сознание и бессознательное. Вода попадает на засушливую землю, исцеляется Король-Рыбак.

У многих женщин открытие творческой маскулинности связано с появлением последовательности снов, в которой может найти отражение целый спектр энергетически заряженных явлений: от внезапной вспышки яркого света или резкого порыва ветра до равного по силе порыва хтонической страсти. Духовное напряжение воспроизводится в сновидениях на физиологическом уровне, когда проявляется сексуальное возбуждение. Сновидица может испытывать страстное влечение ко льву с человеческими глазами, к быку, оленю или леопарду - все они являются хтоническими образами Самости. Одна сновидица почувствовала влечение к дикому ирландцу, который иногда валялся в навозе, однако в ней все трепетало при виде его возбужденного пениса. Иногда в дверь к сновидице ломится группа похотливых необузданных мужчин, требующих, чтобы их впустили. Испытывая смешанное чувство любопытства и страха, сновидица впускает их в дом. Они могут нести свечи в круглых подсвечниках, или трехгранные кристаллы, или большую круглую пиццу. При всей их грубости, они обладают хорошим чувством юмора и содержат в себе символы целостности.

Едва женщина начинает осознавать свою хтоническую энергию, у нее возникает ощущение, как она резонирует с варварской теневой энергией отца или матери. Если она может совладать с этой разрушительной энергией, вкусив еще раз плод с Дерева Познания Добра и Зла, то перестанет считать себя сладкой и невинной. Тогда ее бессознательное, свободное от подавляемой темноты, может полностью освободить существующий в нем свет. Ее сексуальное напряжение имеет глубокую связь и с негативными, и с позитивными аспектами ее хтонической энергии. На более глубоком уровне эта энергия даже ускорит само ее выживание. Если она сможет войти в контакт с оживляющей энергией в нижней чакре и, медитируя, пустить корни глубоко в земной центр, чтобы почувствовать себя крепко вживленной в землю, тогда это заземление станет необходимой основой для Света, который она уже готова воспринимать. Вытянувшись в полный рост, найдя на земле под ногами прочную опору, подставив лицо солнцу, она откроет свое сердце Дереву Жизни.

Каждая женщина имеет ряд своих образов зрелой женственности, появлявшихся в снах, этим персонажам встречался неизвестный мужчина, более одухотворенный и более хтонический, чем любой ее знакомый. Часто он приносит ей дар - жемчужное кольцо, обвитое золотой змейкой, хрустальную вазу с четырьмя подсвечниками или коронованную змею, и всегда этот дар оказывается бесценным. Фон может составлять крутящееся колесо, вращающиеся стрелки часов, говорящий компьютер и некоторые другие образы, символизирующие неотвратимость судьбы. Сновидице следует быть спокойной и бдительной, поглощая пищу, которую предлагает ей сон.

Сны о приближающемся бракосочетании часто включают в себя ритуалы очищения. Посвящаемому при работе со снами приходится пройти через процесс радикального очищения: и телесного, и аналитического. Например, одной женщине, страдавшей хроническими запорами, приснился белый длинный глист, завернутый в пластиковый пакет, торчащий из заднего прохода мужчины, а белые черви меньшего размера вылезали из анального отверстия котов.

Прекрасные женские ритуалы совершаются перед тем, как эго сна приходит в большой городской сквер или просто на участок просторного поля. В центре священной территории находится высокая цилиндрическая колонна или какая-то иная фаллическая скульптура. Иногда священное место оказывается дворцом, наполненным светом. Каким бы ни был образ, это безопасное пространство становится Домом, местом встречи души и Самости, - Домом, который является сердцем нового порядка.

Без такого Дома мы оказались бы в роскошной опасности нового королевства - дети теряются в дремучем лесу. В сновидениях мы не смогли бы различать голоса. Голоса зла в бессознательном могут быть столь привлекательны, что соблазнят нас на смерть. Спокойствие, доверие и, наконец, тонкое различие в сочетании с добрым честным сомнением постепенно установят нерушимую связь.

Некоторым из моих пациентов или друзей действительно удалось пережить во сне священное бракосочетание. Те, кому удалось, до сих пор находятся в процессе ассимиляции того, что с ними произошло. Вполне возможно, что в древних ритуалах инициации брак покрывали пеленой молчания. Его прелесть и страсть представляла собой живущую в любви тайну жизни.

При моем участии в таких странствиях увеличивалось число вопросов и возрастала их сложность. Как сказал один из моих пациентов в разгар своего землетрясения, «эта работа дает одну очень важную вещь; мужество, необходимое, чтобы по спирали спуститься вниз, прямо к духовному ядру, чтобы задать один-единственный, необходимый вопрос: «В чем состоит смысл жизни?» По сути, это вопрос Парсифаля: кому служит Чаша Грааля? На него нет интеллектуального ответа, когда мы стоим на распутье, где маленькая жизнь, находящаяся под контролем нашего эго, заслоняется несоизмеримой с ней реальностью.

Кэтрин весьма напряженно работала, чтобы придать смысл своей жизни. У нее был удачный брак, удовлетворявшая ее карьера, взрослые дети, нашедшие собственный путь в жизни. Она занималась творчеством, поддерживающим гармонию и равновесие в доме: вела свободную жизнь, увлекалась садоводством и дизайном. Через несколько лет анализа и работы с телом в ней стала просыпаться совершенно иная энергия. Раньше она находила выход творческим способностям вполне конкретным и ощутимым способом. А теперь новая энергия привела ее к духовности, идеям и образам, разрушившим оковы физических законов.

Стремление реализовать эту новую творческую возможность потребовало существенно более высокой самодисциплины, чем могла обеспечить Кэтрин.

«Мне нужно было узнать, что счастье, выходящее за рамки обычных границ, требует совершенной дисциплины, - сказала она, - я должна была научиться оставаться одной и что-то досконально познавать, не отбрасывая сразу, как только проходит первый энтузиазм. Почувствовав тупик, я должна ждать, пока не увижу, куда и как мне двигаться. Мне следует научиться по-новому себе доверять, чтобы отстаивать свои убеждения, даже сталкиваясь с противодействием и критикой. Я должна найти в себе способность совершать позитивные шаги, чтобы защитить и сберечь все, что для меня важно. Мне необходимо найти силу творческого духа, достаточно творческого, чтобы разрушить жесткие законы, регламентирующие то, как это следует делать. Моей зрелой женственности требуется новый мужской партнер - творческая сила духа и идеи, которые могли бы выстоять и выдержать. Мне нужно предпринять позитивные шаги для защиты реально действующих законов, проникающих в новую жизнь. Я всегда пыталась приспособиться к старому закону. Теперь я открываю внутри себя иной закон, соответствующий моей душе, моему мужу как цельному человеку: согласие с сердцем, достаточно сильным, чтобы разрушить паттерны самодовольства».

Затем ей стали сниться сны с повторяющимися голубыми образами: нимфы с голубыми глазами, голубоглазые котята, громадная голубая вена и ее подземные разветвления. Однажды ей приснилось, как она смотрит в голубые глаза мужчины, которого никогда раньше не видела, и оказалась столь одержимой «этой голубизной», что потеряла над собой всякий контроль. Разгорались неведомые ей ранее огни, превращаясь в опасное пламя. Невинная маленькая девчушка, чей садик внезапно стал для нес слишком мал, оказалась вырванной из него огромными силами бессознательного. «Кто я? Что я делаю? Неужели это действительно я?» - все эти вопросы вертелись у нее в голове, и каждый звонок откликался ответом: «Да, да, да».

Исключительные совпадения приводят к встрече двух людей там, где обычно она совершенно исключена. В который раз Кэтрин решила никогда с ним больше не встречаться, и в который раз Судьба устроила им очередную встречу. Она стала бояться выходить из дома, поскольку эти случайные встречи порождали ужасный хаос. Она боялась возвращаться домой, поскольку ей снился другой мужчина, хотя она сохраняла верность мужу. Бессознательное вынуждало ее обращать внимание на все, что было неприемлемым для нее в браке и в окружающих. Совершая над собой усилия для разрешения того или иного конфликта, Кэтрин делала в своем журнале следующие записи:

Я совершенно одержима этим мужчиной. Я не могу этого понять, поскольку все это пришло неизвестно откуда. И я даже не слишком сильно его люблю.

Я говорю себе, что вовлеклась в проекцию своего анимуса, что я вижу в нем своего внутреннего неинтегрированного мужчину. Убеждаю себя в том, какой у меня прекрасный брак, как сильно я люблю своего мужа. Уговариваю себя остановиться, однако у меня кризис среднего возраста. Я много чего себе говорю, но ничего не помогает. Становится еще хуже. Думаю о нем практически весь день. У меня стал ухудшаться аппетит. Однажды ночью я проснулась. Ощутила адскую вину. Я чувствую себя смешной.

Я бегаю за Джоном (своим мужем), как щенок. Раздумываю о том, чтобы рассказать ему, что со мной происходит. Мне бы, наверное, помогло, если бы я смогла просто сказать: «Посмотри, я совершенно одержима этим мужчиной, которого даже не знаю. Я все время о нем думаю и не могу выкинуть его из головы».

Но я так не делаю. Боюсь. Боюсь, что сделаю ему больно. Боюсь, что он истолкует мое увлечение другим мужчиной как предательство наших близких отношений. Не думаю, что он когда-то мне это простит. По-настоящему, в глубине души.

Вместе с тем я думаю о том, что почувствую, поменявшись с ним ролями; ведь именно Джон уже думает не обо мне, а о другой женщине. Я знаю, что уколы ревности, существующие где-то в темноте, у меня внутри, должны резко усилиться и стать такими ядовитыми, что погубят его, ее, меня, все остальное.

Я не верю, что Джон когда-нибудь поймет или простит то. что происходит, поскольку он верит, что мы управляем своими страстями. Он верит, что такие вещи не могут произойти между людьми, которые действительно любят друг друга. Я, как могла, тоже старалась в это верить.

Мне становится хуже. Я пытаюсь больше работать. Стараюсь больше размышлять. Стараюсь понять.

Неважно, по какой причине или в силу какой логики мой разум пытается противостоять происходящему, но это совершенно бесполезно. Мои чувства просто следуют за ним, как дети за Крысоловом, пока все внутри меня не уйдет с насиженного места и не отправится в священный крестовый поход. Каждый день моя внутренняя армия становится сильнее и сильнее.

Я знаю, что теряю. Знаю, что мой разум больше мне не помощник. Я физиологически удерживаюсь рядом с Джоном. Стараюсь впитать через тело его любовь ко мне. Я хорошо сплю, обняв его. постоянно прикасаясь к нему, иногда лишь кончиками пальцев, полная страха и отчаяния.

Во время самого апофеоза конфликта Кэтрин приснился следующий сон:

Я нахожусь в воде, в море далеко-далеко от берега: так далеки, что не могу его видеть. Сзади на меня накатывает огромная волна. Я ощущаю ее приближение, и у меня захватывает дыхание. Волна перехлестывает меня и с неимоверной силой несет с собой. Так как я не могу больше задерживать свое дыхание, волна меня освобождает, и я выныриваю на поверхность. Я нахожусь вблизи от берега. Неведомо как из-за моего полного восхищения «Фаустом» Марло, я отказываюсь делать всякие движения, чтобы приплыть к берегу. Меня и так принесет к нему.

Для Кэтрин история Фауста имеет особый смысл. Ее всегда поражал Фауст, человек, всю жизнь стремившийся превзойти самого себя. Фауст считал, что все возможно, но в жизни не мог жить тем, что чувствовал. Согласившись продать душу дьяволу, Фауст рискнул нарушить предписанные ему ограничения. Он стремился прожить в жизни вес и, чтобы это сделать, был вынужден принести в жертву свою бессмертную душу.

Точно так же Кэтрин смотрела на жизнь, выходящую за рамки личного опыта. Она жаждала глубокой душевной связи с мужем. При этом чувствовала, что у нее внутри есть области, которые она не решалась узнать; где-то в глубине себя она ощущала творческую часть личности, которую никак не могла выразить.

На сознательном уровне Кэтрин была бессильна остановить волну, идущую из бессознательного. Стремительное движение вперед на ее гребне нарушило слишком хрупкое равновесие, установившееся между ней и мужем в результате тщательного подстраивания друг к другу. Цепляясь одним комплексом за другой, они препятствовали своему личностному росту. Сон говорит о том, что она не утонет, разрешение проблемы придет после переживания страха. Ее выносит на берег, она рождается из воды, ибо действительно является «Фаустом» Марло.

Кэтрин знала, что в пьесе Марло Бог не жалеет Фауста. Она предпочитала Фауста именно в версии Марло, а не Гете, поскольку в ее проекции Бог не прощал. В таком случае об искуплении не могло быть и речи. Кроме того, совершенная поглощенность во сне «Фаустом» Марло освобождает ее от необходимости доплыть до берега, и море ее выносит само. В самом центре конфликта очевидно наличие противоречия. То, что казалось проклятием, в действительности обернулось искуплением. Работая над этим противопоставлением любви и смерти, Кэтрин не позволяла ни рационализации, ни проявления к себе жалости. Ежедневно она записывала в журнале конкретные утверждения, в каком состоянии, по ее мнению, она находилась. Согласно прежнему положению вещей, она нарушила заповеди сущности, которую соотносила со словом «Бог»: «Не прелюбодействуй», как, впрочем, и все остальные «Не…»

«Нарушая старые нормы морали, - говорила она, - я чувствовала, что проклинаю себя. То, что я делала, было неправильно и непоправимо. На более глубоком уровне я знала, что мое возрождение заключается в противодействии старым нормам. Я для себя открыла, что подчинялась внутреннему закону, более жесткому и более требовательному, чем общественный. Чем больше я узнавала в себе женщину, тем больше мои ценности складывались из моего личного опыта. Чем сильнее становилась моя творческая маскулинность, тем больше я могла рисковать, пойдя на разрыв с прошлым. И тогда еще больше распознавала свою вину в отвержении собственной души. А это прямой путь к самоотвержению. Все ясно. Я возьму ответственность за себя такую, какая есть».

Бракосочетание, близкое к совершенному, превращается в пустое жилище. Спроецировав на мужа неумолимого бога, Кэтрин боялась ему рассказать, что с ней происходит. Он чувствовал себя отлученным, одиноким, бессильным сделать что-либо, чтобы до нее достучаться. Вместе с тем внутренние нормы ей говорили, что сексуальным отреагированием на другом мужчине следует пожертвовать ради того, что называется душевной близостью. В ночь, когда она решилась на эту жертву, ей приснился следующий сон:

Моя собака корчится на полу. Она умирает, но отчаянно пытается залезть ко мне на колени. Я беру ее на руки, и, несмотря на свое тщедушное тело, она пытается встать на задние лапы и тянется, чтобы прижаться ко мне. Ее визг вызывает у меня рыдания. Умерев, она превращается в сияющего малыша с красно-золотыми кудрями. Я проснулась, охваченная скорбью.

В течение девяти месяцев Кэтрин считала, что поддалась волне и слишком далеко заплыла, чтобы самостоятельно приплыть обратно. В полном соответствии со всей своей жизнью, она нашла любовь, достаточно сильную, чтобы простить свою тень, и достаточно эмпатичную, чтобы хоть пятьсот раз простить другого человека.

Овладев своей страстной натурой, она признала необходимость жертвоприношения в этих особых отношениях, чтобы напитать брак вновь приобретенной энергией. У нее во сне эта жертва появляется в образе ее любимой собаки, которая корчится в смертных муках, понимая необходимость смерти и подчиняясь ей. Трансформация собаки в сияющего малыша, инстинкта - в любовь, произошла вследствие того, что душа перенесла конфликт противоположностей вплоть до критического момента разрыва. Полностью осознавая цену, которую платит тело, и вместе с тем полностью следуя душевной сущности, желания эго подчиняются высшей силе, сердце раскрывается настежь, каждая клеточка тела наполняется божественной любовью. Цельная личность становится трансцендентной своим прежним границам. Рождается новая жизнь. То, что ощущалось как смерть, оказывается путем к возрождению.'

Когда, наконец, Кэтрин смогла рассказать мужу о том, что произошло, в браке наступил серьезный кризис. Однако Джон не был тем неумолимым богом, которого проецировала на него Кэтрин. В процессе своей терапии он также обрел силы, чтобы взглянуть правде в глаза. Оба согласились постараться сохранить свой брак, и день за днем делали все возможное, чтобы развивать отношения.

Ключевым в этой эволюции стало осознание того, что внутренний партнер и партнер внешний - далеко не одно и то же. А значит, пока внутреннее божество будет проецироваться на реального человека, останутся лишь иллюзии, путаница, разочарование и отчаяние. Они не вызывают ничего, кроме душевной боли, которая может проявляться и в телесных симптомах. Хотя отношение к внутреннему жениху будет влиять на внешние отношения, именно он сопровождает нас во внутреннем странствии к достижению целостности. При этом близкий человек разделяет нашу земную судьбу.

Проведение различий между ними может стать примиряющим и облегчающим переживанием. Я вспоминаю, когда впервые увидела своего мужа без влияния проекции. Мы состояли в браке двадцать пять лет. Это было ранним утром. Я проснулась капризной и недовольной. Сидела в гостиной и пила кофе, наслаждаясь тишиной. Тогда он решил встать и приготовить себе завтрак. Я видела, как на кухне он старается разбить яйцо в маленькую емкость, приспособленную как раз для одного яйца. Он был в своем старом домашнем халате «Очи черные», из которого торчали его худые ноги. «Я заслужила себе кого-нибудь получше», - подумала я. Но глядя, как он спокойно режет хлеб, я увидела в сосредоточенности его руки на буханке нечто, позволявшее сконцентрировать всю жизнь в одном моменте времени. «Он все еще здесь, - подумала я, - я тоже. Мы находимся в этой крошечной квартирке на семнадцатом этаже в месте, которое называется Торонто, а вне этой квартиры царит сумасшедший мир. Какой бы жизнью мы ни жили, наши пути не расходились. Бог знает, сколько раз я заставляла его страдать, а сколько - он меня. Однако мы оба здесь. Ни один из нас не прекратил поиска». Я почувствовала к нему уважение. Мое сердце забилось и заставило пробудиться то самое таинство, которое притягивает двух людей и держит их вместе. Подумав о своем старом халате и не таких тонких ногах, я поняла, что божественная и человеческая любовь имеют одну и ту же сущность.

«Хочешь чашечку кофе?» - спросил он.

«Да», - ответила я.

Многие люди переживают смертельную боль, когда на нашей планете старый режим прекращает свое существование. Подобно Кэтрин, они чувствуют, что какой-то змей в Саду Эдема принес им познание. Старый порядок, основанный на невинности и бездумном подчинении внешней власти, уступает место новому порядку, основанному на сомнении, опыте и внутренней истине. В основе связи между душой и духом, Граалем и копьем лежит сила, совершающая расчленение. Этот союз порождает образ, который может нас направить, когда ноги уже не знают, куда дальше идти. Некоторое понимание античных таинств, сохраняющих в себе тонкости психических процессов, может придать нам достаточно мужества, чтобы продолжать движение к состоянию священного бракосочетания.

Среди множества мифов есть один, особенно полезный для понимания союза инстинктивной и духовной энергии - союза полноты энергии и бессилия и у мужчин, и у женщин. Это египетский миф об Изиде и Осирисе, о близнецах: брате и сестре, которые одновременно были царской супружеской четой. Осирис был наследным, любимым царем, которого убил его брат Сет, символизировавший многочисленные стороны ненасытной похоти, которая приводила к застою всей телесной энергии. Далее, Осирис ввиду особенностей своего телесного облика изображается в виде гроба, плывущего вниз по течению Нила. Изиде следовало освободить Осириса от ограничений, наложенных на него самим существованием его тела. Найдя его останки, она в порыве любви бросилась на труп возлюбленного. Сет нашел труп, разрубил его на четырнадцать частей и рассеял их по всему миру. Изида нашла тринадцать частей, которые по волшебству вновь срослись, составив тело Осириса, однако четырнадцатую часть, его пенис, она так и не смогла найти. Несравнимая ни с чем любовь к возлюбленному помогла Изиде сотворить образ отсутствующего органа, и этот священный образ стал фаллосом, с помощью которого она зачала сына.

Священным образом phallus'а является phallos?. Фаллос - не просто возбужденный пенис. Phallos в отличие от phallus'a не является частью мужского тела. Он относится к воскресшему телу, которое воплощает духовное устремление, подобно Небесному Иерусалиму. Изида - мать и невеста фаллоса. Соединяясь со своим желанием, она порождает его дитя. То, что было phallus'oм, силой, эрекцией, - становится phallos'oM, любовью и воскрешением. Через се любовь возрождается и духовно укрепляется ее маскулинная энергия. Когда расчлененное тело (расчлененное вследствие похотливого стремления к власти) возрождается благодаря ее любви, божественная женственность становится матерью божественной маскулинности, она соединяется с фаллосом и рождает божественного младенца. Тело наполняется духом и превращается в духовное тело. Вся жизнь становится эротической, когда душа встречается с духом. Предвосхищение этого сознательного процесса на уровне образов происходит в материнской утробе во время сексуальной близости Изиды и Осириса.

В древнем мире хранительницами мистерий были женщины. Мистерии Изиды разыгрывались в ее гробнице, но кульминация ритуала происходила в тот момент, когда посвящаемый, переживая всевозможные оттенки похоти и страсти, становился богом Осирисом, а его потенция (творческий дух, вместо стремления к власти) воскрешала его из мертвых вследствие любви, которую к нему питала богиня.

Брачный наряд Осириса сиял, но был надет лишь однажды; многоцветная вуаль Изиды использовалась для других религиозных церемоний. Столь разное отношение к нарядам предполагает различное отношение к богу и богине и присущему им единению: в силу самой своей природы вуаль заряжена свободой духа. Чтобы ослепить и оглушить природу, ее следует изнасиловать в любой форме с помощью фаллоса: бомбами, снарядами, оружием. Нанесение ущерба материи, ее избиение - это избиение женственности, в чреве которой, и только в ее чреве, мы можем пережить достаточно сильную страсть для освобождения духа, воплощающего любовь в каждом живом существе.

Странствия и усилия Изиды в стремлении найти Осириса сходны со странствием Психеи, стремящейся воссоединиться с Амуром (Эросом). Таинство сита для просеивания зерна в Элевсинских мистериях и пробуждение в колыбели перекликается с таинством Благовещения и Вифлеемской колыбели. Союз внутренней женственности с фаллосом - это внутреннее бракосочетание, которое при наличии психологического понимания изображается как андрогинность. Ребенок, появившийся в результате этого союза, становится новой личностью.

Фаллос символизирует желание соединения с собственной творческой энергией. Понимаемое буквально это желание превращается в культ пениса, проецирующий творческую энергию на мужчину, низводя творчество женственности до воспроизведения. Благодаря пенису мужчина становится единственным источником новой жизни. И тогда оплодотворение зависит от подчинения мужской воле. Материнство становится в буквальном смысле конечным выражением женского творчества.

В символическом мире phallos, получивший свое определение от физиологического phallus'а, создается и у мужчин, и у женщин вследствие капитуляции архетипической женственной энергии. В нашей культуре слово «капитуляция» вызывает ужас, который можно увидеть в рассказах Мэри и Кэтрин. Тогда появляются трудные вопросы. Как я могу отказаться от своего эго и по-прежнему сохранять концентрацию? Как я могу сконцентрироваться и одновременно отключиться? Вы просите меня лишиться моего спинного хребта? Капитуляция - это сознательный акт подчинения, это такая жертва желаниями эго, что запертая энергия может трансформироваться в новую жизнь. Чтобы принести плоды, семя должно умереть и быть захоронено в землю. В христианском мифе Мария подчиняется фаллосу; внутри ее восприимчивого чрева был зачат Бог в облике человека; из этого чрева он появляется на свет. Фаллос в своем отношении к женственности воплощает андрогинную природу Бога.

Юнг обсуждает кровосмесительную сущность священного бракосочетания в своем труде «Психология переноса». Он пишет:

"Инцест символизирует воссоединение со своей сущностью. Он означает индивидуации) или становление человеческого «я», а поскольку оно представляет жизненную важность, то несет в себе жуткое очарование… как психический процесс, контролируемый бессознательным: этот факт хорошо известен всякому, кто знаком с психопатологией".

В современном обществе кровосмешение все больше и больше привлекает к себе внимание. Однако при интерпретации снов с инцестом нам следует в полной мере осознавать их возможную символическую природу. Интерпретация сна об инцесте конкретно в тот момент, когда он фактически является «психическим процессом, контролируемым бессознательным», может вызвать бессмысленные внешние страдания и внести во внутренний процесс лишнюю динамику. Вследствие саморазрушающей и убийственной конкретности нашей жизни необходимо обладать спокойствием и взвешенным отношением, чтобы защитить психическую реальность. Сокровища, находящиеся в сердцевине отцовского и материнского комплексов, раскрываются в кровосмесительных образах, символизирующих наличие внутренней связи с богатейшим источником творчества.

Рожденная в морской волне, Афродита-Венера была создана из отсеченного фаллоса кастрированного отца. Восстановление фаллоса из мрака похоти, жадности и влечения является задачей осознанной женственности и у мужчин, и у женщин. В процессе жертвы желаниями эго в критической точке разрыва женственность капитулирует перед божественной любовью. По дороге в Дамаск Павел подвергся наваждению: он столкнулся с чем-то неожиданным, непредсказуемым, что показалось ему светом. Капитуляция и фаллическое зачатие происходят как бы одновременно. Именно таково явление истинной девственности - жен-ственности-в-себе - божественной женственности, соединенной с божественной маскулинностью. В результате такого подчинения появляется сияющий божественный младенец, обладающий достаточной силой, чтобы выйти за ограничения, наложенные уходящим в прошлое Иродом, стремящимся его убить, а также достаточными творческими способностями, чтобы направить жизнь в иное русло.

Это обновление может произойти, лишь когда старый король испытает в полной мере зов своей похоти и ощутит свою несостоятельность. Поднимая вуаль Изиды - соединяясь с бессознательным, он осознает, что все, что он видит человеческим зрением, только личина реальности. Реальность - это божественная любовь, вышедшая ему навстречу.

В «Четырех четвертях», написанных двадцать лет спустя после «Пустынной земли», Т.С. Элиот назвал этот момент постижения «точкой пересечения времени с вечным»:

Воплощение - полупонятный намек, полупринятый дар.

Здесь осуществился

Невозможный союз

Разных жизненных сфер,

Здесь прошлое и будущее

Соперничали и воскресали,

Где действие обязательно было движением

Всего, что способно двигаться,

И не имело внутреннего двигателя -

Увлекаемое демоническими, хтоническими

Силами. А истинное действие - это свобода

От прошлого, как, впрочем, и от будущего".

В совмещении двух миров: вечного и временного, духа и материи, заключается проблема Короля Замка Грааля, которому «соответствует испытывающий страдания imago Dei [образ Бога], находясь во власти проблемы противоположностей». Задача Парсифаля состоит в вопло щении образа бога на глубоком и более осознанном уровне. Иными словами, необходимо снять Бога с креста.

Король Грааля также находится во власти этой проблемы, причем больше всех нас; его чувства и идеалы не находят опоры в теле. Он воплощает в себе связанную с матерью маскулинность, превращающую его в импотента вследствие его инфантильного стремления к достижению Рая. Это стремление составляет его главную цель, закрывая ему глаза на происходящее здесь-и-теперь. Таким образом, он превращается в жертву, избавляющуюся от плоти, или в мятежника, вступающего с ней в сражение, не имея под собой никакой опоры. Его исцеление зависит от способности Парсифаля получить доступ к чувствам и страстям, похороненным в бессознательном, и выдержать огонь воплощения - укрепление духа через телесное воплощение. В течение многих веков он был отделен от тела, которое считалась его темной, змеиной, женственной частью. Его обновление приходит снизу, через соединение с инстинктивной, экстатической стороной личности, которая приводит к гармонии телесной и духовной страсти. Попытка выйти за свои естественные границы не удалась. Природа сама приходит к осознанию. Само наше выживание зависит от духа, охватывающего воплощенную в теле душу.

Видеть вечное в преходящем традиционно считалось уделом святых. В наши дни многие сновидцы наблюдают повседневность, пронизанную внутренней реальностью. Иногда они видят во сне свои отношения с окружающими. Иногда им снится, что они находятся на уроке, который ведет старая мудрая женщина или мудрый старец. Они учатся совершать громадные скачки через глубокие пропасти. Иногда их внутренний спутник весь сияет, обучаясь одновременно с ними. Там, внизу, шевелится нечто непредсказуемое и совершенно новое. Причем иногда оно абсолютно отличается от того непредсказуемого, что приходит свыше. Существует ли реальная опасность насилия над Корой? Обладает ли Персефона достаточной силой для истощения?

«Истинное действие - это свобода от прошлого, как, впрочем, и от будущего». Мы несем ответственность перед настоящим, перед направляющими нас образами, перед двумя энергиями, которые, соединяясь, становятся любовью. «Полупринятый дар» мерцает в содержании приведенного ниже сна:

Вместе со своим возлюбленным я участвую в конкурсе, в котором требуется создать самую оригинальную вещь. Развлекаясь бок о бок, мы строим маленькую, подвижную лодку. «Из чего сделаем парус?» - спрашивает он. «Это должен быть шелк», - отвечаю я.

Мы болтаем, целуясь, и при этом стараемся думать о парусе. Я лежу в лодке, голова у основания мачты. Вдруг до меня дошло. Так и должно быть. Он опускается рядом со мной на колени и вплетает мои белые волосы в золотой парус. Парус наполняется порывом ветра. Мой возлюбленный встает за штурвал, и нас несет в открытое море, залитое солнечным светом. Я не знаю, выиграем ли мы в этом соревновании. Не происходит ничего особенного за исключением того, что я люблю его, он любит меня, и мы оба любим море и ветер. Я управляю парусом, он за штурвалом. Мы, рожденные Святым Духом над морем вечности, занимаемся своим маленьким искусством.