adv_geo УоллиХерберт2f24c002-0467-102b-9d2a-1f07c3bd69d8Пешком через Ледовитый океан

Книга английского полярного путешественника У. Херберта «Пешком через Ледовитый океан» посвящена описанию трансарктического путешествия в 1968 г. На собачьих упряжках от мыса Барроу на Аляске до Шпицбергена.

Книга снабжена значительным количеством оригинальных фотоснимков.

ruen Т.Л.Ровинская48b871b7-0467-102b-9d2a-1f07c3bd69d8
Александр Aleks_Sn Aleks_Sn777@mail.ru doc2fb, Fiction Book Designer, FB Writer v2.2 , FB Editor v2.0 22.12.2007 4f533927-0467-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 1.0

v 1.0 – создание fb2 – (Aleks_Sn)

Пешком через Ледовитый океан Мысль Москва 1972

У.ХЕРБЕРТ

ПЕШКОМ ЧЕРЕЗ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

Эта книга посвящается моим спутникам

по экспедиции и членам экспедиционного

комитета, благодаря предусмотрительности,

доверию и поддержке которого нам удалось

впервые пересечь по льду

Северный Ледовитый океан.

ПРОЛОГ

Утром 18 июня 1960 года, когда я проснулся, закоченев от холода, над угасшим лагерным костром стелился серовато-голубой туман. Выбравшись из небольшой выемки в болотистом мерзлом грунте, я спустил на воду каяк и поплыл дальше вдоль фьорда. За три предыдущих дня я прошел на веслах 80 миль. Путь пролегал через ледяное крошево, вдоль берега, окаймленного каменистыми осыпями и изрезанного стремительными потоками талой воды; здесь высились изъеденные временем, усеянные птичьими гнездами скалы. Я прошел мимо ледников Вон-Поста и Туна. Я изо всех сил старался обогнать время: в этот день из Лонгьербюена, самого крупного поселения на полярных островах Шпицбергена, должен был отплыть на юг пароход «Линген».

Мое пребывание на Шпицбергене было непродолжительным. В течение последних четырех недель я принимал участие в работе экспедиции, изучавшей приспосабливаемость человеческого организма к условиям продолжительного полярного дня. Для меня и моих спутников, доктора Хью Симпсона, его жены Миртл и Фреда Брюммера, это было приятное и спокойное время, так как режим наших исследований отличался простотой. Мы не страдали от одиночества, не ощущали большого напряжения и трудностей и не успели надоесть друг другу. Целый месяц мы неторопливо наблюдали за круговоротом, совершавшимся в природе: вокруг взад и вперед летали птицы, другие птицы в своих гнездах на самом солнцепеке среди поднимавшихся испарений над тундрой старательно высиживали яйца. Мы наблюдали, как из яиц вылупляются птенцы, и слушали птичий гомон, сливавшийся в громкозвучную симфонию.

Зацветали пробившиеся из-под снега растения. Озерки талой воды, кишевшие личинками, превращались в танцевальную площадку для комаров и мошек. Появлялись весенние ростки, их запах привлекал стайки насекомых. Солнечные лучи растапливали поверхность ледников; вода, просачиваясь сквозь гладкие зеленые трещины, тонкими струйками собиралась в ручейки, соединявшиеся в бурные потоки; они с ревом низвергались в расселины, переполняя их и растекаясь вокруг. Огромные глыбы льда, подмытые весенними водами, с грохотом обрушивались в Темпельфьорд; и я не подозревал тогда, что именно здесь будет находиться конечный пункт нашего трансарктического путешествия протяженностью 3800 миль.

В то утро туман приглушал все звуки, и даже всплески волн были едва-едва слышны; я двигался на своем каяке мимо то и дело исчезавших из виду скал, отвесно вздымавшихся над тонкой полосой прибрежной пены. Вечером, когда я добрался до маленького бокового фьорда, вдоль которого тянулись покинутые хижины, я чувствовал себя смертельно усталым и продрогшим. До Лонгьербюена оставалось две мили пути, но преодолеть это небольшое расстояние у меня не было сил.

Лонгьербюен – утопающий в пыли шахтерский городок, над бараками и хижинами которого, слегка покачиваясь в воздухе, медленной вереницей бесшумно плывут вагонетки с углем, напоминающие бескрылых канюков. Из бараков изредка появляются люди и тут же исчезают, словно испугавшись дневного света. Еще в первый мой приезд в Лонгьербюен меня неприятно поразила обстановка запустения. Перспектива провести ночь в этом унылом месте меня радовала мало, и поэтому сейчас я собирался устроиться на ночлег в каком-нибудь укромном уголке в одном из заброшенных карьеров Москусхамна.

В этот момент на берегу появился крепко сложенный сурового вида мужчина. Он большими шагами спустился к краю воды, поздоровался со мной по-английски и стал вытаскивать каяк на берег. Вместе с ним я направился мимо каких-то развалин, ржавых механизмов и заброшенных карьеров к покосившемуся трехэтажному зданию склада. Почти все окна его были закрыты ставнями, тихо поскрипывала входная дверь. Внутри было темно, провисший потолок поддерживали крепежные стойки. Все оно было какое-то сплющенное, и, когда мы взбирались по лестнице на чердак, у нас под ногами поскрипывали подгнившие ступени.

Мой хозяин был единственным жителем Москусхамна. Две предыдущие зимы он провел в одиночестве на северном берегу Шпицбергена, охотясь на белых медведей. Теперь он запасал продовольствие и снаряжение на следующую зиму, и убогий чердак служил ему временным пристанищем. Осенью промысловое судно должно было доставить его к маленькой хижине на севере острова. Там он собирался соорудить засады и ждать прихода медведей. У этого добровольного изгнанника был стальной взгляд человека, привыкшего просыпаться с заходом солнца и уходить за добычей во тьму полярной ночи.

Прошло несколько часов, прежде чем я почувствовал себя непринужденно в его обществе; не без удивления я убедился в том, что мой собеседник – человек весьма восприимчивый и неглупый, загадочный и в то же время очень простой. Об экспедициях с налаженным бытом и научными программами он высказывался с неприязнью. Он был романтик, поэт, зверолов. Мы были людьми совершенно разного склада, но, несмотря на это, сумели найти общий язык. За окнами завывал ветер, а мы коротали ночь за беседой.

Мы говорили о его житье-бытье и об охоте, о белых медведях и об Арктике.

– Интересно, почему, – заметил он, – никто не попытался пересечь Северный Ледовитый океан на нартах?

– Потому что это неосуществимо, – не задумываясь ответил я.

1 ИЗ ИСТОРИИ ПОЛЯРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ

Полярные исследования подобно многим другим человеческим свершениям были обусловлены самыми различными причинами. Стремление к исследованию полярных областей было в меньшей степени продиктовано соображениями коммерческой выгоды, чем исследования остальных географических районов, и побудительные мотивы исследователей в общем были более бескорыстными. Изучение полярных областей, как и изучение космоса, открывает перед человеком благородный простор для проявления любознательности, патриотизма и любви к приключениям, побуждает к новым открытиям, к познанию неведомого, что является признаком высокой цивилизации. Эти мотивы побуждали альпинистов делать многочисленные попытки восхождения на Эверест, завершившиеся в 1953 году покорением этой вершины британской экспедицией, а также участников экспедиции Британского содружества совершить первый переход через материк Антарктиды в 1958 году. Аналогичными мотивами руководствовался и Эрнест Шеклтон, впервые предложивший в 1913 году пересечь Антарктиду. Он утверждал, что трансантарктический переход – это последнее великое путешествие, ибо Южный полюс и Северный полюс, покоренные санными партиями, уже не представляют достойной цели. Что касается перехода через Северный Ледовитый океан, то в те времена он считался невозможным.

Предложение Шеклтона об организации британской трансантарктической экспедиции было естественным очередным шагом в полярных исследованиях, который отвечал патриотическим чувствам англичан. Перед Шеклтоном открывалось широкое поле деятельности. Выступая на заседании Королевского географического общества в феврале 1914 года, Шеклтон сказал: «Основная цель экспедиции в первую очередь состоит в пересечении полярного материка. Некоторые осуждают эту цель как рассчитанную на внешний эффект и не сулящую особой пользы; они считают, что любая экспедиция должна преследовать прежде всего научные цели. До той поры пока не был достигнут Южный полюс каждый исследователь, проникавший в Антарктику, в глубине души лелеял желание достичь этой цели. Мое желание – пересечь Антарктический материк. Предпринимая эту экспедицию, ее участники чувствуют себя представителями британской нации. Я изменил бы своим убеждениям, если бы стал утверждать обратное. Пересечение материка я рассматриваю как великую цель этой экспедиции, и сегодня вечером нет ни одного человека в этом зале и ни одного британского подданного во всей империи, который не желал бы, чтобы первым национальным флагом, пронесенным сквозь ледяную пустыню, был британский флаг».

Далее он изложил свой план исследований и свою речь закончил утверждением, что его экспедиция явится прежде всего «спортивным подвигом». Эти слова, разумеется, вызвали беспокойство членов Королевского географического общества, считавших себя, по словам Шеклтона, «совестью географического мира». Тем не менее общество поддержало его начинание, ибо всякая экспедиция, носящая первооткрывательский характер, сама по себе является уже исследовательской.[1]

В начале XV века под флагами двух соперничавших государств – Португалии и Испании – были снаряжены многочисленные экспедиции на поиски морского пути на Восток, так как известия о несметных богатствах «Катая», доставленные преодолевшими пустыни караванами Марко Поло, поразили европейцев. К 1540 году, когда португальцы завладели морским путем вокруг Африки, а испанцы вокруг Южной Америки, у молодых морских наций Европы практически не оставалось иного выбора, как проникнуть с севера в поисках торговых путей к богатствам Востока.

Из всех северных стран, открытых викингами в X веке и в течение трех последующих столетий заселенных колонистами, только Исландия оставалась частью известного в то время мира. Древние норвежцы унесли с собой в могилу все накопленные сведения об Арктике. Однако кровь викингов, унаследованная от них храбрость и неугомонная страсть к мореплаванию помогли Англии стать морской державой, и через пять столетий, после того как викинги открыли арктический мир, в море вышли англичане.

Искусство мореплавания, впоследствии ставшее гордостью нации, – это не просто природный дар англичан. Этому способствовали и географические познания, заимствованные у других народов, а также методы мореплавания англичан. Но это искусство вскоре вошло в их плоть и кровь, и юный Эдуард VI, вступив на престол, первым делом пригласил Себастьяна Кабота (главного штурмана Испании) на должность главного кормчего Англии для подготовки моряков к великим свершениям. Англия вступала в эру расширения своих владений. Себастьян Кабот был назначен «главой цеха и компании купцов – искателей приключений для открытия неизвестных стран, владений, островов и мест»; компания немедленно принялась за составление плана путешествия для открытия новых земель и проникновения на Восток северо-западным путем.

Однако первоначально люди так боялись Севера, что даже смельчаки отваживались лишь на короткие летние плавания в моря, покрытые льдом. Полярная тьма пугала не меньше, чем муки ада; побывавшие в Арктике зимой рассказывали «о вечной тьме… без всякой надежды на просветление»; мореходы умирали мучительной смертью от цинги. В их дневниковых записях можно прочесть о страданиях и отчаянной смелости, о бурях, болезнях и жестоких холодах. Впрочем, англичане Елизаветинской эпохи отличались упорством: королева одобряла поиски торговых путей на Восток, сулившие обогащение государства и владычество над северными морями. Поэтому, если не считать кратковременного периода борьбы с испанской Армадой, полярные исследователи этой эпохи, в особенности Фробишер, Дейвис и Гудзон, были постоянно одержимы идеей поиска призрачного прохода на Восток.

Это был век открытий и сказочных богатств. Открытия распахивали двери перед торговлей. В это время возникли крупные торговые компании, прибыли которых шли на развитие дальнейших исследований. Объединение предприимчивых и отважных купцов в результате своей первой полярной экспедиции 1553 года основало Московийскую компанию, которая развернула выгодный торговый обмен между Англией и Россией через северные моря. Прибыли этой компании использовались для финансирования путешествий Генри Гудзона, открывшего ряд новых земель. Такое помещение капитала впоследствии себя полностью оправдало. После того как Гудзон обнаружил, что омывающие Шпицберген воды буквально кишат китами, разгорелась пиратская битва за китовый жир. Конкурирующие флотилии китобойных судов многих государств безжалостно истребляли этих огромных морских млекопитающих. Когда же китобойный промысел исчерпал себя, началась эксплуатация новой территории, было создано новое предприятие – «Компания Гудзонова залива», нажившая миллионы фунтов стерлингов на скупке пушнины и шкур в Северной Канаде; помимо этого промысла компания всегда могла рассчитывать на уловы рыбы у Ньюфаундлендских мелей.

Не удивительно, что Север так сильно владел воображением англичан, кормившихся и богатевших за счет его изобилия. Три с половиной века подряд, начиная с царствования короля Генриха VIII и до 1882 года (за исключением двенадцатилетнего периода, с 1594 по 1606 год, когда благодаря Виллему Баренцу рекорд держали голландцы), флаг Великобритании развевался ближе всего к вершине мира. В 1587 году Джон Дейвис достиг 72041 с. ш. на западном берегу Гренландии. В 1607 году Генри Гудзон в поисках прохода сквозь плавучие льды Гренландского моря в открытый полярный океан и далее прямо через полюс на Восток продвинул рекорд до 800 23 с. ш.

Сто шестьдесят пять лет рекорд Гудзона оставался непревзойденным, а в 1773 году капитан Константин Фипс, возглавлявший хорошо оснащенную научную экспедицию, которая пыталась достигнуть Северного полюса морским путем, проник в районе Шпицбергена на 25 миль дальше на север. Впрочем, память об этой экспедиции сохранилась не благодаря рекорду (в результате экспедиции составлены на редкость неудачные карты берегов Шпицбергена), а потому, что гардемарином на одном из судов был четырнадцатилетний сорванец Горацио Нельсон, которому суждено было прославить родину победами на море.

По окончании наполеоновских войн полярные исследования приобрели новый размах. Энтузиазм широкой публики все более уступал место серьезной научной заинтересованности, а британский военный флот, владычествовавший на морях со времени битвы при Трафальгаре, хотел испытать своих моряков и свои корабли в суровых условиях. Речь теперь шла уже не о поисках Северо-Западного прохода в «Катай», а об исследовании Арктики и о расширении в ней британских владений. Дополнительным стимулом для исследователей стал парламентский закон 1818 года (аналогичный закон был принят в 1776 году), устанавливавший награду 20 тысяч фунтов стерлингов за открытие Северо-Западного прохода и 5 тысяч фунтов стерлингов за достижение Северного полюса.

Офицеры и матросы королевского флота охотно принимали участие в арктических плаваниях. В обмундировании, более пригодном для Портсмута,[2] чем для полярных областей, они смело направляли свои корабли во льды, преграждавшие путь к полюсу, отважно устремлялись в лабиринт проливов Канадского архипелага. Эти моряки – люди, крепкие духом и телом, – принимали лишения как должное. Вместо того чтобы с исчезновением солнца бежать на юг, как это делали моряки Елизаветинской эпохи, экипажи королевского флота зимовали на своих кораблях. Прикрыв палубы навесами из парусины, они превращали их в зимние квартиры.

Среди множества видных полярных исследователей начала XIX века особое место занимает Уильям Парри. Руководителем своей первой полярной экспедиции он стал в возрасте двадцати девяти лет, имея к тому времени уже большие заслуги. Он был помощником Джона Росса в 1818 году во время неудавшейся попытки отыскать Северо-Западный проход. Это был искуснейший мореплаватель и прирожденный руководитель. Его экспедиция, отплывшая в 1819 году на кораблях «Хекла» и «Грайпер», была снабжена всем необходимым на три года, и целью ее было отыскание Северо-Западного прохода. В этом плавании Парри проник в лабиринт проливов дальше, чем кто-либо другой до него. Содержавшиеся в его отчете сведения о хорошем состоянии здоровья и высоком моральном духе команд говорят о том, что эта первая зимовка военных кораблей в Арктике знаменовала собой замечательный успех англичан. В Англии Парри чествовали как героя, и ему поручили командование последующими двумя морскими экспедициями, направлявшимися на поиски Северо-Западного прохода. Эти экспедиции хотя и не сделали таких открытий, как первая, но для столь опытного человека, как Парри, они дали достаточно материала, чтобы прийти к выводам о необходимости коренного изменения техники полярных путешествий.

До него полярники полагали, что достигнуть Северного полюса можно на корабле – стоит лишь преодолеть полосу плавучих льдов, тянущуюся вдоль границ Северного Ледовитого океана, и вы окажетесь в море, свободном ото льда. Парри не вполне разделял эту теорию «открытого полярного моря»[3] и «предложил попытаться достигнуть Северного полюса, продвигаясь на санях-лодках по льду или плывя по воде, сколько бы ни была обширна акватория, встретившаяся на пути». Парри добрался на корабле до одного места на Шпицбергене, у края Северного Ледовитого океана, покинул корабль и дальше продвигался по льду пешком. Таким образом, он положил начало технике, которой предстояло стать обычной почти при всех последующих попытках достичь полюса.

На своем корабле «Хекла» он в начале июня 1827 года достиг залива Треуренберг на северном берегу Шпицбергена. Оттуда с двадцатью семью спутниками пустился он в путь к полюсу. Они тащили с собой лодки со стальными полозьями, нагруженные провизией на семьдесят один день, и испытывали невыразимые трудности, продвигаясь вслепую сквозь туман, дождь и морось по торосистому льду; они пробирались по узким проходам между торосами, плыли вдоль широких разводий, с неимоверными усилиями шли длинными полярными днями, делали часовую остановку на обед и снова трудились до «зари». Вытащив лодки на прочную льдину, они устраивали навес из парусов, собирались на молитву, терпеливо переносили часы бездействия, пока сигнальная труба не призывала их к еще одной ночи труда. Но эти люди все же сохраняли бодрость духа и проявляли подлинный героизм. С упорством выполняя однообразную тяжелую работу, они прошли так почти 1000 миль, хотя фактически отдалились от своего корабля не более чем на 172 мили. Все же, достигнув 82°45 с. ш., Парри установил рекорд, который продержался полвека, а по оригинальности плана его попытка добраться до полюса превосходила попытки всех остальных исследователей Арктики, за исключением Фритьофа Нансена.

Следующий шаг в развитии метода полярных исследований был сделан лишь через несколько лет. Это событие было, правда, менее драматичным, чем попытка Парри достигнуть Северного полюса. Плавание на корабле «Виктория» (1829–1834 гг.) в поисках Северо-Западного прохода впервые привело европейцев к тесному общению с эскимосами. Оно-то и дало возможность познакомиться с их способами передвижения. Эта экспедиция, во главе которой стоял капитан Джон Росс, прославилась открытием Северного магнитного полюса и тем, что ее участники четыре зимы подряд провели в Арктике, не потеряв ни одного человека.

В 30-х годах XIX столетия произошел перерыв в исследовании Арктики. Военно-морской флот был переключен на исследование Антарктики, пожалуй, главным образом в результате инициативы капитана Джеймса Кларка Росса (племянника Джона Росса), который на борту «Виктории» был специалистом по магнитным измерениям.

Плавания Джеймса Кларка Росса в Антарктике привели к значительным географическим открытиям XIX века. Не успел он вернуться в Англию, как Адмиралтейство предложило ему командовать великолепным «решающим» штурмом Северо-Западного прохода. Однако сэр Джеймс Кларк Росс (как его теперь величали) по настоянию жены вежливо отказался, и вместо него был назначен сэр Джон Франклин – тоже полярник, человек в возрасте пятидесяти девяти лет, чьи подвиги в Арктике стали уже легендарными.

Ни одна экспедиция в истории исследований Арктики не начиналась с большими надеждами на успех, чем экспедиция Франклина в 1845 году. Два его корабля, «Эребус» и «Террор», только что отремонтированные после выдающегося по своим достижениям плавания в Антарктику под командованием Росса, считались гордостью военно-морских верфей и были щедро снабжены всем необходимым. Сто тридцать четыре человека команды – это был цвет британского флота, а Франклин – народный кумир, но их поглотила тайна, на раскрытие которой ушло целое десятилетие; четыре десятка кораблей и свыше двух тысяч человек потребовалось для того, чтобы шаг за шагом восстановить картину бедствий, болезней и даже людоедства.

Впрочем, эта трагедия и последующие поиски экспедиции Франклина ускорили открытие и исследование Канадского архипелага, и наконец был решен вопрос о Северо-Западном проходе. В это время выдвинулись новые люди, была создана новая техника и возникли новые побудительные причины для стремления на Север. К концу десятилетия исследователи отказались от устаревших методов прошлого – от экспедиций на кораблях, где сверкало столовое серебро, отливалась синевой шерстяная военно-морская форма, звучала музыка шарманок, – и по примеру Леопольда Мак-Клинтока перешли к эскимосским способам передвижения. В результате этих перемен оставалось теперь недолго ждать открытия полюса.

Мотивы, побуждавшие людей идти на Север, были тождественны мотивам альпинистов. Северный полюс рассматривался как желанная цель, как вершина какой-то сверхгоры, вершина мира. Он привлекал заядлых путешественников и возбуждал фантазию романистов. Щедрые пожертвования широких слоев населения, взносы за исключительное право публикации о новых исследованиях Севера и другие сборы создавали материальную основу для отважных исследователей, чтобы пуститься в путь. Американец Элайша Кент Кейн был первым из этих полярных «героев».

Американцы не принимали активного участия в исследованиях Арктики до тех пор, пока поиски Франклина не пробудили в них сочувствия, и Кейн, играя на этом сочувствии, без труда собрал деньги на экспедицию, которая должна была сочетать поиски Франклина с попыткой достичь Северного полюса через пролив, отделяющий Гренландию от острова Элсмира (этот путь получил название американского пути к полюсу). Несмотря на неопытность Кейна, результатом которой были цинга, смертные случаи среди экипажа корабля и потеря самого корабля, он своими достижениями в 1853–1855 годах заслужил всеобщее одобрение, и вскоре за ним последовал другой американец – Исаак Израил Хейс. Оба они верили в теорию «открытого полярного моря», но первым человеком, достигшим границы Полярного моря, был еще один американец – Чарлз Френсис Холл.

Холл, разорившийся печатник, на первый взгляд не обладал никакими данными, чтобы стать полярным исследователем. Свои вылазки в Арктику он часто совершал в одиночку; однако, живя среди эскимосов и приспособившись к их способам передвижения, он был ближе, чем любой его предшественник, к тому, чтобы совершить успешный штурм полюса. На буксирном пароходе, подготовленном Военно-морским министерством США к плаванию в Арктике и получившем новое название «Полярис», Холл в 1871 году вышел на север. Его путь проходил по проливам, которые вели из Баффинова залива в Северный Ледовитый океан. Холл достиг рекордной для этих вод точки – 82011 с. ш. Но годы напряженных усилий сказались на нем – Холл умер, а «Полярис» налетел на плавучую льдину, и, когда участники экспедиции покинули накренившееся судно, оно было унесено, на льду остались девятнадцать человек (включая две семьи эскимосов), скудный запас продовольствия, два каяка, два вельбота и компас. Всю зиму они дрейфовали к югу на постоянно уменьшавшейся в своих размерах льдине и проплыли 1300 миль, пока их, умирающих от голода, не подобрали у берегов Лабрадора в 1874 году.

1874 год был годом рождения Эрнеста Генри Шеклтона. Еще мальчиком Шеклтон с захватывающим интересом читал сообщения о плавании «Поляриса». В умах широкого круга людей это драматическое событие вырисовывалось как смесь беззаветного героизма (приукрашенного, конечно, народной фантазией) и спортивного интереса к попытке достичь полюса.

Экспедиция на «Полярисе» и нарастающий интерес американцев к загадке полюса побудили британский флот к решительной попытке быть первым на полюсе, и в 1875 году два прекрасно снаряженных корабля, «Алерт» и «Дискавери», под командованием капитана Джорджа Нэрса отправились по следам Холла, который незадолго перед этим достиг границы южного края Полярного моря. Хотя Нэрсу, когда он был еще лейтенантом, посчастливилось служить с Мак-Клинтоком, однако над его экспедицией 1875–1876 годов витал дух прежнего самодовольства, какой был свойствен флоту поздней Викторианской эпохи.

То, что этой экспедиции удалось превзойти все ранее установленные рекорды проникновения на Север, ни в коем случае не объяснялось применением новой техники, скорее, это был результат необыкновенного искусства, с каким Нэрс привел свои два корабля к самой границе Северного Ледовитого океана. Это объяснялось также выдержкой его офицеров и матросов, которые, как и экипаж Парри полвека назад, тащили тяжелые шлюпки на север и, движимые одним лишь патриотическим рвением, водрузили английский флаг севернее прежней рекордной точки. Однако с самого начала дух трагедии витал над экспедицией, и цинга делала свое разрушительное дело – из ста двадцати одного человека пятьдесят шесть были больны ею. И все же эти люди достигли новых высот героизма и выжили.

В последующие годы было много попыток добраться до полюса, но англичане утратили интерес к нему; в 1882 году их рекорд был побит американской экспедицией, которой руководил майор Адольф Грили. Впрочем, вследствие нерешительности и неспособности, проявленных американским правительством при организации спасательных операций, из партии Грили численностью двадцать пять человек остались в живых всего лишь семь, но и они едва не умерли от голода.

Однако бедствия, которыми отмечен этот период в истории Арктики, происходили не только вблизи острова Элсмира – героическому дрейфу нансеновского «Фрама» по Северному Ледовитому океану в 1893–1896 годах предшествовало трагическое плавание «Жаннетты». Руководителем этой экспедиции был лейтенант Джордж Вашингтон Де Лонг, американский моряк, уже закалившийся в полярных путешествиях. Это был человек исключительной храбрости. Он находился под сильным влиянием теории двух молодых австрийских исследователей, Карла Вейпрехта и Юлиуса Пайера, которые полагали, что Земля Франца-Иосифа (открытая ими при попытке достичь Северного полюса в 1872–1874 годах) была некогда отторгнута от большого материка – предположение столь же странное и ничем не обоснованное, как и «теория открытого полярного моря». Это свидетельство скудности знаний о характере полярного бассейна, царившее даже в XIX веке. Де Лонг рассчитывал обнаружить эту новую землю, отправившись в Северный Ледовитый океан через Берингов пролив и воспользовавшись теплыми течениями, идущими к северу от Японии, которые, как он думал, помогут ему проложить путь сквозь плавучие льды.

В конце августа 1879 года Де Лонг прошел Берингов пролив, и через неделю «Жаннетта» очутилась среди плавучих льдов. За островом Геральд ее затерло, и в течение следующих семнадцати месяцев она медленно дрейфовала к северо-западу, проделывая извилистый путь. «Тридцать три человека старились телом и душой, как люди, осужденные к пожизненному заключению». В 1881 г. «Жаннетта» была раздавлена льдами к северо-востоку от Новосибирских островов, а ее команда, поставив три своих лодки на сани, потащила их по предательскому паковому льду в сторону материка – к устью Лены. Во время шторма один катер затонул, и с ним погибли восемь человек; на катере Де Лонга из десяти человек только двое выдержали долгий и утомительный путь через дельту Лены, и сам Де Лонг был среди тех, кто умер от холода и голода. Только команда вельбота под начальством Джорджа Мелвилла перенесла все испытания, но один человек из нее кончил свои дни в сумасшедшем доме.

Через три года после гибели «Жаннетты» обломки ее и клочки одежды, усеивавшие льдину близ могилы корабля, были обнаружены вмерзшими в лед, прибитый к юго-западному берегу Гренландии. Норвежский ученый Фритьоф Нансен, которому тогда было всего двадцать три года, осенью 1884 года прочел об этом в газетной статье, написанной профессором Моном, и сразу же сообразил, что «если льдина могла продрейфовать через никем не изученные районы, то таким дрейфом можно воспользоваться для исследовательских целей». Тогда зародился его отважный план – построить корабль, который взгромоздится на поверхность льда, когда сжатие сдавит его корпус. Это должно быть небольшое прочное судно с парусами и вспомогательными паровыми машинами, снабженное всем необходимым на пять лет; оно будет охвачено льдами вблизи Новосибирских островов и начнет дрейф через Северный Ледовитый океан в сторону Гренландского моря. Такое плавание разрешит многие загадки полярного бассейна. Оно даст окончательный ответ на вопрос о том, существует ли какой-нибудь материк в районе полюса, или там простирается открытое полярное море, определит характер течений, глубину и температуру воды, характер дрейфующего льда и установит, есть ли животная жизнь в Северном Ледовитом океане.

Нансену удалось осуществить свой план спустя лишь много лет, в течение которых исследователь испытывал свое мужество, совершая первое пересечение Гренландии. Но он все время думал о своей теории полярного дрейфа и в ноябре 1892 года приехал в Лондон, чтобы изложить свой план (точно так же, как это было сделано мною семьюдесятью тремя годами позже) перед Королевским географическим обществом. На этом историческом заседании простота и революционная смелость нансеновского плана насторожили почти всех ученых мужей, занимавшихся Арктикой. Однако, несмотря на многочисленные возражения, Географическое общество с чисто английской непоследовательностью все же ассигновало на проведение экспедиции триста фунтов стерлингов. 24 июня 1893 года, через девять лет после того, как Нансен впервые прочел статью, внушившую ему идею о полном риска предприятии, корабль «Фрам» с тринадцатью людьми на борту пустился в плавание, чтобы проверить теорию Нансена.

«Фрам» вел себя превосходно, взбираясь на льдины, которые раздавили бы любое другое судно, и дрейфовал, как Нансен и предсказывал, по полярному бассейну. Но с течением времени стало ясно, что «Фрам» не пройдет через полюс – он минует его, и искатель приключений в Нансене одержал верх над ученым. Он вместе с лейтенантом Ф. Я. Йохансеном сделал бросок к северу на нартах с собачьими упряжками по ледяным полям. 14 марта 1895 года они покинули «Фрам» на 84° с. ш., имея запас продовольствия на сто дней. Они взяли с собой двадцать восемь собак и трое нарт. Почти через месяц на 86 13 они достигли самой северной точки, где их взорам представился «настоящий хаос» – невероятное нагромождение ледяных глыб. Узнать отсюда, где находился «Фрам», теперь не было никакой возможности, и поэтому они двинулись к Земле Франца-Иосифа, делая меньше пяти миль в день по ненадежному льду. Проведя тяжелую зиму в холодной землянке, они через пятнадцать месяцев после того, как покинули «Фрам», снова двинулись в путь и 17 июня 1896 года наткнулись в конце концов на английскую экспедицию Джексона и Хармсуорта. 25 августа 1896 года Нансен и «Фрам» благополучно соединились в Тромсё. Вопреки скептицизму и обескураживающим высказываниям корабль Нансена продрейфовал с движущимся полярным льдом через неведомый океан. Это смелое путешествие, задуманное и проведенное с исключительным пониманием дела, представляло собой неповторимую эпопею.

Новых дрейфов никто не замышлял, а полюс по-прежнему оставался незавоеванным спортивным призом для аэронавтов, участников санных экспедиций и летчиков. Еще до опубликования в 1897 году книги Нансена ««Фрам» в полярном море» швед Саломон Андрэ с двумя спутниками вылетел на воздушном шаре со Шпицбергена, чтобы достигнуть Северного полюса, но эта попытка стоила жизни аэронавтам.

Следующая попытка достигнуть полюса была гораздо более традиционной, чем полет Андрэ. Речь идет об итальянской экспедиции, во главе которой стоял принц Луиджи Амадео Савойский (герцог Абруццкий), знаменитый исследователь Гималаев. Его вдохновил подвиг Нансена, совершившего санное путешествие по плавучим льдам. В 1899 году итальянцы устроили базу на Земле Франца-Иосифа и следующей весной предприняли штурм полюса. Но, обморозившись, принц передал командование капитану Каньи. Девять участников экспедиции с тринадцатью нартами и ста двумя собаками тремя группами отправились в путь по плавучим льдам. Группа Каньи двигалась к северу сорок пять дней и 24 апреля достигла самой северной точки на 86 34, побив рекорд Нансена на 22 мили. Обратное путешествие оказалось чрезвычайно опасным, и одна из групп не вернулась на базу. Выводы, сделанные герцогом Абруццким из опыта участников его экспедиции, сводились к тому, что с базы на Земле Франца-Иосифа полюс никогда не будет достигнут и что последующие попытки следует предпринимать с северного берега острова Элсмира. Однако осуществить эту идею выпало на долю самому неутомимому из всех исследователей Роберту Пири.

Пири, американский морской офицер, был одержим честолюбивым желанием достигнуть Северного полюса и готовился к этому двадцать лет, пока не решил, что достижение полюса не только его долг, но и его священное право. Это был незаурядный, одержимый своей идеей человек; он тщательно готовился к экспедиции и продумал ее план до мелочей. Пири развил и усовершенствовал методику полярного путешествия. Эта операция должна была носить характер военного штурма с участием в ней целых эскимосских поселений. Он заимствовал эскимосские способы передвижения на нартах и использовал эскимосов в качестве непременных участников, разделив их на несколько групп, которыми руководили его опытные помощники – американцы. Этот человек был одним из первых полярных путешественников, понявших, что зима – лучшее время года для передвижения, и свою последнюю попытку достичь полюса (тогда ему было пятьдесят три года) начал 22 февраля 1909 года, выступив с мыса Колумбия на северном берегу острова Элсмира (Земля Гранта), где он основал свою базу.

В июне 1909 года, за несколько месяцев до того, как мир облетела весть о покорении полюса, американец Харрисон, обладавший несколько ограниченным полярным опытом, представил Королевскому географическому обществу план пересечения Северного Ледовитого океана по его самой длинной оси – от Аляски до Шпицбергена. Географическое общество сочло проект Харрисона нереальным, и подобно многим другим проектам, не получившим признания, этот проект остался неизвестным историкам. Я сам ничего не знал о существовании этого плана, когда разрабатывал проект экспедиции, и не смог вовремя воспользоваться приведенными в нем доводами. В июле 1967 года, когда я вернулся в Англию после зимы, проведенной с эскимосами в северо-западной Гренландии, и 1400-мильного путешествия из Гренландии в Канаду, я впервые узнал о предложении, сделанном Харрисоном Королевскому географическому обществу. Это была часть тренировочной программы перед моей собственной трансарктической экспедицией, план которой был составлен четырьмя годами раньше и уже приводился в исполнение.

Совершенно независимо друг от друга Харрисон и я пришли к одному и тому же общему выводу, а именно: «если судно дрейфует, то санная партия тоже будет дрейфовать». Впрочем, на этом сходство наших проектов кончалось, так как его проект был основан на арифметических расчетах, которые только он один мог понять:

«Я намереваюсь отправиться в путь с девятью эскимосами и с сотней собак, чтобы пересечь Северный Ледовитый океан от острова Пуллен до Шпицбергена; до него надеюсь добраться за 912 дней. Возьму с собой приборы для промеров глубины и для других океанографических наблюдений, а также инструменты для съемки любой земли, какая может нам встретиться.

Передо мной стоит следующая проблема. С собой я беру 72 тысячи фунтов груза, которые надо перевезти на 150 миль за первые 182 дня. У меня 100 собак; считая по 10 собак на нарты, это составит 10 нарт, на каждой из них будет 1200 фунтов груза. Делая многократные рейсы, я рассчитываю передвигать весь груз на 0,82 мили ежедневно. Десять нарт, поднимающих каждые по 1200 фунтов, должны будут делать по шесть рейсов, чтобы перевезти 72 тысячи фунтов. Следовательно, мне придется каждый день шесть раз проходить по 0,82 мили туда и обратно. Это составит 9,02 мили в день. Когда я говорю, что в ходу будут 10 нарт, это не значит, что у меня будет всего 10 нарт. Весь мой запас продовольствия будет погружен на 60 нарт, и собаки, протащив 10 нарт на расстояние 0,82 мили, будут возвращаться еще за десятью гружеными нартами. Таким образом, собаки будут делать с грузом 4,92 мили. Если все пойдет гладко, то по истечении шести месяцев я пройду 150 миль и будет съеден груз 11 нарт. Это уменьшение груза облегчит мое дальнейшее путешествие, так как для перевозки остающихся 58 тысяч 800 фунтов при той же скорости 0,82 мили в день мне придется ежедневно делать всего по пять рейсов. Таким образом, пробег собак уменьшится с 9,02 мили в день до 7,38 мили. При такой скорости к концу первого года я достигну 75° с. ш., а количество перевозимого груза уменьшится с 72 тысяч до 45 тысяч 600 фунтов. К концу второго года я надеюсь достигнуть 87°30, то есть пройти 750 миль.

Это означает, что ежедневно надо будет продвигаться па 2 мили, но ввиду уменьшения груза мне придется делать всего четыре рейса, и средний дневной пробег составит, таким образом, 14 миль. Иначе говоря, собакам придется делать в день по 8 миль с грузом на протяжении по меньшей мере шести месяцев. К концу первых шести месяцев второго года будет съеден груз еще 11 нарт, а груженых нарт останется всего 27. Количество рейсов туда и обратно сократится, таким образом, с четырех до трех. Это означает 10 миль в день, в том числе с гружеными нартами – 6. В течение следующих шести месяцев второго года я надеюсь пройти от 85° с. ш. до Шпицбергена, то есть расстояние в 750 миль. Это означает, что надо будет делать по 4 мили в день с 16 гружеными нартами при наличии 100 собак. В течение первых трех месяцев третьего года некоторым из собак необходимо будет делать по 12 миль в день, но по истечении трех месяцев у меня останется всего 10 с половиной груженых нарт; при попутном дрейфе в 2 мили в день это будет означать, что мне придется ежедневно проходить всего по 2 мили».

Предложение Харрисона, представленное в Королевское географическое общество, было тщательно рассмотрено специальным комитетом, и, несмотря на благожелательное отношение всех членов комитета к этому энергичному исследователю, оно все же было отклонено. Как указал сэр Льюис Бомонт, предложение Харрисона «противоречило всему предыдущему опыту полярных исследований». «Конечно, нельзя не восхищаться смелостью и мужеством человека, задумавшего подобную экспедицию и готового предпринять ее, – сказал он, – и все же, коль скоро вопрос передан на рассмотрение Королевского географического общества и мне как человеку, побывавшему в Арктике, предложено высказать свое мнение, я, сознавая ответственность перед обществом, не могу не прийти к выводу, что проект Харрисона не дает разумных оснований к тому, чтобы надеяться на успех».

Гораздо больше надежд на успех было у сторонников Роберта Эдвина Пири, в экспедиции которого принимали участие двадцать четыре человека с девятнадцатью нартами и ста тридцатью тремя собаками. В данном случае имелось достаточно оснований ожидать, что Пири достигнет цели: это, несомненно, была его последняя решительная попытка, последняя возможность прославиться.

В строгом соответствии с планом все группы одна за другой возвратились на твердую землю, и среди льдов осталась лишь группа самого Пири. Он утверждал, что 6 апреля 1909 года достиг Северного полюса и прошел якобы 800 миль от самого северного лагеря Бартлетта (его заместителя) на 87047 с. ш. до полюса и обратно по своим следам до мыса Колумбия, продвигаясь со средней скоростью 34 мили в день. При этом на протяжении восьми дней подряд он должен был в среднем делать по меньшей мере по 46 миль в день. Даже если мы будем исходить из наиболее благоприятного для Пири предположения, что к общему расстоянию, покрытому им за восемь дней, на обходы препятствий следует добавить только десять процентов (вместо двадцати пяти процентов, которые по опыту его предыдущих путешествий по плавучему льду следует добавлять к основному расстоянию), такие переходы кажутся невероятными. Средняя скорость, с какой двигался капитан Каньи по полярному паку на протяжении 601 мили, составляла всего 6,3 мили в день, а в течение самых лучших шести дней он проходил в среднем 21,2 мили. Скорость движения Пири, когда он шел на юг от лагеря Бартлетта, была значительно меньше, но, опять-таки допуская самые благоприятные для Пири возможности и принимая в расчет, что дрейф плавучего льда в более южных широтах мог дать ему несколько дополнительных миль в день, все же его рекордная скорость во время обратного пути вызывает сомнение почти у каждого специалиста-полярника и вообще у всех, кроме его самых горячих сторонников.

Вернувшемуся на родину Пири не устроили торжественной встречи, которой он ожидал. За несколько дней до того, как он послал свою победную реляцию «Американский флаг водружен на полюсе!», мир был потрясен более драматическим сообщением. Доктор Фредерик А. Кук, опытный и всеми уважаемый американский исследователь, заявил, что он в сопровождении двух эскимосов достиг Северного полюса 21 апреля 1908 года – на год раньше, чем Пири.

3 июля 1907 года Кук выехал из Глостера (штат Массачусетс), направляясь на север в путешествие, цель которого он держал в тайне от всех, кроме ближайших друзей. Он имел большой опыт в полярных исследованиях. Кук был врачом на корабле Бельгийской антарктической экспедиции 1897–1899 годов, впервые предпринявшей зимовку за Южным полярным кругом. На этом корабле Руал Амундсен (впоследствии завоевавший Южный полюс) служил первым помощником капитана. Эта экспедиция широко прославила Кука как исследователя, ученого и писателя, а в 1907 году, после того как он еще больше укрепил свою репутацию исследователя, совершив первое восхождение на гору Мак-Кинли, высочайшую вершину Америки, известный миллионер и спортсмен Джон Р. Бредли без труда уговорил его организовать охотничью экспедицию в северо-западную Гренландию.

Кук сошел на берег в Анноатоке, маленьком эскимосском поселке в северо-западной Гренландии, и устроил там свой зимний лагерь. С возвращавшимся в Нью-Йорк Бредли он послал письмо в адрес клуба путешественников, в котором сообщал, что попытается достигнуть полюса. Зиму он провел со своим спутником немцем Рудольфом Франке, занимаясь охотой и торговлей с эскимосами. 19 февраля 1908 года Кук, Франке и десять эскимосов с одиннадцатью нартами и ста пятью собаками переправились через пролив Смит и начали свой путь к полюсу. Они шли в северо-западном направлении, пересекли остров Элсмира и охотничью территорию, открытую Свердрупом, и добрались до северной оконечности острова Аксель-Хейберг. Эту часть маршрута Кука я, Аллан Джилл и Роджер Тафт повторили во время 1400-мильного санного путешествия, проделанного нами в качестве одной из тренировок перед трансарктической экспедицией. Впрочем, наши догадки относительно того, как далеко ушел Кук от северной оконечности острова Аксель-Хейберг, не более обоснованы, чем другие. Отослав назад всех своих спутников, кроме четырех эскимосов, Кук, как он утверждает, направился по плавучим льдам к полюсу. Спустя три дня, примерно в 60 милях к северу от мыса Столуэрти, он отослал назад еще двух эскимосов и продолжал путь с двумя другими, Этукисхуком и Ахвелахом, и двадцатью шестью собаками. Он утверждает, что 21 апреля 1908 года достиг Северного полюса и что на обратном пути дрейф отнес его в сторону и ему пришлось выйти на твердую землю в 160 милях к юго-западу от мыса Столуэрти. Тогда было слишком поздно, чтобы вернуться на прежний путь и воспользоваться складами продовольствия, устроенными им через каждые 50 миль, когда он шел на север. Он был вынужден продолжать двигаться на юг. На мысе Спарбо, в проливе Джонс, Кук с двумя своими спутниками провел мучительную зиму в наспех сложенной из камней хижине, а весной 1909 года они продолжили свое путешествие, вынужденные сами тащить нарты вдоль восточного берега острова Элсмира и через пролив Смит до Анноарока. Все путешествие заняло четырнадцать месяцев.

Прошло уже пятьдесят восемь лет со времени возникновения спора между Куком и Пири, и теперь он не ближе к разрешению, чем в первые месяцы злобных и оскорбительных нападок, последовавших за сообщением Пири от 6 сентября 1909 года о том, что он достиг Северного полюса. Много миллионов слов было написано по этому вопросу, и много репутаций повержено. Сторонники Кука неизменно приводят почти бесспорные доказательства того, что Пири не мог достигнуть полюса; столь же горячие сторонники Пири полностью опровергают отчет Кука. Я не помню, чтобы мне пришлось читать какую-либо статью, в которой отвергались бы оба притязания или высказывалось беспристрастное суждение о том, что оба притязания могут соответствовать истине.

Хотя не было полной уверенности в достижении полюса, все же это событие на время погасило пылающий факел на вершине мира. Страсти, разгоревшиеся вокруг Арктики, наконец настолько улеглись, что можно было спокойно заняться организацией научных экспедиций, не обремененных заботами о завоевании географического трофея.

Помимо завоевания полюса в истории Арктики существуют и другие вехи, связанные с воздушными и подводными экспедициями. Американцы Ричард Э. Бэрд и Флойд Беннет неоднократно предпринимали полеты на Север со своей базы на западе Шпицбергена, и в конце концов, по их утверждениям, 29 апреля 1926 года им удалось пролететь над полюсом. А несколько дней спустя дирижабль «Норвегия» с экипажем в шестнадцать человек во главе со знаменитым норвежским исследователем Руалом Амундсеном совершил первый трансарктический перелет от Шпицбергена до Аляски. В 1937 году Северный полюс, бывший целью такого множества экспедиций, стал отправным пунктом для русской экспедиции под руководством Ивана Папанина. Ее участники были высажены на полюсе, где они организовали научную дрейфующую станцию, на которой оставались девять месяцев, пока их не сняли со льдины у восточного берега Гренландии после дрейфа протяженностью две с лишним тысячи миль. Эта экспедиция имела выдающееся научное значение; она привела к созданию (уже после второй мировой войны) нескольких других дрейфующих станций, как русских, так и американских. Дрейфующие здесь станции работают уже много лет, ими руководят посменно ученые. Организация этих станций создала возможность научного подхода к изучению природы полярного бассейна. А снабжение станций стало обычным техническим делом.

В ноябре 1954 года скандинавские авиационные компании начали регулярные коммерческие рейсы над Северным Ледовитым океаном, и вскоре за ними последовали другие авиакомпании.

Первый рейс через полярный бассейн атомной подводной лодки был успешно завершен в августе 1958 года.[4] В этом же году организованная Британским содружеством трансантарктическая экспедиция под руководством сэра Вивьена Фукса впервые пересекла Антарктиду. С достижением Северного полюса и с последующими полетами, дрейфами и подводными плаваниями искусство передвижения на санях, которое совершенствовалось на протяжении многих поколений, было забыто, и тяжелые испытания, столь долго сопутствовавшие полярным исследованиям, стали теперь рассматривать как следствие безрассудной храбрости или же результат некомпетентности организационных комитетов. Ученые были столь увлечены прогрессом в таких областях, как геология дна океана, геофизика и динамика дрейфующего льда, что многие из них – не к чести будь сказано для разумных людей – впервые стали отрицать научное значение путешествия через вершину мира на запряженных собаками нартах.

Чтобы закончить рассказ о стремлении людей проникнуть в полярные области, полагаю не лишним будет упомянуть об экспедиции, которая была лишь на пути к осуществлению своей цели, – о нашем трансарктическом путешествии, представлявшем в историческом плане кульминацию четырехсотлетних человеческих дерзаний; путешествии, по самой своей сути носившем первопроходческий характер. Оно стало возможным благодаря сочетанию техники санного передвижения с самыми современными научными способами обеспечения экспедиции всем необходимым – поддержанием радиосвязи, установлением приводных маяков и передачей сведений о погоде и концентрации льда, получаемых от метеорологических спутников, и т д. Я был твердо убежден, что, пройдя пешком через вершину мира, мы узнаем больше об окружающей природе, чем если бы мы летели, плыли под водой или разместились в теплых лабораториях на льду. В том замысле, какой был у нас поначалу, редко видят что-либо большее, чем беспочвенную мечту или предлог для того, чтобы пуститься в авантюру.

2 ПО СЛЕДАМ АМУНДСЕНА

Прошло три года со времени моей встречи с охотником в заброшенной шахте в Москусхамне, когда я неожиданно пришел к заключению, что путешествие, о котором мы с ним говорили, вполне осуществимо и, вероятно, это будет одно из самых дерзновенных предприятий, какие еще осталось совершить человеку на поверхности нашей планеты. Я не могу утверждать, что все эти три года лелеял мечту о пересечении Северного Ледовитого океана; напротив, в течение двух из трех лет я был одержим стремлением покорить Южный полюс, и, только когда обстоятельства остановили меня в 270 морских милях от цели, я был вынужден (как это произошло полвека тому назад с Амундсеном) переключить свое внимание на противоположный край земли.

Вряд ли можно считать чем-то большим, чем совпадение, то обстоятельство, что широта, на которой три моих спутника и я покинули свой зимний лагерь на льду Северного Ледовитого океана и направились на север к полюсу в исключительно неблагоприятных условиях, была та же самая, достигнув которой семью годами раньше на Юге я с тремя моими спутниками был вынужден отступить, хотя обстоятельства нам благоприятствовали. Тогда, продолжив путь от 85 30 ю. ш., мы могли бы достигнуть Южного полюса 27 января 1962 года – через пятьдесят лет и десять дней после того, как капитан Скотт и его товарищи наткнулись на палатку, которую Амундсен оставил на полюсе месяцем раньше.

Достижение Южного полюса теперь не такое уж историческое событие. Не думаю, чтобы наш успех получил бы более широкий отклик, чем появление одной какой-то статьи в новозеландской газете «Крайстчерч стар», так как мы были бы по меньшей мере седьмой наземной партией, побывавшей на Южном полюсе за последние примерно полвека. Мы стремились к полюсу не ради славы или какой-нибудь выгоды, а в ознаменование пятидесятилетней годовщины покорения полюса Амундсеном и Скоттом. Наша работа в горах Королевы Мод приобрела бы больше смысла, если бы по окончании ее мы, идя по однообразному полярному плато, за десять дней сумели добраться до американской станции на Южному полюсе. Оттуда нас воздушным путем доставили бы обратно к проливу Мак-Мёрдо на возвращавшемся порожняком самолете «Геркулес». В результате нам не пришлось бы преодолевать громоздкие ледопады на леднике Хейберга, по которому до нас прошел только Амундсен. От Мак-Мёрдо мы легко могли бы добраться на «Дакоте» до нашей базы.

Я отнюдь не склонен отрицать, что покорение Южного полюса для каждого из нас было бы незабываемым событием; для меня это было бы кульминационной точкой всей моей деятельности, подчиненной этой цели. Почти все свое детство я провел в Египте и Южной Африке, где широкие открытые просторы влекли меня и не давали покоя; в семнадцать лет под влиянием брошюры, посвященной вербовке добровольцев в армию, и убедительных доводов отца, который часто напоминал мне, что в нашей фамилии все мужчины, начиная с сэра Гарри Хотспара (1364–1403), были профессиональными воинами, я завербовался на двадцать два года в армию. Меня обучили там ориентироваться на местности и отправили в Египет; однако, стремясь к жизни, полной приключений, через три года я демобилизовался и с жалкими тридцатью фунтами стерлингов в кармане двинулся обратно в Англию через страны Средиземноморья, по пути зарабатывая себе на жизнь рисованием портретов. В Шореме-Бай-Си я поступил на работу топографом и, потеряв всякую надежду на то, что мне еще удастся путешествовать, проводил все свое свободное время, просиживая часами над илистыми отмелями эстуария. И всякий раз, когда я наблюдал здесь отлив моря, мне казалось, что он уносил с собой и все мои надежды, а церковный колокол, отбивавший часы, вел лишь отсчет бесплодно проведенного времени. Я мечтал о дерзких предприятиях, для которых, по-видимому, не был подготовлен, и о делах, на которые не был способен.

Благоприятная перемена в моей судьбе, – когда она наконец настала, – произошла внезапно. Помню, день был ненастный, и в автобусе, который вез меня на работу, стоял сырой запах, исходивший от мокрых плащей. Заплатив за проезд, я закурил трубку и только закрыл глаза, как на колени мне сверху, с сетки для багажа, свалилась газета. Она была раскрыта на странице, где печатались объявления о найме на работу правительственными организациями, и, когда я собрался было перевернуть страницу, мне бросились в глаза почти одновременно два объявления: «Требуется топограф в Кению» и «Экспедиция в Антарктику».

«Топографическому управлению колонии Фолклендские острова, имеющему сухопутные базы в Антарктике, нужны топографы. От кандидатов требуется, чтобы они были одинокими энергичными молодыми людьми с хорошим образованием и в отличном физическом состоянии, питающими подлинный интерес к полярным исследованиям и путешествиям, готовыми провести тридцать месяцев в условиях, которые послужат испытанием их характера и выносливости. Они должны обладать достаточной подготовкой, чтобы вести топографическую съемку в Антарктике… Кандидатуры недостаточно квалифицированных лиц, когда-либо работавших в военно-топографическом управлении или служивших в инженерных войсках, также будут рассматриваться… Жалованье в этом случае составит от 330 до 420 фунтов стерлингов в год…»

Как недостаточно квалифицированный, по определению объявления, я в 1955 году отплыл в Хоп-Бей (Антарктика) и два с половиной года вел там монашескую жизнь, хотя и без соблюдения религиозных обрядов. Там мы, кучка людей, жили в полной гармонии с окружающей средой – двенадцать человек вокруг барачной печи или по два в хлопающей на ветру палатке, а иногда и в одиночку среди согретых летним солнцем холмов. Для нас снежные ландшафты были раем, а завывание ветра – музыкой, мы были так молоды, что, совершая продолжительные путешествия, с юношеской гордостью считали, что творим историю.

По окончании моего первого пребывания на Юге я в одиночку добрался на попутных судах из Монтевидео в Англию, проделав расстояние в 15 тысяч миль и испытывая всяческие неудобства в пути. Но мысль об Антарктике не выходила у меня из головы. Дома я совсем приуныл, и ничто не могло побудить меня говорить о своих странствованиях. В душе я таил с трудом объяснимый страх перед косным существованием, но я крайне устал и у меня было слишком мало денег, чтобы пуститься в новое странствование. Тогда мне было только двадцать три года, но я уже почувствовал, что начинаю стареть.

Со временем, договорившись с лекционным бюро, я стал выступать с часовыми докладами по двадцать пять раз в неделю и говорил о полных риска путешествиях, убеждал как можно скорее бежать от обыденной жизни всех, кто слушал меня в церквах, школах, тюрьмах, убежищах для паралитиков и в домах умалишенных, пока мне не пришло в голову, что больше всех в свободе нуждаюсь я сам, ибо даже обитателя Паркхэрстской тюрьмы были, по-видимому, более довольны своей судьбой, чем я.

1 мая 1960 года я бросил все и присоединился к своему прежнему спутнику по санному путешествию, доктору Хью Симпсону и его жене Миртл. Мы выехали на старом автофургоне «Остин» со снаряжением для экспедиции на Шпицберген. Для Южной Норвегии это была ранняя весна, нашим взорам открывались чудесные здесь горные места. Туристский сезон еще не развернулся. Когда мы пересекли Северный полярный круг, то попали в суровую и не защищенную от ветра местность, где снег только начинал таять и маленькие ручейки тонкими струйками стекали в реку, полную еще льда и шуги. Проехав мимо огромных грохочущих водопадов и бурлящих порогов, мимо живописных ущелий и вздымающихся к небу гор со снежными вершинами, мы спустились в плодородные долины, где раскинулись прелестные норвежские деревни, и наконец прибыли в Тромсё – городок, из которого Амундсен отправлялся в свои путешествия.

Там я получил каблограмму, в которой мне предлагалось выехать в Гренландию, чтобы отобрать и купить двенадцать эскимосских лаек для новозеландской антарктической экспедиции и доставить их через Соединенные Штаты, Гавайские острова, острова Фиджи и Крайстчерч в Антарктику, в залив Мак-Мёрдо, где я должен был принять участие в экспедиции, рассчитанной на два лета и зиму. Едва успел я устроиться в нашем базовом лагере на Шпицбергене, как мне пришлось нанять каяк и отправиться в обратном направлении, чтобы поспеть на пароход «Линген», который 19 июня 1960 года отплывал из Лонгьербюена.

Разговор с охотником в Москусхамне, о котором я уже упоминал, пробудил во мне лишь легкое любопытство, ибо мои мысли были тогда прикованы к Южному полюсу. Я не переставал размышлять о том, как мне приступить к делу, чтобы добиться изменения района полевой работы рекогносцировочной партии, снаряженной на государственные средства для изучения однообразного плато. Этот путь к полюсу был бесполезен в научном отношении, но для меня пока достаточно было и того, что я нахожусь на пути к Антарктике и непосредственно занимаюсь проблемами, каждая из которых могла бы придвинуть меня на один шаг к моей цели.

Было темно и сыро, когда недели три спустя я вышел с самолета и, очутившись на шумном гудронированном аэродроме в Сондре Штром-фьорде (Гренландия), направился по крытому переходу прямо в гостиницу. Сумерки медленно наползали на холмы. Серовато-стальная взлетно-посадочная полоса, похожая на замерзшее озеро, лежала в тени, между тем как скалы и утесы были озарены светом низко висевшего солнца. Вскоре солнечные лучи скользнули вниз по склону и ярким светом залили полевой аэродром, но окружающий ландшафт при этом потерял все свое очарование. Вдали оживленно гудела американская воздушная база. Оттуда 26 октября 1960 года я должен был вылететь на юг с собаками на борту «Глобмастера» – транспортного самолета военно-воздушных сил США. Тогда я еще не знал, что с той же самой базы спустя семь лет мне придется отправить первые 30 тысяч фунтов груза на «Геркулесе» – самолете британских военно-воздушных сил, направлявшемся в Резольют-Бей, где создавался основной промежуточный склад запасов, которые могли понадобиться нам во время первоначального перехода по льду Северного Ледовитого океана.

Три дня я разгуливал по загрязненным дорогам этого унылого поселка в ожидании, пока погода у берегов Гренландии прояснится и прилетит самолет, который затем перенесет меня в другой мир.

Дома в Эгедесминне (Западная Гренландия) были маленькие с крутыми крышами – коробки каштанового цвета, раскинутые вокруг каменистых обнажений; каждый домик сидел в своем уголке, безучастно глядя белыми глазами-окнами на соседей. У причала стояли гренландские эскимосы. Плечи у них были опущены, руки они держали в карманах, а лица их всегда готовы были расплыться в улыбке. Со временем я полюбил этих людей, но понять их до конца не смог. В глубине души они всегда благожелательны к чужеземцу, который сам готов смеяться над своими неумелыми попытками подражать их образу жизни и их технике путешествий. Они были людьми «сумеречной страны», потомками «иноуитов», что на их языке означает «настоящие люди», эскимосы. Ныне для удобства администрации они сосредоточены в поселках.

Лишь в четырех эскимосских поселениях на западном побережье Гренландии мне удалось купить собак. Одним из этих поселков был Канак, расположенный в 80 милях к северу от Туле, американской стратегической военно-воздушной базы; на это поселение прежде всего пал мой выбор. Тут же шесть лет спустя я, Аллан Джилл и Роджер Тафт пропели зиму и купили собак для предстоящего путешествия через ледяную шапку Северного полюса. Кроме Канака нам удалось купить собак также в Упернивике, расположенном к югу от залива Мелвилл, Уманаке, запрятанном несколько южнее, в ложбине на прекрасной охотничьей территории, и, наконец, на берегу залива Диско в поселке Якобсхавн, где «собачьего населения» насчитывалось свыше трех тысяч – по две собаки на каждого жителя. В прошлом Якобсхавн поставлял собак многим полярным экспедициям, к тому же из четырех названных поселений он был расположен ближе всего к Сондре Штром-фьорду, где производилась затем погрузка собак на суда.

Якобсхавн по разным причинам был выбран мною в качестве нашей базы; он представлял собой крошечный поселок с закрытой гаванью, окруженный низкими крутыми холмами, припорошенными летним снегом. В воде маленькой гавани, которая напоминала огромную птичью ванночку, плавали мелкобитый лед и шуга, и то тут, то там торчали столбы с желтовато-коричневыми отметками уровней приливов и отливов. В глубине этой бухточки товарные склады примостились у самого берега, и их фундаменты омывались водами залива, как будто притиснутые холмами к самому краю воды. Склады стояли в тени находившихся позади них холмов; эти тени тянулись далее поперек забитой льдом бухты и окрашивали мелкобитый лед и шугу в бледно-голубой цвет. В лучах солнца лед искрился, как сверкающие алмазы. Поодаль от края воды на всех лишенных растительности скалах торчали маленькие коробкообразные хижины и дома.

Когда дело дошло до покупки собак, жители Якобсхавна проявили свое искусство торговаться, и пререкания между мной и хозяевами собак, происходившие при посредстве двух переводчиков, относятся к числу моих самых веселых воспоминаний о Гренландии. Я часто получал нелепейшие ответы на вопросы, по-видимому перевранные при переводе, но, рисуя портреты владельцев собак и угощая их пивом перед самым окончанием торга, я в конце концов получал тех собак, каких мне хотелось иметь. Понимали ли гренландцы, зачем мне нужны эти собаки и куда я их увезу, определить я не смог. Вероятно, они не представляли себе, что через десять дней их друзья-животные перенесутся на 160° южнее – из страны осени попадут в страну весны, а через две недели потащат нарты по обширным и великолепным просторам ледникового плато Антарктики, находящегося меньше чем в десяти милях от той самой южной точки, которой удалось достичь в 1902 году экспедициям Скотта, Шеклтона и Уилсона.

В это первое лето моей работы с новозеландцами в Антарктике я провел два месяца в поле с собаками, доставленными мною из Гренландии, и в результате наших работ была составлена карта неисследованной местности площадью 10 тысяч квадратных миль в районе ледника Нимрод. Летний сезон был завершен очень успешно, и это делало честь всем участникам экспедиции. Однако для меня два месяца, проведенные здесь, были самым скучным и безрадостным временем за весь период моего пребывания в южных широтах. Климат и местность в новозеландском секторе Антарктики казались мне слишком приятными и безопасными по сравнению с Землей Грейама, где я пробыл два с половиной года, участвуя в британской экспедиции. Если бы к этому времени я не понял, какие чудесные возможности полевого сезона в горах Королевы Мод ожидают меня южным летом 1961/62 года – сезона, который я мечтал завершить броском к Южному полюсу, я всерьез подумал бы о том, чтобы отказаться от дальнейшего участия в экспедиции, так как чувствовал, что трачу даром драгоценное время. В первое же лето повсюду можно было наблюдать признаки того, что через несколько лет в Антарктике уже нечего будет исследовать. Большая часть американских полевых партий пользовалась огромными гусеничными тракторами, которые тащили вереницы саней; новозеландцы уже подумывали о замене собак моторизованными санями. На следующее лето проектировалась тщательная триангуляционная съемка с применением турбовинтовых вертолетов, которые должны были доставить топографов на вершины гор. Аэрофотосъемка Антарктиды неуклонно продолжалась. Повсюду были научные станции. Время путешествий на нартах с собачьими упряжками в Антарктике почти миновало; как мне представлялось, следующее лето должно быть последним, когда еще можно будет совершить большое путешествие и в последний раз использовать собак для достижения Южного полюса.

12 мая 1961 года, после тщательного обсуждения нашего плана с американцами на станции Мак-Мёрдо, я послал радиограмму мистеру Маркаму, директору антарктического отдела департамента научных и промышленных исследований в Веллингтоне (Новая Зеландия), и предложил ему послать партию из четырех человек в район к востоку от ледника Бирдмор. Я не слишком хорошо представлял себе этот район, так как единственными картами, имевшимися у меня, вернее, единственными существовавшими картами, были карты Шеклтона и Скотта, причем обе они не охватывали ледяную пустыню к востоку от горной цепи. Я планировал партию на нартах с собаками, поддерживаемую самолетом; она должна была подняться по району, оставшемуся белым пятном на карте Скотта – от шельфового льда до полярного плато, где нам встретится хребет Доминион. На картах Скотта и Шеклтона этот хребет не казался неприступной преградой на пути к полярному плато: на обеих он был изображен в виде узкой полосы кучевых облаков, сходившей на нет. Я предлагал завершить карту (по моим соображениям, на нее следовало нанести местность площадью еще 20 тысяч квадратных миль) у конца этого хребта, а затем направиться на юг, к полюсу. Такой бросок мне представлялся достойным ознаменованием пятидесятилетней годовщины достижения Южного полюса. К тому же имелась возможность возвратиться с попутным транспортом на станцию Мак-Мёрдо. Ответ мистера Маркама пришел черев две недели: «Мы ценим и считаем заслуживающими всякой похвалы вашу инициативу и ваш энтузиазм, направленный на расширение программы работ на следующее лето, проводимой в ознаменование годовщины открытий Скотта, однако…»– дальше в радиограмме мое предложение разбивалось в пух и прах и указывалось, что меня пока никто не назначал руководителем партии. Впрочем, Маркам любезно согласился в качестве заявки на будущее рассмотреть также и мой проект «наряду с другими поступившими проектами». Наступила середина зимы. Начались вечеринки, жилища украшались яркими флажками, полярники надевали бумажные шапки и чистые белые рубахи, но видно было, что мы необыкновенно быстро мчимся к весне. Контора топографической партии и санная мастерская ожили вместе с природой. Запах дерева и льняного масла, канатов и парусины, собак и тавота, ворвани и табака, ярко окрашенные ящики, недоделанные нарты, полевые рационы, туго упакованные в полиэтиленовые мешки, тихое урчание генераторов в соседней хижине и мурлыканье вентиляторов, магнитофонные записи классических симфоний, жужжание разговора и стук швейной машины – все это создавало атмосферу деловитости и творческого возбуждения. База Скотта была очагом, над которым витал дух старомодных экспедиций, где благодаря нагромождениям нарт, всем этим запахам и звукам базовая партия чувствовала себя вовлеченной в струю, которая несла участников экспедиции, вырвавшихся на свободу и торопившихся навстречу весне.

Безжизненное небо вспыхнуло розоватым светом. Медленно плыла полная розовая луна, совершая прощальный обход мира безмолвия. Температура воздуха упала до —58° С. Было тихо, очень тихо. Каждый вдох вонзался в легкие холодной жесткой полоской стали. При слишком быстром шаге воздух потрескивал, как наэлектризованный. Нарты были готовы, продовольственные ящики упакованы, подробные списки необходимого снаряжения составлены. В полдень, когда мы обычно кормили привязанных внизу собак, на нас падала тень горы Эребус. Северный горизонт был ослепительно-желтым; морской лед в заливе Мак-Мёрдо казался зеленовато-серой скатертью, расстеленной для того, чтобы гостеприимно принять первые косые лучи возвратившегося солнца.

С каждым днем солнце в полдень поднималось все выше. Оно окрашивало в розовый цвет остров Уайт-Айленд к югу от нас, между тем как шельфовый лед на переднем плане все еще находился в тени. Температура воздуха повышалась.

Первый проблеск солнца на базе Скотта мы увидели 3 сентября – через пять месяцев после того, как оно скрылось за горой Эребус, но еще целую неделю нас приковывали к базе первые бури, возвещавшие о наступлении лета. Только 11 сентября мы смогли предпринять тренировочную вылазку к северу с собачьими упряжками, чтобы посетить старые хижины Шеклтона и Скотта. Стояло раннее утро, солнце не освещало еще полуостров Хат-Пойнт, но его сверкающие лучи золотой завесой отделяли мыс Армитидж и высвечивали край холма Обзервешен-Хил, на котором стоит крест в память о Скотте и его четырех отважных спутниках. В тени было холодно, и все казалось неподвижно замершим, но, когда мы достигли мыса Армитидж, нас залил солнечный свет и все вокруг вспыхнуло оранжевым пламенем. Часов шесть спустя мы промчались на собаках над трещиной и разбили лагерь на узком снежном выступе ярдах в 60 от хижины, в которой капитан Скотт провел зиму 1911 года. Той зимой Скотт и его спутники написали два тома «Южно-полярного Таймса», причем второй был закончен 8 сентября. И вот через пятьдесят лет мы вторглись в заброшенную хижину. Наши глаза не могли привыкнуть к темноте в помещении, так как сквозь два окна в дальнем конце его пробивался лишь тусклый свет. Мы натолкнулись на стол; треск половиц и скачущие тени оживили комнату. Было холодно и мрачно, но мы держались тесной кучкой и вошли в кают-компанию, некогда отделенную от столовой грудой продовольственных ящиков, в которой был оставлен промежуток для прохода. У длинного, ничем не покрытого стола в кают-компании выстроились в ряд стулья; позади них были расположены крошечные перегороженные спальни – ветхие сооружения, загрязненные ворванью и копотью, заваленные остатками поношенной одежды, грязной и заплесневелой. В правом дальнем углу находилась научная лаборатория. В дальнем левом углу мы обнаружили небольшую комнату – спальню Скотта; мы сели на койку Уилсона и, глядя на чертежный столик, представили себе, как капитан Скотт писал свой дневник пятьдесят лет назад. Ту ночь в хижине они работали без устали, занимаясь окончательными приготовлениями к весенним путешествиям: «Сущий демон беспокойства, казалось, побуждал нас не щадить усилий, и мы сейчас напрягались изо всех своих сил…» (из «Дневников» капитана Скотта). Пламя свечи колебалось, и ее свет пронизывал темноту. Я защитил рукой пламя и медленно пошел вперед. Тени ползли по комнате; бледный свет падал на вспученные, как бы дышащие, затхлые от времени спальные мешки. Они валялись на койках. Я взял в руки пачку журналов, и в воздухе повеяло от них своеобразным запахом, а в хижине повсюду за пределами круга бледного света нашей свечи послышались как бы стоны, словно какой-то жалобный укор. Два стула были отодвинуты в сторону; они стояли под углом к остальным; я обошел их и слегка задел две меховые рукавицы, которые, еле держась, свисали с края койки, и наступил ногой на что-то, лежавшее на полу. Когда я направился к двери, тени закружились в хороводе; они, казалось, проносились совсем близко, так что я мог чуть ли не коснуться их рукой, ползли вплотную за мной, упираясь мне в самую спину.

Хижина Шеклтона была не менее жуткой. Призраки смельчаков, обитавших там, возвращали нас на полвека назад. И все это как-то заставило нас пережить далекое прошлое. В тот день меня и охватил лихорадочный порыв идти к полюсу, преодолевая все препятствия. Вечером 20 октября 1961 года меня вызвали по радио. Мне надо было через несколько часов вернуться на базу Скотта и сесть в самолет, вылетавший в разведывательный полет в 1600 миль над тем районом, где нам предстояло работать в наступающем летнем сезоне.

Мы летели на большой высоте. Настроение у нас было радужное. Бортмеханик и пилот внимательно следили за приборами и заполняли навигационные документы. Патрубкообразные вентиляционные отверстия самолета выдыхали теплый воздух. Прошло несколько часов, появились и исчезли горные цепи, наконец горизонт как бы пропал, и самолет изменил курс. Из-под правого крыла стала уползать широкая белая лента ледника Вирдмор, вытянувшегося между крутыми горами, которые поднимались к полярному плато, видневшемуся в далекой дымке. Летя вдоль холмов у подножия гор Королевы Мод, мы потеряли ориентировку. Пилот не мог определить наше положение на карте. Она была испещрена контурами нечетко очерченных ледников. Мы искали прежде всего ледник Хейберга, по которому проходил путь Амундсена к полярному плато, но, для чего это нам было нужно, сейчас не могу припомнить, так как в то время мы не предполагали сами использовать этот путь. Ледник Шеклтона было легко опознать даже с помощью тех грубых кроков, которыми мы руководствовались; он предстал перед нами круто падающим голым страшилищем. Мы сосчитали ледники, отмеченные к востоку от него, затем направились к истоку ледника Строма. Самолет усиленно рычал моторами. Мы затаили дух, когда пролетали на бреющем полете горный массив. За нашими запотевшими окнами мелькали скалистые склоны, зияющие голубые ущелья, снежные поля и хаотические скопления глыб у ледников, отроги гор и хребты, черные тени и сверкающие, залитые солнечным светом снежные купола. Никто из нас не знал, где мы находимся, и только много месяцев спустя, демонстрируя в Новой Зеландии цветные диапозитивы, я понял, что в тот день мы летели прямо над ледником Хейберга.

Через несколько часов мы приземлились на полевом аэродроме близ пролива Мак-Мёрдо. О районе моей новой экспедиции в результате полета я узнал только то, что место посадки самолета находилось там в 600 милях от нашей базы. Мне с трудом удалось добраться до базы Скотта, чтобы отправить свою последнюю просьбу оказать нам помощь для броска к полюсу.

Несколькими неделями раньше в Веллингтоне состоялось заседание ученого комитета по антарктическим исследованиям, и его высокопоставленные члены прилетели на станцию Мак-Мёрдо в качестве гостей вице-адмирала Тайри. Одетые одинаково, как по форме, они развили бурную деятельность: каждый день летали во всех направлениях Антарктики, но к обеду всегда поспевали возвратиться. Они сочувственно выслушали мой план, и все согласились с сэром Вивьеном Фуксом (он провел три дня на базе Скотта в окружении своих почитателей), что на обратном пути спускаться с плато опасно; лучше до американской станции на Южном полюсе совершить санный переход, а оттуда возвратиться на базу на попутном американском самолете. Благодаря их влиятельной поддержке я почти получил разрешение. Только Этил Роберте, начальник базы Скотта, не был убежден в этом и просил меня не настаивать на броске к полюсу.

В прощальный вечер, проведенный мною на базе Скотта перед отъездом в мою последнюю экспедицию в Антарктике, я был приглашен в штаб-квартиру в Мак-Мёрдо, чтобы обсудить мои планы с адмиралом Тайри. С обезоруживающей искренностью он признался, что ему хотелось бы, чтобы моя партия совершила путешествие к полюсу в пятидесятую годовщину героических свершений, однако обстоятельства не благоприятствуют этому: в случае какого-нибудь несчастья поиски и спасательные операции потребуют больше людей, чем он сможет выделить в конце летнего сезона.

Мой план обследования гор Королевы Мод несколько изменился по сравнению с первоначальным. Теперь я хотел, чтобы шестидесятидневный запас продовольствия и наше снаряжение доставили на самолете вместе с нами к вершине ледника Бирдмора. Оттуда мы двинемся к востоку вдоль края плато и по дороге будем взбираться на все самые высокие пики и производить съемку лежащей ниже местности. Таким путем мы надеялись нанести на карты большой точности 20 тысяч квадратных миль неисследованной территории. 16 января 1962 года, ровно через пятьдесят лет, прошедших с того дня, когда капитан Скотт и четверо его спутников впервые узнали, что партия Амундсена опередила их и уже достигла Южного полюса, мы совершили первое восхождение на гору Фритьофа Нансена. «Боже мой! Это страшное место, – записал Скотт в своем дневнике 17 января 1912 года, – и как ужасно, что мы положили столько трудов, не получив в награду приоритета». Эти бессмертные слова звенели у меня в ушах в течение тех семнадцати часов, которые мы провели на горе Фритьофа Нансена высотой 13 330 футов, ежась под пронизывающим ветром и с неимоверным трудом производя съемку, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы подуть на руки в перчатках и потереть коченеющие ноги. Лишения и усталость, которые мы испытывали, подорвали наши силы, и длинное, утомительное возвращение в лагерь едва не доконало нас. Внизу было не так ветрено и ласково грело солнце, но, несмотря на всю опасность остановки на отдых, мы были вынуждены ложиться через каждые несколько ярдов. Последний раз мы отдыхали всего в 100 ярдах от палаток, до которых добрались в половине пятого утра 17 января.

Мысль о том, чтобы спуститься по леднику Хейберга, как это проделал Амундсен, пришла мне в голову в канун Нового года. Мне казалось, что повторить путь вниз по леднику Хейберга было бы подходящей кульминационной частью сезона, посвященного нанесению на карту местности, которая расположена между путями продвижения к полюсу Скотта и Амундсена, шедшего через горы Королевы Мод.

Путь Амундсена по леднику был триумфом смелости, опыта и прекрасной спортивной подготовки. Цель его экспедиции состояла в том, чтобы достичь Южного полюса раньше Скотта. Амундсена, кажется, ничто не вынуждало отказаться от проторенного уже пути и погнать свои собачьи упряжки из базового лагеря прямо к леднику Бирдмора по открытой и пройденной уже Шеклтоном дороге к полярному плато. Воспользовавшись этим путем, морально он был бы прав. Но мысль идти тем же путем, каким шел Скотт, едва ли приходила ему в голову. В своей книге Амундсен говорит: «Скотт заявил, что пойдет по пути Шеклтона, и это решило вопрос. Во время длительного пребывания нашей партии на Фрамхейме (Литл-Америка) никто из нас даже не намекнул на возможность избрать такой маршрут. Без всяких споров было решено, что путь Скотта для нас неприемлем» (Руал Амундсен. Южный полюс).

Двигаясь избранным путем к югу, Амундсен мог опасаться, что непрерывная горная цепь преградит ему дорогу и тогда он потерпит полную неудачу, так как его экспедиция не имела дополнительных научных целей, какие были у экспедиции Скотта, – ее успех или неудача зависели лишь от того, удастся ли ему найти новый путь к полярному плато. Выбор этого пути, правда, был связан с риском, на который Амундсен и его спутники пошли сознательно. Ледник Хейберга, откуда бы на него ни смотрели, производил устрашающее впечатление на тех, кто осмеливался пройти по нему с нартами. Поэтому, без колебаний избрав этот путь, они доказали, что были хозяевами своей судьбы.

Ледник же Бирдмора, увиденный Шеклтоном и его спутниками с горы Хоп, произвел на них противоположное впечатление. Он простирался перед ними как огромная столбовая дорога к полюсу. Это отлогий ледник длиной около 140 миль и высотой у плато лишь 7800 футов. Направление его было благоприятным, так как вначале подъем шел к югу, а затем к юго-западу. Однако путь Скотта имел и минусы – ему и его спутникам понадобилось четырнадцать дней, чтобы самим, без собак, протащить тяжелые нарты вверх до высоты 7800 футов по этому предварительно исследованному и сравнительно прямому пути. Амундсен же, взбираясь на высоту 10 600 футов, потерял лишь четыре дня, включая время на рекогносцировку местности. Его достижение следует признать тем более замечательным, что он прошел кратчайшей дорогой через горы, поднявшись до высоты 4550 футов и совершив два спуска в общей сложности на 3335 футов, прежде чем он достиг ледника Хейберга. Всего он поднялся по леднику на 13 250 футов, а общий подъем с того времени, как он покинул шельфовый лед, и до возвращения с полюса составил 19 590 футов против подъема в 11 470 футов, проделанного партией Скотта.

Отчет Амундсена о его спуске по леднику Хейберга не носил драматического характера; создавалось впечатление, что он нашел легкий путь к полярному плато. Даже ошибки, допущенные им во время движения по леднику, казалось, не слишком замедлили его продвижение. Он спешил к Южному полюсу: на Северном полюсе его опередили Фредерик А. Кук и Роберт Э. Пири, и он не мог допустить, чтобы на Южном полюсе его обошел Скотт. Всю жизнь он мечтал о завоевании Северного полюса, но в результате невероятного стечения обстоятельств он вместо этого оказался 14 декабря 1911 года на Южном полюсе. Я могу понять его чувства, так как сам испытал нечто подобное.

Путь Амундсена, проложенный без учета местности вниз по леднику при возвращении с полюса, был настолько прямым, что он почти не упоминает о нем в своей книге; и все же, читая между строк этого мастера умолчаний, мне ясно представляется, каким опасным, захватывающим дух было это путешествие. О трудности спуска он говорит лишь следующее: «На хребте, где начинался спуск на ледник, мы остановились, чтобы подготовиться. К нартам были прикреплены тормоза, мы соединили две лыжные палки, получив одну прочную – это давало нам возможность сразу же остановиться, если бы на ходу перед нами неожиданно возникла трещина. Мы лыжники, шли впереди. Здесь, на крутом склоне, идти было замечательно; рыхлого снега оказалось как раз достаточно» чтобы без труда делать повороты на лыжах. Мы со свистом мчались вниз и уже через несколько минут очутились на леднике Хейберга» {Амундсен. Южный полюс).

20 января 1960 года день был пасмурный, напряженно гнетущий, тихий; на снегу ни одной тени. Мы не видели края первого понижения. Амундсен назвал его «тяжелым круты: склоном», и я пошел к нему на лыжах, чтобы самому убедиться, так ли это. Мои спутники тем временем отбирали вещи, которые надо было взять с собой в рекогносцировку. У нас не было необходимости пускаться в путь по леднику со всем грузом, так как можно было попасть в тупик и пришлось бы возвращаться; не следовало также подвергать себя опасности несчастного случая на леднике, ибо у нас не было разрешения на попытку совершить спуск. Его следовало проделать меньше чем за четыре дня. Мы не собирались брать с собой рацию, которая весила почти семьдесят фунтов, а четверо суток без вестей от нас означали бы молчаливый призыв к началу поисков и спасательных операций. Надо было лишь отметить флажками путь через ледопады и вернуться на плато 24 января к 7 часам 30 минутам пополудни.

У края понижения я остановился и, как только бледные солнечные лучи, пронзив густую пелену облаков над головой, пробились сквозь сырой туман, висевший над долиной, осторожно спустился на лыжах через край уступа. Вначале я шел слишком медленно, без ветерка, затем ускорил движение. Здесь, в этом призрачном воздухе, малейшая неровность поверхности ледника казалась глубокой расселиной – серовато-синим краем трещины, и, охваченный страхом, я старался проскочить мимо таких мест: рассматривать здесь было некогда и невозможно было внезапно преодолеть силу, уносившую меня под уклон. Я быстро спустился на 1000 футов; путь оказался безопасным, но на обратный подъем в лагерь у меня ушел час с четвертью.

С нартами и собаками мы спустились почти до середины ледника Хейберга; оттуда два участника моей партии возвратились на вершину плато, а Вик Мак-Грегор и я прошли на лыжах через ледопады и достигли цирка. Низвергавшиеся с грохотом лавины, взметавшие белые клубы снега, испестрили его дно обломками. Почти целый час мы рассматривали в бинокли ледопады, пытаясь представить себе дальнейший путь, но о масштабах препятствий судить было невозможно. В этом месте мы находились по меньшей мере на 2 тысячи футов выше того хаотического нагромождения льда, которое представляло собой самое тяжелое испытание на пути Амундсена. У нас не было надежды отыскать дорогу; однако, для того чтобы сделать несколько снимков этих величественных ледопадов, мы заскользили на лыжах вниз по крутому склону в 1,5 тысячи футов к среднему уступу ледопадов. Осторожно спускаясь, в 6 часов 30 минут утра мы достигли места, откуда могли полностью удостовериться, что остальная часть пути по леднику проходима для собачьих упряжек. Высота этого пункта была без малого 3 тысячи футов – мы находились на 6 тысяч футов ниже нашего склада на полярном плато.

На обратном пути вверх по ледопадам нам пришлось устанавливать маркировочные флажки на каждом повороте, чтобы впоследствии, спускаясь с собачьими упряжками, даже при неблагоприятной погоде мы смогли бы отыскать дорогу среди трещин, двигаясь прямо от одного маркированного флажка к следующему. Каждый переход через трещину мы тщательно проверяли и испытывали. Я был уверен, что мы сумеем спуститься с собачьими упряжками.

Возвратившись на вершину плато, я, пользуясь азбукой Морзе, послал на базу Скотта радиограмму, в которой торжествующе сообщал, что мы промаркировали дорогу через ледопады ледника Хейберга, и просил официального разрешения спуститься по леднику, чтобы «Дакота» затем сняла нас с шельфового льда. Мы не сомневались, что получим такое разрешение, так как на полярном плато в пределах 100 миль от нашего лагеря не было ни одного подходящего места для посадки самолета. Моему сообщению о том, что мы спустились по ледопадам ледника Хейберга, не поверили ни на базе Скотта, ни на станции Мак-Мёрдо, ни в Веллингтоне, где опытные полярники проанализировали якобы все детали. Как хохотал бы Амундсен, если бы мог видеть нас, когда мы в отчаянии стояли перед радиоприемником, слушая сообщение о совещании наших начальников по поводу того, давать или не давать нам разрешение на спуск по леднику. Как же отличалась героическая эпоха прошлых полярных исследований от наших времен! В те дни партия, находившаяся за много сотен миль от базы и не имевшая рации, могла самостоятельно со знанием конкретных условий идти на оправданный риск. Теперь полярные исследователи избавлены от того, чтобы брать на себя всю тяжесть борьбы со встретившимися им опасностями, но вместе с тем их лишили права идти на оправданный риск. Без голоса эфира они не могут принять ответственное решение. Радио – это чудесное достижение техники, но тут оно стало для нас обузой.

Имея запас продовольствия всего на два дня, оставаясь на полярном плато, где дули леденящие ветры, мы находились в самом нелепом положении. Мы устало тащились против ветра, пока хватало терпения, и разбивали лагерь, как только начинали замерзать. Когда усталость вынуждала нас двигаться все медленнее и даже останавливаться, наши лица покрывались слоем льда, а рук и ног мы совершенно не чувствовали. Бессознательно повинуясь привычке, мы разбивали лагерь, полуживые забирались в палатки, замерзшие пальцы включали радио. Туманы, проковавшие нас к одному месту, довели время нахождения в пути до нуля. Но 1 февраля 1962 года, через пятьдесят лет и один месяц после того, как Амундсен и его товарищи спустились по леднику Хейберга, нам удалось в конце концов покинуть это проклятое плато. Нам пришлось тащить на каждых нартах почти по девятьсот фунтов груза, и наконец мы спустились в теплую, безветренную уютную ложбину. Здесь мы разбили свой лагерь примерно в одной миле от лагеря Амундсена, в котором он останавливался 4 января 1912 года, и на следующее утро наше радио временно вышло из строя.

Мы двинулись в дальнейший путь после того, как я получил разрешение спуститься по леднику при условии, что буду связываться по радио с базой не меньше трех раз в день! И 5 февраля мы с радостью обнаружили, что стояли лагерем почти в том же самом месте, где находился лагерь Амундсена 18 ноября 1911 года и 5 января 1912 года. Это удалось установить на основании фотографий в книге Амундсена, и все же не было уверенности, в какую из этих двух дат были сделаны снимки. Пользуясь ими для получения фотографической засечки, мы обнаружили, что, как только мы отдалялись в любом направлении больше чем на сотню футов, пропадало всякое сходство между представлявшимся нашему взору пейзажем и фотографиями Амундсена. Празднование этого события пришлось отложить до вечера; к тому времени мы прошли с нартами 10 миль по леднику в направлении его устья и передали на базу сообщение о том, что благополучно спустились по леднику и движемся к шельфовому льду на поиски площадки, где мог бы сесть направленный за нами самолет. За это время мы провели съемку местности ледника Бирдмор и гор Королевы Мод площадью 22 тысячи квадратных миль. Это был успешный полевой сезон, и накал его еще не остыл.

Прошло шесть с половиной лет с тех пор, как я сидел над илистыми отмелями в эстуарии близ Шорема-Бай-Си, размышляя о тщетности своих юношеских мечтаний, которым я предавался, не имея тогда ни опытного советчика, ни твердого плана, ни определенной цели. Но горизонт у подножия ледника Хейберга притягивал меня сейчас еще сильнее, чем в том пылком двадцатилетнем возрасте. К северу лежал целый мир; к югу не было ничего, кроме завершенного уже, ограниченного плановыми рамками путешествия и полюса, который теперь, когда мне запретили и думать о нем, потерял для меня всякую привлекательность. К северу шельфовый ледник Росса простирался, как могучий океан. От нас до горизонта и на протяжении 600 миль за ним до ближайшего поселения вздымались над пустынными пространствами замерзшие валы. К северу лежало мое будущее, к югу – мое прошлое.

Эти годы представляются мне сейчас в виде незаконченных полотен, причем на каждом из них изображены различные пейзажи, нарисованные одной и той же неумелой рукой. В моем воображении пробегали картины то здешней пустыни, то Анд и даже Арктики, и каждая из них пробуждала тоскливые воспоминания о неосуществленных мечтаниях. Прошло, однако, еще полтора года, прежде чем мне удалось закончить свои карты в Новой Зеландии и я вернулся в Англию и снова стал испытывать какую-то душевную пустоту, которая породила во мне новые идеи.

3 ПЛАН ЭКСПЕДИЦИИ

Я просматривал сентябрьский номер «Поляр рекорд» за 1957 год. Этот журнал издавался Полярным научно-исследовательским институтом имени Р. Скотта. Особое внимание привлекла в нем карта Северного Ледовитого океана, на которой были изображены пути дрейфующих станций. Я нанес на эту карту пути американских научных дрейфующих станций и был поражен, обнаружив, что дрейф льда имел определенную закономерность, показывавшую два его течения: одно – медленное движение по часовой стрелке, ясно выраженное в западной части Северного Ледовитого океана, и другое – более быстрое, берущее начало севернее Новосибирских островов. Второе проходило через полюс и выходило за пределы Северного Ледовитого океана между Шпицбергеном и северо-восточными берегами Гренландии.

Мне пришла в голову мысль, что партия из четырех человек и трех собачьих упряжек, выйдя с мыса Барроу (Аляска) и двигаясь с нартами через Северный полюс к северо-восточному берегу Гренландии, сможет благодаря попутному дрейфу плавучего льда проходить в среднем 14 миль в день и, таким образом, совершить трансарктическое путешествие за сто тридцать дней. При этих первых грубых расчетах я не принимал во внимание, что путь в 1850 миль от Барроу до северо-восточной Гренландии при движении по полярному льду следует увеличить по меньшей мере на тридцать процентов; к тому же я тогда не изучил еще отчетов прежних исследователей, пытавшихся добраться до Северного полюса. Возможно, это было только к лучшему, так как если бы я знал, сколько лет тяжелого труда, несбывшихся надежд и разочарований мне предстоит пережить, то не ознакомил бы 20 апреля 1964 года со своими набросками сэра Вивьена Фукса.

План был весьма приблизительный, и в последующие годы его пришлось менять много раз. И все же он оказался настолько реальным, что сразу привлек внимание сэра Вивьена Фукса. В результате беглого знакомства с отчетами прежних исследователей я внес поправки в свои первоначальные наброски, так как понял, что рассчитанный на сто тридцать дней бросок был нереален, и предложил шестнадцатимесячное путешествие, во время которого весь период полярной ночи партия посвятила бы научным исследованиям. В предложении, сделанном мною сэру Вивьену Фуксу, указывалось, что я намереваюсь выступить с мыса Барроу 1 августа 1966 года.

Впоследствии этот срок был перенесен на 1 апреля 1966 года, а 29 декабря 1964 года я послал на отзыв свой план президенту Королевского географического общества, а также сэру Раймонду Пристли, ветерану антарктических экспедиций Шеклтона и Скотта.

Несколько месяцев подряд сидя в маленькой комнате в доме родителей, которая фактически была превращена мною в контору, я все свое время посвящал разработке планов и отправке сотен писем специалистам-полярникам всего мира. Здесь у меня образовалась настоящая полярная библиотека; на полке стояли «Книга пэров» Барка и словарь синонимов. В этой комнате я провел восемнадцать месяцев, работая над картами и статьями – результатами моей последней антарктической экспедиции и над книгой под названием «Мир людей». Я вел жизнь отшельника. Я почти никого не знал в Личфилде, где мы жили, и покидал свою контору большей частью для того, чтобы совершить полумильную прогулку до почты. Я не разговаривал со своим парикмахером и не болтал с буфетчиком в баре. Жить приходилось на деньги, взятые в банке в долг под предстоящие литературные гонорары. Я брал также взаймы у друзей.

В начале 1965 года я получил приглашение посетить доктора Макса Е. Бриттона в Институте морских исследований в Вашингтоне (округ Колумбия) и обсудить мои планы с Максом Брюером из Арктической научно-исследовательской лаборатории в Барроу. И вот, получив субсидию в двести фунтов стерлингов от Королевского географического общества и аванс под будущие заработки от моего литературного агента, я упаковал чемодан и полетел в Нью-Йорк.

Пять недель спустя я вернулся в Англию, посетив за это время все крупные города и центры полярных исследований в Соединенных Штатах, Канаде и Скандинавских странах, побывал и на самом краю Аляски, в Барроу, откуда собирался начать наше трансарктическое путешествие. Пришлось лететь на реактивном самолете «Дакота-8» даже через Северный Ледовитый океан по маршруту, близкому к тому, который я предполагал пройти на собачьих упряжках в 1966–1967 годах. Однако ко времени возвращения в Великобританию я был в долгах и вынужден был продать сувениры и несколько книг из своей библиотеки. Мне до зарезу были необходимы деньги, чтобы прожить ближайшие два месяца. В течение этого времени я подготовил подробный план, содержавший почти двадцать тысяч слов. Этот «опус» представлял собой предложение, обращенное к Королевскому географическому обществу. Он был датирован 20 июля 1965 года.

Прошло около трех месяцев, прежде чем Географическое общество смогло рассмотреть мое предложение, так как большая часть членов экспедиционного комитета разъехалась на каникулы; однако в конце концов подкомитет полярных специалистов был созван, и 11 октября меня расспросили обо всем самым подробным образом. В результате была вынесена резолюция, составленная в сочувственных выражениях: «…экспедиционному комитету рекомендуется оказать поддержку трансарктической экспедиции. Это смелое и реальное первопроходческое мероприятие, ее план хорошо продуман, правда, научное значение ее невелико». Затем резолюция подверглась тщательному обсуждению на пленарном заседании комитета и была отвергнута на том основании, что экспедиции, поддерживаемые Королевским географическим обществом, должны иметь какую-то научную или техническую пользу; общество будут, мол, порицать за покровительство чисто спортивному и к тому же рискованному предприятию. Были высказаны также сомнения в возможности изыскать достаточную финансовую поддержку в такой короткий срок.

Этот отказ нанес мне сокрушительный удар. Я пришел в Географическое общество с предложением достигнуть того, что я считал «Горизонтальным Эверестом». Всего два дня назад я прочел книгу Бьерна Стауба «На лыжах к Северному полюсу» – отчет о неудавшейся попытке норвежца впервые пересечь по льду Северный Ледовитый океан. Это была попытка, которая не могла не возбудить интерес у отважных молодых людей. Его штурм не удался: у него не хватило времени; однако это был смелый юноша, и перед его смелостью нельзя не преклоняться. Я не сомневался, что немало подобных ему молодых людей тщательно изучают карты полярного бассейна и книги о полярных путешествиях и мечтают об этих путешествиях. Экспедиция к Северному полюсу Стауба была проявлением предприимчивости отважного молодого одиночки. Я не сомневаюсь, что и за этой попыткой последуют другие.

Совершенно ясно, что отказ Географического общества усугубил тяжелое положение, в каком я находился в последние три года. Мои личные долги приближались теперь к трем тысячам фунтов стерлингов. Поддержка Королевского географического общества подкрепила бы мою компетентность, что помогло бы мне получить финансовую поддержку для задуманного предприятия. Если бы я обратился к частным покровителям, то не сомневаюсь, что достал бы нужные мне деньги и без помощи Королевского географического общества. Друзья советовали мне поступить именно так, но я не внял тогда их советам, так как был совершенно уверен, что Географическое общество поддержит задуманную мной экспедицию.

Теперь, чтобы опровергнуть сложившееся мнение, надо было взяться за работу всерьез и надолго, по сути дела начинать все сначала (не знаю, почему я сразу не отказался от нее; возможно, попытался как-то спасти результаты трехлетнего труда). Мне пришлось вернуться к письменному столу, писать и рассылать во все концы сотни писем.

Я составил длинный список влиятельных людей, получивших медали или премии Королевского географического общества, и сверил его по «Who is who»,[5] чтобы выяснить, кто из них остался еще в живых. Я проводил за машинкой по пятнадцати часов в сутки, пока не начинала болеть поясница, и к концу дня у меня немели кончики пальцев. Но сочувствие друзей не давало погаснуть моим надеждам.

Среди тех, кто поддерживал меня, были прежде всего сэр Вивьен Фукс, руководитель трансантарктической экспедиции 1955–1958 годов, организованной Британским содружеством, и мой литературный агент Джордж Гринфилд. После обычной еженедельной игры в теннис мы частенько за кружкой пива обсуждали предпринимаемые мною меры, мои удачи и неудачи; но видеть их мне приходилось, к сожалению, все же редко, так как я не мог позволить себе потратить деньги на железнодорожный билет до Лондона: одна поездка в Лондон равнялась тремстам четырехпенсовым маркам или восьмидесяти письмам авиапочтой в Канаду или Соединенные Штаты, а в этот период моей жизни преимущество отдавалось почтовым и телефонным расходам.

А как страдали мои родители! Иногда мне случалось видеть, с какой грустью они смотрели на меня, или слышать, как они шепчутся между собой. Они отходили в сторону, когда я ежедневно проносился по дому, торопясь успеть к последней отправке почты, или же настороженно ждали вестей, пока я каждое утро за завтраком читал полученную корреспонденцию.

Меня редко кто-нибудь навещал, но в тех немногих случаях, когда заходил Деннис Кершау, напряжение становилось невыносимым. Деннис был одним из моих ближайших друзей; в 1955 году мы оба принимали участие в первом плавании исследовательского судна «Шеклтон», когда оно возвращалось на юг. Мы провели два с половиной года в Антарктике, участвуя в разных экспедициях, и после многих месяцев тяжелого труда и недоедания встретились, когда на высоком плато, венчающем гористую часть Земли Грейама, соединились наши исследовательские партии. Но мы редко вспоминали об Антарктике, где провели счастливейшие годы нашей жизни, или о Южной Америке, которую мы каждый в отдельности проехали на попутных машинах во время длительного пути при возвращении в Англию. Мы говорили только о настоящем или о будущем: о борьбе за осуществление мечты или о его жене и детях, иногда о крикете или о моей жизни отшельника, которую он не одобрял. Но мне и в голову не приходило одновременно взяться за другое дело, устроиться куда-нибудь на работу на неполный рабочий день. Это помешало бы основательно сосредоточиться на одном, чему я хотел бы посвятить все свое время.

В конце концов наступил перелом в экспедиционных делах, и произошло это довольно обыденно. 25 февраля 1966 года мы вместе с Джорджем Гринфилдом позавтракали и отправились навестить сэра Вивьена Фукса. Огромная куча писем от доброжелателей и полярных исследователей лежала на полу не вскрытая, ибо, хотя вначале эти письма поддерживали мои надежды, позже мне неожиданно пришло в голову, что мои планы нуждаются в более реальной поддержке. Мы решили пригласить нескольких знаменитостей для участия в консультативном комитете; в этот день я находился в обществе двух близких мне людей и не скрывал от них своего подавленного состояния. Я хорошо помню совет, полученный от Джорджа во время нашего возвращения: «Не признавайся даже ближайшим друзьям, что ты хоть чуточку сомневаешься в себе».

Десять дней спустя я поехал в Лондон, чтобы встретиться в конторе сэра Вивьена Фукса с сэром Майлзом Клиффордом, бывшим губернатором Фолклендских островов и членом комитета трансантарктической экспедиции сэра Вивьена Фукса. Я опоздал на эту встречу на два с лишним часа из-за технических неполадок на железной дороге. Хотя это произошло не по моей вине, мне было крайне неловко, что я заставил ждать себя. Я живо помню совет Элеоноры Хонниуил, личной секретарши сэра Вивьена Фукса, данный мне за секунду до того, как я вошел в кабинет: «Выпрямитесь, сделайте глубокий вдох, расправьте плечи – теперь смело входите».

Беседа была краткой, даже очень краткой. Мой план, который сэр Майлз заранее внимательно изучил, был подвергнут проверке с помощью нескольких тщательно продуманных вопросов, и меньше чем за полчаса все было кончено: сэру Майлзу предложили принять на себя обязанности председателя комитета, цель которого состояла в том, чтобы помочь организации экспедиции.

Несколько очень известных людей дали согласие на участие в комитете, и с середины июня 1966 года он начал работу. Первыми приняли приглашение полковник Эндрю Крофт, исследователь Арктики, и вице-адмирал сэр Эдмунд Ирвинг, главный гидрограф военно-морского флота. С обоими я уже был немного знаком; они поддерживали меня на заседаниях Королевского географического общества и часто подбадривали, когда я впадал в уныние. Пири-Гордона, директора Глинмилзовского банка, я прежде не встречал, хотя слышал о нем уже довольно давно. Он был почетным казначеем всех больших экспедиций Великобритании в течение последнего десятилетия и почетным казначеем Королевского географического общества, в чьей поддержке я все еще нуждался. Впрочем, он был не единственным банкиром в нашем комитете; в него вошел также Элан Триттон, директор отделения Барклейского банка на Ломбард-стрит. Элан, самый молодой член комитета, побывал в Антарктиде с британской антарктической экспедицией 1952–1954 годов. Своим участием нас почтили также лорд Хант, руководитель британской экспедиции, совершивший в 1953 году первое восхождение на Эверест, и сэр Артур Поррит, тогда придворный врач королевы Елизаветы, ныне генерал-губернатор Новой Зеландии. Эти люди, включая и Джорджа Гринфилда, впоследствии тесно сблизились и образовали весьма изысканный «клуб». Они собирались в общем каждые три недели. Ко времени моей третьей встречи с экспедиционным комитетом Королевского географического общества они еще не имели единого мнения об экспедиции. Я пользовался сочувствием только близких друзей, но у меня не было поддержки какой-либо организации, не говоря уже о том, что передо мной стояла финансовая проблема. По моим расчетам, для осуществления задуманного предприятия потребовалось бы пятьдесят четыре тысячи фунтов стерлингов.

18 апреля я вошел в зал заседаний Королевского географического общества в очень мрачном настроении, так как считал весьма вероятным, что мое предложение снова будет отвергнуто. Но через несколько минут я ощутил атмосферу сочувствия, а к концу заседания был почти уверен, что добился наконец одобрения общества. Одобрение было затем подкреплено лестными высказываниями, а иногда и сочувственными улыбками членов комитета, когда они группами по три-четыре человека проходили через вестибюль в мужской гардероб, где я проторчал почти полчаса, так как знал, что, проявив терпение, еще раз увижу их, когда они придут за своими котелками.

Время от времени на заседания нашего комитета приглашались специальные консультанты, и некоторые из них впоследствии стали, как и Джордж, его официальными членами. Одним из них был Гордон Джонстои, финансовый ревизор, контролировавший экспедиционную деятельность Географического общества, другим – майор авиации Фредди Чёрч. На значительно более поздней стадии к нам присоединился князь Юрий Голицын; однако центральной фигурой и главным консультантом в течение всего времени организации экспедиции был сэр Вивьен Фукс. Его вера в представленный мною план побудила некоторых членов комитета поддержать мою идею, и 9 июня 1966 года в его конторе мы провели первое заседание.

Это заседание было для меня, пожалуй, тяжелым испытанием. Из восьми человек, собравшихся, чтобы помочь мне, я прежде встречался только с четырьмя. Естественно, мой план и я сам подверглись скрупулезной проверке, но не прошло и двух часов, как они оценили положение и приняли решение, что будет организовано общество с ограниченной ответственностью и что его устав будет выработан таким образом, чтобы экспедиция имела права благотворительной организации. Кроме того, было решено, что мы пока не будем обращаться к широкой публике с просьбой о пожертвованиях. Первая часть экспедиционного плана – тренировка на северо-западе Гренландии – будет проведена за счет авансов по договорам на мои книги и статьи, и я, как руководитель экспедиции, должен уже сейчас заказывать снаряжение.

В Великобритании атмосфера для сбора денег тогда была неблагоприятной, и основная тяжесть этого труда легла на Джорджа Гринфилда. Так как мы не собирались предавать широкой гласности задуманную нами экспедицию, до тех пор пока не возвратимся с тренировок из северо-западной Гренландии, единственным источником финансирования были собственные средства – авансы под авторские гонорары или плата за право первой публикации рукописей и первой постановки киносценариев. Переговоры по заключению этих договоров вел Джордж, и его доклады на заседаниях комитета мы всегда выслушивали с живейшим вниманием. Однако банкиры, участвовавшие в нашем комитете, вполне естественно не были склонны рекомендовать какому-нибудь банку выдать ссуду под обеспечение авторскими договорами до тех пор, пока эти договоры не будут подписаны и застрахованы на тот случай, если экспедиция не состоится. В результате экспедиция получила наличные деньги лишь за несколько дней до вылета в Гренландию двух моих спутников – Роджера Тафта и Аллана Джилла.

До этого ни тот, ни другой лично не участвовали в подготовке нашей экспедиции, так как Роджер преподавал в Камберленде, а Аллан в это время был в Арктике. Даже Фриц Кернер, четвертый участник нашей партии, с которым я уже обсуждал экспедиционные проблемы во время моих непродолжительных посещений Лондона, покинул Англию, захваченный потоком «утечки мозгов». Он уехал в США, чтобы занять должность ассистента кафедры гляциологии в университете штата Огайо.

Что касается меня, то я должен был работать, сидя в комнате в доме своих родителей, служившей мне конторой. Задача была не из легких. Каждое письмо нужно было обдумать с большей осторожностью, чем в том случае, если бы у меня были наличные деньги для оплаты заказываемого снаряжения или продовольствия. Через некоторое время, чтобы войти в ритм, мне пришлось нанять двух секретарш, работавших в свободное для них время, и принимать по три успокоительные пилюли в день.

Последние недели перед нашим отъездом в Гренландию были наполнены такой лихорадочной работой, что мне каждый день приходилось нанимать машину и проделывать стотридцатимильный путь до Лондона. В этом случае я оставлял на магнитофонной ленте или в виде чернового машинописного текста несколько десятков писем, которые секретарша должна была перепечатать. С секретаршей я иногда встречался за пивом и бутербродами, давал ей список работ, которые она должна была сделать для меня, а весь остаток дня носился по Сити. Около шести часов я снова встречался с ней в конторе сэра Вивьена Фукса, и мы обсуждали события дня, обедали, не переставая говорить о делах, затем работали весь вечер почти до двенадцати часов, когда я пускался в обратный путь в Личфилд. Часто я засыпал за рулем и оказывался на щебеночной полосе, шедшей вдоль края автострады. Со временем у меня появилась привычка заезжать на станцию обслуживания, скрючиваться на заднем сидении машины и урывать несколько часов для сна, прежде чем продолжить путь в холодном тумане раннего утра. Вернувшись в Личфилд к семичасовому завтраку, я работал до десяти или одиннадцати часов, а затем снова катил в Лондон.

В последние недели то и дело возникали разного рода неполадки. Поставщики звонили по телефону, что не могут уложиться в условленный срок; из авиационных компаний звонили, что погрузить нарты в самолет невозможно; конечно, мне беспрерывно присылали накладные с привычным штампом «последнее напоминание»; происходили и финансовые затруднения, о которых слишком неприятно вспоминать. Самый тревожный момент наступил, когда Аллан Джил л позвонил мне из Монреаля и сообщил, что ему предложили руководство американской научной экспедицией под названием «Голубой лед», которая должна была провести зиму на Гренландском ледяном щите. В его распоряжении было всего несколько дней, чтобы решить, принимает он это предложение или нет. Если бы я в то время не был так взвинчен в результате перегрузки, я, вероятно, отнесся бы к этому гораздо спокойнее.

Роджера я знал много лет: в 1955 году мы вместе возвращались из Антарктики на «Шеклтоне», где провели свой первый год, правда, на разных базах. Второй и третий годы мы провели вместе на берегу Хоп-Бей на Земле Грейама. Тогда нам было по двадцать с небольшим лет и нас не одолевало еще профессиональное честолюбие. Мы были вполне довольны той работой, которую выполняли, и санными путешествиями.

Я помню Роджера худощавым и мускулистым валлийцем с живым умом и внушительной физической силой. Это был спокойный человек, обладавший неисчерпаемым запасом анекдотов об исторических лицах. Вскоре после возвращения из Антарктики, где он провел три с половиной года, он поступил на лоцманский катер «Мисчиф», находившийся под командованием майора X. У. Тилмана. Плавая на этом катере, он побывал во многих местах, посетил субантарктические острова Кергелен и Крозе и проплыл на этом катере в общей сложности 21 тысячу миль. Позже Роджер прошел с Тилманом 7 тысяч миль в Арктике, он побывал на западном берегу Гренландии и на Баффиновой Земле, совершил несколько поездок в Лапландию, провел одно лето на Шпицбергене. Самым последним его путешествием было пересечение Гренландского ледяного щита с санями, которые тащили люди. Прошло немало лет со дня нашей последней встречи, и, безусловно, мы оба сильно изменились. Он слишком часто увлекался неосуществимыми планами и, чтобы не мучиться разочарованиями, выработал в себе защитную реакцию.

Аллан и Фриц были закадычными друзьями; они начали карьеру полярников на берегу Хоп-Бей на Земле Грейама. Фриц, вместе с которым я прожил всего месяц в самом конце моего первого пребывания в Антарктике, продолжавшегося два с половиной года, зимовал в Хоп-Бей с Роджером, когда тот проводил уже третий год на Земле Грейама. А затем Фриц остался там на вторую зиму, тогда Аллан был одним из участников партии. В общем мы были уже не новички, и в сумме мы четверо проделали на собачьих упряжках несколько тысяч миль.

Аллана ничуть не обескуражило, что ему сразу же после возвращения из Арктики, где он пробыл длительное время, надо мчаться со скоростью 80 миль в час в Лондонский аэропорт, чтобы успеть на рейс в «Ultima Thule».[6] Я сидел за рулем. Началась отчаянная спешка, но в последние минуты возникло столько препятствий, что мне пришлось отменить свой полет. Это происходило 17 октября. Роджер и Аллан улетели, а я вернулся к своей работе.

Нам нужно было вылететь из Лондона до 17 октября, потому что в поселок Канак, находившийся в 80 милях к северу от Туле – американской стратегической военно-воздушной базы, мы должны были попасть до 24 октября. Нам надо было построить хижину, прежде чем солнце покажется там в последний раз в этом году. Выбор места определился тем, что я хотел провести зиму вместе с полярными эскимосами, которых в наше время осталось немного. Они живут здесь вокруг пяти поселков, из которых Канак – самый большой; он является также административным центром округа Туле. Там, насколько мне удалось выяснить в Копенгагене в министерстве по делам Гренландии, а также в гренландском департаменте торговли, проживало несколько датчан, имелись радиостанция и больница. Значительно больше я знал о поселке Сьорапалук, так как его жители были описаны в книге француза Жана Малори, изданной в 1955 году. Эта книга – «Последние короли Туле» – представляет собой чрезвычайно интересное описание зимовки автора среди полярных эскимосов. По первоначальным планам я собирался зимовать в этом поселке, но затем мне пришлось отказаться от этого только из-за плохой связи со Сьорапалуком. Сюда заходит лишь одно судно в год. Если не считать случаев крайней необходимости, то базирующиеся в Туле вертолеты военно-воздушной спасательной эскадрильи прилетают сюда с праздничным визитом только на рождество, между тем как в Канак они прилетают довольно часто даже зимой.

Весь основной груз, в том числе сборная хижина и запас жидкого топлива, был послан в Туле из Монреаля раньше на ледоколе канадской береговой охраны «Джон А. Макдональдс Остальной груз был разделен на две партии и отправлен в Туле через Копенгаген рейсовым самолетом скандинавской авиационной линии. При любезном содействии американцев нам удалось все экспедиционное снаряжение переслать вертолетами военно-воздушной спасательной эскадрильи из Туле в Канак, где с разрешения датского правительства мы должны были основать наш зимний лагерь.

Мой день рождения (мне исполнилось тридцать два года) ничем не был отмечен. Новый предельный срок вылета – 31 октября – приближался. Я носился с бешеной скоростью, пока у меня не начинала кружиться голова; впрочем, заседаний комитета тогда уже не было, так как официально я числился уехавшим в экспедицию и, следовательно, оставаясь в Англии, крал время у самого себя.

Ежедневные поездки – 260 миль до Лондона и обратно – губительно сказывались на нервной системе, и я часто добирался до конечного пункта в таком напряженном состоянии, что должен был полчаса, а то и больше никуда не показываться, пока не приходил в себя и не прекращалась непроизвольная дрожь. Пользуясь на станциях обслуживания телефонами-автоматами, я диктовал телеграммы или передавал моим секретаршам кучу инструкций. Часто я останавливался и звонил по телефону родителям, чтобы уточнить время моего приезда в Личфилд, и они бросали любую работу, которой были заняты, и принимались раскладывать в безукоризненном порядке нужное мне снаряжение или же паковать по моим указаниям сотни предметов экспедиционного оборудования самой неудобной формы и наклеивать на ящики ярлыки.

В пятницу 18 октября я перевез свою картотеку из Личфилда в библиотеку сэра Вивьена Фукса и объяснил секретарше систему, с помощью которой я мог отыскать среди многих тысяч писем, находившихся теперь в картотеке, то, которое мне было нужно. Этот уик-энд был самым напряженным в моей жизни, однако в понедельник утром все было закончено, и я, в состоянии полной прострации, поехал в аэропорт.

Весь путь до Осло я спал, а когда мы прибыли туда, по громкоговорителю меня попросили немедленно зайти к главному инспектору таможни. Когда я уходил от него, он предупредил, чтобы я ни с кем не вел переговоры, кроме заместителя директора Норвежского полярного института. По пути в город Коре Лундквист сказал мне, что молодой норвежец по имени Флотум, который тоже предполагал совершить трансарктическое путешествие, хочет взять у меня интервью, за которое ему хорошо заплатит одна из ведущих норвежских газет. Туре Ельвик, директор Полярного института, мой старый друг, зная о том, что я надеялся сохранить в тайне свои планы, пока не будет успешно закончена наша гренландская тренировка, немедленно принял меры. Он был одной из ведущих фигур в норвежском движении Сопротивления во время войны, и расстроить планы Флотума ему ничего не стоило. Однако этот случай навел меня на мысль, что Флотум лишь один из тех, кто, достав необходимую сумму денег, мог бы с успехом совершить переход через Северный Ледовитый океан и, таким образом, опередить меня. Правда, Флотум предполагал пересечь Северный Ледовитый океан по короткой оси. Вероятно, он тогда намеревался начать путь со Шпицбергена и достичь острова Элсмира, пройдя через Северный полюс. Этот маршрут охватывал по долготе угол, равный лишь 95°. Тем не менее я с неприятным чувством вспоминал слова Скотта, произнесенные им, когда он достиг Южного полюса и узнал, что его опередил норвежский исследователь Амундсен: «Боже мой! Это страшное место, и как ужасно для нас, что мы положили столько трудов, не получив в награду приоритета».

Я полетел в Копенгаген и оттуда в Туле, испытывая все время тревогу, несмотря на подбадривание Туре Ельвика, что шансы на успех имеет только тот, кто планирует путешествие длительно и методично. Я услышал также об американской экспедиции, которая собиралась летом 1967 года достичь Северного полюса на мотосанях «бомбардье», о немецкой экспедиции, которая, также пользуясь механическим транспортом, предполагала направиться к полюсу с базы в северо-восточной Гренландии. Впервые 5 миллионов квадратных миль Северного Ледовитого океана в моем представлении оказались слишком тесными, а полюс – крайне бессмысленной целью.

4 РЕКОГНОСЦИРОВКА

Наш перелет в Гренландию в одном отношении не отличался никакими событиями, в другом – был слишком полон ими. В самолете нас так часто кормили, что не давали времени поспать, и Гренландский ледяной щит, над которым мне впервые пришлось пролетать в 1960 году, не привлек моего внимания. Я чувствовал себя совершенно измученным. Даже когда нам пришлось совершить непредвиденную посадку у Сондре Штром-фьорда и мы резко пошли на снижение, я был слишком уставшим, чтобы проявить какой-нибудь интерес. Шесть лет назад я плыл по этому фьорду на пароходе, везя собак, закупленных в поселках на западном побережье; здесь я выскакивал на берег и привязывал собак. Я видел и пыльную трассу, которая вела из гавани на военно-воздушную базу. На этом пути мне был знаком каждый фут.

Американская воздушная база в Туле теперь стала значительно больше, улицы в поселке просторнее, по ним свободно гулял ветер, а окрестные холмы, напротив, приняли более жалкий вид. Солнце зашло, и в полдень в Туле царили сумерки. Огоньки такси и грузовиков и огни электростанции выглядели желтыми светлячками на синевато-сером фоне, который казался промозглым, холодным и очень унылым. Перед штабом стояла металлическая елка; огни на ней были торжественно зажжены в тот день, когда по календарю солнце окончательно скрылось. Через одинаковые промежутки времени из репродукторов, установленных на крыше часовни, неслись записанные на пленку мелодии гимнов, исполняемых колоколами деревенской церкви. Люди, закутанные в огромные парких,[7] брели по улицам, заходя то в одно, то в другое отапливаемое помещение. Снегоочистительная машина проползла мимо автомобилей, опутанных электрическими проводами, по которым поступает ток для подогрева двигателей. Каждое здание соединялось с соседним кабелями высоковольтного напряжения и спасательными тросами, под которыми стремглав пробегали полярные лисицы. Вся база грохотала, из вентиляционных отверстий и дымовых труб пар поднимался вверх или уносился ветром вдаль. Однако, войдя в переднюю офицерского клуба, сняв тяжелую парку с меховым капюшоном, можно почувствовать себя, как в фешенебельном клубе где-нибудь в Америке. Там, в тонко благоухающей атмосфере, сидели за стойкой эллиптической формы молодые офицеры, попивая перед обедом аперитив, или же они собирались группами в четыре-пять человек за столиками и, закусив крабами и салатом, смотрели, как девицы танцуют «гоу-гоу».

На протяжении недели я каждый вечер несколько часов отдыхал в компании летчиков военно-воздушной спасательной эскадрильи, а днем пропадал в штабе базы, где мои планы изучались с величайшим интересом. Предложенная мне великодушная помощь глубоко тронула меня. Роджер и Аллан с частью нашего запаса жидкого топлива и с хижиной уже улетели в поселок Канак. Утром 10 ноября наступила моя очередь. Еще молодой (ему было около тридцати восьми лет) инспектор Орла Саннборг провел в Гренландии большую часть своей жизни и занимал здесь несколько влиятельных постов; он пользовался репутацией энергичного, но до щепетильности честного администратора. Он уже давно отделался от идеалистического и слегка покровительственного отношения к гренландцам, которое было свойственно менее опытным датским администраторам, и придерживался правил, внушенных ему искренней любовью к эскимосам, его подопечным, на языке которых он свободно разговаривал и чьи нравы и обычаи хорошо понимал.

Округ Туле, находившийся в его ведении, чрезвычайно отдаленный: это последний аванпост полярных эскимосов, чьи предки пришли сюда из Северной Америки несколько тысяч лет назад. Пройдя по льду через пролив Смита, они двигались вдоль западного берега Гренландии, обогнули южную ее оконечность и направились на север вдоль восточного берега. Эскимосы, живущие в Туле, отрезанные от остальных западнобережных гренландцев заливом Мелвилл – царством бурной погоды и предательски опасных льдов, – оказались до некоторой степени в стороне от перемен, которые произошли на юге. Конечно, им известны эти перемены, так как вопреки укоренившемуся мнению они народ грамотный и прилежно читают газеты на своем языке. Для них ведутся радиопередачи, и чуть ли не во всех эскимосских домах есть радиоприемники. Не говоря уже об этих новых средствах связи, редко случается, чтобы они больше года не имели известий с юга, ибо, несмотря на опасности залива Мелвилл, всегда находятся смельчаки, которые пересекают его на собачьих упряжках, чтобы побывать в гренландских поселках Упернавик и Уманак. Из новостей, привозимых ими по возвращении, а также из газет все остальные узнают о происходящих переменах в образе жизни в других местах. Традиционное охотничье хозяйство эскимосов уступает место более доходной отрасли – рыболовству. Однако в округе Туле эскимосов поощряют заниматься охотой, хотя едва ли есть в этом необходимость: по природе они склонны к охоте; это народ гордый, вольнолюбивый.

Эту традиционную гордость мы вначале ошибочно приняли за надменность. Мы, правда, были предупреждены такими писателями, как Питер Фрейхен, что эскимосы считают белых людей, зимующих у них, несдержанными детьми, но все же они часто вызывали у нас недоумение. Однажды мы обосновались в поселке, и они без всякого на то повода пришли к нам в гости. Но их в сущности едва ли можно хулить за то, что они нарушили наше уединение, ведь мы, несомненно, служили для них неиссякаемым источником развлечения; и в самом деле, лишь немногие из них могли хранить серьезное выражение лица больше нескольких минут.

Местных датчан встречи с нами тоже забавляли, но они были более сдержанны и серьезны. Мы буквально как с неба свалились: прибыли без предварительного извещения. Правда, Орла Саннборг знал о нашем приезде, но инструкции, присланные из Копенгагена, предписывали ему сохранять наши планы в тайне. Клети, в которые была упакована наша разборная хижина, подвешенные на канатах внизу к вертолетам, осторожно сбросили на краю поселка при свете косых, уже прощальных лучей заходящего солнца, и наша красная хижина, несколько похожая на палатку, была спешно поставлена.

Вся обстановка, в которой происходила подготовка к нашему походу, должна была казаться датчанам весьма таинственной. Так, электромонтеру, который предложил провести в нашу хижину электричество, двое из наших вежливо сказали, что они предпочитают пользоваться керосиновыми фонарями; по поселку распространились слухи, что эти двое спят на упаковочных ящиках и готовят пищу на примусах. Они редко выходили из дому днем; но иногда, когда темнело, жители замечали, как эти два таинственных человека расхаживают по морскому льду и вдоль берега с какими-то связками под мышками и какие-то предметы торчат из их карманов. Через некоторое время в миле от поселка заметили небольшой костер, а спустя час или два эти двое, крадучись, возвратились к себе в хижину. Датчане пришли к заключению, что Роджер и Аллан, по-видимому, преступники, поэтому они редко посещают кого-нибудь и их почти не видно в поселковой лавке.

Я полагал, что ко времени моего прибытия мои товарищи подружатся с нашими соседями и завоюют некоторый авторитет. Но проблемы, с которыми они столкнулись, оказались неразрешимыми. Оба они по природе своей были малообщительны, а при покупке продуктов в местной лавке они не знали, как себя вести. Ни Роджер, ни Аллан не могли набраться мужества и смело спросить нужный им товар по-английски, а их попытки объясняться по-датски или с помощью коротких пантомим заставляли всех эскимосских дам смеяться до колик. Поэтому, когда я приехал, оба мои спутника были голодны, как волки, и образ жизни, который они вели, смертельно им надоел. У них было мало собственных продуктов, так как основную часть нашего груза доставил тот же вертолет, с каким прилетел я.

Хижина, которую мы испытывали, представляла в сущности подбитую войлоком палатку, натянутую на дюралюминиевый каркас и обогревавшуюся керосиновой печкой. Она была цилиндрической формы, с одной стороны ее находилось небольшое крыльцо, а с другой – дымовая труба. Мы прикрепили ее оттяжками к шести шестидесятигалонным бочкам с жидким топливом. Размеры пола равнялись 16 на 12 футов; когда мы обосновались внутри, поставив три походные койки и кухонный стол, то на этом пространстве почти негде было повернуться. Когда она больше не понадобится нам в Канаке, я предполагал разобрать ее и отправить морем в Резольют-Бей, конечно, если она оправдает наши надежды (впоследствии ее сбросили на парашюте, и она послужила нам убежищем в зимнем лагере во время дрейфа через полюс). Так же мы намеревались поступить со всем остальным нашим оборудованием: все сначала должно быть испытано, в случае необходимости видоизменено и вновь использовано во время трансарктического путешествия. Через несколько дней я уже внес первое видоизменение: для зимнего дрейфа через Северный Ледовитый океан площадь нашего жилища надо увеличить до 16 на 16 футов. Тут же я заказал дополнительную секцию и договорился, что она будет прислана в Резольют-Бей – наш главный промежуточный склад запасов, которые потребуются нам во время трансарктического перехода.

Мы поставили койки и кухонный стол; один конец этого стола стал моим «оффисом». Сколотили полки для продуктов и для небольшой библиотеки, а рядом с хижиной разбили палатку, чтобы хранить в ней экспериментируемые продукты, бесплатно полученные нами от находящихся в Натике лабораторий армии Соединенных Штатов. По стенам развесили снаряжение, и наша хижина мгновенно приняла вид экспедиционной базы. На двери мы повесили карту, на которой был вычерчен наш предполагаемый маршрут от Канака до Резольют-Бей. Выставив таким образом напоказ все наши пожитки, мы дали повод для разговоров. Кое-кто из местных датчан думал, что это лишь «дорогостоящая забава», но эскимосы в своей критической оценке оказались более решительными и отметили крестами на карте то место, где, по их предсказаниям, наша экспедиция должна была погибнуть.

Если их мнение о нас еще не успело окончательно сложиться до того времени, как мы начали покупать у них собак, то уж после этого они, конечно, решили, что мы беремся за дело, в котором ничего не смыслим. В течение нескольких недель с дюралюминиевых ребер нашей хижины свисали тюленьи туши; чтобы кормить наших собак, мы должны были сначала оттаять замороженные туши тюленей, а затем выпотрошить их и разрубить на куски. Пол стал таким скользким и грязным от ворвани и крови, что практически было почти невозможно не поскользнуться на нем. В Антарктике мы привыкли все делать сами, и теперь ошибочно полагали, что потерпим неудачу, если обратимся за помощью к эскимосам. Однако проблемы, стоявшие перед нами в Гренландии, были несхожи с теми, с какими мы встречались на Юге. В Канаке мы жили в обществе двухсот эскимосов и двадцати пяти датчан, сильно отличавшемся от общества совершенно изолированно живших четырех человек. В Гренландию мы прибыли для подготовки к полярной экспедиции и попали до некоторой степени в затруднительное положение: нас часто звали на вечеринки, на которые датчане с официальной любезностью приглашают друг друга. Сколько мы ни чистились, мы выглядели неопрятными в их присутствии, а в обществе эскимосов, с которыми надеялись провести зиму, чувствовали себя одетыми слишком нарядно. С большой неохотой мы примирились с нашим положением и изменили обычный образ жизни.

Мы воспользовались предложенной нам Гренландским техническим управлением маленькой хижиной и в ней поместили наш запас тюленьих и моржовых туш. К этому времени цель нашего пребывания в Канаке стала широко известна во всем округе Туле, и у нас появилось много друзей среди датчан и эскимосов, помогавших нам. Моржовые туши за небольшую плату оттаивали и рубили в доме одного из наших эскимосских соседей, и мы через день имели по четыре фунта размороженного мяса для каждой из наших двадцати собак. Собачью упряжь сделал для нас другой из наших соседей эскимосов, а убирали мусор и доставляли воду в молочных бидонах еще два человека.

Нам провели электричество и дали ключ от душевой на электрической станции. Примерно через месяц эскимосы достаточно смягчились и стали давать нам полезные советы, что и было главной целью нашего пребывания в Гренландии и последовавшего затем санного похода. Они часами просиживали в нашей хижине и своими безыскусными диаграммами и рисунками изображали картины своей охоты на тюленей во время полярной ночи. Они печально покачивали головами, когда наблюдали, как мы собирали наши нарты. Одни нарты были точной копией тех, которые уцелели после последнего путешествия Пири по полярному плавучему льду, другие были сделаны по образцу тех, которыми пользовался Стефансон во время своих продолжительных путешествий по полярному паку в 1914–1918 годах. Ширина и тех и других составляла около 20 дюймов; эскимосам они казались слишком узкими для перевозки тяжелых грузов, которые нам предстояло везти. Они говорили нам, что ни первые, ни вторые нарты не выдержат путешествия в Резольют-Бей, и советовали воспользоваться эскимосскими нартами шириной три фута. Мы считали немыслимым сменить наши изящные, изготовленные в Англии нарты на грубые эскимосские. Вскоре, однако, оказалось, что они правы: наши нарты разбились, пройдя не больше 40 километров от Канака. К концу нашего тренировочного перехода мы пользовались уже эскимосскими нартами, и впоследствии для трансарктического путешествия взяли более широкие нарты, сделанные в соответствии с советами эскимосов.

Мы приняли еще один совет эскимосов – стали пользоваться меховой одеждой. В антарктических экспедициях, имевших пятидесятилетний опыт, мехами не пользовались, там в сущности в них не было необходимости. Антарктическому исследователю редко бывает нужна столь теплая одежда, так как он почти никогда не пускается в путь при температуре ниже минус 45 С, а при более высокой температуре легких, непроницаемых для ветра анораков, надеваемых поверх шерстяной одежды, обычно вполне достаточно. В Гренландии, как нам говорили, без парки из меха карибу и штанов из меха белого медведя не обойтись; поэтому с нас сняли мерку и сшили нам меховую одежду. Впрочем, через несколько месяцев мех на парках совершенно вылез. В Арктике распространена старинная поговорка: вы не можете считать себя полярником, пока не проглотите ворох волос карибу, равный вашему весу. Однако, почерпнув ума-разума из этой поговорки и проверив ее на собственном опыте, мы во время нашего трансарктического перехода пользовались волчьими шкурами, тщательно выдубленными и искусно выделанными меховщиком в Фербенксе (Аляска).

Наши нарты, меховую одежду и купленные нами накануне нового 1967 года две собачьи упряжки мы испытывали во время полярной зимы при санных поездках в соседние гренландские поселения. Во время одной из таких поездок Роджер и Аллан встретили Кали Пири, сына известного американского полярника Роберта Э. Пири и отца Питера, который впоследствии стал одним из наших проводников, когда мы направились к северу вдоль берега Гренландии и через пролив Смит в Канаду.

О Кали Пири существует немало рассказов, и часть из них, без сомнения, правдоподобна. Его считают очень богатым человеком; говорят также, что он как-то написал письмо президенту Соединенных Штатов, в котором настаивал, чтобы ему, как сыну знаменитого американского полярника, выплачивали пенсию. О нем рассказывают также, что он единственный эскимос, силой помешавший представителю гренландской администрации написать номер на его доме. Сын слуги Роберта Пири от эскимоски, Мэтью Хенсон, также живет в округе Туле; у доктора Фредерика Кука не было детей от эскимосок, но брат и дети Этукисхука, одного из двух сопровождавших Кука эскимосов, часто посещали нас. Если бы мы умели говорить на их языке, то было бы очень интересно разузнать у них подробности различных событий, которые им рассказывал этот прославленный старый охотник, так как, несмотря на языковые преграды, мы могли из их жестов и ругательных слов прийти к выводу, что они считают Кука обманщиком. Большинство эскимосов, с которыми мы обсуждали притязания Кука, полагали, что доктор и два его спутника-эскимоса после пересечения острова Элсмира направились не на северо-запад, а на юго-запад, и вместо того, чтобы двигаться с нартами по проливу Нансен к северной оконечности острова Аксель-Хейберг и оттуда по полярному плавучему льду к Северному полюсу, они провели лето 1908 года, охотясь в районе фьорда Хелл-Гейт-Блу. Эскимосы умеют прекрасно читать карты; мы убедились в этом, наблюдая, как безошибочно они водили пальцами по карте, висевшей на внутренней стороне двери нашей хижины, оживленно описывая какие-либо охотничьи похождения в тех или иных местах или прослеживая путь, который мы собирались проделать до того места, где, по их предсказаниям, мы обретем гибель. Они, конечно, знали, что Кук и его спутники-эскимосы направлялись на северо-запад, – вряд ли рассказы, много лет передававшиеся из уст в уста, могли быть так искажены. Поэтому нам оставалось только предположить, что эскимосы рассказывали нам (как их отцы рассказывали Пири и Мак-Миллану) то, что, по их мнению, мы хотели услышать.

В отношении маршрута, который мы сами предполагали избрать, и техники, которую мы намеревались использовать, мы услышали от эскимосов немало искренних критических замечаний; несколько откровенных соображений высказал также Орла Саннборг. Он чувствовал свою ответственность за нас, пока мы находились на его территории. Командование военно-воздушными силами США на базе в Туле также чувствовало себя ответственным за нашу безопасность, и, хотя Орла и ВВС США верили в наш успех, они, несомненно, вздохнули с облегчением, когда получили от меня с берегов фьорда Александры (где на западной стороне пролива Смит когда-то был пост канадской конной полиции) радиограмму о том, что у нас все в порядке.

Последние недели перед нашим отъездом из Канака проходили в точно такой же лихорадочной спешке, как и те дни, когда мы готовились к вылету из Лондона. К этому времени мы стали своими людьми во всем поселке, и у многих почтенных эскимосов появилось обыкновение заходить к нам. Все это было очень приятно, так как при их дружбе и известной доле уважения к нам, которое будет закреплено, если мы успешно завершим наше путешествие, у нас появилось гораздо больше шансов уговорить их, чтобы они снабдили нас собаками для трансарктической экспедиции. Теперь нас признала также и датская община в Канаке, у нас завязалась и личная дружба с Ордой Саннборгом, без помощи которого нам было бы чрезвычайно трудно выполнить нашу программу.

Орла познакомил нас с Киссунгуаком, веселым, но самонадеянным эскимосом, который без особого удовольствия, скорее в порядке какого-то одолжения, согласился быть нашим проводником и предпринять все возможное, чтобы, отправляясь из Туле, мы благополучно перебрались через пролив Смит в Канаду. Он пользовался прекрасной репутацией как каюр и охотник и был очень честолюбив. Я несколько раз приглашал его зайти к нам в хижину, но у него не было ни времени, ни желания, и лишь в начале нового года он с Питером Пири и его женой наконец удостоил чести посетить нас. Тогда он предложил Питеру заменить его во время нашего путешествия в Канаду.

Мы очень обрадовались такому обороту дела, так как Питер был уже знаком с привычками и странными претензиями чужестранцев. Он сопровождал норвежца Бьерна Стауба до самого Алерта, откуда Стауб в 1964 году предпринял попытку совершить трансарктический переход. Цель этого штурма, которому оказало поддержку Национальное географическое общество, – пересечение Северного Ледовитого океана одним стремительным броском. Экспедиция потерпела неудачу, насколько я мог выяснить, не из-за недостатка мужества этих людей или слабой финансовой поддержки. Она началась слишком поздно и встретилась с огромными трудностями еще на исходном пункте, у края Северного Ледовитого океана, где в это время образовалось чудовищное нагромождение ледяных торосов. По счастливой случайности американская дрейфующая научная станция «Арлис-2» на льдине, которая впоследствии была вынесена из Северного Ледовитого океана, встретилась со Стаубом примерно на полпути между Гренландией и Северным полюсом. Норвежец добрался до нее и был оттуда вывезен на самолете. Участие Питера Пири в этом «смелом вызове» заключалось в том, что он изготовил эскимосские нарты, чтобы заменить нарты Стауба, которые сломались после первых нескольких миль пути. С тех пор, не успев еще состариться, Питер был свидетелем того, как ломалось множество таких нарт.

Питер и его жена Имангуак перестали относиться к нам критически, и у них не возникало никаких сомнений (или по крайней мере они не высказывали их) в том, что мы будем готовы к выходу в путь 26 февраля. Гораздо более характерными типами эскимосов по этническим чертам и темпераменту были Каунгуак и его жена Нивикингуак, которые должны были присоединиться к нам в Сьорапалуке, поселке, отстоявшем в двух днях пути к западу от Канака. При посредстве Орлы Саннборга мы договорились, что четверо этих эскимосов будут сопровождать нас до фьорда Александры на западной стороне пролива Смит; они должны быть нашими проводниками и охотниками и на своих нартах везти часть нашего продовольствия. Мы обязались заплатить Питеру и Каунгуаку по 90 долларов каждому – сумму отнюдь не чрезмерно высокую, даже если принять во внимание, что они все равно собирались пересечь пролив Смит для предстоящей сезонной охоты на белых медведей.

Первоначально мы намеревались отправиться из Канака 8 февраля – за десять дней до появления солнца на этой широте; однако нам пришлось на несколько недель отложить выход в путь, чтобы заснять на кинопленку ритуальные танцы и праздничное веселье, которыми, по нашим предположениям, должно было быть ознаменовано окончание полярной ночи. Но нас ждало разочарование. Эскимосы не особенно веселились, когда за четыре месяца солнце впервые показалось над южным горизонтом, и, насколько нам было известно, ни один эскимос не лег спать в этот день позже обычного.

А в 2 часа дня 25 февраля мы всерьез принялись за разборку своей хижины, и меньше чем через два часа она бесформенной грудой лежала на земле. При разборке хижины и уборке мусора у нас не было недостатка в помощниках, немало оказалось и просто зрителей; однако в 7 часов вечера все эскимосы разошлись и упрятались в свои маленькие деревянные хижины.

Но на следующий день рано утром они снова явились, боясь упустить случай посмотреть на этих трех «краслунов» (то есть людей с юга, стоящих ниже, чем «иноуиты» – настоящие люди, эскимосы), одетых по-эскимосски в штаны из меха белого медведя, в камики и в огромные парки из шкур северного оленя. Стараясь всячески не привлекать к себе внимания, мы с двумя своими нартами, на которых было по 900 фунтов груза, вышли на морской лед. У нас были с собой фотографические аппараты, магнитофоны, радиопередатчики, корм для собак, продовольствие для людей, большое количество топлива, так как во время перехода до острова Элсмира нам доведется испытать температуры значительно ниже минус 45° С. Мы тащили с собой лагерное оборудование и такой разнообразный ассортимент одежды, что можно было не страшиться любых климатических условий, какие могли встретиться к северу от тропика Рака. Едва ли столько груза мы тащили когда-нибудь раньше, отправляясь в санные путешествия. К тому же значительное количество нашего имущества тащила великолепная собачья упряжка Питера Пири.

Но у нас почти не было другого выхода. Лежавший перед нами путь в 1500 миль был длинным на любой взгляд, а на пути нам встретятся только два населенных пункта, где мы сможем пополнить запасы продовольствия из заранее подготовленных складов. Да, груз небывалый. Если бы нам пришлось возвращаться с этим грузом с полдороги, это было бы позором и мы испытали бы финансовые затруднения, слишком неприятные, чтобы даже подумать о них.

Мы почувствовали небывалое облегчение, когда начали наконец наш поход. Теперь наши нарты двигались к западу, и только что прожитая зима казалась нам каким-то беспокойным сном, пантомимой колоритных фигур, действовавших в обстановке слишком нелепой, чтобы принимать ее всерьез. Прошло несколько часов, прежде чем я ощутил холод и почувствовал себя очень неуютно. Скрип нарт был столь убаюкивающим, а поверхность морского льда такой ровной, что я погрузился в сны наяву, от которых очнулся, лишь когда передние нарты свернули к берегу и остановились.

Ночь мы провели в маленькой хижине для путешественников и на следующее утро двинулись в Сьорапалук. Путь был легкий, погода не слишком ветреная. Когда мы добрались до поселка, то были очень голодны, но нас там не накормили. Все отнеслись к нам довольно дружелюбно, но и на следующее утро нам не предложили поесть. Проснулся я рано от голода. Однако хозяева и сами целый день ничего не ели, и, когда наконец наступил вечер, они подогрели кусок тюленьего мяса, которого едва хватило бы, чтобы насытить одного здорового взрослого человека, не говоря уже о том, чтобы накормить полную хижину эскимосов и вдобавок трех прожорливых европейцев.

Первый день в Сьорапалуке мы посвятили проверке нашего снаряжения и распределению его на трое нарт. Даже за время короткого перехода от Канака стало очевидно, что наши нарты довольно узки, неудобны для перевозки таких громоздких грузов, и я решил купить третьи, эскимосские нарты и переложить часть груза на них. Из Канака мы вышли с двадцатью двумя собаками; я купил еще трех, заплатив за каждую по пятнадцать долларов.

Утром 1 марта Роджер, Питер и Имангуак вышли раньше Аллана и меня: мы условились, что встретимся дальше на побережье в крошечном поселке из трех хижин, носившем название Неки. Аллан и я снимали эскимосов двумя кинокамерами, когда они готовились в путь. После их отправки мы занимались приведением в порядок третьих нарт. Я уже трижды видел пьяных эскимосов – 1 декабря, 1 января и 1 февраля. По установленной системе нормирования, жителям округа Туле (включая датскую администрацию и британские экспедиции) полагается на человека одна бутылка крепких спиртных напитков или две бутылки вина, или двадцать маленьких бутылок пива в месяц.

В полдень я шел по поселку со старым охотником Инутасуаком, в юности путешествовавшим с Эдвардом Шеклтоном. Он спешил, тонкий луч света от его электрического фонарика ни на мгновение не дрогнул. Старик ни разу не поднял глаз. Он был возмущен своими пьяными односельчанами и стыдился того, что я был свидетелем слабости «иноуитов» (настоящих людей). «Выпивка и эскимосы – нехорошо, нехорошо, нехорошо», – твердил он. Когда-то Инутасуак восхищался решительностью Эдварда Шеклтона и получал огромное удовольствие от общения с ним. В маленькой хижине, стоявшей в стороне от поселка и так занесенной снегом, что я, споткнувшись, очутился в ведущем к двери туннеле, прежде чем сообразил, где мы находимся, он показал мне свои драгоценные реликвии: экземпляр книги «Юг» с автографом, в которой описана экспедиция Эрнеста Шеклтона на «Индьюренсе», и множество фотографий, снятых во время путешествий Инутасуака с сыном Шеклтона.

Инутасуак рассказал мне также о проходе Свердрупа, а его схематические карты подтвердили сообщение Кука относительно длинного пологого подъема от вершины залива Флаглер по замерзшему руслу реки. Он сказал, что, после того как я миную водораздел, мне придется сделать крюк к северу, так как ледник преграждает речную долину, спускающуюся к заливу Айрен. Об этом же леднике упоминают и Свердруп, и Кук, но ни один из эскимосов, виденных нами в Канаке, почему-то ничего не говорил о нем.

На следующий день мы пустились в путь поздно; Каунгуак и его жена Нивикингуак вышли первыми, за ними следовали Томас и Макток Кивиок и двоюродный брат Питера Пири. Аллан и я, каждый с нартами, двигались последними – всего было шесть нарт, и через четверть часа все удалились за пределы видимости, а мы с Алленом одни едва ползли. Три эскимоса, присоединившиеся к нам, также собирались пересечь залив Смит для охоты на белых медведей. К наступлению ночи мы удалились всего лишь на 4 мили от поселка Неки. Здесь лед был толщиной несколько дюймов и такой черный, как будто бы он образовался на море чернил. Нарты скользили по нему без малейшей тряски. Пройдя 2 мили от Неки, мы заметили впереди свет электрических фонариков наших эскимосских друзей. Если бы не этот свет, мы, вероятно, двигались бы наугад вдоль берега, пока буквально не наткнулись бы на них. Это были памятный переход и приятная встреча, когда мы наконец добрались до неровного льда на берегу, где теперь сидели на привязи шесть собачьих упряжек, а восемь закутанных в меха фигур резали для них моржовое мясо. На следующее утро, впервые после того как мы шесть дней тому назад покинули Канак, наша партия выступила в путь в полном составе: с нами были еще три дорожных спутника – всего восемь нарт. Через первый залив перебрались быстро, но у следующего мыса лед был недостаточно крепким, чтобы выдержать наш груз, а дальше была видна открытая вода. У нас не оставалось другого выхода, как перебраться через всторошенный лед и затем подняться к подножию прибрежных холмов. Путь был нелегкий, так как покрытый снегом уступ имел наклон в сторону моря и нарты все время кренились на бок. Несколько раз они опрокидывались или ломались, ударяясь о валуны, а в одном месте ширина уступа составляла лишь два фута и шесть дюймов. Трудно было пройти здесь с эскимосскими нартами шириной три фута. По одну сторону уступа нависала высокая скала, по другую – тянулся двадцатифутовый скат к морю, которое обдавало холодными брызгами, перелетавшими через ледяной барьер.

Именно при таких обстоятельствах проявляются выдающиеся качества эскимосов. Техника преодоления препятствий была достаточно проста, и, если бы эскимосов не было с нами, мы справились бы с ними точно таким же способом. Но эскимосы все же отличались от нас в подходе к внезапно возникшей перед нами проблеме: они решали ее с маху. Они, как видно, были довольны одной из операций, которая состояла в том, что мы поочередно перевязывали нарты веревками, а затем почти с полным грузом тащили их сами по опасному уступу. В ближайшие несколько недель нам предстояло многому научиться у эскимосов, и это пригодилось не только в тренировочном походе, но и в более трудном и продолжительном путешествии через Северный Ледовитый океан. Некоторые из их уроков сводились к незначительным техническим советам; гораздо большую роль сыграло то впечатление, какое они в целом произвели на нас в пути. В противоположность большинству европейцев они не считают природу Арктики враждебной – скорее, для них это та среда, в которой проходят их жизненные испытания. Эскимосы прекрасно приспособлены к Арктике, и, действуя в этих суровых условиях, они почти никогда не проявляют излишней торопливости.

Тяжелый санный путь по уступу делал свое дело: время от времени наши нарты, ударяясь о валуны, опрокидывались и ломались, а стефансоновские нарты разбились так, что их нельзя было починить. Сильно пострадали и наши эскимосские нарты. Пришлось вернуться в Сьорапалук, чтобы их заменить. Аллан и я помчались назад за двумя новыми нартами и пятью собаками, а затем вернулись по своим следам вдоль берега, проделав добавочную сотню миль.

Каунгуак и Нивикингуак ожидали нашего возвращения, между тем как остальные спутники продолжали путь на север вдоль берега. Только через четыре дня мы догнали их в покинутом эскимосском поселке Эта. Большую часть пути до Эта мы проделали по суше, так как у берегов тянулась полоса открытой воды. Путешествие было очень тяжелым. В некоторых случаях нам приходилось впрягать всех наших собак в одни нарты, чтобы поочередно тащить их вверх по ледопадам и через участки голых скал. Много раз спуски, которые мы делали в кромешной тьме, заставляли нас содрогаться от ужаса, но техника нартовождения, заимствованная нами у эскимосов, оказалась, как впоследствии выяснилось, бесценной.

Из Эта наша воссоединившаяся партия двинулась к северу вдоль гренландского берега, примерно до 78°34 с. ш., где мы обнаружили ледяной мост, простиравшийся на целых 35 миль через пролив Смит. Ледяной мост представлял собой узкий замерзший оазис среди водной пустыни, имевший в наиболее широкой части около 4 миль в ширину. Это было самое хаотическое нагромождение плавучего льда, какое я когда-либо видел. К счастью, однако, по его южному краю тянулась полоса гладкого льда, которая местами не превышала в ширину нескольких сот ярдов; по ней шел хороший гладкий санный путь через пролив в Канаду. За последние двадцать лет только один раз лед в этом проливе не сохранился в течение февраля, марта и апреля. Каждый год, кроме одного, полярные эскимосы округа Туле пользовались этим ледяным мостом, который вел к их охотничьим местам на восточном берегу острова Элсмира. Эта дорога стала настолько обычной, что канадская конная полиция устроила пост у фьорда Александры, чтобы перехватывать гренландских эскимосов на пути через пролив и выдворять их обратно в Гренландию, так как канадская полиция считала, что белые медведи, разгуливающие вдоль восточных берегов острова Элсмира, предназначены только для канадских эскимосов, хотя и состоявших в родстве с эскимосами из Туле. Наши спутники, видимо, очень боялись канадской конной полиции и, рассказывая о встречах с нею, впадали в чудовищные преувеличения. Вообразите их восторг, когда на гренландской стороне ледяного моста, в морозный совершенно безветренный день мы увидели на фоне голубовато-серых облаков три смутные искаженные желтые фигуры, маячившие на горизонте и медленно двигавшиеся к югу нам наперерез. Прошептав несколько слов друг другу, наши спутники поспешно разгрузили свои пять нарт и, покинув нас, бросились в погоню за медведями. Это были первые белые медведи, которых я увидел в диком, свободном состоянии. В ближайшие годы нам пришлось видеть их в гораздо большем количестве и на более близком расстоянии. Со временем дело дошло до того, что мы стали опасаться их. Но в этот день в проливе Смит белые медведи, двигавшиеся вперевалку у самого горизонта, показались нам такими великолепными, что их можно было счесть лишь за воплощение каких-то божеств.

Днем 18 марта мы добрались до ныне заброшенного поста канадской конной полиции у фьорда Александры. От Канака мы прошли уже около 250 миль, и трое из наших эскимосских друзей покинули нас. Пири и Каунгуак опять уговаривали нас изменить наши планы и не идти через остров Элсмира проходом Свердрупа, представлявшим собой русло реки, по которому Кук без труда прошел от вершины залива Флаглер на противоположную сторону острова. Инутаскуак, старый охотник, с которым мы встретились в Сьорапалуке, подтвердил сообщение Кука о том, что это длинный легкий подъем, и предупредил, что нам придется сделать крюк к северу, чтобы обойти один участок речной долины, преграждаемый ледником. Пири и Каунгуак предостерегали нас, что, если в долине будет мало снега, мы столкнемся с большими трудностями, и предложили идти через ледяной щит к югу от прохода – значительно более безопасный путь перехода через остров, которым обычно пользовались эскимосы и канадская конная полиция.

Утром 21 марта четыре наших спутника один за другим просунули голову в рукавный вход нашей палатки, чтобы попрощаться с нами. Как всегда, Питер был первым. Более энергичного эскимоса я никогда не встречал; он унаследовал от своего знаменитого дедушки не только славную фамилию, но и способность к руководству и живой интерес к внешнему миру; в нем было также развито чувство юмора. У Питера была походка полярного эскимоса: он шагал вразвалку, но черты лица у него были европейские. Я не решусь утверждать, что в фойе какого-нибудь лондонского клуба его приняли бы за англичанина, однако ковры клуба – это не та мягкая поверхность на земле, по которой ему хотелось бы ходить, так как он охотник, притом один из лучших в округе Туле. А его жена Имангуак – одна из самых привлекательных и своенравных чистокровных эскимосок на всем Севере.

Даже когда Питер обменивался рукопожатиями с нами тремя, мы чувствовали, насколько напряжен пульс охотника. То же относилось и к крепкому рукопожатию его жены. Я и теперь вижу ее, одетую в штаны из шкуры белого медведя и в тонкий голубой анорак. Вижу и Каунгуака, его широкое темное лицо с несколько деланной улыбкой, ибо, даже после того как мы пережили вместе столько приключений, мы все же были для него «краслуны» – люди с юга.

Мы путешествовали с эскимосами почти месяц, привыкли доверять им и уважать их и с грустным чувством смотрели, как двое нарт исчезают в тумане. Впереди нас ожидал переход в тысячу с лишним миль, представлявший лишь тренировку перед более трудным трансарктическим путешествием, которое я планировал уже несколько лет.

У вершины залива Флаглер остров имел в ширину около 50 миль. По сообщению Кука, он пересек его за четыре дня. Мы потратили на это почти четыре недели.

К 6 апреля у нас оставалось всего на девять дней продовольствия для нас самих и на девять дней корма для собак, если мы убьем трех из них. Роджер считал, что надо убить пять, а Аллан придерживался мнения, что следует выкинуть все не слишком нужное снаряжение, как, например, кинокамера, фирмы Белл и Хауэлл и запасная радиостанция. Он хотел отрезать конец своих нарт, чтобы облегчить их, и бросить меховую одежду, так как стало несколько теплее. Однако при дальнейшем обсуждении мы пришли к выводу, что, выгадывая в весе, мы лишь незначительно улучшим свое положение. К тому же мы чувствовали какое-то недомогание. Вероятнее всего мы страдали от постоянного отравления угарным газом во время сна в отапливаемой керосинкой палатке. Налицо были все симптомы: головокружение, тошнота, чувство опьянения, расслабляющая сонливость. Нам не слишком шло на пользу и то, что мы сидели всего на одной четверти обычного рациона. Однако положение наше было бы не столь серьезным, если бы собаки находились в хорошем состоянии. Но они голодали еще сильнее, чем мы, и приходили в такое же замешательство, как и мы, когда попадались бесснежные участки. Если бы мы послушались совета эскимосов и попытались пересечь остров Элсмира по ледяному щиту, то к этому времени были бы уже на метеорологической станции Юрика. А теперь мы находились лишь на полпути через проход Свердрупа, и все тяжелые участки дороги были еще впереди.

Прошло две недели с тех пор, как мы расстались с эскимосами, а нам казалось, что с момента трогательного прощания с ними миновало целых пять недель. Это были самые тяжелые дни нашего путешествия, и начались разговоры о том, чтобы отказаться от его продолжения и запросить по радио помощь. Но об этом не могло быть и речи. Для нас стало очевидным, что Кук и горсточка других исследователей, которым удалось пересечь остров по проходу Свердрупа, оказались не в столь трудных условиях, как мы: снегу тогда было больше и санный путь лучше. Однако это сочли бы слабым извинением те, кто содействовал экспедиции; они знали только то, что до нас пересекали остров Элсмира, а нам не удалось. Я понимал, что в том случае, если мы прекратим путешествие, нам придется проститься с мечтой о пересечении Северного Ледовитого океана.

Мы убили одну собаку и скормили ее остальным. С этого дня мы стали спать на открытом воздухе и пользоваться палаткой только для приготовления пищи. Мы вступили в каньон, который местами был так узок, что нарты не могли пройти. Все грузы пришлось перетаскивать на спине, а нарты, поворачивая их боком и кое-где спуская по замерзшим водопадам, волочить самим. Так мы достигли конца каньона, выходящего на замерзшее озеро; западная его часть была преграждена языком глетчера, о котором нас предупреждали эскимосы и упоминалось в сообщениях Свердрупа и Кука об их пересечении острова Элсмира. Когда мы огибали край ледникового языка, все грузы пришлось опять тащить на спине. За ним мы очутились на реке, покрытой голубоватым льдом, и тут дело пошло несколько быстрее – мы направились вниз к заливу Айрен.

Теперь мы довели дневной рацион до одной шестой обычного, слабость у нас усилилась – это результат не только недостатка питания, но и последствия коварного отравления угарным газом. На острове Элсмира нам пришлось проделать путь, по меньшей мере в три раза превышавший кратчайшее расстояние от одной стороны острова до другой. Изможденные и усталые, пошатываясь, шли мы к фьорду. Даже на самом гладком льду нам редко удавалось заставить собак тащить нарты со скоростью свыше 2 миль в час; а иногда мы подталкивали нарты рукой, и они чуть не наезжали на собак. При планировании этого тренировочного перехода не было предусмотрено сбрасывание с воздуха запасов продовольствия, как это планировалось для предстоящего трансарктического перехода. К тому же с потеплением и вскрытием льда нам нельзя было терять время на охоту, чтобы раздобыть пищу для собак и для самих себя.

Как ни странно, но все же помощь с воздуха мы получили, хотя для собак большого прока от этого не было. Первым из намеченных нами пунктов пополнения запасов была канадская метеорологическая станция в Юрике, расположенная примерно на полпути вдоль берега острова Элсмира, в каких-нибудь полутораста милях к северо-западу от того места в Бей-фьорде, где мы находились. Обеспокоенные нашим запозданием, работники станции сообщили нам по радио, что на поиски нас вылетел самолет. Юрика в это время служила также базой для исключительно рискованного предприятия, которое возглавлял Ралф Плейстед и финансировала радиовещательная компания «Колумбия». Он задумал достичь Северного полюса, идя из Юрики (откуда до полюса было около 700 миль) на мотосанях «бомбардье». Уже через несколько дней после выхода этой экспедиции начались неполадки, а к тому времени, когда мы добрались до метеостанции, ее постигла полная неудача. Однако пока что участники экспедиции Плейстеда были полны энтузиазма, и вспомогательный самолет Плейстеда держал сейчас путь к нам, чтобы подобрать нас. Я представил себе «шапки» в газетах всего мира, оповещающие о том, что наша экспедиция спасена экспедицией Плейстеда, и по радио попросил Плейстеда оказать нам любезность и вернуться на свою базу. Но тем временем самолет летел уже над нами, и с него увидели нас. Он был оборудован лыжами, снизился и приземлился. После того как мы категорически заявили, что не собираемся прекращать путешествие, а Плейстед заверил нас, что им руководили самые добрые намерения, мы согласились взять кое-что из продовольствия и металлические нарты для замены тех, которые были изготовлены по образцу Пири; Роджеру пришлось бросить их во время перехода через остров Элсмира.

Следующие несколько дней мы упорно шли вперед, и 26 апреля, ровно через два месяца после того, как мы покинули эскимосский поселок Канак, увидели вдали метеорологическую станцию Юрика, где жили четырнадцать человек. При подходе к Юрике мы и собаки были в таком жалком состоянии, что одна собака, обессиленная, упала и околела в одной миле от станции, а мы, изнуренные и исхудавшие, вынуждены были отъедаться и отдыхать целую неделю, прежде чем двинуться дальше.

6 мая, на следующий день после того, как Плейстед официально отказался от своей затеи, мы покинули станцию Юрика и начали вторую часть нашего путешествия. Впереди простирались 700 миль ледяной поверхности, и лед с каждым днем становился все менее надежным.

11 мая вечером нам удалось добраться до самой северной точки острова Аксель-Хейберг, расположенной далеко за восемьдесят первой параллелью. К нашему удивлению, оказалось, что это то самое место, которое, по утверждению Кука, было отправным пунктом при его штурме Северного полюса. Перед нами открывался на редкость унылый пейзаж. Здесь не было даже признаков обитания птиц или других животных, никакого движения, и вокруг расстилалась устрашающая пустыня льда и снега.

Теперь мы направились на юг по другой стороне острова Аксель-Хейберг. Когда мы миновали полярный плавучий лед, дорога стала несколько лучше; однако наши собаки опять быстро устали, и, проделав примерно 120 миль, мы с облегчением вздохнули, когда увидели остров Майген. На ледяном щите этого далекого и необитаемого острова, на высоте около тысячи футов над уровнем моря, самолет Института по изучению полярного континентального шельфа оставил для нас последний склад припасов.

Усталые, мы с трудом взобрались на ледяной щит, быстро погрузили припасы и рано утром 22 мая двинулись дальше. Время теперь стало решающим фактором. Южнее уже наступила весна, вскоре лед будет вскрываться и вокруг нас. До Резольют-Бей оставалось приблизительно 400 миль, и нельзя было терять ни секунды. Нам благоприятствовало то обстоятельство, что теперь было постоянно светло, но, быстро двигаясь по гладкому льду к югу, мы вскоре очутились в густом тумане. В течение нескольких дней мы почти не видели солнца. Вокруг островов не было трещин, вдоль которых мы могли бы двигаться, а так как мы находились лишь в нескольких сотнях миль от Северного магнитного полюса, то нельзя было полагаться на компасы. Наконец начались снежные бури, и десять дней при видимости меньше чем 10 ярдов нам пришлось лежать и ждать. Это было тревожное время. Мы не знали, потрескался ли лед вокруг нас. Из боязни попасть в беду не решались идти на юг, к северной оконечности острова Девон.

Когда в конце концов нам удалось возобновить свой путь, оставалось пройти еще много миль, и сделать это надо было быстро. Я подсчитал, что в среднем нужно проходить не менее 20 миль в день. Но собаки, снова голодные, оказались не способными на это. В таких условиях едва ли можно делать больше одной мили в час. Поэтому нам приходилось ежедневно совершать пятнадцати-шестнадцатичасовые переходы, чтобы выполнить дневную норму; мы двигались восемь часов подряд, затем на четыре часа давали собакам отдых, а потом шли еще восемь часов.

В результате таких форсированных маршей 16 июня мы достигли фьорда Артур на острове Девон. Там нам сообщили то, чего мы боялись: лед в проливе к северо-востоку от Резольют-Бей вскрылся. Наше путешествие закончилось, когда мы находились ровно в 100 милях от цели.

Впоследствии мы очень огорчились, обнаружив, что летчики, сообщившие нам эти сведения, ошиблись. Местами лед был достаточно крепок, и мы могли бы добраться с нартами до Резольют-Бей. Правда, лед в тех местах, где мы шли последние несколько дней, вскрылся примерно через неделю, так что, по зрелому размышлению, нам, пожалуй, изрядно повезло: мы вовремя осели на твердую землю.

Меня с несколькими собаками самолет доставил в Резольют-Бей. Аллан, Роджер, остальные собаки и все имущество прибыли туда через неделю. Мы договорились с канадской конной полицией, чтобы собак перевезли на судне в эскимосский поселок на берегу пролива Джонс. Неизрасходованные запасы продуктов и снаряжение мы оставили в Резольют-Бей, с тем чтобы впоследствии, когда будем совершать переход через Северный Ледовитый океан, нам сбросили их с самолета.

Затем мы разъехались в разные стороны. Роджер полетел в Эдмонтон, а оттуда в Монреаль, где он собирался немного отдохнуть перед возвращением домой. Аллан, верный себе, дал согласие участвовать в другой экспедиции. Через несколько минут по прибытии в Резольют-Бей он снова сел в самолет и полетел к базовому лагерю на острове Девон, чтобы весь остаток лета исполнять обязанности начальника научной станции Североамериканской экспедиции арктического института. Осенью он должен был прилететь ко мне в Англию и помочь управиться с многочисленными канцелярскими делами и составить окончательный план трансарктического путешествия. Я полетел в Эдмонтон, а оттуда прямо в Лондон.

5 СПЕШКА ПОСЛЕДНИХ МИНУТ

30 июня 1967 года я прилетел в лондонский аэропорт, обросший бородой, выцветшей на солнце, которую у меня не было времени подстричь, в широких спортивных брюках цвета хаки и в желтовато-коричневом анораке. Я сильно загорел и чувствовал себя лучше, чем в последние несколько лет. Взяв такси, я поехал на склад моих агентов по отправке грузов, провел через таможенный осмотр две охотничьи винтовки, два револьвера, кинематографическое оборудование стоимостью восемьсот фунтов стерлингов и несколько предметов из личного имущества. Побросав все в багажник автомобиля, я поехал прямо на Ред-Лайонсквер, чтобы повидаться с Джорджем Гринфилдом. Это было деловое свидание, но оно было таким волнующим, какого я не припомню за всю свою жизнь, так как мой друг и литературный агент, вероятно, впервые за все время нашего долголетнего сотрудничества увидел свет в противоположном конце туннеля. Он составил для меня график встреч на первые несколько дней моего пребывания в Англии и настаивал, чтобы я добился скорейшего созыва заседания распорядительного комитета для выработки плана кампании. Сказать, что я жаждал приступить к делу, было бы слишком мало: мне не терпелось проявить свою энергию точно так же, как человеку на пожаре, и если бы Джордж на основании своего длительного экспедиционного опыта не подсказал мне, что прежде всего надо постричься, а затем приобрести более подходящую для Сити экипировку, то я бы сам не подумал об этом.

Была пятница. Надо было уйти от дел на уик-энд, а в понедельник приехать на свидание с тремя представителями газеты «Санди таймс», назначенное в гостинице в нескольких милях от Рединга; там у меня возьмут интервью о моей прошлой деятельности и расспросят о задуманном мной трансарктическом путешествии. Я простился с Джорджем и на следующее утро помчался в Кембридж, позавтракал с сэром Вивьеном и леди Фукс, а затем еще быстрее помчался в Личфилд, где, объятый нетерпением, до понедельника расхаживал по саду, окружавшему дом моих родителей, и переходил из одной пивной в другую. Затем, испытывая огромное облегчение, я прогромыхал по автостраде на «тайное» свидание с «Санди таймс». Во вторник утром у меня было такое ощущение, словно из моей памяти извлекли все, что накопилось в ней за последние тридцать с лишним лет, ибо меня расспрашивали так обстоятельно, что мне пришлось признаться во всех полубессознательных желаниях и настроениях. Результатом всего этого была статья на полстраницы в «Санди таймс» от 9 июля, в которой под заголовком «Самая длинная прогулка по самым пустынным в мире местам» Питер Дунн рассказал о моем проекте. Несколько позднее «Таймс» откликнулся сообщением на первой странице, но все остальные английские газеты не пожелали уделить внимание задуманной мной Британской трансарктической экспедиции.

Через одиннадцать дней после возвращения в Лондон я, хорошо выбритый и аккуратно одетый, докладывал о результатах нашего тренировочного похода распорядительному комитету на заседании, происходившем в конторе сэра Вивьена. Пользу гренландской тренировочной программы я оценивал с точки зрения полученных уроков и указал на необходимые видоизменения в предметах снаряжения или замену их другими. Однако банкиры – люди дотошные. Мистер Триттон напомнил нам, что литературные договоры, заключенные при посредстве мистера Гринфилда, правда, могут дать 48 000 фунтов стерлингов, но 8000 из них были уже получены, от них осталась лишь одна тысяча. Но мне нужны были подотчетные деньги, контора, секретарь, автомобиль и беспроцентный заем в 50 000 фунтов стерлингов, однако финансовая обстановка в Англии была в это время не очень благоприятной. Банки испытывали сильный недостаток свободных средств, а всех богатых людей окружала армия личных телохранителей, которые получили инструкции и близко не подпускать молодых нищих с блестящими идеями. Как объяснил председатель распорядительного комитета, не могло быть и речи о том, чтобы обратиться за покровительством к королеве, пока финансовое положение экспедиции не станет более ясным.

В довершение всех трудностей я обязался к концу августа написать статью в пятнадцать тысяч слов для американского журнала «Трю», а к декабрю – книгу в сто тысяч слов под названием «Мир людей» о моих антарктических впечатлениях. Качество фильма, снятого нами во время гренландского тренировочного перехода, оказалось неудовлетворительным, и Би-Би-Си собиралась прервать с нами переговоры о финансировании трансарктического путешествия.

Королевское географическое общество сообщило нам, что в соответствии с решением его поддержка экспедиции ограничивается только гренландской тренировочной программой, в отношении же арктического перехода я должен сделать новое предложение и снова предстать перед комитетом для новых расспросов. Так, с затуманенной от волнения головой, я столкнулся с первыми препятствиями, и лишь немногими из них можно было полностью пренебречь по той простой причине, что были и такие, от которых все равно не отмахнешься: они снова возникнут. Для решения всех этих проблем мы обычно прибегали к одному из следующих трех способов: дипломатии, здравым деловым соображениям или быстрому кавалерийскому наскоку. Я признавал только последний.

Через три дня после первого заседания распорядительного комитета у меня уже были контора, секретарша и автомобиль. Конторой служило прекрасное помещение в Королевском географическом обществе, где хранились книги о полярных исследованиях и где всего несколько дней назад был кабинет мистера Крона, историка и главного библиотекаря.

Наши покровители рассматривали задуманное нами путешествие через Северный Ледовитый океан как благородный подвиг, но в то же время и как рискованное для них финансовое предприятие. Я же рассматривал его как волнующее первопроходческое путешествие, которое нельзя начинать, если есть хоть капля сомнения или не подготовлено нужное снаряжение, или вам приходится трястись над каждым пенни. За него не стоит браться, если вы не можете проявить достаточно энергии, работать с полным напряжением сил и целеустремленно. Мне казалось, что задача комитета должна состоять в том, чтобы руководить, советовать, ободрять меня или умерять мой энтузиазм, если это необходимо; он должен был также использовать свои обширные связи в Сити, чтобы облегчить мою работу и следить на наших заседаниях, которые происходили раз в две недели, за ходом выполнения того плана, который я самостоятельно вынашивал в течение четырех лет, а теперь, стараясь обогнать время, придавал ему окончательный вид на основе широкого и разностороннего опыта членов комитета.

Во время моего девятимесячного пребывания в Гренландии майор авиации Фредди Чёрч из военно-воздушных сил Англии несколько раз присутствовал на заседаниях комитета как консультант по радиосвязи. С ним я встретился впервые в министерстве техники, куда зашел, чтобы посоветоваться, какое радиооборудование мне следует взять. Очень хорошо помню первые слова, которыми мы обменялись. Он внимательно слушал, когда я излагал свой план на заседании небольшой группы технических экспертов, происходившем в комнате, заполненной серыми картотечными шкафами и недорогой мебелью. Прежде чем я успел окончить, Фредди вмешался и выразил горячее желание принять участие в экспедиции. «Вы для этого чертовски стары», – смеясь сказал я, не придав тогда его словам большого значения. Очевидно, Фредди не разделял моего мнения и, подготавливая свой блестящий план связи, действительно зачислил себя в состав экспедиции в качестве радиста ретрансляционной станции, которая сначала будет находиться в Барроу, на Аляске, исходном пункте нашего перехода, а затем в надлежащее время переберется на американскую дрейфующую научную станцию «Т-3» в Северном Ледовитом океане и наконец – на Шпицберген, с тем чтобы все время быть в пределах пятиста миль от нашей партии. Помня о замечании, сделанном мной несколько месяцев назад, Фредди представил свой план поддержания радиосвязи не без некоторой неуверенности, а после моего возвращения сказал мне, что его план сорвался только потому, что я не поддержал его. Итак министерство обороны освободило Фредди от обязанностей для участия в экспедиции на время, пока она будет действовать. Я никогда не встречал человека, более преданного своей работе и более верного товарищам. На протяжении шестнадцати месяцев он служил связью между экспедицией и внешним миром; он был нашим другом, представителем, советчиком, секретарем и наиболее горячим приверженцем. Он стал впоследствии самым уважаемым человеком в Барроу, а его голос для меня был таким же знакомым, как голос диктора радиостанции, которого я слушал каждый вечер, когда настраивал свой радиоприемник «Редифон». Благодаря спокойной уверенности и дипломатичности Фредди наши многочисленные американские и канадские друзья никогда не теряли уверенности, что, несмотря на множество препятствий во время перехода через Северный Ледовитый океан, экспедиция в конце концов завершится успешно. В конце июля радиооборудование, как в сущности и все прочее снаряжение, которое понадобится нам при переходе, еще не было обеспечено. Его следовало купить или получить во временное пользование. Фредди, как и мне, предстояло побегать по учреждениям.

Князь Юрий Голицын, консультант отдела внешних сношений Королевского географического общества и друг Джорджа Гринфилда, любезно согласился помочь нам кое в чем: он предоставил помещение в своей конторе в Мейфере и не отказывал в советах. От его помощи мы не отказались, и через неделю темпы и результаты нашей канцелярской работы приобрели иной размах. Была издана привлекательная на вид брошюра, содержавшая изложение целей нашей экспедиции и призыв пожертвовать в фонд экспедиции, предположительная сумма которого определялась в двадцать тысяч фунтов стерлингов. Реакция была самая обнадеживающая: через несколько дней фирмы Черингтонов, Сенсбери и британский комитет сахарной промышленности пожертвовали по тысяче фунтов стерлингов; от частных доброжелателей и от других торговых фирм поступили пожертвования более мелкие, но слишком многочисленные, чтобы их перечислять. Международный комитет шерстяной промышленности, в свое время оказавший финансовую помощь сэру Фрэнсису Чичестеру для его кругосветного плавания, обрадовал нас, пожертвовав две с половиной тысячи фунтов стерлингов, и великодушно согласился полностью снабдить нас шерстяной одеждой, какая понадобится участникам перехода. Самую большую дотацию – шесть тысяч фунтов стерлингов – мы получили от правления Ливерхьюмского треста; она была предназначена на осуществление научной программы доктора Фрица Кернера, который намеревался принять участие в экспедиции.

Фриц в это время находился в штате Огайо, пытаясь подробно описать данные полевых исследований, собранные им прошлым летом во время Американской экспедиции в Антарктику к полюсу относительной недоступности. Его жена Анна ждала первого ребенка; младенец должен был родиться примерно в те дни, когда был назначен выход экспедиции с мыса Барроу, и желание Фрица не покидать Анну, пока она не родит, вызвало некоторое беспокойство среди членов комитета и наиболее активных приверженцев экспедиции в Лондоне. Впрочем, большая часть переписки между Фрицем и моей лондонской конторой касалась характера приборов, необходимых ему для работы. Он собирался производить измерения толщины плавучего льда, глубины и плотности снега, высоты торосов и наблюдать за периодичностью их образования. Для этой работы ему потребовалось бы немного оборудования, но для изучения теплового баланса (он надеялся заниматься этим и летом и зимой) ему нужны были высокочувствительные суммирующие анемометры и термистометры, соляриметры, психрометры, радиометр, несколько термометров для измерения низких температур и генератор, работающий на керосине. Во время моих экспедиций в полярные области мне не приходилось иметь дело ни с одним из этих приборов, поэтому, чтобы не ошибиться и закупить нужные нам приборы, мы потратили немало времени на поиски информации об имеющихся в продаже приборах и передачу ее в Огайо Фрицу для получения подтверждения от него.

Аллан Джилл собирался во время путешествия заниматься киносъемкой; Би-Би-Си, чье мнение изменилось, просила меня как можно скорее вызвать Аллана из Арктики, чтобы он успел пройти ускоренный курс кинематографии в лондонском Королевском колледже искусств. Зимой, когда мы будем дрейфовать в Северном Ледовитом океане, по нашему плану ему предстояло выполнить программу геофизических работ: определять глубину океана, заниматься магнитными и гравитационными измерениями. Направление дрейфа льда он будет точно устанавливать наблюдением за звездами с помощью теодолита.

Мои обязанности во время путешествия, не говоря об общем руководстве, должны были в основном заключаться в поддержании радиосвязи и прокладывании курса, хотя из переписки между Джорджем Гринфилдом и нашими многочисленными литературными заказчиками становилось все очевиднее, что во время летнего и зимнего дрейфа мне придется много писать. Я должен был написать эту книгу через месяц после возвращения в Лондон, а кроме того, статьи общим объемом тридцать тысяч слов для журнала «Трю», шесть тысяч слов – для «Санди таймс» и три тысячи слов – для Международного комитета шерстяной промышленности. Я, вероятно, стал бы подумывать о четвертом участнике экспедиции в качестве своего «раба», если бы, по единодушному мнению комитета, высказанному 31 июля, не было решено подыскать врача.

Через несколько дней я обратился непосредственно к генерал-майору Джону Дугласу из медицинской службы сухопутных войск, который сказал мне, что у него врачей очень мало. Действительно, только два армейских врача могли осмелиться участвовать в экспедиции, причем один был гинеколог, а другой – капитан специальной воздушно-десантной службы. Генерал позвонил последнему по телефону и спросил, интересует ли его такая возможность. Капитан Хеджес ответил, что подумает.

Кен Хеджес был на несколько месяцев моложе меня. Он родился в январе 1935 года и раннее детство провел на островах Фиджи, где его отец был на правительственной службе и занимал должность архитектора. В возрасте пяти лет он вернулся в Англию и жил близ Саутгемптона, затем он учился в средней школе короля Эдуарда VI. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он поступил на военный корабль «Вустер» – имперское мореходное училище на Темзе. Некоторое время он плавал на море, совершая рейсы на Дальний Восток, но затем уволился из торгового флота и вскоре после этого попал на девять месяцев в больницу: в результате серьезной дорожной катастрофы у него были сломаны нога и обе руки. С этого времени он заинтересовался медициной и, поступив в Борнемутский городской колледж, без труда получил аттестат об окончании общеобразовательной школы. Осенью 1956 года он окончил подготовительные курсы и был принят на медицинский факультет Ливерпульского университета. Через девять лет после того, как он расстался с морем, ему была присвоена степень бакалавра медицины и хирургии, и он начал работать врачом в больнице королевы Виктории в Боскомбе, около Бурнемута. В 1963 году он поступил на медицинскую службу в сухопутные войска и в 1964–1967 годах был начальником медицинской службы 22-го специального воздушно-десантного полка. Из curriculum vitae[8] Кена Хеджеса видно, что он привык к жизни на открытом воздухе. Он был также инструктором по парусному спорту в летнем лагере христианской молодежной ассоциации в штате Массачусетс в США и инструктором находившейся в плавании абердовийской мореходной школы. Хеджес был военным парашютистом, ныряльщиком с аквалангом. Он знал жизнь. Однако окончательный список из четырех претендентов на участие в экспедиции мы смогли опубликовать только 19 сентября, когда по единогласному решению экспедиционного подкомитета Кену Хеджесу было предложено занять место, оставшееся свободным после отказа Роджера Тафта. Пока что те из нас, кто с головой ушел в экспедиционные дела, пережили немало беспокойных моментов, большей частью финансовых. В самом затруднительном положении мы оказались 6 сентября.

Нам не удалось найти ни одной организации, которая согласилась бы взять на себя гарантию денежных обязательств экспедиции, и у Барклеев – банкиров, финансировавших экспедицию, создалось мнение, что для них нецелесообразно на этой стадии подготовки принять риск на себя одних. Дав взаймы часть требующейся суммы, они, чтобы не сорвалась экспедиция, на которую, таким образом, уже затратились, будут вынуждены выложить и остальную сумму, если не удастся заполучить недостающее от других предприятий и частных лиц. Следовательно, нам было поставлено условие: все или ничего; они вообще не желали нам помочь, если заранее не будут определены источники полного финансирования. 6 сентября было внесено компромиссное предложение: благоразумнее отложить экспедицию на год и тем временем изыскать ее денежные средства. Было созвано экстренное заседание комитета. Действительно, осталось лишь три месяца до того, как на наш счет для оплаты принятых нами обязательств должны были поступить пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, главным образом по издательским договорам.

За два часа до экстренного заседания комитета Пири-Гордон пригласил меня на совещание с его коллегами из фирмы «Глин Милз и К». После нескольких поставленных в упор вопросов сидевшие за столом банкиры кивками головы высказали свое единодушное мнение. В результате Пири-Гордон сообщил комитету, что фирма «Глин Милз» готова открыть кредит в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов при условии, если Барклеи также дадут по меньшей мере столько же. Это, вероятно, и был момент рождения экспедиции.

Теперь, впервые за четыре года, было похоже на то, что экспедиция в финансовом отношении сошла с мели. Однако не следовало забывать, что она может потерпеть крах на первых же сотнях миль пути или же, как предсказывали более скептически настроенные критики, даже не доберется до Северного Ледовитого океана. Хорошо понимая риск первопроходца, путешествующего по неизведанному пути длиной 3800 маршрутных миль по дрейфующему льду, наши многочисленные литературные заказчики позаботились застраховать себя, обязавшись платить нам частями; нечего и говорить о том, что основные суммы подлежали выплате после успешного завершения путешествия Банкиры, согласившиеся финансировать нас в пределах общей суммы этих литературных договоров, подвергались большему риску, открыв кредит экспедиции. Но разве этот риск не был обеспечен страховым обществом Ллойда, которому экспедиция внесла страховую премию в сумме свыше семи с половиной тысяч фунтов стерлингов? А что сказать о частных пожертвователях и друзьях, которые вносили по несколько сот фунтов стерлингов или даже по несколько шиллингов в то время, когда мы крайне нуждались? Они и не думали о какой-то коммерческой выгоде и давали деньги без всякой гарантии. Конечно, им-то мы больше всего обязаны, так как за счет их средств были уплачены страховые премии, гарантировавшие интересы банкиров. Но разве Ллойд согласился бы пойти на риск, если бы экспедицию не финансировали Би-Би-Си, «Санди таймс» и не поддерживали бы косвенно некоторые правительственные учреждения? А если бы членами нашего комитета были менее влиятельные и в деловом отношении менее проницательные люди? Чем больше я думаю о финансировании нашей экспедиции, тем больше убеждаюсь, что тех, кто нас поддерживал, следует рассматривать почти как близких друзей или просто как друзей в противоположность злопыхателям и критикам, которых (а этому не приходится удивляться) оказалось достаточно много.

У нас были и более реальные противники. До нас дошли слухи, что один австралиец по имени Дэвид Хэмфри находится в Нью-Йорке и занимается организацией объединенной американо-канадской экспедиции, которая должна в декабре 1967 года направиться с собачьими упряжками по кратчайшей оси эллипсообразного бассейна Северного Ледовитого океана и попытаться впервые пересечь этот океан по льду. Норвежец Флотум, насколько мне удалось разузнать, все еще намеревался пересечь Северный Ледовитый океан от Шпицбергена через полюс до острова Элсмира. Ходили слухи, что Бьёрн Стайб планирует еще одну попытку достичь полюса; это же собирался сделать и Ралф Плейстед, опять-таки пользуясь мотосанями. Был еще какой-то немец, чью фамилию мы так и не узнали, который бесконечно пререкался с датскими властями, добиваясь разрешения организовать базу на Земле Пири (Северная Гренландия) для похода к полюсу на гусеничных тракторах. Только к немногим из этих сообщений мы отнеслись серьезно: мы были слишком заняты собственными делами и заказом снаряжения, чтобы тратить время на переписку с конкурентами. Для того чтобы упростить столь трудную задачу обеспечения экспедиции снаряжением и продовольствием, мы сконцентрировали наши заказы у нескольких фирм. Все продовольствие было куплено у компании «Эндрю Ласк», поставлявшей провизию торговому флоту. В основу как путевых рационов, так и зимнего запаса, который был значительно более разнообразным и объемистым, была положена диета, разработанная для английских антарктических экспедиций и хорошо знакомая Фрицу, Аллену и мне. Одежду, в том числе предоставленную Международным комитетом шерстяной промышленности, и основное лагерное оборудование нам поставила эдинбургская фирма «Грейам Тизо», которая вдобавок выступала в роли нашего агента для получения некоторых предметов оборудования, отсутствовавших у них на складе. Этим она сберегла нам немало времени. Корм для собак – концентрат из китового мяса, сухих дрожжей, порошка из снятого молока, маисового крахмала, говяжьего жира и разных витаминов – был специально приготовлен и упакован фирмой «Боб Мартинс» в количестве тридцати трех тысяч фунтов, и стоил он почти пять с половиной тысяч фунтов стерлингов. Четверо модифицированных нарт эскимосского образца и четверо более широких тяжелых и более прочных нарт нансеновской конструкции были изготовлены фирмой «Скимастер» в Грейт-Ярмуте. Были сделаны специальные санные ящики и собачья упряжь, отобраны и упакованы лекарства и медицинские инструменты, приобретены кинокамеры, пленка, магнитофон.

Мой телефон работал почти без отдыха: все время происходили те или иные неполадки, то и дело нас подгоняли какие-то крайние сроки. Вся тяжесть ответственности ложилась на плечи Фрэнки Райна и мои, так как мы знали, что участникам экспедиции придется туго, если, очутившись, в Северном Ледовитом океане, они обнаружат, что мы забыли какой-нибудь необходимый предмет снаряжения; и, несмотря на составленные нами многочисленные длинные списки, у нас всегда было такое ощущение, будто мы что-то забыли. Я снова стал прибегать к успокаивающим средствам, но становился от них сонливым, а так как затруднения сыпались одно за другим, как из рога изобилия, пришлось считать таблетки предметом роскоши и пока от них отказаться.

Я пытался в то же время писать книгу и статью: сроки их сдачи, в которые я обязался уложиться, казались тогда невыполнимыми. В этот период у меня выработалась привычка строго придерживаться в работе своих собственных представлений об очередности, причем дела экспедиции стояли на первом плане, и отвлечь меня от них мог только тот, кто давал почувствовать свое присутствие. Говард Кон, главный редактор журнала «Трю», видимо, понял это в Нью-Йорке и прилетел в Лондон. В течение недели мы каждое утро встречались за деловым ленчем, во время которого просматривали написанное мною накануне вечером; затем я на час-другой расставался с ним и с головой окунался в экспедиционные дела. В моей конторе, где Кон расположился, как дома, он проводил большую часть дня за пишущей машинкой, переписывая сделанные им заметки (эти заметки оказали мне бесценную помощь, когда я урывал несколько минут для работы над статьей). Наконец статья была закончена, но, прочитав ее еще раз в комнате отдыха для пассажиров лондонского аэропорта за пять минут до того, как Кон сел в самолет, я внес в нее немало вставок, написанных от руки. «Мир людей» я закончил, использовав все договорные сроки.

Аллан Джилл прилетел в Лондон прямо из Канадской Арктики и сразу же приступил к занятиям в Королевском колледже искусств. Я слетал в Эдмонтон (провинция Альберта, Канада), чтобы договориться с представителями двух коммерческих авиакомпаний о поддержке экспедиции с воздуха. В Оттаве мне удалось встретиться с генералом Джоном Аллардом, начальником главного штаба. Последний пришел в большое замешательство, увидев меня в своем кабинете с рекомендательным письмом от главного маршала авиации сэра Чарлза Элуорти, начальника штаба военно-воздушных сил министерства обороны. «Что вы хотите?» – спросил он дружеским тоном. При этом разговоре нельзя было терять ни минуты, и я теперь в точности не помню, в каких словах я выразил свою просьбу, но в результате моего посещения нам была обещана помощь канадских военно-воздушных сил. Установившееся впоследствии взаимодействие оказалось, как я полагаю, очень полезным для обеих сторон.

25 сентября 1967 года я направил письмо сэру Майклу Кери – постоянному помощнику секретаря английского Адмиралтейства. Я привел там множество доводов, чтобы побудить британский флот участвовать в задуманном нами предприятии. В частности, я указывал, что Шпицберген был тем районом, в котором британский флот на протяжении двух столетий играл выдающуюся роль. Какой из этих доводов оказался решающим, не знаю. Базируясь на Шпицбергене, капитан Константин Фипс предпринял в 1773 году попытку достичь Северного полюса. Создав свою базу также на Шпицбергене, Уильям Парри совершил в 1827 году попытку достичь Северного полюса, установив рекорд дальности проникновения на Север британского флота, державшийся пятьдесят лет.

Шпицберген находился на традиционном британском пути к полюсу, а потому будет правильно и справедливо, если корабль британского флота окажет помощь нашей экспедиции, когда она приблизится к Шпицбергену.

Британские военно-воздушные силы были уже представлены в экспедиции майором авиации Чёрчем, который не только будет обслуживать ретрансляционную станцию и передавать радиограммы экспедиции со сведениями о погоде и общего характера, но и проводить по заданию Королевского исследовательского предприятия авиационной промышленности исследования в области распространения низкочастотных радиоволн. Экспериментальная радиостанция Королевского исследовательского предприятия авиационной промышленности в Кове будет служить базовой радиостанцией в Англии. Сухопутные военные силы Великобритании будут представлены в экспедиции капитаном Коном Хеджесом из медицинской службы сухопутных войск, а канадские военно-воздушные силы согласились оказать нашей партии поддержку с воздуха. Когда английские военно-воздушные силы сняли с нас главную заботу при подготовке – согласились доставить все наши грузы на два промежуточных арктических склада, – мы вздохнули с облегчением.

Самолеты «Геркулес» английских ВВС должны были совершить два полета. Первый раз, 28 декабря, самолет должен был вылететь с базы английских ВВС в Лайнеме и направиться прямо в Резольют-Бей; 6 января 1968 года второй самолет должен был доставить Чёрча и остаток нашего снаряжения в Туле и, захватив там Аллана, Кена и сорок собак, продолжить путь до Барроу (Аляска). Каким образом нам удалось собрать все эти грузы, рассортировать их, упаковать и доставить по железной дороге в Лайнем, не могу припомнить. В моих воспоминаниях об этом периоде сохранились лишь путаница туманных образов, бесконечные телефонные звонки и непреодолимые препятствия, которые в конце концов были устранены.

12 декабря Кен и Аллан вылетели на мыс Барроу. Мы договорились, что в начале января я тоже прибуду туда. В Англии было закуплено на семьдесят тысяч фунтов продовольствия, жидкого топлива и снаряжения: все это было рассортировано, упаковано и доставлено по воздуху в Резольют-Бей (Канадская Арктика) и на мыс Барроу. Эту операцию выполнили экипажи самолетов «Геркулес» и тактической авиации английских военно-воздушных сил, базировавшихся в Лайнеме. Инспектор Орла Саннборг за несколько недель купил для экспедиции сорок гренландских лаек, объехав для этого множество раскинутых по всему округу Туле эскимосских поселков, находившихся в его ведении. В рождественские дни 1967 года Аллан и Кен собрали в одном месте всех этих собак.

С несколькими эскимосами Аллан и Кен в полной темноте гнали собак 70 миль от Канака до военно-воздушной базы в Туле, чтобы успеть 6 января к вылету «Геркулеса». Для Кена это было первое санное путешествие – непривычное занятие и трудное испытание для врача нашей партии, который в течение своей службы в специальных военно-воздушных частях британской армии большую часть времени провел в джунглях и жарких пустынях. Для Аллана в этом зимнем путешествии не было ничего необычного: прошлую зиму он со мной и Роджером Тафтом провел в Канаке, а доктор Фриц Кернер, четвертый участник нашей санной партии, находился тогда с Американской экспедицией в Антарктике на полюсе недоступности. Аллан подобно Фрицу и мне провел несколько зим на научных станциях в Арктике и Антарктике, работая в разных экспедициях; у него был опыт в обращении с ездовыми собаками, и он знал в лицо и по имени почти всех кадровых военных, служивших на арктических сторожевых постах. Таким образом, перевозка наших собак по воздуху к мысу Барроу через Резольют-Бей прошла без всяких помех.

Несколько эскимосских друзей Аллана встретили «Геркулес» у самой посадочной площадки. С их помощью грузы были переправлены во вместительные склады, расположенные в двух шагах от лаборатории, а собак доставили в мрачную, но хорошо натопленную хижину, любезно отданную в наше распоряжение Максом Брюером и находившуюся в изолированном месте в двух милях к юго-востоку от посадочной площадки. В этой хижине мы могли оттаивать и рубить на куски моржовое мясо для наших собак, которое приносили эскимосы. Оба эти помещения в последние несколько недель стали ареной оживленной деятельности. Наши огромные запасы продуктов питания, собачьего корма, снаряжения и жидкого топлива были разделены на четыре части, и каждый из нас проверил все по несколько раз. Собак мы распределили на четыре упряжки по десяти в каждой. В наше распоряжение предоставили два гусеничных трактора, чтобы мы могли чаще навещать собак и перевозить моржовые туши и нарубленное мясо на вспомогательную базу. Нам также разрешили пользоваться комнатой в лаборатории, где мы ежедневно рано утром могли работать, изучая сообщения о состоянии льда и официальную переписку. В плотницкой мы с помощью эскимосов частично переделали наши нарты и заново их связали.

Собачья упряжь была подогнана и перешита эскимосскими женщинами, керосин разлит по канистрам. Была также проверена радиоаппаратура, поставлены палатки, изготовлены постромки для собак и вычислены высоты звезд для проверки нашего курса.

Мы часто совершали короткие санные экскурсии с выходом на морской лед и несколько раз разбивали там лагерь, чтобы освоиться со снаряжением, а также чтобы хоть немного обносить нашу одежду. Мы работали с таким лихорадочным напряжением, торопясь все подготовить, что не оставалось времени написать письма домой или отдохнуть. У нас не было ни времени, ни терпения, чтобы выслушать тех, кто предупреждал нас об ожидающих в пути опасностях. О них мы и сами знали. Мы зашли слишком далеко, были полны решимости и крайне взвинчены, чтобы задерживаться хоть на один день. Вспоминая теперь об этом периоде, я прихожу к заключению, что то был месяц самых трудных испытаний в моей жизни.

План экспедиции разрабатывался четыре года. Для меня эти четыре года – от первых ростков идеи до кануна выхода в путь – были годами неустанной работы. К северу от нас, в каких-нибудь двухстах ярдах, простирался Северный Ледовитый океан, ледяная поверхность которого была ненадежна и, пожалуй, даже опасна. Проектируемое нами путешествие вдоль самой длинной оси бассейна океана, которое должно было отнять шестнадцать месяцев, совершалось впервые; это было своего рода покорение горизонтального Эвереста. Путешествие потребует затраты всех наших сил и оставит в каждом из нас глубокий след на всю жизнь. Почти все ночи мы будем спать на льду толщиной не более двух метров, этот лед может в любую минуту треснуть или подвергнуться сжатию. В течение ближайших шестнадцати месяцев не выдастся ни одного дня, когда течение или ветры не заставят дрейфовать льды, которым предстояло быть для нас и дорогой к цели, и пристанищем для ночлега, когда усталость одолеет нас. Этому дрейфу не будет конца, у нас не будет отдыха, высадки на сушу, чувства удовлетворения, душевного спокойствия, пока мы не достигнем Шпицбергена.

Наша экспедиция не была предприятием коммерческого характера. Королевское географическое общество поддержало ее, банкиры и промышленники ее финансировали. Его королевское высочество принц Филипп оказал ей честь, согласившись стать почетным председателем экспедиционного комитета, а высокопреподобный епископ Нориджский и сэр Раймонд Пристли приняли на себя обязанности почетных вице-председателей. Об экспедиции писали газеты, ею заинтересовались широкие слои населения, ученые одобрили ее, а министерства обороны Великобритании, Канады и Соединенных Штатов обещали ей помощь в части снабжения, и все это еще до того, как экспедиция тронулась в путь. При таком попечительстве мы не имели права споткнуться или взывать о помощи.

К полуночи накануне нашего отъезда темп приготовлений замедлился. Было похоже на канун битвы; ночь стояла тихая, ясная, холодная, безмолвная; никто не спал, каждый был занят своими мыслями. Вечером Фриц поговорил по телефону с женой Анной и обещал позвонить ей еще раз на следующее утро. Теперь он был у себя в комнате, разбирал свои бумаги и тщательно упаковывал приборы. Кен и Аллан также возились со своим снаряжением. В миле от поселка, в лачуге, где помещалась радиостанция Фредди Чёрча, я делал доклад сэру Вивьену Фуксу, который на протяжении всего длинного подготовительного периода оказывал мне наиболее энергичную поддержку. Он находился в своей лондонской конторе, когда я говорил с ним при посредстве радиоцентра экспедиции в Соединенном королевстве, помещавшегося на экспериментальной станции Королевского исследовательского предприятия авиационной промышленности. Прошло десять лет без десяти дней с тех пор, как гусеничные тракторы трансарктической экспедиции Содружества наций, руководителем которой был сэр Вивьен Фукс, с грохотом вернулись на базу Скотта, закончив свое героическое путешествие.

Я думаю, что сэр Вивьен заметил волнение в моем голосе, ибо он, вероятно, лучше, чем кто-либо другой, знал, какие чувства обуревают в эти последние спокойные часы перед рассветом. Во время моей многолетней работы в полярных районах мне часто приходилось испытывать подобное ощущение, но на этот раз было нечто иное. Когда я был один на складе и нагружал свои нарты, меня одолевали мысли о борьбе и тяжелых испытаниях последних нескольких лет, о неполадках и унынии, о том, что мечта, которой я жил, могла и не стать реальностью, если бы не вера в меня родителей и немногих близких друзей, если бы не поддержка моих товарищей. Для меня экспедиция была уже наполовину закончена; для Аллана, Фрица и Кена она только начиналась.

6 ВЫХОД С МЫСА БАРРОУ

Я отпер огромные двери склада и распахнул их настеж. Ночь была на исходе. Вокруг тихо, ясно и очень холодно. Нарты мы вытянули по настилу сарая на катках, они коснулись полозьями снега и заскользили дальше. Я оставил их и пошел по улице в столовую, где меня ждали Фредди Чёрч и другие. Мы не спеша позавтракали, спокойно покурили, затем встали и ушли. Последний раз ехали мы по дороге мимо склада № 37 к хижине, которую называли собачьим домом; четверо груженых нарт буксировал гусеничный трактор, битком набитый веселыми людьми. Уже видна была кучка людей, ожидавших у собачьего дома, чтобы посмотреть на наш отъезд, – сильные люди, не побоявшиеся прийти за три мили отсюда. Мы знали, что большинство провожающих будет ждать нас у ракетодрома, который находился примерно в миле к северо-востоку от нас. Чтобы запрячь собак и, выстроившись гуськом, тронуться в первый короткий этап нашего путешествия, оказалось достаточно нескольких минут, за которые мы едва ли могли ощутить что-либо иное, кроме тяжело передвигавшихся нарт. Через каких-нибудь десять минут мы уже продвигались вдоль порядочной толпы доброжелателей, приехавших из лаборатории и эскимосского поселка на попутных грузовиках и другом транспорте.

Это было пестрое сборище, человек, вероятно, двести; большинство были в парках цвета хаки с огромными меховыми капюшонами. Кое-кто держал руки в карманах, другие, чтобы согреться, размахивали ими. Застывший пар от дыхания туманом нависал над толпой любопытных зрителей, стоявших на почтительном расстоянии от процессии, напоминавшей похоронную из четырех совершенно одинаковых гробов, которая время от времени останавливалась на своем медленном пути. Некоторые из провожающих то и дело выступали вперед, чтобы сфотографировать нас, а кое-кто пожимал нам руки. Но даже Фредди Чёрч и доктор Макс Брюер выглядели подавленными и мрачными.

Мы удалялись, но провожающие продолжали еще долго молча стоять, как они стояли при нашем приближении. Некоторые из них, словно машинально, все еще махали нам вслед; затем их руки опустились, будто кто-то одернул их, и в одно мгновение все исчезло в завесе пара, образованного дыханием наших собак. Я отвернулся и несколько минут всматривался в туманный горизонт на востоке. Ветер бил мне в лицо. Я надвинул на глаза капюшон парки из волчьей шкуры и глубже спрятался под защиту меха. К заходу солнца мы прошли всего пять миль, и огни Барроу еще были видны, но мы находились уже на морском льду и чувствовали себя вполне удовлетворенными.

Судя по тому, что мы видели во время полета для разведки ледовой обстановки, единственная возможность пересечь зону взломанного льда к северу от Барроу заключалась в том, чтобы сделать крюк в 60 миль к востоку. В том районе полоса битого льда, граничившая с северной кромкой припая, была уже всего, шириной около полумили. В других местах линия сдвига проглядывалась менее отчетливо, так как ледяные поля вокруг часто претерпевали изменения и столько раз возникали трещины, что линии сдвига сами были изломаны. Мы не были уверены, что избранный нами путь окажется проходимым, но стоял штиль и температура воздуха была минус 40° С. Предзнаменования были хорошие; мы в самом веселом расположении духа двинулись в путь, рассчитывая к полудню 25 февраля пройти первые 60 миль.

Санный переход, проделанный нами для выполнения первого задания, был очень тяжелый; к середине дня 25 февраля мы забрались на самую высокую ледяную скалу, чтобы обозреть лед к северу от нас. Вид был неутешительный: там, насколько хватал глаз, царил полный хаос, и казалось, что, кроме той дороги, по которой мы пришли, никакой другой не существует. Остаток этого дня и весь следующий мы прорубали путь на север и перетаскивали нарты через ледяные валуны, движущиеся льдины и огромные торосы. Ночью 25 февраля мы разбили лагерь на тонком льду. Ночью 26-го две наши палатки были установлены в 100 ярдах от ледяной гряды, которая составляла южную стену канала, забитого обломками торосов и большими глыбами льда. Никакого движения, никакой шуги, никаких следов воды не было. Полоса битого льда, залитая в тот вечер розовым заревом заката, казалась вполне спокойной; но мы не сомневались, что дальше к востоку должна существовать более сносная дорога.

В последующие два дня нам несколько раз приходилось возвращаться назади менять направление, но все же мы продвигались вперед, и, если не считать гибели одной собаки, убитой ее собратьями, мы были вполне удовлетворены ходом дел, когда остановились лагерем 29 февраля. Даже грохот и треск от огромного нагромождения торосов, находившихся в 300 ярдах к югу от нас, казался нам безобидным аккомпанементом, когда мы, пребывая в прекрасном настроении, разбивали лагерь. Сквозь это нагромождение мы прорубили себе путь несколько часов назад.

Солнце садилось. Стоял мертвый штиль. На небе не было ни облачка. Если бы я не вышел в этот момент из палатки, никто из нас не заметил бы, что наша льдина раскололась. Казалось, будто какие-то невидимые клинки в мгновение ока рассекли лед. Трещины шли параллельно по обе стороны от нас; полоса льда, на которой мы расположились лагерем, была не шире 20 ярдов. Мы поспешно стали снимать лагерь.

В гаснущем свете мы увидели, что полоса, на которой мы находились, отделилась, дала новые трещины, сходящиеся под прямыми углами, и пространство, где можно было передвигать собак и нарты, сократилось до размеров небольшой льдины 60 на 80 футов. Пути к спасению не было ни к востоку, ни к западу, ни к югу; единственный выход для нас – это путь через торосистое поле, простиравшееся к северу. С помощью хорея мы заставили собак перепрыгнуть через разводье; а тех из них, что не решалась это сделать, мы кидали или сталкивали в воду, и они вынуждены были плыть, судорожно загребая лапами, несколько футов. Все нарты, пока собаки тащили их через разводья, на мгновенье окунулись в воду, но снаряжение не намокло. Тут мы снова разбили палатки в сотне ярдов от только что покинутого места. К этому времени наступила кромешная тьма.

Остаток ночи мы спали одетые и по очереди дежурили, а когда стало светать, я решился выйти за пределы лагеря. Меньше чем в 200 ярдах к северу простиралось обширное пространство открытой воды. К западу, примерно в 50 ярдах от нашей палатки, с севера на юг тянулось небольшое разводье, соединявшееся к северу и югу от нас с открытой водой. Каким опасным должно было показаться это место Бобу Марфи, когда он утром пролетал над нами на одном из самолетов «Цесна» Арктической исследовательской лаборатории. В предыдущие дни он несколько раз появлялся над нами; иногда мы получали от него сведения, как лучше выбраться из особо запутанного лабиринта торосов, и он, несомненно, избавлял нас от многочасовой тяжелой и бесплодной работы. Но в этот день нам нужны были не только указания о дороге – необходимо было составить себе какое-то общее представление о характере ледяного покрова к северу. Мы подозревали – и впоследствии Боб Марфи подтвердил это по радио, – что во всем районе происходит взламывание льда. Он сообщил и другую новость, явившуюся полной неожиданностью: за последние сорок восемь часов нас отнесло на 15 миль к западу. При таких обстоятельствах выбор оставался невелик – мы сняли лагерь и двинулись на восток.

Под вечер мы достигли полосы ровного льда, которая утром еще выступала в виде мыса, далеко выдвинувшегося в море открытой воды. Противоположный берег открытого пространства стал подступать к нам, но течение шло в другом направлении со скоростью около трех узлов, и в точке соприкосновения льдов, смывавших открытую воду, возникало внушительное нагромождение торосов. Огромные пластины льда толчками вздымались вверх по склонам двадцатифутовой движущейся ледяной стены. Все это сопровождалось зловещими стонами и скрипом. По мере того как этот ледяной гребень двигался вперед по обломкам ледяного поля, раскалывавшегося под его напором, глыбы льда весом несколько тонн, переваливая через его вершину, скатывались по противоположному склону и падали с глухим грохотом. Скорость движения льда и его направление казались нам довольно постоянными, и мы, пройдя 200 ярдов перпендикулярно линии наступления гребня, разбили лагерь.

Прежде чем мы успели забраться в палатки, наступили сумерки, а к тому времени, когда мы приготовили себе ужин, стало совсем темно. В душном тепле нас охватила какая-то расслабленность. Из-за шума примуса мы не могли слышать продолжающийся грохот и не сразу поверили тревожному предупреждению Фрица, крикнувшего нам, что торосовый вал уже в 30 ярдах и движется на нас. Палатка внезапно превратилась в склеп, а рукавный вход стал единственной надеждой на спасение. Мы схватили подвешенную к коньковой жерди одежду и напялили ее на себя, запихали снаряжение в мешки, вытолкнули их наружу и сами вслед за ними окунулись в ночную тьму.

Тускло освещенный северным сиянием надвигающийся ледяной вал напоминал обвалившуюся алебастровую стену. У ее основания бурлило черное море. Когда громадные глыбы соскальзывали вниз и тяжело ударялись о ледяное поле, мы ощущали глухие толчки. Шум становился все громче, а силуэт ледяного вала все выше… Мы чувствовали теперь запах моря. В отчаянной спешке мы побросали груз на нарты и привязали его. В одно мгновение собаки были запряжены, и под громкие крики и проклятия вереница нарт двинулась к усеянному торосами, исковерканному ледяному полю, простиравшемуся к югу от нас.

Впереди себя я видел три луча желтого света, подпрыгивавшие и качавшиеся. Каждое даже шепотом сказанное слово доносилось до меня совершенно отчетливо. Позади я ощущал близость ледового вала и слышал, как он с хрустом перемалывал маленькую полосу гладкого льда, где только что стоял наш лагерь. Северное сияние стало теперь ярче и заливало небо узкими полосами света, который извивался, колебался и переливался великолепными красками. Ледовый ландшафт приобрел зеленовато-серый таинственный цвет, вскоре потускневший и превратившийся в черный.

Шесть часов подряд мы вели отчаянную борьбу за жизнь: осыпая собак ругательствами, мы подталкивали нарты при встрече с невидимыми препятствиями и в бесплодной попытке стремились удалиться на такое расстояние, чтобы только не слышать страшного грохота. Временами казалось, что скрежет ломающегося льда слышен со всех сторон. Замерзшие и измученные, мы вновь водрузили палатки. Был мертвый штиль, небо было ясное, температура – минус 40,5° С.

С первыми проблесками зари я взял винтовку и пошел на разведку. В это время непосредственная опасность нам как будто не грозила; однако Боб Марфи, несколькими часами позже круживший над нами на своей «Цесне», заметил, что льдина, на которой мы расположились лагерем, дала трещину, и советовал нам как можно скорее возвратиться по своим следам назад к месту, располагавшемуся в 300 ярдах к юго-западу от ледового вала, откуда мы бежали прошлой ночью. Лед к северу от этого нагромождения все еще двигался на запад, но теперь уже медленнее. Вид ледового вала также изменился, он содрогался и ломался, как бы застряв в этой ледяной каше. Всю эту ночь и следующий день вокруг нас клубился туман, и мы решили отдыхать по очереди.

Второй день пути. Типичные ледовые условия близ побережья Аляски

Всторошенный лед

Зона сдвига; только что открывшаяся трещина

Битый лед

Прокладывание дороги в старом полярном льду

Собаки стоят на отчетливо выраженных «морозных цветах»

Всторошенный старый полярный лед

Лагерь; апрель 1968 года

Широкое разводье преграждает путь

Сбрасывание снаряжения и продовольствия с самолета канадских ВВС

Прокладывание пути через разводье

Сезон таяния; лед, пропитанный водой

Старый полярный лед, лишенный снежного покрова

Гребень сжатия; наклонившаяся глыба льда

Гребень сжатия у летнего лагеря

Летний лагерь в 1968 году. На переднем плане палатка из парашютов

Фриц измеряет скорость ветра и температуру воздуха

Фриц измеряет солнечную радиацию

Фриц измеряет солнечную радиацию

Зимний лагерь при лунном свете

Уолли Херберт в зимнем лагере у радиопередатчика

Собаки; время кормления

Уолли Херберт

Аллан Джилл

К Северному полюсу

Уолли, Фриц, Аллан и Кен на Северном полюсе

Домой

Собака изучает мертвого медведя

Вскрытие льда вблизи суши

Уолли здоровается с Бьюкененом, капитаном военного корабля «Индьюренс»

Уолли, Фриц, Кен, Аллан на борту «Индьюренса»

Утром 4 марта, через двенадцать часов после того, как сжатие прекратилось, мы привели наши упряжки к ледяному месиву. Эта полоса простиралась перед нами на три мили – море шуги, скрепленное тонкой пленкой льда. Достаточно было бы появиться ветру любого направления скоростью пять узлов или же чуть-чуть переместиться большим льдинам, находившимся по обе стороны от нас, как вся эта пленка раскололась бы на мелкие кусочки. Мы провели несколько напряженных часов на этой хрупкой поверхности, и нарты, люди и собаки время от времени проваливались, прежде чем достигли безопасного места на старой льдине. В сущности это был лишь плавающий обломок полярной льдины, имевший примерно 200 ярдов в поперечнике, но он оказался ближайшим островком спасения. Его неровная поверхность свидетельствовала, что это осколок уже видавшей виды льдины, которая пережила, видимо, не одно лето и продрейфовала много тысяч миль.

Лишь 15 марта нам попалась другая такая же льдина. К тому времени мы уже крайне нуждались в отдыхе.

Всего двумя днями раньше я записал в своем дневнике: «Сегодня утром мы перебрались через единственное замерзшее большое разводье, которое встретили милях в 30 от мыса Барроу. Повсюду вокруг нас лед вскрывался, и в течение нескольких дней мы продвигались сквозь хоровод плавающих льдин. Течение уносило их на запад, в сторону открытого водного пространства, к северу от Барроу. У нас было несколько неприятных происшествий, иногда мы с большим трудом преодолевали препятствия; в общем нам не везло. Сегодня после трех недель тщетных попыток нам, казалось, впервые выпало счастье: рядом была более или менее прочная льдина, но разводья всякий раз преграждали нам дорогу.

Сегодня ночью мы, как всегда, по очереди дежурим и готовы мгновенно сняться; наше положение, и без того плохое, с каждым часом ухудшается. Льдина, на которой мы разбили лагерь, когда-то откололась от прочного ледяного поля, простиравшегося к северу от нас, а стойкое течение, возникшее под действием дувшего уже несколько дней северо-восточного ветра, подхватило ее и грозило нам непредвиденной опасной прогулкой на запад. Немножко везения, и мы могли бы добраться до полярного пака и начать отсчитывать мили. Предполагалось, что до наступления лета, когда можно получить первое пополнение наших запасов, мы пройдем примерно 350 миль, и я уверен, что мы могли бы это сделать, если бы под нами был лед толщиной хотя бы четыре дюйма».

Эта нотка слабого оптимизма в конце записи была, пожалуй, не характерна для меня в то время, так как я находился в состоянии смятения. И в радиограмме, отправленной мной Максу Брюеру на следующий день, проявилось еще более унылое настроение:

«При нашем теперешнем темпе пройдет, пожалуй, несколько дней, прежде чем мы доберемся до тех мест, где можно будет двигаться с меньшим риском и, вероятно, быстрее. К тому времени мы на 400 с лишним миль отстанем от своего плана и не достигнем даже первого этапа экспедиции из пяти намеченных. Наихудшим последствием нашего медленного продвижения может оказаться угроза срыва всего плана: мы не доберемся до нужной широты для разбивки нашего летнего лагеря и, следовательно, начнем дрейф не в том направлении. А раз осенью не сумеем достаточно продвинуться к северу, то мы еще сильнее отстанем от графика, и это в свою очередь поведет к тому, что весной 1969 года нам останется преодолеть слишком большое расстояние и в результате мы не успеем достигнуть Шпицбергена до вскрытия морского льда. Другими словами, из-за все возрастающего отставания мы можем потерять целый квартал и в конце лета 1969 года оказаться дрейфующими на небольшой плавучей льдине прямо в Гренландском море».

По тогдашним моим представлениям, у нас было только два выхода: мы могли бы увеличить дневные переходы, если попадутся скованные морозом разводья меридионального направления, о которых нам столько говорили, или же мы могли попытаться продолжить путь даже в июне и июле (в те месяцы, когда большинство полярников предпочитают быть на суше). Первый из этих двух выходов зависел от чистой удачи, но для второго варианта была необходима должная подготовка. По первоначальному плану Арктическая исследовательская лаборатория должна была сбросить нам с самолетов необходимые запасы первые два раза, а канадские военно-воздушные силы – последующие пять. Внеся некоторые изменения в намеченные сроки сбрасывание без увеличения их числа, можно было бы продлить время нашего нахождения в пути, и такая корректировка плана благодаря готовности этих организаций пойти нам навстречу была принята.

В конце марта мы как будто преодолели последнее из опасных прибрежных течений; мы двигались теперь быстрее, но все же под нами был не полярный пак, как мы ожидали, а по большей части обширные пространства потрескавшегося молодого льда. Впрочем, появились обнадеживающие признаки. Температура все еще держалась в пределах 35–40 °C мороза, старые льдины попадались чаще, а характер и направление дрейфа льда стало легче предвидеть. Обстановка, которая три недели тому назад вызвала бы у нас тревогу, начала казаться нам нормальной. Наши нарты выдерживали страшные удары, и в их прочных дубовых стенках не появилось ни малейшей трещины. Собаки добросовестно делали свое дело, и, хотя еще две из первоначальных сорока были убиты, упряжки от этого не пострадали. Нас утешало и то, что самолет, пополнявший наши запасы, находил нас без труда. К тому же мы постоянно перевыполняли теперь дневное задание на 10 морских миль. В сущности лишь 5 апреля нам встретилось первое препятствие, ставшее на пути упорного продвижения к полюсу относительной недоступности, о чем сказано в моем дневнике следующее:

«Прошлой ночью (8 апреля) мы определили наши координаты: 74° 49 с. ш., 158° 45 з. д. – около 250 статутных (английских) миль от Барроу и всего одна миля к северу от нашего положения трое суток тому назад. Из-за открытого разводья мы были вынуждены уклониться от курса на 15 миль к западу и теперь находимся в районе очень подвижного полярного пака. Мы не можем допускать таких задержек, ибо нам необходимо очутиться около полюса относительной недоступности к Иванову дню (24 июня).

Цель как будто легко достигнуть: 810 английских миль по прямой от Барроу, а плавучий лед на пути к полюсу должен дрейфовать примерно со скоростью полумили в день в нужном нам направлении. Однако пока что мы не замечали такого дрейфа или же не могли его уловить из-за неточности нашего навигационного счисления. Правда, мы гнали наши упряжки курсом 330°,[9] но препятствия часто вынуждали нас делать отклонения до 20° от нашего курса. Мы прокладывали курс по солнцу, местоположение вычисляли по точным наблюдениям высоты солнца. Кроме него и луны, на небе ничего не было видно: звезды исчезли, и пройдет еще много месяцев, прежде чем они снова появятся. Невольно думаем о том, где мы тогда будем».

К тому времени (10 мая), когда канадские военно-воздушные силы сбросили нам первое месячное пополнение, мы прошли около 900 путевых миль. Мы наблюдали, как ведет себя лед весной, и находились на молодых льдинах, когда они стали раскалываться. Мы прошли с нартами через обширные пространства льда, толщина которого едва выдерживала нас: всего несколько дней назад здесь были моря открытой воды. Преодолевая ледяные горы, озера открытой воды и ледяные острова, то взбираясь на ледяные холмы, то скатываясь с них и двигаясь по ослепительно сверкавшим долинам, мы прокладывали путь из зимы в раннее лето. Ледяной ландшафт, подчас хаотический, был в то же время таким спокойным, таким обманчиво тихим; даже трудно было поверить, что эта вышина гор не превосходила 30 футов, а море под нашими ногами уходило на глубину 10 тысяч футов. Наши нарты стали, однако, обнаруживать признаки износа, утомление чувствовали и мы. Я наблюдал, как три моих спутника уныло брели за нартами. Лица их были усталые, обветренные и обмороженные. Длинные трещины в полозьях мы скрепили металлическими полосами, а сломанные передки саней связывали проволокой и веревками. И вот мы достигли 80° с. ш., напрасно надеясь, что такие ужасные трудности, с какими мы столкнулись в последние шестнадцать дней, больше не встретятся.

Погода и ледовая обстановка ухудшились, снег стал глубоким и липким, тучи заволокли небо. Приходилось прорубать себе путь вперед часто при такой видимости, когда лед, небо и горизонт нельзя отличить одно от другого. Мы продвигались по взломанному льду и торосистым полям. Это был путь, которого мы не видели даже в зоне битого льда у берегов Аляски. Через каждые несколько миль то и дело попадались разводья. В среднем мы проходили всего 2 мили в день; иногда были вынуждены превращать наши нарты в лодки, чтобы переправить собак и груз через разводья, которые нельзя было пересечь на ледяных плотах или перейти по мосткам из обломков льда, отколовшихся при сжатиях. На 80° с. ш. мы оказались в безвыходном положении: течение уносило нас в нежелательном направлении – на северо-восток.

Мы отклонились от курса на 80 миль к востоку и затем с трудом пробирались сквозь нагромождения растрескавшихся льдин в тщетной попытке пробиться на северо-запад.

Трещины и разводья теперь попадались через каждые несколько сот ярдов. Все вокруг пришло в движение, крутясь в медленном водовороте. Образовалась какая-то неразбериха течений, противотечений и ветров, которые гоняли туда и сюда морской лед, как накипь на воде. Мы продвинулись всего на шесть градусов по долготе, борясь за каждую милю и идя по ночам, чтобы избежать дневных температур, которые иногда бывали выше точки замерзания.

«Сегодня Иванов день. В этот день в будущем году мы рассчитываем достигнуть Шпицбергена и, таким образом, впервые успешно совершить переход по льду через весь Северный Ледовитый океан. Однако мы сильно запаздываем. Четыре месяца тому назад позади нас остался мыс Барроу. Четверо мужчин с собачьими упряжками отправились в путешествие, в благополучный исход которого верили лишь немногие из наших друзей. Уклончивая позиция кое-кого объяснялась не столько отсутствием сочувствия к нашему делу, сколько большой их проницательностью. Ход экспедиции доказал это: условия и скорость продвижения не оправдали наших надежд. Сегодня в полдень измерение географической широты места показало 81° 18 – за два дня мы продвинулись вперед лишь на полмили. От полюса относительной недоступности мы были на том же расстоянии, на каком в 1908 году находились от Южного полюса Шеклтон и его спутники, когда они решили отказаться от дальнейшего продвижения. Я сомневаюсь, что нам удастся в это время года продвинуться намного дальше, так как старые льдины сильно потрескались.

Темные морские разводья расплываются, как пятна. Мы путешествуем, выторговывая день за днем у наступающего лета».

Последняя неделя, до того как 4 июля мы разбили летний лагерь на 81° 33 с. ш. и 165° 29 з. д., была самой тяжелой за все путешествие. Мы пытались помогать собакам, которые проваливались в мокрый снег и в лужи талой воды, и в конце концов нам приходилось вытаскивать их оттуда одну за другой. Мы сдвоили упряжки, и сами вчетвером тащили сани за постромки, спотыкаясь и надсаживая глотки до хрипоты. К этому времени поверхность плавающих льдин превратилась в настоящий мерцающий лабиринт озерков талой воды и разводий. Местами трещины попадались через каждые 15 ярдов. Со дня на день озерки становились глубже, и собаки все менее охотно прокладывали себе путь через них. Пытаясь продвинуться на северо-запад в поисках более безопасных мест, где можно было бы переждать летнюю оттепель, мы вели обреченную на неудачу борьбу с дрейфом.

Покинув 21 февраля мыс Барроу, наша группа прошла длинный путь в 1180 сухопутных миль. Двигаясь по полярному плавучему льду, мы ушли от твердой земли дальше, чем предыдущие путешественники. Почти каждый день мы измеряли толщину льда и плотность снега, вели дневниковые записи наблюдений над животными и птицами, отмечали тип и возраст льда, по которому двигались, вносили в дневник данные о погоде, кодировали их, а затем ежедневно передавали по радио пятому участнику экспедиции, Фредди Чёрчу, в Барроу; он в свою очередь передавал их метеорологическому бюро Соединенных штатов и Британской метеорологической службе. Как это ни печально, но нам не удалось продвинуться дальше. Мы попали в сферу действия неблагоприятного течения, циркулировавшего к востоку от нас. Наши силы были на исходе, дальнейшие попытки оказались бесполезными.

7 ЛЕТНИЙ ЛАГЕРЬ

Нашим не очень надежным средством связи с внешним миром служил трехфутовый кабель, соединявший ручной генератор с никелево-кадмиевой батареей – источником питания для нашего замечательного приемопередатчика «Редифон ГР-345». При помощи этого портативного высокочастотного радиоприбора, мощность которого достигала всего пятнадцати ватт, мы со времени выхода с мыса Барроу ежедневно передавали сведения о нашем продвижении и данные о погоде. Эту информацию принимал и передавал дальше Фредди Чёрч. Пользуясь передатчиком с усилителем КВМ-2А, обладавшим максимальной мощностью примерно в один киловатт, Фредди Чёрч передавал сведения о нашем продвижении опытной станции в Кове близ Фарнборо, находившейся в ведении Королевского исследовательского предприятия авиационной промышленности. Там сигналы принимались направленной антенной и записывались на магнитофонную ленту. Через несколько минут сообщения передавались Вивьену Фуксу, координатору нашей экспедиции в Лондоне, а через него – остальным членам экспедиционного комитета.

Несколько любителей-коротковолновиков в Соединенном королевстве, «подстраховывая» радиостанцию в Кове, принимали от нас еженедельную сводку о продвижении экспедиции, а нашу связь с Барроу при плохих условиях распространения радиоволн поддерживали энтузиасты-радиолюбители на американской дрейфующей станции «Т-3» и на канадской полярной метеорологической станции на островах Королевы Елизаветы.

Во всей этой системе наиболее уязвимым звеном оказался первоисточник – трехфутовый кабель, соединявший ручной генератор с радиобатареями. И вот однажды мы обнаружили обрыв провода.

Еще в апреле 1964 года, когда план перехода через арктический бассейн стал впервые принимать реальные очертания, мы, конечно, со всей серьезностью обсуждали возможные последствия, которые вызовет порча радиоустановки. Но если в Лондоне это была лишь неприятная мысль, то во сто крат неприятнее оказалась та реальная угроза изоляции, с которой мы столкнулись, когда заметили обрыв провода. Тогда нас приютила одинокая дрейфующая льдина в 800 милях от мыса Барроу. Батареи, питавшие наши радиомаяки, которые были своего рода приманкой для самолета, имели ограниченный срок службы, и в случае порчи генератора мы могли бы включать их лишь на очень короткие, заранее обусловленные промежутки времени – всего на пятнадцать минут в день, начиная с пятого дня после последнего сеанса радиосвязи. Это затрудняло бы поиски нас самолетом. Поиски же были не простым делом: мы все время дрейфовали, и установить наши координаты с учетом дрейфа было весьма трудно, даже если мы знали направление ветра. К тому же надо считаться и с возможностью ошибки при определении самолетом своих координат. Трудно рассчитать и время прибытия самолета, вылетающего из Барроу, ибо сила и направление ветра на его пути были неизвестны. Поэтому шансы летчика обнаружить нашу партию в лучшем случае не превышали пятидесяти из ста. Достаточно нам удалиться миль на десять, и наши сигналы окажутся вне пределов досягаемости для самолета, а при поисках вслепую самолету понадобилось бы облететь пространство примерно в 1600 квадратных миль.

Среди узора из теней, трещин и открытых разводий увидеть четырех человек, две маленькие палатки и тридцать шесть собак почти невозможно. Бывали случаи, когда самолет пролетал в полумиле от нашего лагеря и не замечал нас. Бывало и так, что самолет пролетал и на более близком расстоянии, и все же мы не слышали шума его моторов.

Каковы же были наши шансы выжить? Полярный исследователь Вильялмур Стефансон придерживался теории, что человек может прожить в Северном Ледовитом океане с помощью охоты. У нас еще были шансы проверить эту теорию на себе, но пока что каждое сбрасывание запасов с самолета производилось в намеченное время, и продовольствия и топлива нам хватало. Во время путешествия нам попадались следы белых медведей и песцов, но животные старались держаться на почтительном расстоянии от нас. Двенадцать тюленей, которых мы видели в течение пяти месяцев путешествия, а также четыре чайки, маленькая гагарка, два длиннохвостых поморника и стая уток – всего этого вряд ли хватило бы для того, чтобы сносно прокормить тридцать шесть ездовых собак.

Мы обсуждали эту проблему, когда обнаружили обрыв в маленьком кабеле, который вел от генератора к батареям. Нам удалось починить кабель с помощью самодельного паяльника, и вопрос о шансах выжить отпал сам собой.

Наши координаты в это время были 82° 27 с. ш. и 163° 30 з. д. «Мелтвиль»,[10] как называли газеты наш лагерь, – самое заброшенное и самое ненадежное в мире поселение – был основан 4 июля. О дальнейшем продвижении по 3800-мильному пути от мыса Барроу до Шпицбергена не приходилось и думать до наступления осенних заморозков. Ведь льдины не только таяли – они сталкивались и ломались. Чем больше появлялось открытого водного пространства, тем быстрее двигались льды. И хотя наше пристанище было ненадежным, все же мы находили утешение в том, что плывем на север со скоростью около пяти миль в сутки.

«Мелтвиль» представлял собой поселок из двух пирамидальных палаток и одной шатровой, на которую мы потратили пять парашютов из пятидесяти с лишним, спустившихся на нашу льдину неделю тому назад, когда самолеты канадских военно-воздушных сил сбросили нам летнее крупное пополнение наших запасов. Из пустых ящиков мы умудрились соорудить себе мебель – стулья и стол. Это были «произведения» грубой плотницкой работы; нам пришлось вытаскивать гвозди из ящиков и выпрямлять их молотком, но изготовленная мебель, хотя и не отличалась изяществом, отвечала своему назначению.

Впервые с тех пор, как покинули Барроу, мы наслаждались тем, что сидели за столом и ели разнообразную пищу. Наша стряпня была довольно примитивной. Приходилось либо жарить на сковороде, либо варить: в то время у нас не было печи, в которой мы могли бы испечь себе хлеб или зажарить в жаровне многочисленных цыплят, сброшенных нам американцами из Арктической исследовательской лаборатории. Впрочем, они сбросили нам предостаточно и хлеба; около четырехсот буханок были использованы при упаковке научных приборов Фрица. Добывать воду летом было легко: мы выходили из палатки с ведром, и погружали его в воду, накопившуюся в углублениях во льду. Позже, летом, свежую пресную воду можно было брать прямо из разводий, если только в течение суток не было местной передвижки льдин, которая могла бы взбаламутить и поднять морскую воду, смешать ее с пресной водой (местами верхний слой пресной воды достигал шести футов в глубину).

29 июля был одним из тех редких в Северном Ледовитом океане дней, когда солнце приятно пригревает. Это был великолепный день без малейшего ветерка с температурой 2° выше нуля и с ясным голубым небом. В такой день ездовые собаки, которым нечего делать, лежат растянувшись, как свернутые вверх шерстью ковры из собачьих шкур, между тем как их хозяева размышляют о том, как им лучше провести время.

Накануне наши собаки досыта наелись мясом белого медведя, неожиданно забредшего в лагерь. Мы как следует поработали ранним утром: надо было снять шкуру с убитого медведя, выпотрошить его и разрубить на куски – и в полдень были уже в сонливом состоянии и не испытывали желания заняться починкой нашего снаряжения. В ближайшие три недели у нас должно было быть достаточно времени, чтобы проверить водонепроницаемость ящиков, укрепить нарты, сделать новые постромки для собак и вообще подготовиться к осеннему броску: мы должны были идти на северо-запад, переходя от одной плавучей льдины к другой в поисках благоприятного течения и старой льдины, на которой можно было бы зазимовать.

Итак, мы объявили день отдыха. На деле только трое из нас освободились от своих обязанностей. У доктора Кернера была обширная программа гляциологических исследований и изучения микроклимата. Он работал над этим по семнадцать часов в сутки. Утром Кернер вставал первым и каждый вечер последним входил в палатку; он все время передвигался по льдине от одного хрупкого прибора к другому, проводя термическое зондирование сквозь четырехметровый лед под нами и отмечая малейшие перемены ветра и температуры нагреваемой солнцем поверхности.

Захватив рюкзак, фотографический аппарат, гарпун и винтовку, я направился вдоль разводья на поиски тюленей, а Кен, Аллан и Фриц занялись фотографированием под водой в том же разводье, ближе к лагерю. Кен в неопреновом костюме для подводного плавания нырял на глубину десяти футов. Фриц, пользуясь теодолитом, с большой точностью произвел съемку поверхности, но он интересовался также подводными контурами льдин, и это послужило для Кена достаточным основанием, чтобы попытаться сделать несколько снимков фотоаппаратом для подводной съемки.

Тюленей я не видел, но в данном случае это не имело большого значения, ибо мы питались пока мясом белого медведя, а также бифштексами и яйцами, несколько дней назад сброшенными нам с самолета Арктической исследовательской лаборатории. Этот полет, совершенный Диком Дикерсоном на «Дакоте», мог служить замечательным образцом искусства пилотирования. Дик, летчик военно-морских сил США, совершил в 1963 году перелет из Южной Африки в Новую Зеландию через Антарктику; он не раз рисковал жизнью. Однако я сомневаюсь, чтобы ему когда-нибудь приходилось разыскивать с воздуха такую маленькую, затерянную в безбрежном пространстве цель, как наш лагерь. В тот день стоял густой туман. Дик, ориентировавшийся на наш радиомаяк и оранжевый дымовой сигнал, сообщил нам, что из-за недостатка горючего сможет сделать только один круг, однако ему пришлось сделать пять, чтобы сбросить весь груз. Во время каждого захода мы видели самолет всего несколько секунд. Фредди Чёрч, который был на нем, ничего не разглядел в нашем лагере, кроме промелькнувших на какую-то долю секунды смутных очертаний палаток. В этот вечер мы, находясь за 1180 миль от Барроу, далеко в глубине ледовых просторов Северного Ледовитого океана, устроили роскошный пир и слушали музыку Баха, включив крошечный кассетный магнитофон, который нам прислали из Лондона. Вместе с другим грузом нам сбросили новую радиостанцию, и мы считали себя теперь в безопасности. Но в час пополуночи льдина в ста ярдах от нашего лагеря дала широкую трещину. В три часа разводье продолжало все еще расширяться, а серые пятна на горизонте затянутого облаками неба указывали, что по всему горизонту простираются обширные участки открытой воды.

Многие из наших забот лежали на обманчиво хрупких по виду плечах Фредди Чёрча, чья способность обходиться без сна приводила в изумление почти всех, даже более молодых ученых, работавших в Арктической исследовательской лаборатории на мысе Барроу. Дон Банас в одной из корреспонденции, напечатанной в «Таймс», писал: «Фредди работает так, словно не может заснуть при дневном свете, царящем теперь в Арктике круглые сутки. Он координирует сбрасывание припасов с воздуха, добывает дополнительные продукты в эскимосском поселке на мысе Барроу, поддерживает регулярную радиосвязь с Лондоном, справляется с огромным количеством сообщений, которые Херберт передает из «Мелтвиля» даже при самых отвратительных условиях радиосвязи. К несовершенству сделанных человеческими руками радиостанций и ниспосылаемым небесами радиопомехам Чёрч относится с одинаковой подозрительностью, словно и то и другое – преднамеренный вызов его оптимизму и его достоинствам связного. Он готов ночи напролет сидеть в своей радиобудке, прижимая руками наушники, чтобы только уловить голос Херберта среди взрывов хриплого шума, вызванного геомагнитными и ионосферными бурями. Если Херберт «молчит», Чёрч снова и снова пытается связаться с ним, переходя от радиотелефонной связи к азбуке Морзе, стараясь уловить сквозь оглушительный треск такие слабые сигналы, которые ему самому подчас кажутся скорее воображаемыми, чем реальными. Когда условия радиосвязи плохие, он неизменно наставляет Херберта отвечать просто «Р» вместо «Роджер» или «Н» вместо «нет», стремясь выделить кодовые сигналы среди всплеска атмосферных помех, наполняющих его шлемофон. Куда бы в течение ближайших двух месяцев ни занесло дрейфом «Мелтвиль» и что бы ни делали четверо его обитателей на протяжении последнего года своего путешествия, Фредди Чёрч не оставит заботу о них».

Для меня лето в общем было периодом отдыха, несмотря на то что я должен был написать двенадцать тысяч слов для журнала «Трю» и пятьдесят семь часов прокрутить ручной генератор, чтобы выработать достаточно энергии для передачи статьи для Фредди. Кен использовал лето для выполнения программы изучения надежности различной одежды в условиях Севера – измерял и взвешивал некоторые предметы одежды. Основным занятием Аллана было определение координат: раз, а иногда и два раза в день он брал высоту солнца, которая теперь подтверждала упорный и весьма обнадеживающий нас дрейф льдины почти точно на север. Наша парашютная палатка, в которой мы все четверо собирались к ужину, усаживаясь вокруг старой упаковочной клетки, служившей нам столом, через восемь недель превратилась в покосившуюся грязную лачугу; потолок к тому времени провис складками вокруг подпорок, с переплетения веревок свисали носки и перчатки. В палатке пахло отсыревшим деревом и стоячей водой. Некоторые половицы опустились в талую воду, другие же еле держались на скользком льду. Они были скреплены жестью и металлическими клиньями. Два примуса гудели под столом. Ящики с путевыми рационами служили сиденьями. К обеду мы надевали шерстяные свитеры и водонепроницаемые штаны, перчатки и сапоги с голенищами выше колен. За едой пили пиво и пользовались салфетками, вели оживленные разговоры, но не на злобу дня.

Больше всего говорили два наших доктора, пока Кернера не начинала одолевать дремота. Тогда обычно наступал десятиминутный перерыв, во время которого Кен куда-то уходил, а Аллан, побежденный сном, выпускал из пальцев сигарету и засыпал с открытыми глазами. Этот сон, по словам Аллана, висел над ним невидимкой и спускался, как только убирали тарелки.

С годами Аллан вместе с морщинами приобрел кое-какие странности – он питал нежную привязанность к некоторым предметам одежды. Сухопарый и выносливый, он в свои тридцать семь лет был самым старым и закаленным участником экспедиции, мастером по части всевозможных починок и остроумных приспособлений. За последние десять лет он провел в полярных областях больше времени, чем любой другой англичанин: трижды зимовал в Антарктике, один раз – в северо-западной Гренландии, один раз – в Канадской Арктике, один раз – на Аляске и трижды – в Северном Ледовитом океане на американской научной дрейфующей станции «Т-3», где о нем вспоминают как о «чертовски замечательном парне», занимавшемся подводной фотосъемкой.

Ему понадобились три зимы для усовершенствования техники цветной фотосъемки океанского дна и обнаруженных им следов каких-то существ вроде черепах, живших на глубине 12 тысяч футов. Устройство спускового механизма для фотографического аппарата и источника стробоскопического света, которые погружались в тину на дне океана на конце тысячефутового троса, относилось к числу тех проблем, над которыми Аллан работал с большим увлечением.

Его работа на дрейфующей станции «Т-3» в основном сводилась к выполнению обычной геофизической программы, намеченной Ламонтской геологической обсерваторией; однако помимо гравитационных и магнитных измерений он принимал участие в некоторых других новаторских работах этой обсерватории. Когда ему приходилось сталкиваться с новыми проблемами, его выручали бесконечное терпение и познания в математике, приобретенные им самостоятельно. Он производил измерения сейсмических волн, проходивших через лед, и испытывал прибор для измерения толщины донных отложений на океанском ложе. Аллан брал колонковые пробы ила, а при помощи ковша – пробы придонных отложений ила и микроскопических ракушек на абиссальных глубинах; он не знал, да и не слишком заботился о том, что произойдет с его образцами, когда они будут отправлены на юг.

В Арктике Аллан дома, он чувствует себя в своей сфере, когда работает без всякой системы вдали от ученых мужей, которые на все дали бы ему ответ в теоретических формулах или снабдили бы его более дорогим снаряжением. Я подозреваю, что Аллан провел бы в Арктике всю свою жизнь, если бы иногда не испытывал, как и большинство мужчин, потребность в приключениях. Тогда он совершал экспедицию в человеческие джунгли и некоторую дань отдавал богу Бахусу.

Когда доктор Кернер открывал один глаз, Аллан кивал головой и что-то непроизвольно ворчал. Солнце находило дыру в облаках и на мгновение освещало льдину. Наша большая бесформенная палатка отбрасывала длинную тень на ледяную поверхность, казавшуюся теперь незнакомой, так как первый зимний снег прикрыл мусор и грязь, испещрявшие все пространство вокруг нашего лагеря, и превратил влажно-зеленую, изъеденную выемками ледяную поверхность в ослепительно-белую пустыню. Каждая яма, каждая трещина стали теперь ловушкой, а скопление острых, как бритва, кристаллов таило скрытую угрозу. Мы перешли от лета к осени. Через пять недель солнце скроется и мы быстро погрузимся в зиму.

Настало время идти дальше.

До 20 сентября нам следовало найти хорошую льдину для зимнего лагеря. Льдина, на которой мы провели лето, не годилась: она была слишком далеко на востоке, чтобы ее подхватило трансполярное течение, которое унесло бы нас к полюсу. Моя цель заключалась в следующем: удержаться на 85° 30 с. ш. и 175° 00 з. д. к тому времени, когда было намечено сбрасывание зимнего пополнения запасов. Мы будем считать себя счастливыми, если нам удастся достичь этого места, продвигаясь по столь опасной поверхности.

8 НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ С АЛЛАНОМ

Озерки, проедавшие насквозь льдину, представляли собой бездонные ямы, затянутые тонкой пленкой льда под мягким покровом снега; длинные ледяные кристаллы, напоминавшие ряд острых, как бритва, копий и устилавшие ложа бывших озер талой воды, были скрыты под тонким слоем снега; края старых трещин и разводий опасно надламывались, а прикрытые снегом каналы шуги, извивавшиеся среди торосистых полей и нагромождений ледяных обломков, были еще глубоки – по колено.

4 сентября мы двинулись в путь с тяжелым грузом, но, пройдя всего несколько миль, были вынуждены разбить лагерь. На следующий день погода была пасмурной и мы двигались еще медленнее, прощупывая каждый фут нашего пути. 6-го, не пройдя и 400 ярдов, наткнулись на полосу битого льда, преградившую путь к северо-западу; к тому же Аллан, пытаясь тащить свои тяжело нагруженные нарты, ушиб спину. 7-го нам не удалось продвинуться ни на шаг: битый лед был в непрестанном движении, а ветер дул не в нужном нам направлении. 8-го, решив, несмотря на погоду, выбраться из этого опасного района, мы прошли еще около 400 ярдов. И тут нам пришлось остановиться: Аллан неудачно споткнулся и упал навзничь возле нарт. Прошло несколько минут, прежде чем Фриц и я поняли, что Аллан расшибся, так как мы шли впереди него, пытаясь проложить дорогу через обломки ледяных глыб и густую шугу, преграждавшие нам путь. Когда мы вернулись к Аллену, то увидели, что его стало сильно знобить. Не могло быть и речи о том, чтобы перенести его в более безопасное место. Пришлось поставить палатку в нескольких ярдах от нарт и буквально втащить Аллана через рукавный вход и уложить в спальный мешок. К этому времени его начали мучить жестокие боли.

Кен поместился в палатке с Алланом, впрыснул ему морфий и уложил поудобнее. Немного времени спустя он вышел и сказал мне, что, по его мнению, у Аллана смещение диска, хотя не исключена вероятность сильного растяжения связок. Нам следовало как можно скорее доставить Аллана в более безопасное место, ибо льдина, на которой мы разбили лагерь, имела в поперечнике немногим больше 100 ярдов, а наши палатки находились примерно в 30 ярдах от границы активной зоны битого льда. Итак, было решено, что на следующее утро мы с Фрицем отправимся на поиски группы льдин, на которых провели лето. Но у нас не было надежды, что нам удастся вернуться туда той же дорогой, по которой мы пришли сюда, так как за это время произошло перемещение льда и проход вряд ли сохранился.

На утро с двумя нартами, рацией и запасом продовольствия на десять дней мы отправились в путь навстречу ветру и поземке. Через некоторое время нам все же удалось найти нашу летнюю льдину и, с трудом продвигаясь по своим следам, мы отметили дорогу назад флажками. Вечером я послал радиограмму Фредди Чёрчу для передачи ее в Лондон:

«№ 399. 100831. Херберт – Фуксу. Срочно и секретно.

С огорчением сообщаю, что Джилл серьезно повредил себе спину. Хеджес подозревает либо смещение диска, либо тяжелое растяжение связок, и то и другое может давать рецидивы. В настоящее время нечего и думать о том, чтобы попытаться пересечь зону битого льда и вообще в это время года продолжить путешествие. Вынуждены вернуться на летнюю льдину, которую после непродолжительных поисков нашли. Джилла, поддерживая наркотиками, как можно скорее переправим на летнюю льдину. Если в ближайшие несколько дней не произойдет чудесного исцеления, придется попросить Арктическую исследовательскую лабораторию вывезти его на «Цесне», которая доставляет нам геофизическое снаряжение».

10-го Фриц и я совершили второе путешествие на летнюю льдину, захватив на этот раз небольшой груз необходимых запасов, который мы оставили на складе примерно в миле к югу от старого летнего лагеря. Поблизости обнаружили между двумя льдинами замерзшее озеро морской воды. Ледяной покров на нем достигал восьми дюймов; это был пресноводный лед, и мы предполагали, что через неделю он станет достаточно толстым, чтобы служить в случае необходимости посадочной площадкой для «Цесны», а возможно, даже для двухмоторного «Оттера». К 11 сентября боль у Аллана распространилась дальше по спине, но стала не такой острой, и он готов был на трудное для него путешествие, чтобы мы могли уйти из зоны активного льда, где был разбит наш лагерь. Итак, Фриц, Кен и я сняли палатку над Алланом и перенесли его в спальном мешке на перевернутую вверх дном надувную лодку, привязанную к нартам Кена. Мы перевезли Аллана, обложенного со всех сторон подушками, защищенного от ветра и снега резиновым полом палатки, не причинив ему особых мучений, на старую летнюю льдину, до которой было две мили.

В пути, конечно, не раз обсуждали различные планы действий. Кен разъяснил нам значение анализов, проделанных им для выяснения диагноза, и возможные последствия рецидива. Он считал, что Аллана необходимо эвакуировать, если это окажется возможным. Напротив, Аллан был готов рискнуть, и мы с Фрицем, понимая, что на месте Аллана мы рассуждали бы точно так же, поддерживали его.

Как руководитель экспедиции, я должен был решить нелегкие вопросы: будет ли возможность эвакуировать Аллана зимой, если у него произойдет обострение, могу ли я взять на себя ответственность за судьбу Аллана, всей партии, а также летчиков спасательной эскадрильи, если он останется на льдине? Разумеется, я тщательно обдумал вставшую передо мной проблему, перебрал все мотивы «за» и «против». Польза от того, что Аллан останется с нами на зиму, если только у него не будет рецидива, не вызывала сомнений: даже если он окажется не в состоянии принимать участие в выполнении программы геофизических исследований, то все же сможет руководить ими. Будучи обреченным на сидячий образ жизни, он все же не без пользы проведет с нами зиму, к которой мы так тщательно готовились и которую предвкушали; если он перезимует с нами, то, вероятно, сможет остаться здесь с сотрудниками Ламонтской геологической экспедиции, которые прибудут примерно 1 марта, чтобы принять станцию и продолжить геофизические наблюдения.

В ответ на запрос экспедиционного комитета Кен приготовил подробное медицинское заключение, переданное мной по радио 12 сентября и направленное начальнику военно-медицинского колледжа. 13-го Кен послал второе медицинское заключение. В тот же день я получил радиограмму от сэра Вивьена Фукса. В ней говорилось: «Военно-медицинский колледж решительно настаивает на том, что Джилла следует эвакуировать при первой возможности; он не должен продолжать санный переход, даже если поправится, так как его присутствие может привести к гибели всей партии».

14-го и 15-го мы с Фрицем произвели тщательную рекогносцировку, и я сообщил по радио Фредди, что мы нашли хорошее место для зимнего лагеря, откуда до разводья около полумили в любом направлении. Найденная нами льдина имела примерно полторы мили в длину и в ширину. Она была, однако, окружена множеством взломанных ледяных полей, и кое-где уже произошло сжатие льда. Я сообщил также, что на озерках вокруг льдины мы обнаружили множество длинных ровных полос, из которых наиболее подходящими были две: одна – около полумили в длину, другая – около трех четвертей мили, но, прежде чем ими воспользоваться, надо подождать, пока лед на них станет значительно толще. 17 сентября я информировал комитет: «… Джилл останется с экспедицией до марта 1969 года, когда его сменят геофизики Ламонтской геологической обсерватории. Имея в виду большие расстояния, которые придется преодолеть следующей весной, и ограниченные возможности Джилла, я пришел к твердому убеждению, что бросок к Шпицбергену должны совершить Кернер и я. Партия из двух человек сможет продвигаться быстрее, чем в том случае, если нас будет трое. Поэтому Хеджес останется с Джиллом в зимнем лагере, пока их не сменят ламонтские геофизики. Это даст возможность Кернеру и мне раньше выйти в путь. Тогда путешествие и научная программа экспедиции могут быть завершены и все четверо участников будут полностью способствовать ее конечному успеху».

В случае рецидива эвакуация не представляла бы трудностей, так как наша экспедиция находилась всего в 150 милях от американской станции «Т-3», которая могла быть использована в качестве промежуточного этапа. В Северном Ледовитом океане зима – нормальное время для полетов, а посадочную площадку легко осветить факелами и сигнальными ракетами. 20 сентября я получил радиограмму из Лондона:

«Комитет обсудил все известные ему обстоятельства и возможности, включая средства связи и освещение посадочной площадки. Понимая огромное желание Аллана остаться зимовать, мы, к сожалению, все же решили, что по медицинским соображениям и для обеспечения как можно более раннего старта следующей весной его надо эвакуировать на самолете Фипса. Партию из трех человек мы считаем минимально допустимой, поэтому Уолли, Кен и Фриц останутся зимовать и закончат путешествие. Мы сознаем, что это может означать невыполнение геофизической программы, если весной до возобновления путешествия не удастся совершить посадку и забрать приборы, требующие реставрации. Ламонтскую обсерваторию следует поставить об этом в известность. В написанных вчера письмах, подлежащих доставке самолетом, изложены соображения, побудившие комитет к такому решению».

В ответной радиограмме я признавал, что комитет располагает большими возможностями для оценки финансового состояния и может ограничить научную программу, если она покажется ему слишком дорогой, но вместе с тем я со всей почтительностью к комитету настаивал, чтобы в будущем в ответ на просьбу о моральной поддержке или на сообщение о каком-либо изменении плана, касающемся осуществления перехода в 3800 миль по дрейфующему плавучему льду, а также в ответ на любую радиограмму об изменении намеченного нами плана действий Комитет, признавая мою ответственность и относясь с уважением к моему опыту и здравомыслию, посылал мне рекомендации, а не распоряжения.

25 и 26 сентября летчики 435-й эскадрильи канадских ВВС сбросили нам большой запас продовольствия. Эта операция прошла очень удачно. Из двадцати восьми тонн груза, сброшенного с трех самолетов, была потеряна лишь дюжина бутылок с острым соусом! Теперь мы могли полагаться на канадские ВВС не только в отношении снабжения; они оказывали и моральную поддержку, необходимую нам, чтобы выжить. Мы ощущали эту поддержку и заботу, когда они осведомлялись, не нужно ли нам чего-нибудь из снаряжения. Их многочисленные, хорошо обдуманные подарки, а также радостные приветствия членов экипажа, стоявших у открытых грузовых люков и кричавших нам, когда самолет совершал на небольшой высоте прощальные круги над лагерем, – все говорило об их благожелательности и воодушевляло нас.

В этот вечер я послал Фредди Чёрчу следующую радиограмму: «…сейчас мы сортируем двадцать восемь тонн продовольствия и снаряжения. Вокруг нас со всех сторон ящики. Главная посадочная площадка, о которой я говорил несколько дней назад, теперь прорезана трещинами и стала непригодной. Есть другое разводье, затянутое пресноводным льдом толщиной 8–9 дюймов, имеющее в длину 150 и в ширину 30 ярдов, но на нем с каждой стороны появились свежие торосы высотой до 15 футов. Посадочная полоса на льдине на 6 дюймов покрыта снегом, и расчистка ее потребует немало времени. Как я понимаю, Уэлди Фипс предполагает воспользоваться своим двухмоторным «Оттером» с маленькими колесами. Настойчиво советую ему приспособить лыжи.

У нас много груза, который мы должны перевезти в лагерь, поэтому мы рекомендуем отложить полет Уэлди к нам до 30 сентября или 1 октября. Попросите, пожалуйста, Питера Дунна сообщить Ричарду Тейлору из Би-Би-Си: я серьезно опасаюсь, что лед в любой момент может расколоться, и сотрудникам Би-Би-Си, намеревающимся высадиться и остаться в нашем лагере, грозит совершенно реальная опасность, так как Уэлди, вероятно, окажется не в состоянии вернуться за ними».

Уже давно сотрудники «Санди таймс» и Би-Би-Си намеревались зафрахтовать двухмоторный «Оттер» Уэлди Фипса, канадского летчика, чтобы перелететь из Резольют-Бей в наш зимний лагерь. Сотрудники Би-Би-Си должны были снять фильм о постройке хижины и о приготовлениях к зимовке на льду; репортеры «Санди таймс» собирались взять у нас интервью. Конечно, если бы они прилетели, то на многие путаные статьи, появившиеся в английской прессе между 25 и 27 сентября, был бы дан ответ, а краткое исчерпывающее описание нашего положения внесло бы ясность. Для того чтобы показать, что писали о нас газеты, приведу некоторые выдержки из них.

«Шумиха по поводу исследователей Арктики» (шапка в «Дейли мейл» от 25 сентября). «… Вчера вечером поднялась шумиха по поводу британской трансарктической экспедиции, состоящей из четырех человек и находящейся сейчас приблизительно в 330 милях от Северного полюса. Организаторы экспедиции в Лондоне опубликовали статью, в которой говорится, что ее руководитель, возможно, страдает „уинтеритом“.[11] Это заболевание, «которое омрачает сознание и может представлять опасность» для человека. Однако руководитель экспедиции, мистер Уолли Херберт, который на собачьих упряжках преодолел две трети из 3800 миль, отделяющих Аляску от норвежского архипелага Шпицберген, ответил резкой критикой в адрес организационного комитета. В интервью, данном по радио «Санди таймс», мистер Херберт сказал: «Комитет так возомнил о себе, что посылает распоряжения вместо рекомендаций»».

«Мой сын, вероятно, захочет остаться на ледяном щите, – говорит отец» (шапка в газете «Йоркшир ивнинг пост»). «Мы думаем, что с мистером Хербертом творится неладное» («Дейли мейл», Лондон, 26 сентября).

«Вы лежите, скорчившись в крошечной палатке на льдине в 330 милях от Северного полюса. Снаружи бушует ураган, скорость ветра – 120 миль в час. В слепящем снегу вы ничего не различаете на расстоянии ярда перед собой. Собаки ваших санных упряжек, рыча, кусают друг друга. Внутри палатки, чтобы было теплее, вы прижимаетесь к другим трем спутникам. Один из них тяжело ушибся. Вы отклонились от курса и вышли из графика. Весь мир смотрит на вас. Это мучительные мгновения для Уолли Херберта, руководителя британской трансарктической экспедиции, самого одинокого человека среди белого безмолвия. Как могли повлиять на ум и моральную устойчивость человека эти ужасные условия? Не ими ли объясняются резкие по тону радиограммы, посылаемые Хербертом в Лондон организаторам экспедиции?»

Таково было начало статьи, озаглавленной «В арктической пурге даже человеческий ум может замерзнуть» и помещенной Дональдом Гомери в «Дейли скетч» 26 сентября 1968 года. При столь драматических обстоятельствах и широких возможностях для домыслов не удивительно, что наше поведение иногда толковалось несколько странно. Питер Дунн, репортер «Санди таймс», который должен был прилететь к нам и находился в то время ближе к нам, чем кто-либо другой, выразил свой личный взгляд на наше положение в корреспонденции, переданной им в «Санди таймс» 6 октября:

«Ломающийся лед, непогода и снег, гонимый по арктическому ледяному щиту ветром ураганной силы, сорвали на этой неделе попытку вывезти Аллана Джилла, тридцативосьмилетнего арктического путешественника, из лагеря, находящегося на полярном льду в восьмистах милях от суши. Джиллу, который при падении сильно ушиб спину месяц тому назад, придется теперь провести длинную темную зиму с тремя другими участниками британской трансарктической экспедиции. Он будет вывезен следующей весной до начала последнего этапа 3800-мильного пути от Аляски до Шпицбергена. Попытка эвакуации Джилла, предписанная экспедиционным комитетом в Лондоне, была отменена после того, как двухмоторный самолет «Оттер» напрасно прождал три дня на «Т-3», американской исследовательской станции, расположенной на краю огромной глыбы дрейфующего льда, отколовшегося от ледника. Станция находится всего в ста пятидесяти милях от зимнего лагеря экспедиции.

Уолли Херберт, руководитель партии, едва мог скрыть свое удовольствие по поводу того, что посадка не удалась и Джилл останется с экспедицией до весны. «Моральный дух теперь великолепный, – сказал мне Херберт по радио. – Конечно, состояние Аллана внушает некоторое беспокойство; он не в обычной своей форме. У него появилась, как я ее называю, самая нехарактерная для военного выправка: чтобы держать спину прямо, он нагибается. В ближайшие несколько дней до наступления полярной ночи мы отметим флажками аварийную посадочную площадку и всю зиму будем поддерживать ее в должном порядке. Тогда, если у Аллана начнется рецидив, ничто не помешает его эвакуации».

Несчастный случай с Джиллом вызвал громкую перепалку между Хербертом и лондонским комитетом. Когда комитет отверг план Херберта эвакуировать Джилла следующей весной, Херберт разразился градом упреков по поводу людей, которые «не понимают, какую чушь они городят». В ответ комитет возразил, что Херберт, по-видимому, страдает «уинтеритом» – полярным заболеванием, которое отуманивает сознание и может стать опасным для человека. Для некоторых наблюдателей здесь, в Барроу, такой диагноз представляется несколько необоснованным. У Херберта есть свои недостатки – наполеоновские драматические нотки, импульсивность и стремление думать вслух громким ясным голосом, но он, конечно, не потерял рассудка. Он хочет, чтобы Джилл остался с ними зимовать, потому что Арктика для него – жизнь, и любую возможность остаться на льдине, даже если она сулит смерть, он предпочел бы позорной неудаче экспедиции.

Через сутки после того, как было получено распоряжение комитета об эвакуации Джилла, Херберт заметил, что посадочная полоса у лагеря начинает разрушаться. Даже посадочная площадка на более толстой льдине становилась непригодной вследствие сильного снегопада. «Расчистить ее будет адовой работой», – сказал Херберт. На «Т-3» мы слышали, как Уолли жаловался на неполадки с ручным генератором, служившим для зарядки радиобатарей. Затем его голос исчез, и дальнейшая связь прервалась. На следующий день, достаточно светлый для наблюдений с самолета, у нас был условлен сеанс радиосвязи с Хербертом, и он должен был сообщить дальнейшие данные об обстановке вокруг лагеря. К несчастью, хотя мы слышали радио мыса Барроу, находившегося на побережье Северного Ледовитого океана в 800 милях от нас, мы не слышали Херберта, работавшего на той же частоте в 150 милях к западу от нас. Но когда посадка стала немыслимой, с радиопередатчиком Херберта произошло «какое-то странное улучшение». В это время Херберт был в прекрасном настроении.

Теперь все было так, как того хотел Херберт. Джилл останется до тех пор, пока Херберт не пожелает, чтобы его вывезли. Научное снаряжение, доставленное нами на «Т-3» для зимней программы экспедиции, было отправлено назад, на мыс Барроу, и оно будет сброшено на парашютах в зимний лагерь экспедиции самолетом Арктической исследовательской лаборатории. Особо хрупкий прибор мы оставили на «Т-3», и он, вероятно, будет доставлен в лагерь одним из высококвалифицированных канадских летчиков. Общее мнение таково: шумиха вокруг Аллана Джилла перешла границы дозволенного; что бы ни случилось этой зимой, у Херберта не будет недостатка в друзьях на северном побережье Аляски и ему не понадобится помощь самолетами, организованная в Лондоне».

О том, что лед сломался, я мог бы сообщить Питеру днем раньше, если бы имел возможность снестись с ним тогда по радио. При создавшемся положении я был вынужден 8 октября 1968 года послать гораздо более длинную радиограмму, пытаясь успокоить разыгравшиеся страсти. «А590. 090740.– Председателю от Херберта. Моя радиограмма от 17 сентября с предложенным комитету планом, благодаря которому можно было бы завершить и научную программу, и путешествие, основывалась на надежде, что геофизические приборы смогут быть доставлены на самолетах «Цесна», обслуживающих АИЛ, и что Джиллу будет разрешено остаться на зиму с экспедицией».

Следующая радиограмма имела пометку «лично и секретно». В ней я советовал оставить Хеджеса с Джиллом в зимнем лагере, чтобы, во-первых, можно было завершить научную программу и передать построенную хижину сотрудникам Ламонтской обсерватории и, во-вторых, чтобы Кернер и я могли раньше отправиться в длинный путь к Шпицбергену.

«Я по-прежнему твердо убежден, – писал я, – что это предложение осуществимо и значительно более целесообразно, чем желание свернуть геофизическую программу и эвакуировать Джилла до наступления зимы.

Должен подчеркнуть, что этот план окажется ненужным, если в конце февраля какой-нибудь самолет сможет сделать посадку в зимнем лагере, заберет накопленные материалы, кинофильмы и научные приборы, нуждающиеся в перекалибровке, и доставит ламонтских геофизиков. Должен подчеркнуть также, что такая посадка возможна. В этом случае Хеджес вместе с Кернером и мною примет участие в заключительном броске к Шпицбергену, а Джилл, если комитет разрешит ему зимовать, останется в зимнем лагере с ламонтской партией, чтобы продолжить геофизическую программу. Смею уверить комитет, что у меня нет и никогда не было намерения считать эти советы безапелляционными и ультимативными. Более подробно я попытаюсь изложить мои предложения в письме и охотно приму советы комитета во всех вопросах, в отношении которых он будет обладать достаточной информацией. Если эти советы будут противоречить моему мнению, я изложу свои доводы подробнее шифром и в более длинных радиограммах.

У меня нет никаких признаков умственного расстройства, как нет и недостатка почтения к комитету, несмотря на несдержанные замечания, сделанные мной 22 сентября и вопреки моим желаниям дословно приведенные в «Таймс» и других английских газетах. Если бы не комитет, наша экспедиция не была бы организована и не имела бы того успеха, какого она уже достигла, и в то же время, если бы я не сохранил ясности сознания и если бы вся партия не действовала с полным напряжением физических сил, она не могла бы достичь той широты, на которой сейчас находится. Следовательно, «моему поведению в течение последних нескольких дней» должно быть найдено другое объяснение. Ибо подобно моим замечаниям от 22 сентября упоминание об «уинтерите», несомненно, также было несдержанным порывом.

На протяжении последних восьми месяцев я каждый вечер по полчаса разговаривал по радио с майором авиации Чёрчем. Во время этих разговоров я редко думал о том, какое расстояние отделяет нас друг от друга, ибо я привык к его голосу в микрофоне так же, как к манерам трех моих спутников. Я рассказывал о пройденном пути и о событиях дня с дружеской непринужденностью, уверенный, что в это время суток редко кто пользуется нашей частотой, и зная, что мало найдется любителей подслушивать, чьи приемники достаточно чувствительны, чтобы улавливать мои передачи. Тем не менее мы соблюдали осторожность в своих замечаниях и пользовались иногда шифром, чтобы не причинить вреда интересам экспедиции, ее комитета и ее покровителей. Только в одном случае, объятый возмущением, я позволил себе непроизвольное и злое критическое замечание, и этот неучтивый поступок был вызван радиограммой экспедиционного комитета, посланной 22 сентября и предписывавшей мне эвакуировать Аллана Джилла на основании медицинского заключения.

Джилл – один из самых покладистых людей, с какими мне приходилось когда-либо встречаться; он идеальный товарищ для длительного и тяжелого санного путешествия или для зимнего дрейфа в хижине, отстоящей в 600 милях от ближайшей земли. В критических обстоятельствах он сохраняет спокойствие и уверенность; он работает не щадя сил и не стремится к славе. Нашу экспедицию Джилл рассматривает как продолжение того образа жизни, какой он вел в течение последних десяти с лишним лет, и готов скорее рискнуть своим здоровьем, чем согласиться на эвакуацию, вероятно совершенно ненужную.

Он готов заниматься зимой той частью нашей научной программы, которую можно выполнять сидя, и воздерживаться от всякой физической работы, которая могла бы ухудшить его состояние. Но, несмотря на такое ограничение своих возможностей, он, несомненно, будет здесь более счастлив, чем в любом другом месте, и принесет экспедиции значительную пользу, поддерживая своим примером ее моральный дух и помогая в выполнении научной программы.

Я заявил комитету, что выражал и выражаю готовность, конечно при его согласии, взять на себя ответственность за эвакуацию Джилла зимой, если в случае рецидива она станет необходимой.

Мы с Джиллом хорошо знаем друг друга и безоговорочно друг другу доверяем. Это самый верный товарищ. Неужели может показаться странным, что я поддерживаю человека, который готов подвергнуть себя риску и с которым мы в прошлом не раз делили опасности и переживали тяжелые времена? Предпринимая это путешествие, мы знали об ожидающих нас опасностях, и нам предстоит преодолеть еще немало трудностей, если мы хотим в конце концов достигнуть успеха.

Впрочем, эти соображения могут извинить только мою невыдержанность при получении директив от комитета. Неосторожность, состоявшая в том, какой текст я передал по радио, совершенно непростительна, а за это я приношу свои извинения.

Если бы мои замечания были менее эмоциональными, они правильнее отразили бы мое отношение к комитету, с которым я работал в полном согласии в течение двух с половиной лет и к которому я отношусь с высочайшим уважением. Если бы мои замечания были менее эмоциональными, их не так охотно и не так часто цитировали бы.

9 ЗИМНИЙ ЛАГЕРЬ

За неделю нашего отсутствия льдина, на которой мы провели лето, сильно изменилась. Снежные бураны уплотнили снег и почти полностью скрыли остатки летнего лагеря. Среди нескольких больших льдин мы выбрали подходящую для зимовки; мы искали также плоскую льдину, которая могла бы служить взлетно-посадочной площадкой. К 15 сентября наши поиски увенчались успехом: мы нашли то, что нам было нужно.

В этот день был великолепный закат и Аллан чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ползком выбраться из рукавного входа палатки и полюбоваться этим редким в высоких широтах зрелищем. К 25–26 сентября – ко времени сбрасывания нам припасов самолетами канадских ВВС – он был уже на ногах.

Сборка основных частей зимней хижины отняла у нас меньше времени, чем мы ожидали. В то время как трое из нас подтаскивали сброшенные грузы, Аллан занимался починкой поврежденных мест пола. 28-го, меньше чем за восемь часов, мы сложили пол.

Льдина, выбранная нами для зимнего лагеря, имела около полутора миль в диаметре и была окружена другими льдинами меньшего размера. Вся эта группа льдин занимала площадь примерно пять квадратных миль, причем каждая из них была отделена от соседней полосой битого льда. Скрепленные вместе упаковочные клети, в которых находились детали сборной хижины, имели около 13 футов в длину и около 5 футов в ширину; она была сброшена одним огромным грузом на трех парашютах. Отделив скрепленные клети, мы доставили их на нартах к месту установки. Летом здесь было озерцо пресной воды, теперь замерзшее, и на этой идеально ровной поверхности мы уложили опоры для пола.

Постройка хижины оказалась очень простым делом: сами упаковочные ящики мы использовали в качестве пола, а их содержимое шло на боковые поверхности – стенки хижины. В общем получился обитый ватными одеялами каркас с двумя окнами в противоположных сторонах и дверью, с маленьким крыльцом. Сборка хижины, после того как был настлан пол, шла очень быстро и продолжалась, насколько я помню, часов девять. Площадь пола составляла 15 на 15 футов, но так как хижина имела цилиндрическую форму, то полезное пространство было несколько меньше, чем в маленькой комнате с таким же размером пола в обычном доме. Разумеется, мебели в ней пока никакой не было, и мы уже тогда правильно предположили, что хижина окажется для четырех человек несколько тесноватой, когда будет загромождена мебелью и снаряжением. Однако слишком большая площадь нам тоже не подошла бы, так как ее трудно было бы обогреть.

Обогревалась хижина керосиновой печкой с вытяжной трубой, которая шла вверх футов на пять, затем делала изгиб под прямым углом и выходила наружу. Так как печка стояла примерно в центре хижины, то теплый воздух поступал к нам не только прямо от нее, но и от трубы. Временами она была очень горячей. За всю зиму было не больше трех случаев, когда регулятор подачи горючего стоял не на самой низкой отметке, между тем как температура в верхней части хижины доходила до 25° и даже выше – до 30° С. На полу же она была ниже нуля, но в сидячем положении мы ощущали приятную температуру градусов в 15.

Пол у нас ничем не был покрыт. Вначале мы думали использовать циновки из листьев кокосовой пальмы, но снег, который мы заносили в хижину на ботинках, втоптался бы в циновку и рано или поздно превратился бы в лед. Преимущество незастланного пола заключалось и в том, что его изредка можно было мыть шваброй и без труда снимать слой льда. 8 октября я уже мог передать радиограмму патрону нашей экспедиции принцу Эдинбургскому с извещением, что 6 октября мы организовали зимний лагерь на 85°00 с.ш. и 162°00 з. д., в 950 английских милях от Барроу (Аляска) и в 550 милях от ближайшей земли. Далее в моей радиограмме говорилось:

«В течение ближайших пяти месяцев, когда мы будем полностью и с пользой заняты выполнением научной программы, наша льдина, имеющая в настоящее время 1 милю в диаметре и 3 метра в толщину, будет дрейфовать и, если наши прогнозы окажутся правильными, к 1 марта 1969 года достигнет 87°00 с. ш. и 150°00 з. д. Если наша санная партия выйдет в путь из этой точки за три недели до появления солнца и, удержавшись от искушения, не станет пытаться точно определить местонахождение Северного полюса (вблизи которого мы рассчитываем быть примерно в день весеннего равноденствия), то до наступления летнего солнцестояния мы сможем добраться до Шпицбергена или до места встречи с английским военным кораблем «Индьюренс».

У каждого участника экспедиции в хижине был свой уголок, который в зависимости от нужд и характера хозяина был обставлен самодельной мебелью из материала, полученного нами от разборки упаковочных клетей.

Майор Кен Хеджес, отличавшийся собранностью и организованностью, первый из нас занялся устройством быта. Одним ловким движением он перевернул упаковочный ящик и поставил его вдоль своей койки. Этот ящик, в котором недоставало только одной стенки, несколько дней служил конторкой, а после того как Кен прибил внутри полки, он стал хранить в нем одежду и свое снаряжение. Над своей койкой у ног он соорудил полку, задняя стенка которой отделяла койку от кухонной ниши. Сама полка была чем-то вроде ниши и слегка напоминала маленький алтарь.

Мебель Фрица Кернера, асимметричная и нескладная, выглядела очень уютной, но несколько неустойчивой; моя же, занимавшая три квадратных фута пола, что было больше причитавшейся мне доли, была прочнее, но походила на незамысловатые плотницкие изделия. У меня была конторка и ряд полок, на которых стояли четыре радиоустановки, два магнитофона, фотографические аппараты, лежали книги и навигационные таблицы. На полу перед своей кроватью я расстелил овчину поверх волосяного матраса. Карты Северного Ледовитого океана, наклеенные на фанеру, были прикреплены к наклонному потолку хижины; около двери висели винтовки. С перекладин хижины свисали сушившиеся шерстяная одежда, анораки, варежки из меха росомахи, волчьи парки; там же были прикреплены и фонари. В хижине пахло свежевыпеченным хлебом и стоял стук плотницких инструментов. В ней стояло всего три койки, так как Аллан спал в холодной палатке.

Пока мы устраивали зимний лагерь, обыкновение Аллана спать на свежем воздухе не противоречило здравому смыслу, так как тогда было еще тепло – минус 23°—24° С. Это вошло у Аллана в привычку, и за всю зиму он проспал в хижине одну-единственную ночь – нашу последнюю ночь в зимнем лагере. Таким образом, в его углу – без всякой мебели и без койки – было пусто. Тем не менее Аллан считал его своей территорией и, вполне естественно, не желал, чтобы кто-нибудь на нее покушался. Если ей предстояло стать свалкой, то он, естественно, предпочитал, чтобы там была свалка его собственного снаряжения. В общем мы не увлекались личными сувенирами (например, фотографиями), у нас не было портретов кинозвезд и не висело ни одной картинки, пока в конце зимы Фриц не повесил цветной репродукции, вероятно картины Матисса, из какого-то приложения к «Санди таймс». Кроме этого в нашей хижине тогда висели рождественские открытки, присланные Кену летом в предвидении рождества; он прятал их и по каким-либо торжественным случаям вытаскивал и прикреплял к двери. Других рождественских украшений у нас не было.

Строительство хижины было закончено так быстро, что дня через три после сбрасывания грузов мы уже спали в ней, а к концу первой недели зимы полностью обосновались там. На нашей льдине мы устроили в разных местах пять складов продовольствия и жидкого топлива, нарт, палаток и лагерного оборудования. Собаки были привязаны с подветренной стороны от площадки нетронутого снега, где находились приборы Фрица для наблюдений над микроклиматом и для взятия проб воздуха, а также термопары.

В нашей деятельности Аллан принимал самое активное участие. Конечно, он остерегался поднимать ящики, когда кто-нибудь за ним наблюдал, но и без того было достаточно работ, с которыми он без труда мог управиться: мастерил мебель, сновал взад и вперед по хижине, разбирая снаряжение, занимался навигационными вычислениями. Аллан с нетерпением ждал того времени, когда сможет приступить к своей геофизической программе, которая включала трехчасовые гравитационные и магнитные измерения и промеры глубин океана. Кен уже занялся сравнительным изучением шерсти и синтетических волокон. За лето он измерил множество пар разного рода обуви; теперь он производил тщательное измерение и взвешивание разнообразных видов одежды, которую мы будем носить зимой, и завел дневник, где каждый участник экспедиции должен был записывать надеваемый им предмет одежды и отмечать свои субъективные впечатления. Все мои товарищи с энтузиазмом приступили к энергичным физическим упражнениям, которые должны были поддерживать их в хорошем физическом состоянии. Вероятно, от этих-то тренировок в беге на месте и возникла вечером 20 октября трещина, которая расколола нашу льдину посредине.

Трещина пересекла лагерь в 30 футах от ближайшей собачьей упряжки, отделив нас от двух из пяти складов продовольствия и топлива, и в результате самая большая здесь в округе льдина стала четырехугольником шириной менее полумили. Днем 21 октября этот четырехугольник раскололся в северном и южном концах, и тонкие, едва заметные трещины, шедшие параллельно главной, сократили площадь льдины до полосы длиной полмили и шириной 250 ярдов. В миле к юго-западу от нас простиралась область взломанного льда, в течение нескольких недель находившегося в подвижном состоянии. К западу и к северо-западу две большие трещины отделяли нас от слабо смерзшихся остатков той льдины, на которой мы провели лето; третья трещина отделяла нас от льдин, расположенных к юго-востоку и востоку. На северо-востоке, однако, перспективы казались более обнадеживающими. Выбравшись за пределы области расколотых льдин, Фриц и я очутились на довольно большой льдине, по которой мы минут двадцать гнали в темноте наши собачьи упряжки, не встретив на пути ни гребней сжатия, ни трещин. На эту-то льдину мы и начали на следующий день перевозить нашу хижину со всей мебелью и имуществом и двадцатью пятью тоннами продовольствия, топлива и снаряжения.

Дорога, по которой мы десять суток ездили взад и вперед на нартах в полной темноте, превратилась в гладкое шоссе, а льдина, где прежде находился наш зимний лагерь, вскоре стала пустынной, отличимой только по нескольким сугробам уплотненного ветром снега. Разлом, от которого мы убежали, вскоре замерз, а снежные наносы прикрыли все мелкие трещины. Через несколько недель не осталось и следов от тех передвижек льдов, которые вынудили нас покинуть льдину; были скрыты следы короткого пребывания четырех людей и тридцати пяти собак.

4 ноября высоко в небе светила полная луна, и мы впервые с тех пор, как зашло солнце, увидели окружавшие нас льдины. В этом бледном свете сияния луны они казались очень мирными, но наша хижина подобно чуткому уху, прижатому ко льду, не упускала ни одного звука. Отдаленный глухой гул не казался нам теперь зловещим: наш лагерь был неуязвимым.

На эвакуацию первого зимнего лагеря мы потратили, вероятно, целый рабочий месяц, и, хотя сам переезд отнял всего несколько дней, вновь установить определенный распорядок жизни оказалось делом нелегким.

Мы, как могли, упростили все хозяйственные работы. К примеру, у нас не было необходимости стирать одежду; в нашем зимнем лагере ее было так много, что можно было позволить себе выбрасывать все вещи, требовавшие стирки, и заменять их новыми. Летом мы обтирались мокрой губкой и продолжали делать это иногда и зимой, но обыкновения мыться у нас не слишком придерживались. Мы никогда не позволяли себе такой роскоши, как прием ванны, по той простой причине, что воды не хватало.

Конечно, мы старались вести себя достаточно аккуратно. Например, весь мусор, жестянки и ненужные коробки складывали в ящик и отдавали Фрицу, чтобы он избавился от них во время объезда льдины на своей собачьей упряжке. В течение всей зимы он делал это ежедневно, так как часть его научной программы заключалась в тщательном наблюдении за передвижкой соседних льдин. Этими ящиками Фриц отмечал границы нашей льдины. Были, впрочем, еще две уважительные причины, почему их надо было убирать подальше от хижины: все, что оставалось лежать вблизи, способствовало образованию сугробов и тем самым приводило к постепенному заносу хижины снегом; вторая причина заключалась в том, что летом, когда лед растает, весь хлам вылезет на свет божий, и мы окажемся в неловком положении, если Ламонтская геологическая обсерватория пришлет партию, которая примет от нас хижину и продолжит нашу научную программу.

Можно сказать, что зимой четверть времени у нас уходила на обслуживание себя – уборку снега, приготовление пищи, мытье посуды и тому подобное; всеми этими делами мы занимались по очереди, и очередь каждого наступала через три дня. Если кто-нибудь из нас относился к этим делам добросовестно и готовил какое-либо изысканное блюдо, то у него за весь день почти не оставалось свободного времени. Это была очень утомительная работа – печь хлеб и пирожные, готовить завтрак, обед и ужин и вообще исполнять роль домохозяйки при наличии в доме трех здоровых мужчин. От общественных обязанностей нельзя было уклониться, но со временем мы научились управляться с ними быстрее. Когда мы поняли, что зима на исходе, пришлось увеличить рабочую нагрузку, так как мы начали готовиться к заключительной стадии нашего путешествия.

Программа работ Фрица почти не отличалась от той, какую он выполнял летом, правда, число объектов наблюдений увеличилось, а получаемые данные стали разнообразнее. Разумеется, зимой данные об уровне радиации, о силе и направлении ветра, о температуре воздуха и моря и его солености были совсем иными, чем те, какие он отмечал летом. К дополнительным пунктам программы относились изучение стратиграфии снежного покрова, характера кристаллизации льда, наблюдения за северным сиянием и взятие проб воздуха в местах, расположенных с наветренной от лагеря стороны. Эти пробы в свое время будут изучены на загрязнение частицами земного происхождения и следами космической пыли.

Генераторы и аккумуляторное хозяйство находились в ведении Аллана. В запасе у нас был двухтактный генератор «Маленький тигр», любезно предоставленный в наше распоряжение Арктической исследовательской лабораторией, поэтому мы интенсивно использовали генератор «Хонда» – запускали его часов на шесть в день, чтобы с его помощью приводить в действие прибор для взятия проб воздуха, перезаряжать радиобатареи, электронную вспышку, источник света для киносъемки и множество разных научных приборов. Геофизическая программа Аллана, к сожалению, полностью не была осуществлена. Магнитометр, оказавшийся неисправным, он починил, а осциллограф для измерения океанских глубин переградуировал и привел в порядок, но программу измерения глубин он не смог даже начать: по техническим причинам нам не могли прислать взрывчатку. Аллену, однако, удалось за время зимнего дрейфа произвести шестьсот магнитных наблюдений, и это само по себе, даже без учета глубины океана и гравитации данного места, представляло большой интерес. То же относится и к определениям координат, в течение всей зимы производившимся Алленом почти каждый день.

Программа Кена по изучению одежды, уже упоминавшаяся мною, для надлежащего ее выполнения требовала огромного количества времени. Мы должны были, например, просиживать по несколько часов в течение двадцати дней на открытом воздухе или же проводить эти часы в неотапливаемой палатке, имея на себе на один комплект одежды меньше, чем это было нужно для сохранения нормального самочувствия. Мы должны были мерзнуть, однако не настолько, чтобы дрожать. Мы охлаждались до такой степени, что начинали коченеть: Кен снимал показания многочисленных датчиков, которые были спрятаны у нас под одеждой для измерения тепла и влажности в различных ее предметах.

В проводившуюся Коном программу психологических тестов входили ответы на несколько стандартных анкет, содержавших в общей сложности около шести тысяч вопросов; эти анкеты мы заполняли несколько раз в течение путешествия. Такая анкета вместе с тестом для определения коэффициента умственного развития отнимала шесть-семь часов. Неизбежно появлялось легкое искушение придавать ответам шутливый характер. Я думаю, что всех нас несколько смущало то обстоятельство, что, пытаясь повторно ответить на одни и те же вопросы, мы почти никогда не могли вспомнить, что мы ответили в предыдущий раз, и испытывали раздражение, представляя себе, как будут веселиться психологи по поводу наших различных ответов.

1 ноября в 19 часов по среднему гринвичскому времени Фриц отметил в метеорологическом журнале юго-западный ветер. Я не припомню, чтобы, делая эту запись, он как-то прокомментировал ее, как не помню и каких-либо замечаний по этому поводу со стороны Аллана. В то время, в девять часов утра местного времени, Аллан только что выполз из спального мешка, стряхнул иней со своих волос, оделся и заковылял от холодной палатки, в которой он спал, к нашей теплой хижине, чтобы позавтракать. И даже позже, днем, когда я гнал свою собачью упряжку по сохранившимся следам к месту нашего первого зимнего лагеря, который находился в полутора милях к юго-западу, мне не пришло в голову, что этот резкий ветер, дувший мне в лицо, не помогает благоприятствующему нам дрейфу, а, скорее, мешает. Мы находились на 85 48 с. ш. и 164°20 з. д., в самой северной тогда точке нашего дрейфа, который на протяжении четырех месяцев был постоянным до монотонности – он планомерно приближал нас к полюсу со скоростью двух с половиной миль в день.

Рано или поздно ветер все же должен был перемениться; однако только 9 ноября мы обратили внимание на то, что изменение ветра вызвало изменение в направлении дрейфа, уносившего нас к востоку. В этот день Фриц, Аллан и я отправились с двумя собачьими упряжками проверить состояние льда к северу от нас, а Кен, готовивший пищу, остался в лагере. Мы ожидали, что увидим соседние льдины разбитыми вдребезги или по меньшей мере сильно взломанными, и захватили с собой по два фонаря «молния» на каждые нарты и достаточно снаряжения и продовольствия, чтобы его хватило на несколько дней.

В качестве дополнительной предосторожности мы добавили к этому в сущности легкому грузу еще рацию, теодолит и комплект навигационных таблиц. Но эти предосторожности в данном случае оказались излишними, ибо, к нашему удивлению, все льдины были целыми и все трещины затянулись. Даже полоса свободно плававшего битого льда, которую мы пытались преодолеть, когда Аллан ушиб спину, теперь, к 9 ноября, представляла единое поле и не препятствовала движению. Мы пересекли ее при свете луны и продолжали путь к северу, пока не отдалились миль на десять от нашей зимней базы, затем повернули к дому. Все виденное убедило нас, что ветер, уносивший эти льдины, не был случайным, а означал весьма важное изменение. Теперь мы вынуждены были примириться с мыслью, что нас, по всей вероятности, отнесет гораздо дальше на восток, прежде чем кончится зима.

27 ноября мы находились на 85°02 с. ш. и 149°30 з. д. За последние двадцать шесть дней мы продрейфовали ровно сто миль к юго-востоку, а ветер все продолжал дуть. Станция «Т-3» была теперь всего в 103 милях к востоку-юго-востоку от нас. Мы медленно сближались с ней, и, несмотря на неблагоприятные изменения в направлении как нашего, так и их дрейфа, обе станции были в сфере циркуляции одной и той же системы ветров и ледового дрейфа.

Если бы даже на следующий день ветер переменил направление и стал дуть к северу, что было маловероятно, то все равно ко дню зимнего солнцестояния мы не продвинулись бы дальше той самой северной точки, на которой находились 1 ноября. Конечно, было соблазнительно (однако совершенно бесцельно) строить догадки о том, где мы могли бы очутиться, если бы дрейф в нужном нам направлении продолжался. Не стоило также предаваться размышлениям насчет того, насколько обратный дрейф последних трех недель уменьшил наши шансы достигнуть Шпицбергена до вскрытия– льда. Впереди было еще три месяца зимы – время достаточное. За это время ветер может перемениться, однако же возникнет и множество новых проблем. Я понимал, что если 1 марта 1969 года мы все еще будем находиться к югу от 87o с. ш., то нам не удастся к намеченному сроку добраться до твердой земли. Но если мы будем находиться южнее 85° или запоздаем с выходом в путь, или же наше продвижение замедлят плохие ледовые условия, или нас утянет встречный дрейф, то мы опоздаем добраться до Шпицбергена и перед нами возникнет еще более трудная проблема, как вообще выбраться из ледового плена.

«Кто придумал для вас, ребятки, эту экспедицию?» – писала одна американская мать в письме, полученном нами 13 ноября, когда самолет «Дакота» в темноте полярной ночи произвел безукоризненное сбрасывание – такое же удачное, как и все предыдущие. Мы тогда пополнили наши запасы мясом и яйцами, из которых ни одно не треснуло. Эта женщина недавно прочла в газетах об экспедиции и обнаружила, по ее словам, сходство между нами и мужчинами ее семьи. «Если вы, детки, нуждаетесь в работе, то купите себе справочник по всем видам профессий. То, что вы, сидя на плавучей льдине, где вокруг вас нет ни одного живого существа, кроме тюленей, имеете какое-то занятие и какой-то заработок, – это не лучший выход из положения. Вам уготовлен богом иной образ жизни, и Соединенные Штаты – лучшее место для вас. Вы нужны в нашей стране, чтобы помочь людям почерпнуть то полезное, что вы знаете, научить их, как сохранять здоровье. Почему наше правительство не послало самолета, чтобы забрать вас, детки, и доставить в нашу страну, пока вы не погибли?» Свое письмо она заканчивала словами: «Остаюсь в почтительной надежде, что вы скоро вернетесь домой, разрушив заговор, составленный с какой-то зловещей целью… Позабудьте о путешествии в 3800 миль, – советовала она. – Мы относимся к вам с любовью, и вы нужны нам здесь, в Северной Америке». Как бы в ответ на ее мольбы, ветер в этот вечер изменил направление, и нас стало относить на юг в сторону Аляски.

Рождество было для нас своего рода временной вехой, отмеченной только тем, что в этот день мы устроили несколько более изысканный обед. В остальном мы занимались обычными делами. У нас было много джина, рома и виски, сброшенных в начале зимы, и порядочное количество пива, но пили мы редко. Пища была самая разнообразная. Жестяной печи, в которой мы пекли хлеб, доставалось немало упреков за многие неудачи, случавшиеся на протяжении всей зимы. Что касается хижины, то она была одновременно и уютным пристанищем, и западней. 3 февраля в полдень температура воздуха была – 44° С. Дым из трубы поднимался вертикально и сливался с тонким пологом тумана, нависшего над хижиной, частично занесенной сугробами снега. На юге виднелся слабый отблеск возвращающегося солнца – белесый горизонт, бледное пятно цвета сепии на гребне серой гряды облаков. На юго-востоке низко над горизонтом сверкала, как бриллиант, Венера. На севере красовалась полная и холодная луна, а прямо под ней искрящийся сноп серебристого света растекался по льдинам. Весь ледяной пейзаж был залит светом – холодным, таинственным зимним светом, от которого торосы выглядели, как пенящиеся белые буруны, а льдины походили на тихие лагуны. Но за ночь погода изменилась: тучи заволокли небо, поднялся сильный ветер, и в четыре часа утра наша льдина раскололась надвое.

За следующий день нас отнесло на восемь миль к югу, и наш зимний лагерь, накануне казавшийся вполне надежным, хотя он находился в 150 ярдах от ближайшей трещины, теперь оказался у опасного стыка двух трещин. Наша льдина при сжатии в любое мгновение могла быть раздавлена, как хрупкая яичная скорлупка.

5 февраля зашла луна. Мы больше не увидим ее до 21 февраля – в этот день год назад мы вышли с мыса Барроу на Аляске с четырьмя упряжками собак к Северному Ледовитому океану и начали наше рассчитанное на шестнадцать месяцев путешествие. Тогда мы были в прекрасном настроении, уверенные, что если мы благополучно минуем первую сотню миль предательского прибрежного молодого льда, то к наступлению первого сезона таяния нам удастся наверстать время, потерянное из-за трехнедельного опоздания с выходом в путь.

К 5 февраля мы отставали от графика на 350 миль; до цели нам оставалось пройти такое же расстояние, какое мы прошли уже от мыса Барроу. Предстоявший нам путь казался огромным. Чтобы достичь северного берега Шпицбергена, надо было пройти за сто дней столько же, сколько мы прошли за год без двух недель. И чтобы добраться туда до начала таяния льда, мы должны были покинуть нашу зимнюю базу за две или три недели до появления солнца и преодолеть от 1300 до 1500 миль. А это ведь самое холодное время года: температура иногда достигает свыше 50° мороза.

Столь ранний выход должен был означать также, что нам придется двигаться с максимальным грузом, так как для арктической вспомогательной эскадрильи канадских военно-воздушных сил первое из трех сбрасывание, намеченных для пополнения наших запасов во время заключительной стадии путешествия, было запланировано лишь на 25 марта. Пустившись так рано в путь, мы будем вынуждены тащить с собой до самого Шпицбергена восемьдесят фунтов заснятой пленки, некоторые научные приборы и огромное количество метеорологических, гляциологических и геофизических материалов, собранных за восемь месяцев дрейфа. Причем даже самые опытные канадские летчики не были готовы вылететь в наш зимний лагерь и попытаться приземлиться, прежде чем взойдет солнце. Нам стало казаться, будто вдоль воображаемой линии круга, описанного вокруг полюса с радиусом в 260 миль, существует какая-то преграда, быть может, даже вал, через который дрейфующие на север льдины не могут пробраться. С конца октября нас не меньше четырех раз уносило дрейфом до 86° с. ш., а однажды мы очутились в получасе ходьбы от этого воображаемого препятствия, и каждый раз мы снова и снова откатывались обратно до 85°30 с. ш. На этой широте оказалась наша хижина, после того как первая зимняя льдина раскололась и мы вынуждены были передвинуться назад. Вначале мы надеялись разбить зимний лагерь на 88° с. ш., откуда трансполярный дрейф перенес бы нас через полюс. Если бы этот план удался, то до Шпицбергена нам осталось бы менее 600 миль. Но к тому времени, когда нам пришлось повернуть назад и возвратиться на летнюю льдину, мы достигли всего лишь 85-й параллели. А зимний дрейф, который, как мы ожидали, должен был к 1 марта 1969 года переместить нас на 87° с. ш. и 140° з. д., вместо этого отнес нас на 130 миль к востоку от курса.

С подобным же затруднением столкнулся Нансен во время героического дрейфа «Фрама». После первых восемнадцати месяцев стало очевидно, что тринадцать человек экипажа «Фрама» вряд ли достигнут полюса, если не оставят корабль, где они были в тепле и безопасности, и не пройдут пешком последние 300 миль. Это и сделал Нансен 14 марта 1895 года, отправившись к полюсу с одним спутником, двадцатью восемью собаками, тремя нартами и запасом продовольствия на сто дней. Вскоре после окончания зимы Нансен отправился к полюсу, покинув своих товарищей, которые остались на «Фраме», чтобы в более приятной, но и более однообразной обстановке попытаться завершить дрейф и высвободиться из примыкавшего к Шпицбергену полярного пака. Крушение надежд, очевидно пережитое Нансеном зимой 1894/95 года, переживали и мы в предыдущие пять месяцев, когда нашу зимнюю хижину уносило к востоку, а не к северу. По примеру Нансена мы во время дрейфа занимались научными исследованиями. Теперь, полные энтузиазма, но и с некоторой тяжестью на сердце решили дней через десять двинуться в путь.

Но полярная ночь отступала слишком быстро для глаз, привыкших к постоянной темноте, и небо на юге казалось нам в полдень ослепительно ярким. 23 февраля мы решили, что не можем допустить, чтобы солнце застигло нас на месте. Мы должны покинуть зимнюю стоянку и в отчаянной спешке бежать от него, двигаясь на север, в тень земли. Но это было невозможно. Солнце карабкалось быстрее, чем могли бежать люди и собаки, и мы знали, что под его лучами тонкая пленка льда, покрывающая Северный Ледовитый океан, начнет таять задолго до того, как мы увидим перед собой цель нашего путешествия. Когда мы думали об этом, в нашем распоряжении оставалось только сто дней, за которые надо пройти 1500 миль. Можно ли преодолеть такое расстояние? На протяжении пяти миль в сторону отступающего к северному горизонту мрака вилась плотно утрамбованная дорога: сверкающий след то взбирался на гребни, то опускался во впадины торосистых льдин, напоминая кильватерную струю океанского лайнера; изящная кривая этого следа пересекала замерзшие морские озера и исчезала в хаосе ледяных глыб. Мы жаждали вырваться на волю и почти готовы были покинуть наш лагерь – пристанище, неожиданно ставшее для нас тюрьмой. Жгучее желание требовало действий, нервы наши были натянуты, собаки запряжены, на нартах уже лежал наш груз.

10 БРОСОК К ПОЛЮСУ

24 февраля утром в половине седьмого мы завтракали. Все было упаковано, но кое-что надо было еще рассортировать, поэтому в хижине царил полный беспорядок. Едва мы начали завтракать, как услышали грохот – гулкие звуки, которыми, как мы знали по предшествующему опыту, сопровождается ломка льдины. Мы бросили все, кинулись к двери и увидели, что льдина вокруг нас трещит и раскалывается на части. Одна трещина, ближняя к хижине, зияла футах в двенадцати от нее. Мы не были как следует одеты для работы на открытом воздухе, а мороз доходил до 40°, и дул легкий ветер, но думать об этом не приходилось, так как мы оказались отрезанными от наших собак, нарт и большей части груза. Итак, мы разделились. Я перепрыгнул через трещину и попытался перегнать собак на нашу сторону. Только Фриц успел переправить одну собачью упряжку. Трещина расширялась так быстро, что нам всем пришлось прыгать обратно на ту льдину, где стояла хижина; через некоторое время ширина разводья достигла 45 футов.

Между тем все окружавшее нас пространство стало вращаться. В одних местах образовались сжатия, в других разводья. Непосредственная опасность нам не грозила, ибо с образованием трещины сжатие обычно слегка ослабевает и больше ничего не случается, пока льдины не разойдутся и не начнут снова с силой сближаться. Тогда опять произойдет сжатие и возникнут новые трещины. Этого-то мы и боялись после появления первой трещины. Она прошла как раз под одной из двух наших палаток, которая рухнула в разводье и теперь лежала в воде. Начиная с этого мгновения все пришло в хаотическое состояние.

Мы кинулись обратно в хижину. Было ясно, что нам следует как можно скорее уйти, но мы должны были еще кое-что сделать, например упаковать радиоустановку и отобрать несколько котелков и кастрюль. Потратить время на завтрак мы уже не решались. Пока мы были в хижине, нам грозила опасность, так что пришлось по очереди дежурить снаружи. Мы кое-как запихали все в ящики и попросту вышвырнули их из палатки. Прежде мы намеревались оставить хижину в образцовом порядке, отобрав все ценные предметы снаряжения, которые хотели оставить на столе, чтобы их могли забрать, если самолету удастся здесь сесть. Теперь же мы так торопились, что, освобождая место для укладки, раскидали эти предметы по всей хижине. Чтобы добраться до необходимых нам вещей, рассованных где попало, мне пришлось даже вооружиться топором и рубить мебель, на изготовление которой мы потратили столько дней.

Было еще довольно темно, и всякий раз, когда кто-нибудь выходил из хижины, он должен был брать один из двух фонарей, отчего хижина погружалась в полумрак. Мы все время слышали грохот сжатия, и напряжение, охватившее нас, с каждой минутой усиливалось. Наконец мы побросали все, что нужно было взять с собой, в четыре кучи и принялись отбирать поклажу для каждой нарты. Частично они были уже нагружены несколько дней назад; теперь мы отобрали необходимый корм для собак, пищевые рационы для себя и все личные вещи. Оставалось только переправить собак на нашу часть расколовшейся льдины. Каждый из нас пошел за своей упряжкой, а для этого нужно было перепрыгивать с одной льдины на другую, связать собак вместе и переправить их через разводье. Вернуться той же дорогой, по которой мы добрались до собак, оказалось невозможно, так как льдины непрерывно двигались. Некоторые из них были настолько малы, что качались и опрокидывались, когда мы на них прыгали.

Один из обычных методов переправы через разводья состоит в том, что для переправы грузов пользуются маленькими плоскими льдинами как плотом. Вы ставите нарты на ледяной плот и, стоя на нем, перебрасываете на противоположную сторону разводья конец веревки, ухватившись за который другой человек подтягивает вас. Таким способом нам удалось переправить собак.

В это утро перед самым завтраком мы подняли флаг. Это был великолепный, новехонький семифутовый флаг, который гордо развевался по ветру. Дым, поднимавшийся из трубы, устремлялся мимо него ввысь. Я испытывал глубокое волнение, когда в последний раз бросил взгляд на хижину: тонущий корабль на безобразном фоне зияющих трещин и клубящейся паром воды. Одна из трещин надвигалась прямо на хижину – она вряд ли уцелеет и наверняка будет раздавлена сжатием или поглощена каким-нибудь другим разводьем. Расставание с хижиной сильно огорчало меня. Когда мы отошли на четверть мили, дом, служивший нам пристанищем всю зиму, исчез во мраке.

Утренние сумерки едва начинались. Луны не было. Только Венера помогала нам ориентироваться. Пять миль в первый день нашего бегства на север мы шли по ровному льду.

Аллан был уже в хорошей форме. Во всем, что не требовало нагрузки на спину, он был, вероятно, самым приспособленным из нас. Каждый день он делал от сорока до сорока пяти приседаний и выполнял другие физические упражнения, пока не проступал пот, причем происходило это обычно на открытом воздухе. Он, Кен и Фриц так долго занимались бегом на месте, что даже я начинал чувствовать себя усталым (лично я почти никогда не делаю гимнастических упражнений).

За лето мы достигли широты, на которой находилась станция «Т-3», затем перегнали ее, и к концу зимы станция была примерно в 120 милях к юго-востоку от нас. С нашей точки зрения, переброска Аллана туда была бы напрасной тратой времени. Во всяком случае если бы нам удалось благополучно доставить его на «Т-3», пройдя 120 миль по очень неровному льду в самое неблагоприятное время года, то с таким же успехом мы могли бы пройти 120 миль к северу, откуда его вывезли бы на самолете (конечно, в том случае, если самолетам «Цесна», вылетавшим из Барроу и пролетавшим над «Т-3», удалось бы опуститься около нас). Впрочем, нельзя было ожидать, что они смогут это сделать до появления солнца; полет через Северный Ледовитый океан на одномоторном самолете был слишком рискован. Следовательно, к тому времени, когда самолету удастся добраться до нас, мы, вероятно, будем находиться севернее 88-й параллели.

Когда мы покидали зимний лагерь, то были в 322 английских милях от полюса. Вскоре мы очутились на очень активном льду, и пришлось сделать не один крюк, чтобы обойти новые трещины и разводья. На второй день пути мы оказались среди полей сжатия; «сумерки» длились всего часа четыре, и мы продвинулись немного. Температура была минус 40° С.

Первая серьезная неприятность произошла на третий день: мы обнаружили, что нарты Аллана дали трещину во всю длину полоза. В тот вечер мы разбили лагерь и занялись починками, что отняло у нас много времени, так как температура была около минус 43° С. Нам пришлось на скорую руку устроить укрытие, чтобы защититься от ветра, и зажечь два фонаря, так как было очень темно. На следующий день треснули нарты Фрица, затем мои, и за неделю уже все нарты имели большие трещины вдоль всей длины полозьев.

Появление трещин объяснялось не тем, что дерево было плохо выдержано, а очень тяжелой дорогой и низкой температурой, под влиянием которой дерево становилось хрупким. Нарты, проделавшие путь от мыса Барроу, к тому времени, когда мы разбили летний лагерь, уже основательно износились. Не было никакой уверенности, что они выдержат остальную часть пути. У нас было четверо новых запасных нарт, сброшенных вместе с хижиной в начале зимнего дрейфа. Они имели несколько иную конструкцию – гораздо более широкие полозья, достигавшие почти трех дюймов. Мы быстро починили эти нарты – просверлили дыры в полозьях, наложили металлические пластинки, скрепляя их болтами, и обмотали сыромятными ремнями, которые стянули края трещин. Так были отремонтированы все четверо нарт, и, к нашему удивлению, они выдержали путешествие до конца.

Мы находились в районе, где подвижки, вызванные сжатием льда, достигали фантастической силы. Разводье открывалось и вновь смыкалось, образуя нагромождение торосов; затем льдина раскалывалась в противоположном направлении и опять соединялась, создавая новый ледниковый вал под прямым углом к первому. Это продолжалось всю зиму, и к концу ее вокруг нас был сплошной хаос льда. Самые большие глыбы достигали в высоту тринадцати футов, нагромождения льда напоминали огромное поле валунов.

Таковы были трудности, вставшие перед нами в первые несколько дней. В среднем мы проходили около двух миль в день и при подобном темпе не имели никаких шансов куда-нибудь добраться. Спустя неделю меня начали беспокоить темпы нашего продвижения. Однако вскоре условия улучшились, и мы стали двигаться быстрее, ориентируясь по Венере, единственному видимому небесному телу. Ни солнце, ни луна еще не взошли, но 9 марта облака отразили солнечный свет. Температура тогда была самая низкая за все время путешествия – около 48° С. В пути мы находились ежедневно часов восемь; каждый день, изнемогая от усталости, мы проводили на открытом воздухе при температуре минус 45° С примерно десять часов.

Я прекрасно помню некоторые из этих дней. Оглядываясь на двигавшиеся позади нарты, я видел только облако пара, которым они были окутаны. При поворотах моему взгляду открывался вид сбоку, и я наблюдал лишь длинную полосу пара, волочившуюся за тяжело дышавшими, тянувшими изо всех сил собаками. Когда нарты останавливались, облачко пара рассеивалось, но на ходу, окутанные паром, они являли взору потрясающее зрелище, напоминая паровоз, оставляющий за собой большой султан белого дыма. Если нарты шли зигзагами через проходы в нагромождениях льда или через трещины, они оставляли за собой зигзагообразную полосу пара. При полном безветрии она висела неподвижно долго, чуть ли не четверть часа или даже больше. Если нарты двигались прямо на меня и дул встречный ветер, то выделялась резко очерченная тень человека и собачьей упряжки на одной стороне, а на другой – тянулся огромный шлейф белого пара, выдыхаемого ими и уносимого вдаль. Запомнилось и появление солнца. Сначала оно поднималось низко над горизонтом, рефракция делила его на несколько сегментов, напоминающих раздельные дольки апельсина. В поднимавшихся над горизонтом лучах пар, окутывавший собак, окрашивался в чудесный розовый цвет.

Дорога была очень тяжелой, так что к концу дня мы ощущали волчий аппетит. По-моему, нам необходимо было от 6000 до 6500 калорий. При нашем прекрасно продуманном рационе мы получали 5200, но этого не хватало; таким образом, голод все усиливался, и к вечеру температура тела падала. Утром мы одевались довольно легко: шерстяная фуфайка и шерстяная рубаха, легкий шерстяной свитер и парка из волчьей шкуры. Утром можно было выполнять работу голыми руками даже при температуре минус 45° С, но к концу дня, после того как мы тяжело трудились на морозе около десяти часов, нас буквально знобило. Труднее всего было устраивать «ледяную нору»: две дыры во льду, которые внизу соединялись туннелем; сквозь него протягивалась веревка, и к ней привязывалась вся собачья упряжка. Это было самое тяжелое ежедневное испытание, ибо руки у нас так коченели, что невозможно было как следует держать нож. Перчатки за день замерзали, и расправить их было невозможно, а рукавицы, если весь день держаться за передок нарт, приобретали форму боксерских перчаток. Приходилось наполовину сжимать кулак, чтобы засунуть его в перчатку. В конце дня, когда мы снимали натянутые одни на другие толстые шерстяные перчатки и наружные замшевые рукавицы, они оказывались смерзшимися, и их приходилось буквально отрывать друг от друга. Сначала их надо было оттаять, затем мы брали нож и соскребали весь иней, чтобы они скорее сохли, а уж потом вешали сушить.

Еще более существенной проблемой был недостаток топлива. Мы старались свести груз до минимума, чтобы его хватило только на четыре с половиной недели, до первого сбрасывания с самолета. После зимнего безделья мы снова пустились в путь, но неакклиматизированные, физически неподготовленные собаки отвыкли от работы, и первые три недели были для нас очень тяжелыми, пожалуй, самыми тяжелыми за все путешествие.

Случаев обморожения, притом очень легкого, было немного. Довольно часто нам казалось, что мы обморозились, потому что руки у нас немели и теряли всякую чувствительность. Хлопая одну о другую, мы ничего не ощущали. Когда у вас немеют руки, лучше всего надеть пару сухих рукавиц; однако к этому времени вы перестаете уже чувствовать свои руки и забываете об этом. Если вы находитесь в напряжении или недостаточно хорошо питаетесь, обморозиться легче. Нам посчастливилось, и мы дешево отделались.

Все это время Кен страдал от бессонницы. Каждую ночь он просыпался по пять раз и, проснувшись, разжигал примус, кипятил себе чай, а затем снова ложился спать. Фрицу, Аллену и мне это не очень мешало. Я бывал просто слишком усталым, чтобы просыпаться по ночам. Днем нас обычно согревало физическое напряжение. Беда в том, что нагрузка у нас была неравномерной. Мы иногда выбивались из сил, в другое же время ничего не делали и замерзали.

Временами Фриц чувствовал себя очень плохо. Симптомы странным образом были похожи на те, какие были у нас во время худшего периода тренировки, когда Роджер, Аллан и я просыпались с сильной головной болью, чувствуя головокружение и недомогание, а иногда даже опьянение. В такие дни каждые пять минут хотелось присесть. Возможно, это была какая-то форма отравления угарным газом. Во время теперешнего перехода у Фрица появились точно такие же симптомы, но у Кена, к нашему удивлению, их не было, хотя он спал в одной палатке с Фрицем; не было их и у Аллана и у меня. Нам так и не удалось найти объяснение этой загадки; впрочем, высказано было предположение, что атлетически сложенные люди, возможно, легче поддаются отравлению угарным газом, чем люди обычного сложения. Болезнь Фрица совпала с периодом самого тяжелого санного перехода за всю экспедицию, когда ему приходилось идти первым почти две трети всего времени.

Холод был поистине нестерпимым. Мы, казалось, промерзали насквозь. Часто мы бывали отчаянно голодны и испытывали сильную жажду, но не могли останавливаться днем, чтобы разбить палатку, так как нельзя было терять времени. Часов с восьми утра и до восьми или девяти вечера мы не ели и не пили ничего горячего, а к концу тяжелого санного перехода просто заваливались в спальные мешки и быстро засыпали.

Однако погода постепенно улучшалась, и, когда снова появилось солнце, мы могли проводить в пути все больше и больше времени. К счастью, поверхность льда также улучшилась. Впервые за все путешествие мы шли по твердому, уплотненному ветром снегу. Второй раз мы здесь видели заструги (заструги появляются под действием ветра, который спрессовывает и отполировывает снег, а затем начинает обрабатывать его, пока на снегу не появятся волны). Заструги были не такие ровные, как борозды на вспаханном поле; они походили на слегка выступающие сглаженные волны и представляли идеальную поверхность для ходьбы или бега. Нарты не оставляли на ней почти никакого следа. Если двигаться за другими нартами, то надо было смотреть в оба, чтобы увидеть, где они только что прошли через вершину снежной волны или застругу, либо уловить следы собачьих когтей, оцарапавших снежную поверхность. Других следов здесь не оставалось: отпечатка человеческих ног заметить было нельзя, так как мы обычно носили обувь с мягкой подошвой, не оставлявшей никаких вмятин.

Последовательность движения нарт сохранилась от предыдущей зимы. Фриц шел первым, я – вторым, затем Аллан, и Кен – последним. Эта очередность не случайна: в прошлом году Фриц и я работали на пару; а за Алланом, на спину которого нельзя было вполне полагаться, следовало еще кому-то идти, чтобы помочь ему, если у него возникнут затруднения. Аллан, конечно, обещал никогда ничего не поднимать, не напрягаться и ждать, пока мы подойдем и поможем ему. Однако довольно часто издали мы замечали, как он, напрягая все силы, с трудом тянет нарты. Мы подходили к нему, ругали на чем свет стоит. Всякий раз к нему обращались с одним и тем же упреком: «Почему ты не подождал меня, я ведь был всего в пяти минутах ходьбы от тебя».

Аллан смущенно оправдывался – это, мол, не причиняет ему никакого вреда, он приспособился подталкивать нарты без ущерба для себя, не ощущает никакой боли и нисколько не беспокоится за свою спину. И действительно, он ни разу не жаловался на какие-либо боли. Даже боль в колене, донимавшая его уже несколько лет, не возобновлялась. Во время гренландской экспедиции мы все трое страдали от растяжения связок, вывихов и болей в коленях. Помню, я шел замыкающим и видел, как хромают оба моих товарища. Я тоже хромал. Мы все трое двигались, как старики. И даже во время первого этапа нашего трансарктического путешествия мы иногда все четверо хромали.

Миновали 88-ю параллель. К этому времени солнце вернулось к нам, а Венера почти исчезла. Луна была видна, но стояла очень низко над горизонтом; потеплело до минус 37–40° С. По хорошему льду мы быстро продвигались вперед. Льдины были прочные, и впервые со времени несчастного случая с Алланом я начал верить, что ему, пожалуй, удастся пройти с Нами весь путь до Шпицбергена. В конце концов самая трудная и самая холодная часть путешествия осталась Позади.

Вначале мы проходили в среднем всего две мили в день, но, когда дни стали длиннее и мы втянулись, начали совершать более длинные переходы. Я послал радиограмму Максу Брюеру и просил не посылать «Цесну» со станции «Т-3» к 88-й или 89-й параллели, а подождать до тех пор, пока мы не достигнем полюса. Самолетам «Цесна» не часто приходится приземляться на Северном полюсе. И если это произойдет, то будет потрясающая реклама, демонстрирующая искусную работу летчиков авиации военно-морских сил США. Я объяснил Брюеру, что так как Аллан способен проделать весь путь, то зачем прилетать за ним, скажем, на 89-ю параллель, откуда до полюса всего 60 морских миль? Понадобится всего двадцать минут летного времени, чтобы очутиться на самом полюсе. Макс Брюер согласился со мной.

У меня никогда не было намерения обойти полюс со стороны Гренландии, хотя это был бы кратчайший путь от нашего зимнего лагеря до Шпицбергена. Однако наиболее благоприятное течение зарождается на сибирской стороне линии перемены дат, проходит через полюс и идет в Гренландское море, так что нам нужно было добраться до полюса для того, чтобы использовать попутный дрейф. Другими словами, если бы мы хотели обойти полюс, то должны были бы сделать это с восточной, то есть русской, стороны, а не с канадской. Покидая зимний лагерь, я твердо решил при всех обстоятельствах идти к полюсу. Если бы мы обошли его с канадской стороны, то очутились бы слишком близко к Гренландскому морю, которого мы стремились избежать: это самый опасный район во всем Северном Ледовитом океане – исходный пункт примерно восьмидесяти процентов всех льдов Северного Ледовитого океана, которые, приближаясь к Гренландскому морю, ускоряют движение и устремляются в Северную Атлантику.

Незадолго до того как мы покинули зимний лагерь, нам сообщили, что Хью Симпсон с женой и Роджером Тафтом должен вот-вот отправиться в экспедицию к Северному полюсу из Канады. Но мы не знали, когда он выйдет в путь, сколько груза возьмет с собой и когда предполагает быть на полюсе. Получив от Фредди дополнительную информацию, мы решили, что нам следует поторопиться, если мы хотим опередить моего старого товарища по санным экспедициям. По всей вероятности, они начали свой путь чуть-чуть южнее нас, но нам рано еще было радоваться, мы вполне могли столкнуться с обстоятельствами, которые заставили бы нас задержаться в пути. Например, у Аллана мог начаться рецидив или же мы могли застрять на всторошенном льду. Достаточно было Хью и его спутникам делать по 10 миль в сутки, и они догнали бы нас. Мы, правда, не верили, что они могут раньше нас достигнуть полюса, но нам все равно надо было торопиться, чтобы добраться до Шпицбергена к середине лета. Однако возможность оказаться побежденными послужила для нас дополнительным стимулом идти вперед, не щадя сил.

Каждый день мы примерно на полчаса увеличивали наши дневные переходы, чего при других обстоятельствах, вероятно, не сумели бы сделать. Однако, не зная где находится Хью и как быстро он идет, мы были до некоторой степени насторожены. Когда мы оказались всего в 60 морских милях от полюса, пришло известие, что Хью с трудом пробивается сквозь сжатый, всторошенный лед по ту сторону острова Элсмира и что он прошел от берега всего 27 миль. Мы ему очень сочувствовали. То же самое вначале было и с нами, когда мы покинули мыс Барроу, пытаясь добраться до полярного пака.

На пути от 89-й параллели до полюса мы были настроены оптимистически. Казалось, что теперь мы достигнем полюса, дело лишь во времени и в упорном труде. Самолет канадских военно-воздушных сил совершил первое в этом сезоне сбрасывание припасов, и благодаря пополнению нашего обычного рациона бифштексами, яйцами и пивом мы питались теперь, как лорды, поглощая, вероятно, 7000 калорий в день. Летчики канадских военно-воздушных сил, пролетая над нами, не забывали прокричать несколько ободряющих слов и сообщать состояние дороги впереди. На этот раз они сказали, что дорога не очень хорошая. Однако, когда мы очутились в тех местах, о которых они говорили, оказалось, что там вполне можно пройти. Мы испытали такое облегчение, словно нам сделали инъекцию какого-то возбуждающего средства (впрочем, не исключена была возможность, что плохая дорога начнется где-нибудь дальше). Нас все время преследовала мысль, что рано или поздно мы очутимся среди непроходимого льда, что мы должны будем остановиться или сильно сбавить темп. Однако в действительности ничего этого не случилось. Условия продвижения все улучшались и улучшались. Поверхность льда была настолько хороша, что несколько раз собаки пускались галопом – впервые за все время путешествия.

Примерно на половине пути от зимнего лагеря до полюса мы стали замечать, что ледяные поля не сильно взломаны; они представляли собой неразрывное ледяное поле, но на них были обширные места тонкого льда, и некоторые из этих участков превышали самые большие из виденных нами ранее замерзших разводьев. Отдельные участки тонкого льда имели милю в поперечнике. Казалось, Северный Ледовитый океан еще недавно весь был вскрыт, а затем неделю или две тому назад замерз.

В первые недели путешествия мы опасались двигаться по льду в шесть дюймов, который можно пробить двумя ударами ледоруба, впоследствии же мы шли по этому тонкому льду без всякого смущения. Когда мороз достигает 35–40° С, лед утолщается прямо-таки на глазах. Сейчас настолько холодно, что, пока проходишь замерзшее разводье шириной четверть мили, лед становится примерно на одну восьмую дюйма толще. Единственное неудобство этих поистине ровных участков состояло в том, что морской лед был несколько липкий. На нем не успел еще образоваться снежный покров и соль не успела осесть в процессе испарения. По этой гладкой поверхности мы двигались не быстрее, чем по всторошенной, но по крайней мере на нашем пути не было никаких препятствий. Достигнув противоположного края ровного поля, мы взобрались на уступ, с грустью думая, что это последнее гладкое пространство. Но оказалось, что, хотя перед нами было неровное ледяное поле, на самом деле мы двигались быстрее, так как снег здесь плотно слежался и нарты легко скользили по нему. Благодаря более широким полозьям нарты скользили по снегу, как лыжи, что помогло нам избежать многих препятствий. В прошлом году нам это никогда не удавалось: полозья врезались в снег, нарты заедало, так что при обходе препятствий приходилось трижды делать повороты. Бывало и так, что на самой лучшей твердой поверхности нам надо было поворачивать свои нарты на 180 градусов и идти назад, чтобы выбраться из тупика.

По мере приближения к полюсу такие обширные пространства открытой воды, промерзшей на глубину пять-шесть дюймов, попадались часто, а крупных скоплений торосов не было. На милю пути торосовых гряд здесь приходилось больше, но размеры их были меньше. Иногда на протяжении нескольких дней нам ни разу не приходилось прорубать себе путь сквозь торосовые гряды – ни большие, ни маленькие. Мы просто гнали собак к гряде, отцепляли постромки, перетаскивали нарты через нее и с грохотом скатывались на молодой лед по ту сторону этой гряды. Было очень весело. Мы двигались. Теперь ничто не могло помешать нам достичь полюса.

11 НА ВЕРШИНЕ МИРА

Первая попытка пересечь по льду Северный Ледовитый океан была совершена молодым норвежцем Бьёрном Стайбом в 1964 году. До этого путешествия ему мало приходилось бывать в полярных районах. Несколькими годами раньше он пересек на собачьих упряжках Гренландский ледяной щит и ездил на собаках в норвежских горах, но с плавучим льдом ему довелось встретиться впервые. В силу ряда обстоятельств он был вынужден организовать свою попытку поспешно, и ему очень не повезло. Он добрался до полярного плавучего льда, а затем до «Арлис-2» – американской научной дрейфующей станции, которая в это время находилась почти на полпути между островом Элсмира и полюсом и быстро двигалась к Гренландскому морю. Когда Стайб прибыл на «Арлис-2», чтобы пополнить запасы, лето было уже в разгаре, и ему пришлось отказаться от своей попытки и вернуться обратно на самолете.

Следующую попытку достигнуть полюса совершил Ралф Плейстед, страховой агент из Миннесоты. Его партия двигалась на моторизованных санях (этот вид транспорта очень распространен среди спортсменов в Канаде и на севере Соединенных Штатов). Как бы малы ни были мотосани, они, несомненно, оправдали себя. С полным грузом они идут так же быстро, как и собачья упряжка, и могут тащить примерно такой же груз. Их преимущество перед собачьей упряжкой состоит в том, что их легко отцепить от грузовых саней и в нужных случаях использовать для поездки на рекогносцировку местности. С другой стороны, как и при любом виде моторизованного транспорта, стоит только поломаться самой незначительной детали, и машина выходит из строя, если под руками нет запасных частей. Когда же вы имеете дело с собачьей упряжкой, то, потеряв одну собаку, вы теряете только одну девятую мощности.

Впервые я встретился с Плейстедом в Юрике, когда мы закончили первую половину тренировочной программы, готовясь к трансарктическому путешествию. К этому времени мы проделали около 700 миль и зашли в Юрику, чтобы пополнить запасы и немного отдохнуть перед продолжением тренировки. Первая попытка Плейстеда достигнуть полюса на мотосанях только что окончилась неудачей, и он через Юрику возвращался на юг. Это дружелюбный и великодушный человек, с которым у нас сложились хорошие отношения; поэтому я был очень рад, что его вторая попытка оказалась успешной. Он достиг Северного полюса в апреле 1968 года, в первое лето нашего путешествия по Северному Ледовитому океану, и оттуда Уэлди Фипс вывез его на своем двухмоторном «Оттере».

Успех Плейстеда, как мне думается, ничуть не умаляет наших достижений, ибо наш путь к Северному полюсу шел по самой длинной оси. Мы уже в два с лишним раза превысили расстояние, пройденное Плейстедом до полюса, и нам предстояло идти дальше на другую сторону полюса, в восточное полушарие, чтобы впервые пересечь по льду Северный Ледовитый океан. Таким образом, мы действительно были первопроходцами, между тем как путешествие Плейстеда можно было считать оригинальным лишь в технике передвижения. Мы послали ему искренние поздравления и теперь сами были близки к тому, чтобы поздравления получать.

Определение курса с помощью навигационного счисления в Северном Ледовитом океане не такое уж простое дело, когда лед дрейфует: если вы несколько дней совсем не видите солнца, у вас не будет точного представления о том, где вы находитесь. Вы приблизительно знаете, в каком направлении идете, но не знаете, куда дрейфует лед. Вы точно не знаете, как далеко ушли, так как вам пришлось делать много обходов. В Антарктике, где довольно плоская, однообразная местность, можно тащить за нартами колесо, которое отмечает пройденные мили. Но пользоваться им, двигаясь по плавучему льду Северного Ледовитого океана, невозможно: колесо погнется, не отметив и десяти миль. Так что здесь не остается ничего другого, как строить догадки. Обычно такие догадки бывали довольно правильными. В конце дня мы сравнивали предположения каждого из нас о пройденном расстоянии, и редко бывало, чтобы величины отличались больше чем на милю от средней цифры. При подходе к самому полюсу мы прибегли к навигационному счислению, пользуясь прятавшимся в густой дымке солнцем для общей ориентировки.

5 апреля мы разбили лагерь, будучи уверенными, что находимся не дальше двух миль от полюса. Всю ночь бушевал буран, совершенно скрывший солнце, и определить наше местонахождение не было никакой надежды. Однако рано утром ветер стих, небо прояснилось, выглянуло солнце, и каждые два часа я выходил из палатки и брал высоту солнца. Я не мог получить результаты своих определений: все таблицы были в палатке Аллана, и мне не хотелось его будить; позже утром будет достаточно времени, чтобы уточнить наше местоположение.

Я послал ее величеству королеве Англии следующую радиограмму:

«Имею честь доложить Вашему величеству, что сегодня, 5 апреля, в 7 часов по среднему гринвичскому времени британская трансарктическая экспедиция, судя по навигационному счислению, достигла Северного полюса спустя четыреста семь дней после выхода с мыса Барроу. Мои спутники по экспедиции Аллан Джилл, Кеннет Хеджес, майор МССВ, и доктор Рой Кернер, а также Чёрч, майор ВВС, наш радиосвязной на мысе Барроу, все здоровы, в хорошем настроении и полны надежд, что, двигаясь усиленными переходами и при некоторой доле удачи, экспедиция достигнет Шпицбергена в этом году ко дню летнего солнцестояния (Иванову дню) и, таким образом, завершит во имя нашей родины первый переход по льду Северного Ледовитого океана. (Подписал У. Херберт, руководитель экспедиции)»

Аллан пришел ко мне с вычисленным уже местоположением как раз в тот момент, когда я закончил передавать и выключил радио. Я был потрясен, узнав, что мы находимся в семи милях от полюса, а вовсе не в полутора. Сознавая, что нужно быть не дальше, чем в двух милях от полюса, чтобы иметь право сказать – по навигационному счислению он достигнут, мы немедленно упаковались, снялись с места и двинулись в путь – туда, где, по нашим словам, уже находились. Было около девяти часов утра. В нашем распоряжении было еще немало часов, прежде чем изменится дата по среднему гринвичскому времени, и мы могли рассчитывать, что успеем достигнуть полюса в тот же день, как сообщено в радиограмме.

Установление курса недалеко от полюса – задача нелегкая. Если ваше определение долготы не совсем точно, тогда момент прохождения солнца через ваш меридиан, то есть момент, когда лучи солнца направлены прямо на север, определен неверно, и в результате вы пойдете в неверном направлении. Само собой понятно, что, избрав неверный курс, вы увеличите свои ошибки в последующие моменты определения долготы. Определение азимута становится еще более ошибочным, и в результате вы все время движетесь вокруг полюса, пока не описываете почти полный круг. Именно так и случилось с нами в этот знаменательный день.

Мы тронулись в путь, прошли, по всей вероятности, семь миль и сделали привал. Установив теодолит, произвели грубое вычисление координат и обнаружили, что находимся все еще в семи милях от полюса. Это было невероятно. Мы потратили массу времени, чтобы добраться сюда, и находились все еще в семи милях от нашей цели. Время не терпит: через семь часов по среднему гринвичскому времени изменится дата. Мы не могли понять, в чем же наша ошибка. Как могло случиться, что мы прошли семь миль по направлению к полюсу, а находимся все еще в семи милях от него? Единственный возможный ответ состоял в том, что мы, вероятно, шли параллельно линии перемены дат и в результате миновали полюс. Пришлось согласиться, что мы допустили большую ошибку при определении азимута по координатам, вычисленным нами утром. И мы еще раз взялись за вычисления и тут-то нашли ошибку в определении долготы. Провели новую серию наблюдений, что отняло порядочно времени, и снова пустились в путь. Мы упорно шли три часа, опять установили теодолит и обнаружили, что находимся в трех милях к югу от полюса на нулевой долготе. Шпицберген был нашей конечной целью, и мы все еще на три недели отставали от графика, поэтому в сущности должны были идти дальше, а не возвращаться.

Но нельзя с чистой совестью говорить, что ты находишься на полюсе, если ты в трех милях от него, особенно в том случае, когда послано сообщение ее величеству, свидетельствующее, что, согласно навигационному счислению, полюс уже достигнут. Итак, мы снова двинулись в путь, держа курс точно по азимуту. Мы пробивались через каждую гряду торосов, оказавшуюся на нашем пути, прокладывая совершенно прямую линию на север. Но двигались медленно, а дрейф был против нас. Фактически мы почти не продвигались вперед: за четыре часа прошли меньше мили.

В отчаянии мы разгрузили нарты, устроили временный склад и взяли с собой лишь абсолютно необходимое, чтобы провести в лагере одну ночь. Это был риск – единственный раз за все путешествие пришлось пойти на такой риск. Но он оправдал себя. С более легкими нартами мы двигались быстрее и примерно через три часа решили, что находимся на полюсе, а возможно, даже за ним. Остановились, разбили палатки и произвели окончательное определение. Оказалось 89°59 . Мы были в одной миле от полюса на 180° з. д. Другими словами, мы побывали на полюсе и прошли за него. Но теперь дрейф был на нашей стороне, так что наверняка ночью нам удастся вторично пересечь полюс. Мы залезли в спальные мешки и уснули.

Отпечатки лап тридцати пяти эскимосских лаек, широкие следы четырех тяжелых нарт эскимосского типа и четыре пары человеческих следов, которые пасхальным утром 1969 года пересекли Северный полюс, остановились в миле за ним. Мы больше не искали то место, где брали в последний раз высоту солнца, и несколько часов отдыхали. Пока мы спали, наш лагерь медленно дрейфовал, и к тому времени, когда несколько часов спустя мы снова погрузили свое имущество на нарты и взяли курс на Шпицберген, полюс находился к северу от нас, но в другом направлении.

Не так-то легко было отыскать и определить эту точку. На Северном полюсе сходятся все меридианы восточного и западного полушарий и, куда ни направишься, везде будет юг. Температура была минус 37° С. Откуда дул ветер – с юго-запада или с северо-востока? Какой был день – воскресенье или суббота? А может быть, понедельник? Здесь этих понятий не существовало. Как-то странно было находиться в таком месте. И это место лежало на нашем пути от мыса Барроу до Шпицбергена, а для достижения его нам понадобилось тяжелых четыреста восемь дней.

Попытка стать ногой на полюс напоминала попытку наступить на тень птицы, описывающей над нами круги. Здесь все в движении – сложном и многократном. Поверхность у полюса, по который мы шли, в результате дрейфа сама движется по планете, вертящейся вокруг своей оси. Мы стояли приблизительно на этой оси и стоя засыпали, а собаки были усталые и голодные. Мы были слишком утомлены, чтобы отпраздновать наше прибытие на вершину этой сверхгоры, вокруг которой, кажется, движется солнце, описывая привычные круги, как заводной механизм.

Мы вытащили фотографический аппарат, приняли соответствующие позы и сделали тридцать шесть снимков с разной экспозицией. Нам пришлось бодриться, чтобы не казаться уставшими и озябшими. Четыре закутанные в меха фигуры сгрудились и приняли более или менее привычный вид, ибо какое другое доказательство нашего достижения полюса могли мы привезти на родину, кроме фотографии, на которой мы сняты в таких позах?

12 К ЗЕМЛЕ

8 апреля мы отставали от графика больше чем на 2° по меридиану, и у нас оставалось всего шестьдесят дней на преодоление по меньшей мере 600 морских миль. Мы сильно устали после изнурительных переходов при температуре от 40° до 45° мороза в течение последних шести недель. Наша диета в 5000 калорий была хорошо сбалансирована, но она была недостаточна. Я сообщил комитету в радиограмме от 8 апреля, что мы не в состоянии обеспечить необходимую скорость продвижения в среднем от 12 до 14 морских миль в день, если нам не удастся получить при каждом из ближайших двух сбрасывание с самолетов канадских ВВС по 500 фунтов говяжьего или бараньего мяса для собак и дополнительные продукты для людей. Нам нужно, чтобы калорийность дневного рациона была доведена до 6000 калорий. Было еще одно непременное условие – я просил комитет разрешить нам продолжать путь с меньшим грузом, избавиться от всего, что не было необходимым. Дальше в радиограмме говорилось:

«Необходимо принять меры к тому, чтобы обеспечить мясом собак и дополнительным питанием людей; ввиду большого расстояния от нас «Т-3» и многочисленности проблем, возникающих в настоящее время перед доктором Брюером при обеспечении снабжения этой станции, я намереваюсь бросить все инструменты и приборы, в которых нет необходимости, и двигаться к Шпицбергену вместе с Джиллом. Конечно, мы не бросим пленки и научные отчеты».

Не думаю, чтобы эта радиограмма была неожиданной для комитета, так же как, вероятно, не представляло неожиданности для Макса Брюера переданное ему в тот же день мое послание по этому же поводу. Комитет, как и Брюер, понял это по-своему: они решили, что главной проблемой для меня было, каким образом избавиться от заснятой пленки, приборов и научных отчетов, но сохранить при себе Аллана. Вот текст моего послания Брюеру:

«… Макс, с глубоким чувством благодарности я узнал о сделанном Вами некоторое время назад предложении помочь нашей экспедиции – послать два самолета „Цесна“, чтобы освободить нас от научных приборов, заснятой пленки и отчетов. Однако, принимая во внимание Ваши многочисленные затруднения со снабжением „Т-3“ и большое расстояние в 450 морских миль, которые, по всей вероятности, будут отделять нас от этой станции к 16 апреля, а также настоятельную необходимость для нас как можно скорее добраться до Шпицбергена и относительно незначительный вес пленки и приборов, которые могли бы забрать у нас самолеты (снаряжение для Ламонтской экспедиции с разрешения доктора Ханкинса было оставлено в зимнем лагере), – учитывая все это, я полагаю, что сложную и дорогостоящую операцию по высылке двух самолетов „Цесна“ теперь нельзя считать оправданной. Конечно, это будет горьким разочарованием для Джафа Реннера, который столь терпеливо ожидал на мысе Барроу начала этой операции в полной готовности присоединиться к нам для замены Аллана. Джаф следил за нашим продвижением с огромным интересом и сочувствием и, несомненно, с некоторой завистью, когда мы преодолевали эти последние несколько миль к полюсу…»

С тех пор как в сентябре прошлого года с Алланом произошло несчастье, он сейчас впервые вздохнул с облегчением. За все это время он никогда не представлял себе возможность рецидива подобно человеку, жаждущему сочувствия или поблажек. Зимой он очень усердно занимался физическими упражнениями, предписанными ему Коном, и старался все же зря не перегружать свою спину, хотя понимал это весьма своеобразно.

Конечно, кроме смещения диска, есть множество других способов затруднить себе жизнь во льдах Северного Ледовитого океана. Вы можете, например, сжечь свою палатку. Это нетрудно, и я удивляюсь, что случается это нечасто. Нужно только выйти из палатки, как это сделал Аллан в первый день после того, как мы очутились на другой стороне полюса по пути домой. Он вышел из палатки, чтобы испытать надежность хорея, который он только что смастерил. Фриц еще раньше вышел из палатки и начал сверлить дыру во льду, чтобы измерить его толщину. Не помню сейчас, кто из них заметил дым, выбивавшийся из-под конька палатки, но они проявили оперативность и сумели все, же спасти кое-какую одежду; а, проработав без перерыва до двух часов дня (мы обыкновенно двигались ночью, сместив время на двенадцать часов), они смогли настолько хорошо залатать палатку, что она выдерживала все, кроме самых резких ветров.

9 апреля, когда мы находились на 89°17'с. ш. и 09°00 в. д., нас заметили с самолета метеорологической службы ВВС Соединенных Штатов. Бортрадист появился на нашей частоте, еще когда мы находились примерно на 88° с. ш. на пути к полюсу от мыса Барроу, и спросил, есть ли у нас дымовые ракеты.

– У меня есть кое-что получше, – сказал я. – Я включу эллиотовский приводной маяк.

Мы очень мило поболтали (что стоило нам лишнего часа кручения ручного генератора) и были приятно удивлены, услышав, что на борту самолета находится полковник Джо Флетчер. Американская дрейфующая станция «Т-3», известная также как Флетчеровский ледяной остров, названа в его честь; он был первым летчиком, обнаружившим в 1952 году этот ледяной остров и совершившим на нем посадку. «На меня произвело большое впечатление то, что я услышал по радио», – сказал он впоследствии, приземлившись на авиационной базе Соединенных Штатов в Милденхолле в Англии. «Они, несомненно, на редкость компетентные и очень подготовленные для выполнения своей задачи люди. У них хорошая организация дела, а их радиотехника безупречна».

В числе многих тем, которые представляли для нас взаимный интерес и обсуждались нами, когда самолет обнаружил нас и кружил над нами, был также и маршрут их полета. Я с интересом узнал, что самолет службы погоды пролетает по этому пути один раз в день – один день из Европы на Аляску через Северный полюс, а на следующий день возвращается той же дорогой. От полюса они летят на юг вдоль тридцатого восточного меридиана, пока не оставят за собой Северный Ледовитый океан, и их расчетное время пролета над полюсом обычно отклоняется лишь на несколько минут. Это заставило меня задуматься. При плохом распространении радиоволн, с которым мы в это время столкнулись, и перспективе еще более тяжелых условий радиосвязи, по мере того как мы будем удаляться от Фредди, было бы, пожалуй, целесообразно договориться о поддержании связи с военно-воздушными силами США.

В течение нескольких дней я не разрабатывал детального плана решения этой проблемы, так как для этого надо было установить, какой путь подхода к Шпицбергену лучше избрать; нужно было хорошенько подумать и собрать множество дополнительных сведений. Тем временем мы слегка изменили свой курс и направились к 30 меридиану восточной долготы; отсюда путь к Шпицбергену короче. Мы сочли более удобным с навигационной точки зрения избрать какой-либо меридиан и все время держаться его. Я в эти дни отправил несколько радиограмм, запрашивая последние данные о состоянии погоды и льда у северных берегов Шпицбергена и прогнозы на ближайшее будущее.

Много лет назад, разрабатывая основной план экспедиции, я подробно изучал ледовые условия в районе Шпицбергена, однако они сильно меняются из года в год и даже с недели на неделю в то время года, когда лед начинает вскрываться. Неофициально я договорился также с летчиками метеорологической службы и получил разрешение вызывать их через день по радио, чтобы после их облета ледовой местности получать от них сведения о состоянии ледовых условий непосредственно к северу и на расстоянии 60 морских миль прямо к югу от нас. Так как летчики не совсем разбирались в том, какие ледовые условия мы считаем легкими и какие тяжелыми, то для нас было целесообразнее получать описание ледовых условий, какие они видели из своего окна, и, таким образом, иметь возможность самим судить о том, насколько сравним лежащий перед нами путь с тем, который мы уже прошли.

Военно-морская авиация США регулярно проводила полеты вдоль нашего маршрута. И на основании их данных и сведений, получаемых с помощью метеорологических спутников и распространяемых Океанографическим управлением США, а также данных прогнозов специалистов по вопросам концентрации и движения льда, я решил, двигаясь к Шпицбергену, избрать такой путь, который шел бы параллельно большим разводьям и обеспечивал достаточную степень безопасности, если бы на завершающих этапах нас задержали непредвиденные обстоятельства или несчастный случай. Этот путь привел бы нас к самой северной группе островов – островам Шеойане, находящимся в 20 с лишним милях от необитаемой, но полной всяких запасов норвежской хижины у Депоттодена на Северо-Восточной Земле (о-ва Шпицберген). Я сообщил Фредди и комитету, что в том случае, если наше радио откажет, мы будем каждый день от 7.00 до 7.05 по среднему гринвичскому времени включать приводной маяк и двигаться к югу вдоль 30 меридиана восточной долготы, пока не достигнем 83° с. ш., где изменим курс и направимся прямо к острову Фипса и ступим на твердую землю примерно 3 июня. Я послал Фредди и комитету пересмотренный график предположительных дат достижения нами каждого следующего градуса широты вплоть до выхода на сушу; мною была послана радиограмма также в Оттаву начальнику главного штаба канадских вооруженных сил, в которой я изложил свой план на случай возникновения непредвиденных обстоятельств. За пятнадцать путевых дней, после того как нами был покинут полюс, мы прошли 220 морских миль и продвинулись на добрых 3° широты. Если в ближайшие пятнадцать дней условия пути останутся такими же, мы могли бы с достаточным основанием ожидать, что к 10 мая, когда назначено очередное и последнее сбрасывание пополнения запасов самолетами канадских военно-воздушных сил, мы будем находиться на 84° с. ш. Продолжая продвигаться теми же темпами, мы, согласно графику, совершим выход на сушу у северных берегов Шпицбергена примерно 4 июня:

«Мы намерены сделать все возможное для достижения этой цели. Однако, несмотря на благоприятный дрейф льда, который поможет нам хотя бы в конце нашего путешествия, когда остается проделать последние 200 морских миль, было бы нереально ожидать, что метеорологические и ледовые условия останутся такими же хорошими и в мае, какими они были в начале апреля. В самом деле, по сведениям метеорологической авиации Соединенных Штатов, совершающей ежедневные полеты вдоль 30 меридиана восточной долготы, ледовые условия к югу от 86° с. ш. ухудшаются, а на основании норвежских источников можно ожидать, что плавучий лед у северных берегов Шпицбергена сильно разрушен.

Поэтому надо быть готовыми к непредвиденным обстоятельствам. Для этого необходимо получить еще одно пополнение наших запасов с самолета 4 июня или около этого времени – легкие сани, которые могли бы тянуть люди, надувную резиновую лодку, продукты и жидкое топливо в достаточном размере для путешествия еще около тридцати дней. Подробнее о наших нуждах я передам в отдельной радиограмме через сэра Вивьена Фукса и в канцелярию вашего авиационного атташе в Лондоне. В этой радиограмме я хочу их заверить, что одного дополнительного сбрасывания припасов вполне хватит для преодоления самых непредвиденных обстоятельств до выхода на сушу и благополучной встречи с английским военным кораблем «Индьюренс» примерно 24 июня.

Я думаю, что дополнительное сбрасывание должно быть произведено эскадрильей № 435, ибо эта эскадрилья, так квалифицированно и с таким энтузиазмом помогавшая нашей экспедиции на протяжении всего перехода, будет считать свою помощь неполной и свою миссию, как и нашу, неудавшейся, если мы не сумеем достичь намеченной цели».

О трудностях ледовых условий, с которыми мы столкнулись в этот период, нельзя судить по темпам нашего продвижения, если не учитывать множества чисто психологических факторов. На этом этапе мы обладали значительно большим опытом в санных переходах по Северному Ледовитому океану, чем любой из наших предшественников. Нам пришлось провести четырнадцать месяцев на плавучем льду и успеть привыкнуть к виду, шуму и подвижкам льда. Мы пережили там четыре времени года и, несмотря на многочисленные препятствия и срывы наших планов, достигли полюса, двигаясь вдоль самой длинной оси.

Мы получили множество поздравительных радиограмм, которые, правда, были в какой-то мере преждевременными, но они явились хорошим стимулом, побуждавшим нас продолжить путешествие и довести его до конца.

Стало теплее, мы теперь легче управлялись с собаками и могли проводить в пути больше времени. Преодолев не поддающиеся описанию тяготы, мы заканчивали переход к определенному часу, который устанавливали каждый день утром, когда еще сохраняли запасы своего тепла и были полны энергии. Но с каждым повышением ртутного столбика, с каждым признаком, указывавшим на приближение лета, росло и наше беспокойство, которое могли ослабить только успешно преодоленные мили, мили и мили. Начался бег наперегонки с весной, бег, протекавший в невероятно невыгодных для нас условиях, и победа будет только в том случае, если нам удастся довести до предела физическую выносливость собак и нас самих. Напрягая все силы, двигаясь вперед по местности, где быстро идти могли только люди, у которых более мощный стимул, чем голый соблазн добиться шумного успеха, мы упорно шли милю за милей, зная, что от этого зависит теперь и сама наша жизнь.

Шесть дней у нас не было радиосвязи; утром 16 апреля я включил радио в надежде связаться с самолетом «Геркулес» канадских ВВС, который по плану должен был сегодня сбросить нам пополнение запасов. К этому времени у нас оставался лишь однодневный запас продовольствия и топлива. Командир «Геркулеса» и Тони Доу, корреспондент газеты «Санди таймс», прекрасно знали об этом. В корреспонденции тогда сообщалось о нас:

«…они разбили лагерь на льду, в 80 милях от последнего известного нам места, и надеялись, что самолет их отыщет, так как слишком хорошо знали, какая судьба их ждет, если они затеряются во льдах без пищи и топлива. Напряжение чувствовалось даже в голосе Херберта, когда я слушал его по радио на борту „Геркулеса“. Голос сначала звучал ровно, натянуто, сухо, но постепенно прорвалось облегчение, и я услышал более знакомые мне веселые нотки. Он сказал: „Мы так рады, что слышим вас. У нас не было радиосвязи и, честно говоря, мы не надеялись услышать самолет“.

Командир самолета Роннинг и его экипаж из дислоцированной в Эдмонтоне 435-й эскадрильи канадских военно-воздушных сил разделяли эту радость Уолли. Они вылетели с американской базы, расположенной в Туле на северо-западном берегу Гренландии, с невыполнимым на первый взгляд заданием. Условия радиосвязи были ужасными, а без связи с экспедицией им пришлось бы облететь сотни миль льда в поисках крошечных фигур людей и лаек среди обманчивых теней на этой безбрежной ледяной пустыне. В течение сорока минут мы обследовали район между 88-й и 89-й параллелями, как вдруг в радиоприемнике послышался голос Херберта. Он сказал, что его координаты 88° с. ш. и 30°в. д. Командир Роннинг запросил погодные условия, и Херберт ответил: «Погодите… Я высуну голову из палатки…» Через несколько секунд раздалось: «Ясное голубое небо и мертвый штиль». Кто-то из участников экспедиции зажег сигнальный огонь, и мы внезапно заметили красную точку на льду примерно в семи милях от нас. Приблизившись, мы отчетливо определили красную точку, словно кляксу на чисто выбеленной стене, – первое цветное пятно, увиденное нами за три часа полета над Арктикой. Для первого сбрасывания «Геркулес» снизился до 350 футов. Грузовой люк раскрылся. Члены экипажа прислушивались к отсчету, доносившемуся из командирской кабины: «Пять, четыре, три, два, один…» и наконец «ноль» – последний ремень, удерживавший тщательно упакованную палатку, был перерезан… Когда путешественники распаковали внизу палатку, они нашли внутри этикетку «Не курить», вложенную туда ребятами из авиационной школы связи, находящейся в Риверсе (штат Манитоба). Они починили палатку, которой пользовались участники экспедиции во время тренировочного похода в Гренландии. Эта палатка предназначалась для замены той, которая сгорела в один злосчастный день, когда экспедиция находилась уже по эту сторону полюса. При последующих двух заходах были сброшены обычные запасы: двадцать три ящика корма для собак, пять ящиков рациона для людей, двадцать четыре галлона жидкого топлива, печи, ледорубы и в дополнение к этому специально посланные учениками авиационной школы связи двенадцать бифштексов, двадцать четыре банки пива, свежие фрукты. Затем «Геркулес» набрал высоту 900 футов для последнего захода – были сброшены новые нарты взамен разбитых в пути по неровному льду еще на пути к Северному полюсу. Сейчас путешественникам предстояло пройти еще немало миль по торосистому льду. Впереди на их пути приблизительно на полмилю простиралась ледяная гряда, представлявшая для них серьезное препятствие. Им придется прорубать извилистую тропу, сделать ее достаточно широкой, чтобы нарты могли пройти среди торосистого льда, – изнурительная работа при 30° мороза. Когда мы улетали, командир самолета Роннинг так расценил ледовые условия: «Мне крайне неприятно свидетельствовать об этом, но на протяжении ближайших 50—100 миль лед, видимо, очень неровный». Херберт ответил: «Это плохие новости». Более благоприятные ледовые условия, с которыми партия столкнулась, пройдя полюс, очевидно, кончились. Они прошли от полюса 140 миль меньше, чем за две недели, и находятся сейчас примерно в 600 английских милях от Шпицбергена, до которого они надеются добраться к середине июня, до вскрытия льдов. Херберт сказал мне: «С тех пор как мы покинули полюс, ничто нас не задерживало, пока мы не остановились вчера вечером, чтобы подготовиться к принятию груза, сбрасываемого вами. Когда радиосвязь прервалась, мы решили, что нам надо торопиться и идти вперед, не щадя сил. В это время на открытом воздухе мы находились по двенадцать часов в день, и десять из них в движении. Нам надо сохранить взятый темп, чтобы не отстать от графика. До следующего сбрасывания пополнения предстоит пройти еще пять градусов (345 английских миль) за двадцать пять дней. Если судить по сообщениям разведки о ледовых условиях впереди, задача предстоит тяжелая». Прежде чем пропала слышимость, мы пожелали Херберту успеха. Это были, вероятно, последние слова, услышанные им из внешнего мира, до того как через несколько дней радиосвязь снова улучшилась».

Другая статья несколько хуже информированного корреспондента появилась 21 апреля в «Ньюсуик»:

«На этой неделе британские военно-воздушные силы попытаются произвести сбрасывание с воздуха новой палатки и других вещей для экспедиции, очутившейся в ледовом плену. В Лондоне уже ходят слухи, что британским военно-воздушным силам вскоре будет предложено вывезти всю экспедицию, но тридцатичетырехлетний Уолли Херберт, руководитель партии и самоотверженный исследователь, все еще настаивает на том, что он и его спутники смогут закончить свой путь до наступления неумолимо приближающегося срока. „В этом путешествии нам будет не слишком уютно“, – признается Херберт и со сдержанным спокойствием, необходимым ответственному начальнику, добавляет: – „Но мы как-нибудь справимся“.

26 апреля мы достигли района очень подвижного льда и впервые за все время оказались в таком положении, что чуть было не потеряли нарты с собачьей упряжкой. Аллан шел тогда впереди. Он и Фриц ледорубами прокладывали путь сквозь торосистую гряду, продвигаясь к полосе ледяных глыб и битого льда, которая, хотя и пропиталась водой, была неподвижна. По ту сторону полосы битого льда находилась еще одна гряда; в то мгновение, когда Аллан вступил на эту полосу, лед затрещал. Я подбежал к Аллану и стал помогать ему пробраться до дальней ледяной гряды, но едва нам удалось благополучно перевести собак на противоположную сторону, как битый лед «закипел» и льдина, на которой мы стояли, накренилась под углом 30°. Надо было немедленно сделать выбор между моими нартами и нартами Аллана. На моих были радио, геофизические отчеты Аллана, дубликат отчетов Фрица, несколько комплектов навигационных приборов (другой комплект находился на нартах Аллана), таблицы, теодолит и половина использованной и неиспользованной пленки. Мы решили бросить нарты Аллана, обрезав постромки его собак, а я тем временем стал пробираться обратно по вздыбленным скользким глыбам и ледяному месиву, чтобы спасти свою упряжку. Вся льдина пришла в движение и трещала. Ценой отчаянных усилий Кену, Фрицу и мне удалось вывести три наши упряжки из того места, где им грозила опасность, и перескочить через трещины на несколько большую по размерам льдину. Аллан, предоставленный самому себе, обнаружил, что он отрезан от соседней льдины расщелиной; она была футов 14 глубиной, и дно ее представляло плотную шугу. Я вернулся, чтобы помочь ему, а Кен и Фриц принялись отыскивать какую-нибудь другую дорогу, на которой мы все четверо могли бы соединиться. Битый лед находился в постоянном движении. Несколько раз мне казалось, что я нашел безопасную переправу, но стоило мне ступить на нее, как лед вокруг вскипал: зеленые глыбы величиной с одноэтажный дом поднимались из мешанины обломочного льда и с глухим шумом снова опускались в ледяную кашу. Мы выбрались оттуда с большим трудом с помощью собак и, сделав крюк в милю с лишним по растрескавшимся льдинам, нашли в конце концов путь к более безопасной местности к югу от нас.

Разводья и трещины ставили перед нами трудные задачи, и нам приходилось делать много длинных обходов, чтобы продвигаться к югу. Вновь открывшиеся разводья замерзали теперь не сразу. Было много признаков, указывающих, что лето наступит рано, – тонкий лед на более крупных разводьях темнел и становился мягким. Нарты проваливались в лужи по несколько раз в день, но тем не менее именно в этот период мы совершали самые длинные переходы. Препятствий встречалось мало: местность все время была довольно ровной. Преодолев мелкие препятствия, мы обычно попадали на прочные льдины; обходы не отнимали много времени. 2 мая мы прошли 23 морские мили и к концу дня были на 84°53 с. ш. и 31°1 в. д. Иногда мы находились в движении по двенадцать часов и к концу каждого дня чувствовали себя смертельно усталыми и голодными.

10 мая мы добрались до 83° с. ш. – того места нашего пути, где мы должны были повернуть и направиться к земле. В этот день самолет эскадрильи № 435 произвел последнее сбрасывание припасов, блестяще выполнив свое задание. На высоте 15 000 футов он принимал сигналы нашего маяка на расстоянии 50 миль от нас, но, спускаясь, терял их, и, как всегда, мы наводили его на себя, прислушиваясь к звукам моторов и указывая направление по радио. В тумане он снизился до 250 футов и, грохоча над нами, в два захода сбросил свой груз. При каждом заходе самолет показывался нам не больше чем на пять секунд. Командир корабля видел свою цель всего какую-то долю секунды, но все парашюты опустились в пределах лишь сотни ярдов от цели.

С этого времени почти каждый день были туманы, но на иное не приходилось и рассчитывать, так как на Северном Ледовитом океане май – месяц туманов. Спотыкаясь, мы шли вперед в белесой мгле, проваливались в невидимые ямы, двигались по небольшим льдинам; мы все время держали курс по компасу, минуя какие-то загадочные туманные очертания, которые вырастали, затем уменьшались и наконец совсем исчезали.

Мы вставали в 15.00 и шли всю ночь; днем, когда температура повышалась до минус 7 °C, мы спали на нартах под открытым небом. 22 мая вместо сплошного льда повсюду простирался битый лед и впервые с лета 1968 года мы ощутили запах моря. Природа внезапно пробудилась. За последние три дня мы заметили на нашем пути сорок три птицы, относящиеся к шести разным видам, наткнулись на свежие следы белого медведя, видели тюленей и стадо из шести нарвалов. Разнообразия фауны надо было ожидать, ибо мы находились тогда всего в 50 милях от ближайшей земли и приближались, следовательно, к линии глубин в 100 морских саженей.

Назавтра при хорошем дневном переходе мы рассчитывали увидеть остров Фипса – через пятнадцать месяцев после того дня, когда мы потеряли из виду мыс Барроу, находящийся по другую сторону Северного Ледовитого океана. Правильно ли мы шли?

К югу от 83-й параллели темные отблески у основания облаков, как на карте в натуральную величину, показывали все крупные разводья в пределах 10 миль от того места, где мы находились. Мы шли параллельно самым большим разводьям, и нам приходилось переправляться только через более узкие каналы, которые их соединяли. Если бы мы приближались к Шпицбергену любым другим путем, это было бы безумием, так как то, чего мы сами не могли заметить по отражениям в облаках, подтверждалось, когда временами облачная завеса распахивалась и метеорологические спутники видели внизу вскрытие ледяного покрова.

13 ПОДХОД К ЗЕМЛЕ

23 мая мы увидели землю. Был прекрасный весенний день, на небе ни облачка, если не считать облаков на горизонте над землей. Это был также первый день, когда нас потревожили белые медведи. Чета белых медведей плелась позади нас, но нам удалось отпугнуть их. С того времени нам то и дело попадались на пути к земле эти животные. Они стали угрозой для нас. Каждый день мы видели по меньшей мере двух особей. В это же время чаще, чем прежде, стал встречаться вскрывшийся лед. С появлением сжатий льдины сильно разрушались. Поверхность льда становилась неровной, а вокруг почти всюду была шуга. Трудно было сказать, удастся ли нам вообще добраться до твердой земли. Сезон санного пути кончился, и мы двигались с такой быстротой, на какую только были способны. И все же мы делали лишь от 8 до 10 миль в день.

Прошло много времени, прежде чем земля приблизилась, и часто лед, небо и горизонт сливались друг с другом. Когда погода прояснялась, мы ожидали, что увидим землю гораздо ближе, но она была все так же далеко. Мы шли и шли, но, казалось, совсем не продвигались вперед. Развлечение вносили только белые медведи, и мы убили трех за последние три дня. Иногда они появлялись с подветренной стороны, но обычно подходили сзади и увязывались за нами. Однажды медведь появился в тот момент, когда Фриц оказался в затруднительном положении: он пытался перебраться через полосу ненадежного хрупкого льда. На льду кое-где образовались углубления, заполненные застоявшейся водой. Собаки, увидев неожиданно подошедшего медведя, моментально свернули в сторону и стянули нарты в воду. Нарты лишь закачались на воде, но не затонули. Их удалось вытащить с большим трудом. Медведь, не обращая ни на что внимания, постепенно приближался; Фриц не знал, как поступить: то ли выстрелить в него из ружья, то ли «выстрелить» из фотоаппарата. Собаки других упряжек пришли в неистовство, управлять ими стало трудно. У нас было только три ружья, один из четверых не имел средства защиты – в данном случае это был я. У меня был фотоаппарат с телеобъективом, и я делал снимок за снимком с такой быстротой, на какую только был способен. Однако медведь шел навстречу головным нартам, а Фриц и Кен стояли впереди своих собак. Аллан был непосредственно за ними и удерживал свою упряжку в повиновении, я же находился сзади и снимал всю эту сцену. Фриц и Кен несколько раз выстрелили, но медведь не уходил и продолжал приближаться. Он в сущности не нападал – он просто шел и шел. Иногда нам приходилось убивать медведей, иначе они подошли бы вплотную и покалечили бы нас, но мы никогда не знали, как близко они подойдут, прежде чем повернут и удалятся (если они действительно удалятся).

Убить белого медведя – дело нелегкое. Мы никогда не стреляли в голову, никогда не рисковали стрелять поодиночке и нацеливали на него одновременно по меньшей мере два ружья или даже три. Для нас это был не спорт, а серьезное дело. Мы убивали, чтобы защитить себя и собак, а также чтобы получить пищу для собак, но последнее было отнюдь не главным, так как в это время еды у нас хватало.

Медведи могут вызывать двоякое чувство в зависимости от расстояния, на котором они находятся от человека, – изумлять своей красотой или пугать вас. Когда они вдали, вас прежде всего очаровывает их могучая сила и красота, но когда они подходят все ближе и ближе, то их грозный вид порождает у вас страх. Эти медведи с совершенно бесстрашным видом движутся иноходью прямо на человека. Время от времени они небрежно оглядываются через плечо, как будто ничем не интересуются, но продолжают идти по направлению к вам. Они не смотрят вам в глаза, а идут и иногда подходят очень близко. Прошлым летом белый медведь очутился среди наших собак и причинил им вред. В двух-трех других случаях, когда медведь направлялся к собакам, нам удалось его прогнать.

Мы не могли рисковать и шедшего нам навстречу медведя сразили наповал, когда он был футах в пятнадцати от нас. Ближе к белому медведю я не хотел бы находиться, и мы решили впредь убивать всех этих животных, которые подойдут к нам на расстояние 20 футов, хотя раньше мы всегда пытались их отпугнуть. Мы пробовали различные приемы. Однажды мы все четверо с тремя ружьями на всех пошли навстречу белому медведю, производя как можно больше шума. Но медведь продолжал приближаться. Так как мы шли навстречу друг другу, то расстояние между нами сокращалось быстро. Поступать так далее было бы нелепо. Нам следовало придумать что-нибудь другое, чтобы отпугнуть его.

Белые медведи, по-видимому, боятся людей и собак. Большая часть их бродит повсюду по ледяным просторам, но здесь они как будто сосредоточены вдоль всего побережья Северо-Восточной Земли. Вероятно, охотятся на них в основном летом вблизи северо-западного берега Шпицбергена в открытой воде. А здесь кругом плавучий лед, и суда в эти места не заходят.

Убив белого медведя даже в порядке самозащиты, мы считали неразумным бросать его и поэтому вынуждены были разделать мясо медведя на корм собакам. Это заняло несколько часов и оказалось для всех нас очень тяжелой работой. Но теперь у собак возникла ассоциация между идущим белым медведем и мясом, и начиная с этого времени, как только показывался медведь, их невозможно было удержать. Они приходили в настоящее неистовство, и мы с трудом с ними справлялись.

На следующий день утром, 27 мая, мы вышли на более молодой лед и очень быстро продвинулись вдоль разводья, сделав большой переход. Накануне нам пришлось идти по очень неровному, трескающемуся льду. Повсюду виднелись следы медведей – сотни следов шли буквально во всех направлениях. Можно было видеть, как след приближался к разводью и тут где-то исчезал, затем снова появлялся, и там, где медведь с трудом взбирался на лед, оставались отпечатки его когтей.

Наконец после четырех– или пятичасового перехода мы увидели остров Фипса. Зрелище это было чудесным. Небо над нами было затянуто облаками, но к юго-востоку оно было голубое; переливаясь, свет создавал великолепное зрелище. В солнечном свете сиял остров Фипса. Над ним было голубое небо.

Весь лед между нами и островом Фипса был бледного серовато-голубого цвета, а небо – цвета очень темной сероватой сепии, переходившего над островом в великолепную голубизну. По-моему, таким красивым мы остров Фипса больше никогда не видели. Хорошая дорога тут кончилась, и мы с трудом прокладывали себе путь через сильно всторошенный лед. Пересекая едва проходимую ледовую гряду, мы увидели кровавые следы: белый медведь тащил тюленя из соседнего разводья. Он проволок его ярдов 50, перетащил через гряду высотой примерно 15 футов на другую сторону и там… запировал. От тюленя осталось только несколько костей. Собаки, учуяв запах крови, устремились по следу, и их уже нельзя было удержать. По ту сторону гряды мы очутились на другой льдине, которая простиралась до горизонта. Вдали мы не видели уже никаких признаков ледовых гряд – только остров Фипса, залитый ослепительным светом.

Теперь мы были милях в семи от острова, пройдя добрых четыре мили прекрасной дорогой по совершенно ровной льдине. Это навело меня на мысль, что мы, возможно, достигли припая и сегодня без особого труда доберемся до твердой земли. Впервые за все путешествие я подумал, что мы добьемся своей цели. (Однако, пока мы фактически не вступили на землю, нельзя было быть абсолютно уверенными, что нам это удастся, так как лед все время был в движении и всякое могло случиться.)

Аллан и Кен были далеко впереди. Аллан шел первым; спина совсем не донимала его, и нелепо было держать его все время третьим номером, когда он прекрасно мог идти впереди. Я едва видел его вдали, а Кен держался за ним. Фриц и я двигались параллельно на расстоянии ярдов двадцати друг от друга и разговаривали. Так, сидя на нартах и болтая, мы ехали почти час, затем заметили, что начинаем приближаться к Аллану и Кену. Они находились в трех или четырех милях от острова Фипса и, очевидно, встретили какое-то препятствие, так как стали сворачивать вправо. Приблизившись, мы поняли, в чем дело: оказалось, что льдина кончилась. На остров Фипса мы не попадем. Огромная полоса воды и ледяной каши отделяла его от нас. Нам оставалось только двигаться вдоль края разводья. Мы прошли несколько миль, наконец решили свернуть и пойти по битому льду и… будь что будет.

В это время Аллана сильно напугал белый медведь. Обычно у Аллана не было при себе ружья. Я только несколько раз видел его с ружьем в руке, и это бывало большей частью тогда, когда я фотографировал. Аллан испытал настоящее потрясение. Белый медведь появился внезапно, когда Аллан шел далеко впереди Кена и в качестве орудия защиты у него была только парашютная ракета. Он вытащил ракету из своего мешка и нацелил ее в медведя. Медведь ушел, что крайне удивило нас. Прицелившись аккуратно, Аллан мог попасть в медведя, испугать его и обратить в бегство, однако ракета могла и не оказать никакого действия.

В тот вечер после длинного санного перехода остров Фипса казался нам совсем близким, и мы понимали, что надо искать какие-то пути, чтобы как можно скорее попасть на него. Мы вышли на битый лед и с огромным трудом продвинулись мили на полторы. Один раз мои нарты перевернулись, неудачно столкнувшись с ледяной глыбой, и аккуратно опустились вверх дном в лужу талой воды. Кинокамеры и пленка лежали на нартах поверх всего груза, так как это было для них, несомненно, самое безопасное место. Когда я укладывал поклажу на нарты, мне не приходило в голову, что нарты могут перевернуться вверх дном и ящик окажется в воде, а остальная кладь – над водой. Извлечь нарты стоило адского труда, но в конце концов, основательно повозившись, мы сумели поставить их на полозья. К счастью, ящик с кинокамерой был герметически закрыт; предосторожности ради мы для изоляции выложили его внутри резиной.

Этим вечером мы оказались на маленькой плоской льдине ярдов 150 в поперечнике. Разбили лагерь, поели и решили спать под открытым небом. Установили несколько столбов, маркировочные флаги и направили их на определенные ориентиры на острове Фипса, чтобы можно было определить наше движение по отношению к нему. Примерно через час после того, как мы остановились лагерем на льдине, обнаружили, что движемся с угрожающей быстротой мимо острова Фипса. Мы тогда находились уже в каких-нибудь полутора или двух милях от ближайшей точки острова и за это время даже чуть-чуть приблизились к нему, но нас уносило дрейфом мимо него. За ночь, примерно за восемь часов, нас унесло миль на шесть. Это вселяло тревогу. Если бы мы плыли параллельно острову Фипса, было бы не так плохо; но мы слегка приближались к нему, и весьма вероятно, что мы ударимся о его дальнюю оконечность. При этом льдина, конечно, расколется на части.

Ближайшие льдины были ярдах в 200 от нас, а перебраться по разделявшей нас ледяной каше казалось невозможным. Вернуться назад мы тоже не могли. Пришлось оставаться на месте. Ночью спали не слишком хорошо и все время просыпались. Просыпаясь, я бросал взгляд на остров Фипса, который, казалось, становился все ближе и ближе. Теперь уже были видны возвышавшиеся на нем скалы. К завтраку мы находились в четверти мили от острова, но двигались очень быстро. На глаз казалось, что столкновение неизбежно. Тут же совершили разведку, чтобы убедиться, не удастся ли нам покинуть льдину, но это было невозможно. Вокруг нас тянулись сплошные лужи, и не оставалось никаких надежд перебраться на другую льдину. В течение пяти часов нам ничего не оставалось, как сидеть и ждать, что произойдет.

К северо-западу от острова Фипса, милях в пяти от него, находился островок. Тогда мы не знали его названия, но впоследствии выяснилось, что то был остров Литл-Блэкборд. Основной дрейф льда шел между этим островом и островом Фипса. Когда наша льдина приблизилась к проливу между двумя островами, мы сообразили, что там может образоваться какое-то скопление плавучего льда. Это было чисто теоретическое предположение, и мы решили: «Хорошо, будем готовы». В то мгновение, когда все льдины, столкнувшись, соприкоснутся, мы пойдем. Так и произошло, как предполагали, – случайно ли или потому, что мы рассуждали здраво, можно только гадать. Едва мы очутились посредине между двумя островами, как все льдины, пробиваясь вперед, действительно сгрудились. Мы воспользовались этим, немедленно покинули нашу льдину и направились на северо-запад к Литл-Блэкборду. К тому времени стало ясно, что на остров Фипса нам не попасть. Мы уже миновали его. У нас были резонные основания идти к острову Литл-Блэкборд, но, начав перебираться через движущийся лед, мы вскоре обнаружили, что на нашем пути есть несколько очень плохих участков и некоторые из них весьма опасны. Но у нас был уже большой опыт пребывания в подобных условиях, и нам надо было как можно скорее перебраться на сушу.

Фриц и Кен шли впереди. Я остановился, чтобы зарядить кинокамеры, и отстал. Когда я наконец догнал Аллана, мы увидели, что от остальных двух наших спутников нас отделяет полоса ледяной каши, да и весь район теперь (утром 28-го) был уже испещрен многочисленными лужами. Мы потратили около пяти часов на то, чтобы соединиться с Кеном и Фрицем, и вся эта операция была, конечно, рискованной. Все здесь было в движении. Не раз нам удавалось добираться до какого-нибудь разводья, где плавали многочисленные устойчивые льдины, но все они вращались вокруг нас. Вначале все передвигалось в одном направлении со скоростью примерно двух узлов, затем останавливалось и внезапно начиналось обратное движение со скоростью полтора узла, и так без конца…

Аллан и я тогда находились приблизительно в трех четвертях мили от острова Литл-Блэкборд. Фриц и Кен были по другую сторону разводья. Пока мы выжидали, чтобы лед успокоился, они пошли вперед и попытались добраться до земли. На наш взгляд, они теперь находились от нее в 50 ярдах. Перед ними простиралось разводье, оставшееся открытым благодаря сильному течению, и отдельные льдины перемещались в нем со скоростью примерно четырех узлов. Эта узкая полоса в 50 ярдов была, конечно, непроходима. Кен и Фриц некоторое время выжидали, надеясь, что им все же удастся перебраться. Если бы они пришли туда немного раньше, то, вероятно, были бы уже на твердой земле. Когда они подошли к этому месту, там еще было довольно спокойно, и, перепрыгивая с одной ледяной глыбы на другую, можно было бы добраться, правда с большим риском для себя, до берега. Но они, все еще колеблясь, выжидали, а между тем весь район стал перемещаться, так что о переходе теперь не могло быть и речи. Во многих отношениях это было даже неплохо. Они ведь могли застрять на острове.

Литл-Блэкборд представляет собой гранитную скалу высотой примерно 1000 футов. Это внушительная скала, если смотреть на нее под определенным углом. Когда мы впервые увидели ее, она не произвела на нас большого впечатления, но под углом нашего зрения к ней она представляла поистине величественное зрелище – огромная гранитная башня почти без осыпей. Нижняя граница облаков находилась на высоте от 800 до 900 футов, так что она отрезала верхушку острова. Очень крутые утесы при тогдашнем освещении казались темными. Этот остров выглядел, как огромная черная скала, уходящая далеко в облака, однако облака срезали лишь самую верхушку. Облака отражали все пространство открытой воды, и повсюду на них были темные пятна. Это было очень зловещее и незабываемое зрелище. В поперечнике остров имел, вероятно, четверть мили, но это был все же остров, такой же устойчивый, как Шпицберген. Если мы собирались достичь твердой земли, то вполне могли сделать это здесь.

Мне, вероятно, могут возразить, что, потерпев неудачу в достижении Шпицбергена, я изображаю Литл-Блэкборд чуть ли не как сам Шпицберген. Но и между ними есть что-то общее. Шпицберген тоже ведь не материк. И от него до Европы надо еще добираться. Поэтому если нам удастся выбраться из ледового плена и ступить на эту твердую скалу, то можно считать, что наше путешествие закончено. Но в данный момент оно еще отнюдь не было закончено.

Наконец Аллан и я все же решились рискнуть перебраться через разводье, перепрыгивая с одного скопления битого льда на другое там, где эти скопления уплотнялись. Они уплотнялись за несколько секунд настолько, что вполне могли выдержать нас; этот момент надо было точно уловить и прыгать, так как битый лед затем снова расходился и начинал двигаться. В конце концов нам удалось переправиться и соединиться с Фрицем и Кеном. Но в этот вечер у всех нас было подавленное настроение. Когда мы соединились, я снял несколько кинокадров, и теперь, просматривая фильм, о нашем настроении можно судить по лицам, показанным на фотоснимках.

Глядя вверх на этот очень близкий скалистый остров, мы все еще не надеялись, что попадем на него. За прошлую ночь нас унесло дрейфом примерно на шесть или семь миль, и были все основания ожидать, что сегодня произойдет то же самое: нас унесет течением к северо-западу от острова, и на следующее утро мы окажемся уже в пяти милях от него. Это вполне реально. Итак, вечером мы разбили лагерь, и я послал донесение, что мы находимся в 50 ярдах от земли, от которой прошлой ночью нас отделяли 200 ярдов. Так обстояло дело. Мы не могли добраться до острова, и я сообщил капитану Бьюкенену, командиру «Индьюренса», что на следующее утро мы будем в пяти милях к западу от Литл-Блэкборда. Достигнуть Северо-Восточной Земли нам, мол, не удастся. В том направлении тянулась огромная полоса открытой воды, и лед повсюду был взломан. Поэтому, как я сообщал ему, мы будем держать курс прямо на корабль, и нам понадобится неделя или даже больше, чтобы приблизиться к нему. Попытка ступить на твердую землю может отнять у нас две недели.

В этот вечер меня больше всего угнетала мысль, что мы можем вовсе не достигнуть земли в районе Шпицбергена. Но даже если вместо Шпицбергена нам придется взбираться на корабль, это по сути дела будет означать, что нам все же удалось выполнить план – пересечь огромный Северный Ледовитый океан с одного края до другого.

Несмотря ни на что, эту ночь мы спали не слишком плохо. Как обычно, ночь провели под открытым небом на нартах. Проснувшись на следующее утро, к своему удивлению, обнаружили, что остров Литл-Блэкборд все еще рядом, почти на том же месте. Мы продвинулись на несколько сот ярдов, однако, кажется, не отдалились от острова; скорее всего даже несколько приблизились к нему. И мы пустились в путь, чтобы как следует его разглядеть. Я зарядил кинокамеры и фотоаппараты и взял рюкзак.

Остров находился от нашего лагеря примерно в четверти мили, но от края льдины, на которой мы расположились, до него было около сотни ярдов: со вчерашнего дня полоса битого льда расширилась. Битый лед все время находился в движении, мелкие льдины раскачивались, перемещались и вращались. Как бы там ни было, я зарядил все свои фотоаппараты – два фирмы «Никон» и один «Роллейфлекс» – и обе кинокамеры и зашагал вслед за Алланом и Кеном. Затея была рискованной. Лед был пока в спокойном состоянии, но мы видели слабые признаки движения. Все пребывало в ненадежном равновесии, которое зиждилось на упершейся в остров льдине: она сдерживала полосу битого льда с достаточной силой. В результате лед здесь спрессовался настолько, что льдины не опрокидывались под ногами идущего по ним человека. Достаточно было подвижки на несколько дюймов – и равновесие нарушилось бы самым опасным образом. Фриц остался на краю льдины на случай, если нам понадобится надувная резиновая лодка. Я шел вслед за Алланом и Кеном, которые потратили немного времени на то, чтобы вырубить несколько ступеней на крутом спуске к другой льдине. Я решил, что кому-нибудь из нас надо последить за окружающей обстановкой. Стоя примерно на полпути, я внимательно наблюдал за льдом. Тем временем Аллан и Кен с трудом продвигались вперед, чтобы установить, куда они смогут добраться. Это была рекогносцировка, чтобы выяснить, можно ли достигнуть земли.

Продолжая шагать взад и вперед, проверяя состояние льда, я находился рядом с Фрицем, когда мы увидели, что Кен и Аллан взбираются на остров. Мы видели, как две фигуры карабкаются вверх по скалам. Я сразу же пошел за ними, чтобы попытаться заснять на пленку момент выхода на твердую землю, но, поскольку это событие произошло несколько неожиданно, мне не удалось заранее подготовиться к нему: надо было пройти порядочное расстояние, чтобы начать фотографировать. Я старался идти как можно быстрее, но встретился с Кеном и Алланом, когда они уже были на пути назад. Лед все же не внушал доверия, и совершить второе путешествие на остров только для того, чтобы сделать несколько снимков, было бы слишком рискованно. Пока я размышлял, Фриц крикнул, что лед начал двигаться; всем нам пришлось пуститься бегом к прежнему месту. Обратный путь был очень тяжелым. К этому времени вращающиеся льдины покрылись водой. Но мы благополучно вернулись на нашу льдину, и тут все пришло в движение. Остаток дня мы не могли никуда перебраться. Вот так обстояло дело!

В результате нам не удалось запечатлеть на фотографии исторический момент выхода на твердую землю, но Аллан и Кен оказались достаточно предусмотрительными и принесли с собой два куска горной породы – один маленький, оставшийся у Кена, и второй побольше, величиной с чайную чашку, который они передали мне. Это были, по нашим предположениям, обломки гранита. Критически настроенные люди могут подумать, что это сказки – камни сохранились у нас от Аляски и мы тащили их всю дорогу через Северный Ледовитый океан! Единственным подтверждением наших сообщений, пожалуй, будет посылка на Литл-Блэкборд геолога, чтобы он убедился в истинном происхождении гранита.

Как и при других кульминационных моментах путешествия последнего времени, в данном случае мы также не испытали большой радости: быть может, мы стали маловпечатлительными или потому, что только двое из нас побывали на твердой земле, подобно тому как только Хиллари и Тенсинг достигли вершины Эвереста. Всегда ведь остается какой-то неприятный осадок оттого, что цель достигнута не всеми участниками экспедиции. Чтобы полностью ощутить радость успеха, нужно было, по-моему, чтобы мы все четверо одновременно побывали на острове. Другими словами, все произошло не так, как я представлял себе в мечтах. Мысленно я видел, как, прежде чем взбираться на землю, мы движемся с нартами по плавучему льду, который приводит нас к припаю, идем по припаю до самой приливной трещины, а затем, перемахнув через трещину, попадаем на твердую землю и… останавливаемся. Но так не случилось. Вместо этого оказалось, что лишь двое из нас побывали на земле и состояние льда не позволило нам снова до нее добраться.

Нам предстоял еще дальний путь, пока мы достигнем корабля, и положение наше было совсем не безопасно. В это время корабль находился в 140 милях к юго-западу от нас. Расстояние порядочное, а ледовые условия быстро ухудшались. За последние четыре-пять дней лед взломался не только в данном районе, к северо-востоку от пролива Хинлопен, но и по всей зоне, которая простиралась миль на 15 от северного берега Шпицбергена.

Если бы мы запоздали хоть на один день, то нам, вероятно, совсем не удалось бы достигнуть земли, ну а если бы пришли на несколько дней раньше, то, возможно, попали бы на нее без труда. Поручиться за то или другое, конечно, нельзя. Итак, мы не ликовали, а испытывали лишь чувство удовлетворения от сознания, что два человека, представлявшие всю экспедицию, все же побывали на земле. Дело было сделано почти так, как планировалось. Никто не сможет упрекнуть нас, что мы якобы не завершили путешествия самостоятельно. Тем не менее перед нами тогда было еще немало трудностей, и у меня не было чувства облегчения и радости. Это было такое ощущение, словно на мои плечи все еще давит огромная тяжесть.

Земли мы достигли примерно в десять часов вечера, но для нас это было, скорее, десять утра, так как мы сместили время на целых двенадцать часов: двигались ночью, а спали днем. Здесь привычным способом по солнцу не узнаешь времени суток. Тут, совершая свой ежедневный круговорот, оно и днем и ночью стоит на одной и той же высоте.

Остаток дня я посвятил составлению четырех радиограмм. Их следовало тщательно обдумать и столь же тщательно закодировать. Кен помогал мне в этом. Пока я писал следующую радиограмму, он кодировал уже готовую. Вечером – фактически уже утром 29 мая, примерно в 6.30 утра, – «Индьюренс», как обычно, вступил в радиосвязь: «Внимание, внимание. Говорит военный корабль «Индьюренс». Я хотел, чтобы Фредди первый узнал о том, что мы достигли земли, но это можно было сделать лишь в том случае, если на «Индьюренс» послать закодированную радиограмму. На расшифровку ее им потребовалось бы некоторое время, но до этого мне надо было сообщить Фредди то, что на «Индьюренсе» не поняли бы, но для Фредди было бы ясно. Итак, первую радиограмму я послал для передачи Фредди Чёрчу. Находясь на станции «Т-3», он не мог слышать меня, но слышал радио «Индьюренса». Поэтому через «Индьюренс» я ему просто сообщил: «Фредди, ура!»

Помню, радист «Индьюренса» сказал: «И это все, что я должен передать для Фредди?» Затем он снова связался со мной и спросил: «И больше ничего не надо?» Я ответил: «Да, это все». Тогда он сказал: «О кей, я передам Фредди, но не думаю, чтобы он понял». Он передал мне слова Фредди: «О да, я понимаю, что это значит».

Для остальных радиограмм я воспользовался кодами. Одна радиограмма была адресована председателю комитета сэру Майлзу Клиффорду для передачи королеве, другая – непосредственно принцу Филиппу, покровителю нашей экспедиции, еще одна – для печати и последняя, короткая радиограмма – капитану Бьюкенену.

Текст сообщения, которое должно было быть передано ее величеству, гласил:

«29 мая в 19.00 по среднему гринвичскому времени, пройдя 3620 сухопутных миль от мыса Барроу и побывав на Северном полюсе, мы совершили выход на скалистый островок, расположенный на 8049 с. ш. и 20°23 в. д. Буду крайне признателен вам, если вы сообщите ее величеству королеве, что первое пересечение по льду Северного Ледовитого океана завершено. Примите лично и передайте всему комитету наши самые горячие поздравления и благодарность.

Участники экспедиции».

А нашему покровителю я передал:

«Шлем нашему покровителю самые горячие приветы с 8049 и 20°18 в. д. – пункта, отстоящего в одной миле к западу от скалистого островка, на котором сегодня непродолжительное время побывали два участника нашей экспедиции. Завершив, таким образом, наш переход, мы могли бы испытывать чувство облегчения, тем более что военный корабль „Индьюренс“ находится всего в 100 милях к юго-западу от нас, но пока еще рано предаваться благодушию, так как лед повсюду сильно взломан и быстро движется к Гренландскому морю. Предстоящие две недели санного перехода вполне могут оказаться самыми опасными за все путешествие.

У. Херберт, руководитель экспедиции».

14 ОКОНЧАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

Нам удалось побывать на земле, и теперь мы устремились к кораблю. Надо было торопиться; к этому времени лед вскрылся повсюду и, быстро двигаясь, образовал хаотические нагромождения. Наиболее сносный для нас путь открывался в северо-западном направлении, где, по-видимому, имелась льдина порядочного размера, и мы двигались примерно в этом направлении. Однако, когда мы добрались до этой льдины, нам удалось пройти по ней лишь около двух миль, а затем снова очутились среди нагромождений льда. Это было наиболее труднопроходимое место из всех встретившихся нам с тех пор, как мы прошли первые мили от зимнего лагеря. Льдины не только были сильно взломаны, но к тому же и перемещались, сталкивались друг с другом, и нам все время приходилось перескакивать с одной плавающей льдины на другую. Нам надо было держаться как можно ближе друг к другу, чтобы не оказаться разъединенными. К тому же мы опасались белых медведей, которые каждый день подкрадывались к нам поодиночке или парами. Отпугнуть их было трудно. Приходилось просто идти вперед в надежде, что они все же первыми отступят и удалятся, иначе придется стрелять в них. Медведей было так много, и они появлялись так часто, что мы начали беспокоиться, хватит ли нам патронов. Одним метким выстрелом из скорострельной винтовки калибра 270 можно свалить белого медведя, но таким мастерством мы не обладали. К тому же при усталости, когда мы с трудом переводили дыхание, а внимание было поглощено упряжкой возбужденных собак, едва ли возможен точный прицел. Поэтому мы всегда наводили на белого медведя одновременно три винтовки, но стараясь свести до минимума расход патронов, не стреляли все сразу и производили лишь минимум необходимых выстрелов. Два или три выстрела делали только в том случае, если не были уверены, что противник мертв. Первым выстрелом мы укладывали медведя, вторую пулю посылали для проверки результатов первого выстрела – не поднимется ли медведь? А третью пулю (в случае необходимости) пускали ему прямо в голову с близкого расстояния. По-видимому, для нас это был самый надежный способ. Мы не могли позволить себе тратить три или четыре заряда на каждого белого медведя, поэтому я послал радиограмму на «Индьюренс» и запросил, есть ли у них на складе патроны к винчестеру 270-го калибра, а если нет, то не смогут ли они оказать содействие, чтобы нам сбросили винтовку подходящего калибра. К тому времени у них оставалось около тридцати патронов, которых могло хватить всего на десять медведей, то есть запас на пять дней. Без огнестрельного оружия было бы рискованно двигаться дальше. Как-то мы пытались бросать в медведя ледорубы, но он не обратил на них внимания и пошел дальше. Однажды Фриц бросил в медведя мой ботинок, который тот быстро разодрал на куски.

Я хотел было добраться на нартах до самого корабля. Капитан Бьюкенен знал это и со своей стороны пытался продвинуться на корабле как можно ближе к нам, чтобы его вертолеты могли прийти нам на помощь. «Индьюренс» пробивался сквозь плавучий лед к северо-востоку, но ему удавалось пройти лишь одну или две мили в сутки. Помню, в тот день, когда мы достигли земли, капитан Бьюкенен связался с нами по радио и сказал: «Теперь подумайте о своих возможностях: вы ведь находитесь в пределах досягаемости моих вертолетов. Я могу добраться до вас, если в этом есть необходимость, но вам придется бросить все: нарты, собак, отчеты…» В это время возникли новые трудности, так как дрейф льда замедлился примерно до одной мили в день. А затем мы и совсем застряли на одном месте. В течение трех дней мы лишь описывали круги на одном и том же месте.

Другая трудность заключалась в том, что мы ожидали еще одного сбрасывания пополнения. Канадские военно-воздушные силы великодушно согласились сделать дополнительное сбрасывание сверх первоначально запланированных. Имея необходимый запас, мы могли бы маневрировать и при случае воспользоваться любой представляющейся возможностью. Если бы, например, мы оказались в столь отчаянном положении, что не могли бы переправить собак через воду, то нам пришлось бы принять неприятное, но единственно возможное решение – бросить все и попытаться переправиться самим, захватив с собой лишь отчеты и минимальное количество снаряжения. В таком случае нам пришлось бы продолжить путь без собак, впрячься в нарты самим. Конечно, мы сделали бы это только в том случае, если бы вопрос стоял о спасении жизни и результатов нашей экспедиции. Следовательно, последнее пополнение припасов могло дать нам возможность продлить (в случае необходимости) время нашего пребывания среди льдов. Самолеты в данном случае снабдили бы нас более легкими санями, которые мы могли бы тянуть сами. Теперь, задним числом, я могу утверждать, что нам без собак удалось бы дотащить крайне необходимое имущество до корабля; однако, проделав весь путь через Северный Ледовитый океан с собаками, мы привыкли к ним и хотели благополучно доставить на корабль и их. На самом деле собак мы не бросили, и легкие сани нам не потребовались, пришлось воспользоваться только дополнительным запасом продовольствия. Однако ожидание пополнения припасов отвлекло наше внимание и отняло несколько крайне нужных нам дней.

Само сбрасывание припасов прошло превосходно, несмотря на плохие погодные условия. Покинув нас, самолет направился прямо к «Индьюренсу» и сбросил остаток снаряжения и дополнительный корм для собак на соседнюю льдину. С «Индьюренса» послали вертолеты, которые все подобрали. Это было первое событие во время плавания «Индьюренса» у берегов Шпицбергена, заставившее экипаж пережить некоторое волнение: ведь это был и первый его контакт с нашей экспедицией.

В эти дни нам было передано крайне интересное сообщение самолета канадских ВВС: лед, среди которого мы находились, был как раз такой, какой нужен был для «Индьюренса», а вокруг него – именно такой, какой был нужен нам. По злой иронии судьбы «Индьюренс» плотно застрял среди больших прочных льдин, между тем как мы находились в районе, где лед был совершенно разрушен. Прошло несколько дней, прежде чем нам удалось выбраться из этого месива.

Среди нас возникли разногласия по поводу дальнейших действий. Кен, ранее служивший в военном флоте, считал, что вертолет – вытянутая рука корабля и что в том случае, если мы собираемся достичь корабля, нам нужно лишь дойти до какого-либо места, откуда нас мог бы взять вертолет. Я признавал, что подобная операция в техническом и организационном отношении вполне реальна, но с подобным окончанием полярного путешествия, которому посвятил шесть лет своей жизни, я не мог примириться. Фриц и Аллан согласились со мной. Нам нужно было использовать до конца все возможности, чтобы добраться до корабля без потерь. У Фрица, по правде говоря, родился даже более честолюбивый план – двинуться прямо к Северо-Восточной Земле, перевалить через горы и, спустившись по противоположному склону, перебраться через пролив Хинлопен к югу от открытой воды, а затем пересечь все горы Шпицбергена и спуститься к Лонгьербюену. Возможно, это было бы осуществимо, но означало бы огромный крюк, и «Индьюренс», вероятно, не стал бы нас ждать. Нам пришлось бы возвращаться в Англию на каком-нибудь другом судне, и так как «Индьюренс» пришел на Север специально для того, чтобы подобрать нас, то я считал нашим долгом приложить все усилия и дойти до него. Вначале я рассчитал, что мы доберемся до Лонгьербюена к 24 июня – Иванову дню. Но к сожалению, корабль пришел на месяц раньше и должен был покинуть воды Шпицбергена 20 июня.

По первоначальному плану мы должны были пересечь с севера на юг длинный фьорд, глубоко вдающийся в Шпицберген; затем, перевалив через горы, спуститься к Сассен-фьорду, где нас будет ждать «Индьюренс». Мне представлялся этот торжественный акт так: мы спускаемся с ледяного щита и видим корабль, стоящий среди айсбергов. Таким хотелось видеть конец нашего путешествия. К сожалению, «Индьюренсу» не разрешено было подходить к берегу ближе чем на пять миль; поэтому заход в Ис-фьорд и Сассен-фьорд исключался. Стараясь быть хоть чем-нибудь полезным, капитан Бьюкенен повел корабль вдоль северо-западного берега острова и затем, держась севернее пятимильной границы, пытался пробиться сквозь плавучий лед нам навстречу. В течение пяти или шести дней «Индьюренс» с трудом двигался среди плавучего льда по направлению к нам, пока окончательно не застрял. Правда, можно было надеяться, что с потеплением плавучий лед ослабит свою хватку. Тем не менее, направляясь сюда, капитан Бьюкенен шел на сознательный риск, и я понимал, что если он с такими огромными усилиями пытается добраться до нас, то я не имею морального права менять свой план ради того, чтобы, ступив на твердую землю и перебравшись через горы, удовлетворить личное честолюбие. К тому же следовало ожидать, что почти столько же времени потребуется кораблю, чтобы выбраться из ледового плена.

Мы должны были сократить расстояние, отделяющее нас от «Индьюренса». С того места, где двое из нас высаживались на землю, вертолеты корабля могли бы забрать только людей, а вот если бы нам удалось сократить расстояние, скажем до 40 миль, они могли бы забрать все: снаряжение, лаек, отчеты. По плану капитана Бьюкенена мы должны были сблизиться настолько, чтобы наша партия оказалась в пределах досягаемости вертолета, способного захватить полный груз, и с этим я был согласен.

Мне уже раньше пришлось отказаться от романтической мечты торжественным актом закончить наше путешествие. Поскольку добираться до Шпицбергена не было времени, то не оставалось ничего другого, как двигаться навстречу кораблю. Корабль застрял во льдах; он стал своего рода островом, в известном смысле ничем не отличавшимся от Шпицбергена. Теперь мне представилась другая картина – четыре собачьи упряжки, двигаясь по льду, важно приближаются с севера к «Индьюренсу». Для команды это было бы великолепное зрелище; весь драматизм его взывал ко мне. Это был бы подходящий конец – такой конец, какой нужен нашей экспедиции. Излишнего драматизма не требовалось, но конечный акт экспедиции должен был быть достойным тех усилий, которые пришлось затратить. Если конец испорчен, все идет насмарку.

Мы продолжали двигаться, с трудом прокладывая путь, и нам удалось все же как-то вырваться из района, где вместе со льдами мы кружились на одном и том же месте. За один день теперь проделали около 10 миль. Питер Бьюкенен пришел в восхищение, и я начал посылать оптимистические радиограммы: «При таком темпе мы доберемся до вас через десять дней или даже через пять, а может, и через четыре. Если же вы пройдете навстречу нам три-четыре мили, то и еще раньше». Однако это были слишком радужные надежды. Утром 10 июня я настроил радио. За последние двое суток «Индьюренс» не сдвинулся с места. Мы находились все еще в 42 милях от корабля. Послышался голос капитана Бьюкенена: «Я разделяю ваши чувства, и мне очень хотелось бы как можно скорее видеть вас на корабле, но вокруг масса взломанного льда, и на вид он очень опасен». Не имея полного представления о наших возможностях для дальнейшего продвижения, он не хотел быть слишком категоричным, но добавил, что надвигается непогода и на следующие сутки предсказан снегопад. Во время снегопада вертолеты не смогут летать. Впрочем, он обещал, что корабль не уйдет, будет нас ждать.

Срок пребывания «Индьюренса» истекал. Если бы ему пришлось выбираться из плавучего льда столько же времени, сколько он потратил, двигаясь сюда, то ему следовало бы двинуться в обратный путь 9-го, а было уже утро 10-го. Однако капитан Бьюкенен, рискуя возвратиться с опозданием, готов был ждать еще четыре дня, чтобы дать нам возможность торжественно подкатить на нартах прямо к кораблю. За опоздание он брал ответственность на себя, и это было так благородно с его стороны, что я чувствовал себя обязанным поступить так же. Мне удалось лишь подтвердить прием его радиограммы, но затем условия связи ухудшились, и пришлось перейти на морзянку. Я отстучал радиограмму, в которой просил, принимая во внимание состояние погоды и возможный снегопад в течение ближайших суток, забрать нас немедленно. Пусть вертолеты сейчас же направляются сюда, ведь они уже где-то в воздухе, им надо только изменить курс. Прошло некоторое время, пока на корабле расшифровали радиограмму. Думаю, что капитан Бьюкенен был доволен, но несколько удивлен, пожалуй, даже застигнут врасплох этой добровольной капитуляцией. Через два часа вертолеты спустились на льдину и забрали первый груз – снаряжение.

Получив подтверждение, что два вертолета уже в пути к нам, я выполз из палатки и сообщил эту новость Аллану, Фрицу и Кену. Первый рейс должен был быть грузовым, вторым рейсом один вертолет заберет Фрица с его собаками, а другой – его нарты. За каждый вылет вертолета можно будет эвакуировать только одного человека и его упряжку собак. Последним буду я.

Все происходило в такой спешке, что у меня оставалось очень мало времени для спокойного обдумывания посадки. Вертолеты совершали эту операцию на предельном для них расстоянии, имея на борту только наблюдателя и фотографа. Фотограф оставался с нами, пока вертолеты летели обратно на корабль, чтобы разгрузить снаряжение. Спешка была безумная. Промежуток между рейсами составлял примерно час, но этот час был заполнен работой – упаковкой ящиков, складыванием грузов в отдельные кучи. У нас не было времени присесть и осмотреться.

Лаек сажали в вертолет не связанными. Казалось, они были вполне довольны, однако погрузка на первые два рейса была сложной, так как мы не знали, сколько собак можно поместить в каждый вертолет. Вертолеты могли оставаться на льдине не более пяти минут. По какой-то причине, которая осталась для меня не вполне понятной, они не могли выключать двигатели. Температура в тот день была не очень низкая, но летчики, вероятно, чувствовали себя спокойнее, если лопасти вертелись. Конечно, поднимая ветер и устраивая адский шум, они непрерывно жгли горючее. Все пришлось делать в спешке, в какой-то суматохе, подобной панике; все носились взад и вперед с возгласами: «Скорее, скорее!»

Должен сознаться, что я почувствовал какое-то недружелюбие к первому человеку, который поздоровался со мной. На нем был шлем, лицо украшала сатанинская борода. Позже, на борту корабля, мы стали большими друзьями, но на льду он побуждал нас к спешке, которая была невыносима для меня. В течение восемнадцати месяцев я привык к спокойной работе. А его вертолет вносил нервозность, ужасно жужжал перед взлетом, поднимая адский шум и разгоняя ветром все вокруг. Впоследствии я понял, что в данном случае радиус действия вертолета был близок к предельному расстоянию, на котором они могли вести операции с тяжелым грузом, и задержка на лишние пять или десять минут на льду могла оказаться для него гибельной.

Собаки обычно без сопротивления идут в самолет, если не работают его моторы, но попробуйте посадить их в вертолет, когда роторы грохочут и вся машина сотрясается! Приходится буквально силой заталкивать их и стоять в дверях, чтобы они не выпрыгнули, пока в конце концов, охваченные страхом, они не улягутся на брюхо и не начнут орошать пол слюной.

Фрица, Аллана и Кена увезли, и я остался один с нартами, палаткой и своей собачьей упряжкой. Я был занят упаковкой снаряжения, готовя его к погрузке на вертолеты. Когда все было сделано, я сел на нарты и закурил. Чудесно было ощущать, что ты совершенно один. Впервые за шестнадцать месяцев я находился значительно больше чем в пяти милях от ближайшего человека (ведь мы удалялись не больше чем на пять миль). Это было нечто такое, чем следовало насладиться. Я сидел и покуривал, ни о чем особенном не думая, просто испытывая необычное приятное чувство одиночества среди безбрежной ледяной пустыни. Я не чувствовал печали, покидая просторы, с которыми успел породниться, но не испытывал и волнения в ожидании нового. Я находился как бы во взвешенном состоянии, меня охватило какое-то безразличие.

Сюда вторглись вертолеты, нарушая тишину Арктики, лишая ее первозданной чистоты. Шум и угар, исходившие от моторов, делали свое черное дело. Вот она цивилизация! Она нагло вторглась сюда, от гула моторов – боль в ушах. Люди кричат на меня, смеются над моей растерянностью, приглашают меня в гости. Я должен торопиться. Нужно поднять собак, затолкнуть их в вертолет, запихнуть туда нарты и вслед за собаками влезть самому да еще и успокаивать собак.

Во время полета я бросал иногда взгляд в окно – лед внизу был действительно взломан, превратился в сплошную кашу. И тут у меня появилось сомнение: нам вряд ли удалось бы добраться до корабля меньше чем за десять дней. Я возвращался в общество, где меня не покидало чувство неуверенности. Все здесь как-то путалось, куда-то неслось. Вертолет накренился, и в течение нескольких секунд в окне, как в рамке, я видел стоявший в одиночестве корабль. Он казался очень маленьким. Когда мы приблизились, ангар на взлетной палубе был полон народа.

Несколько секунд мы неподвижно парили над самой палубой, затем сели. Двери вертолета распахнулись, и в него ворвался шум. Ветер от роторов поднимал рябь на тонком слое воды, покрывавшем взлетную палубу, делая ее скользкой. Я вытолкнул испуганных собак через дверь вертолета. Коснувшись ногами палубы, они запрыгали на одном месте, как только их когти ощутили твердую и скользкую палубную сталь. Матросы подхватывали собак и исчезали с ними, так что мне не пришлось заботиться о них. Я спрыгнул на взлетную палубу; о ужас, она была твердой, и грохот разнесся по всему кораблю.

Прямо передо мной было множество лиц – огромная толпа незнакомых людей, и такой ветер от роторов и шум от моторов, что нельзя было разобрать, кричали ли они что-нибудь, когда я очутился перед ними. Все улыбались… Я слышал теперь их голоса и ощущал пожатия рук. Все это привело меня в смущение и переполнило мои чувства. В этот момент мне было ясно лишь одно – наше путешествие окончено.

СНОВА СОБАЧЬИ УПРЯЖКИ!

Северный Ледовитый океан заметно осваивается и обживается с каждым новым десятилетием. На его побережье построено немало морских и авиационных портов, гидрографических баз, радиометеорологических центров. На островах и даже на дрейфующих льдах работают полярные станции. Круглый год подо льдами совершают рейсы атомные подводные лодки, в различные пункты побережья, на острова и дрейфующие льды летят транспортные и пассажирские самолеты. Пути многих межконтинентальных воздушных лайнеров пролегают непосредственно через Северный полюс.

Значительные перемены происходят и в средствах экспедиционных работ, применяемых современными исследователями Северного Ледовитого океана. На смену традиционным собачьим упряжкам и небольшим парусно-моторным судам пришли большегрузные научно-исследовательские дизель-электроходы, оснащенные самой совершенной научной аппаратурой, нередко крупногабаритной и требующей для своей работы мощной и высокостабильной по напряжению и частоте энергетической установки. Не менее широко используются и самолеты дальнего действия, оборудованные, как летающие лаборатории, и позволяющие научным работникам буквально в считанные часы проникать в любой интересующий их район Северного Ледовитого океана. Еще большие, поистине неисчерпаемые возможности открылись перед учеными с внедрением в практику научных исследований с искусственных спутников Земли и орбитальных космических станций.

Еще в 1948 году выдающийся арктический океанограф Н. Н. Зубов писал: «Безвозвратно минули дни, когда отважные люди на санях, запряженных собаками, на утлых судах с парусами из тюленьих кож устремлялись в неведомые им северные дали, умирали от цинги и переносили невероятные лишения, не достигнув желанной цели».[12]

Действительно, последнее дальнее плавание на судне малого флота было предпринято в 1903 году, когда группа русских моряков в поисках следов пропавшего без вести руководителя полярной экспедиции на яхте «Заря» Э. В. Толля и трех его спутников прошла на парусном вельботе в Новосибирском архипелаге от южного берега острова Котельный до острова Беннетта.

Последние большие походы на собачьих упряжках были совершены В. Стефансоном и С. Сторкерсоном в 1914–1918 годах, К. Расмуссеном – в 1923–1924 годах и Г. А. Ушаковым – в 1930–1932 годах.

И вот совершенно неожиданно уже в 60-х годах мы явились свидетелями того, что Северный Ледовитый океан снова стал притягательной ареной для дальних походов на собачьих упряжках и малых судах – походов, требующих от их участников большого мужества, предельной физической выносливости и моральной стойкости.

В марте 1964 года норвежский путешественник В. Стайб в сопровождении пяти спутников вышел на собачьих упряжках с острова Элсмира (Канадский Арктический архипелаг) на север с целью пройти по дрейфующим льдам до Северного полюса и далее – в зависимости от ледовой обстановки до Шпицбергена или Северной Земли. Крайне неблагоприятные условия похода – торосистые льды, разводья, жестокие морозы выматывали силы людей и собак, замедляли продвижение. Пройдя около 400 километров, норвежцы закончили свой поход на американской дрейфующей станции «Арлис-2» на 86°36 с. ш. и 42°21 з. д., откуда самолетом были доставлены в Туле (Гренландия).

В 1967 году архангельский мореход Д. А. Буторин и писатель М. Е. Скороходов на парусно-моторном карбасе «Щелья» предприняли поход по маршруту старых поморов. Начав плавание в Архангельске, они прошли по речной системе Северная Двина – Пинега – Купой в Мезенскую губу Белого моря, пересекли полуостров Канин и вошли в Чешскую губу Баренцева моря, затем через Югорский Шар в Карское море, пересекли Байдарацкую губу. По рекам, озерам и в некоторых местах по волокам они пересекли полуостров Ямал и вышли в Обскую губу. Пройдя далее через Тазовскую губу в реку Таз, Буторин и Скороходов 19 августа, через сто двадцать восемь дней после начала плавания, бросили якорь у берега, где когда-то располагался средневековый арктический город Мангазея. В пути мореплаватели не раз встречали непроходимые для своего суденышка тяжелые льды, вынуждавшие дожидаться улучшения обстановки или, когда это было возможно, обходить ледовые скопления стороной.

В 1968 году шестеро американских и канадских путешественников во главе с Р. Плейстедом, используя в качестве транспортных средств Малогабаритные моторные сани с грузовыми прицепами, успешно прошли по дрейфующим льдам Арктического бассейна от острова Уорд Хант (Канадский Арктический архипелаг) до Северного полюса, который был достигнут 19 апреля, на сорок четвертый день похода. На своем маршруте путешественники нередко встречали крайне затруднявшие продвижение участки торосистых льдов; временами встречались большие и малые разводья, и тогда приходилось ждать, когда они покроются достаточно прочным молодым льдом. Как отмечает Плейстед, на своих моторных санях они могли проходить по такому тонкому льду, который не выдерживал даже тяжести пешехода. Большим облегчением похода было то, что группа Плейстеда имела при себе сравнительно небольшой запас продовольствия и горючего, пополнение которыми на маршруте осуществлялось самолетами. Обратный путь Плейстед и его товарищи проделали на самолете, посланном за ними 20 апреля на Северный полюс.

В 1969 году попытку пройти по дрейфующим льдам Арктического бассейна к Северному полюсу предприняли шотландские путешественники X. Симпсон, его жена Миртл Симпсон и Р. Тафт. В свой поход шотландцы выступили 21 февраля, когда полярная ночь еще не кончилась, но в полуденные часы было уже достаточно светло. Собачьими упряжками они не пользовались, и все экспедиционное снаряжение тянули сами.

Продвижение по торосистым льдам оказалось более тяжелым, чем можно было ожидать, и к двадцать седьмому дню похода путешественники продвинулись только на 90 километров. К несчастью, вскоре у них вышел из строя радиопередатчик, и связь с береговыми базами была потеряна. Не желая вызывать тревогу за свою судьбу, Симпсон и его спутники повернули обратно.

В том же 1969 году советский полярный мореплаватель капитан дальнего плавания А. С. Янцелевич и полярный летчик А. А. Каш прошли на небольшом парусно-моторном шверботе «Пингвин» из Архангельска через Белое, Баренцево и Карское моря до Диксона и далее до Пясинского залива, откуда поднялись вверх по реке Пясине, прошли через Пясинское озеро в реку Норильская и закончили свое плавание недалеко от города Норильска.

В 1970 году Янцелевич продолжил свое плавание на «Пингвине» и прошел с острова Диксон к северо-западному берегу Таймырского полуострова, по рекам и через волоки этого полуострова вышел в море Лаптевых и прибыл в бухту Тикси.

В арктическую навигацию 1971 года Янцелевич в сопровождении двух спутников – тиксинского радиста В. Берестнева и норильского кузнеца В. Сметанкина – все на том же шверботе «Пингвин» вышел из Тикси на восток, предполагая пройти до Берингова пролива. Неблагоприятная ледовая обстановка в Чукотском море заставила его несколько изменить маршрут плавания; пройдя до устья Колымы, он направил свой швербот вверх по течению этой реки и в сентябре 1971 года благополучно прибыл в поселок Сеймчан, расположенный в верхнем течении Колымы.

Самым выдающимся из путешествий подобного рода, несомненно, явился трансарктический поход англичан под руководством Уолли Херберта, книга которого «Пешком через Ледовитый океан» ныне предлагается советскому читателю.

Как это видно из книги, Херберт очень тщательно готовился к своему походу. Зиму 1966–1967 года он провел в северо-западной Гренландии, в поселке Канак, где вместе с другими участниками экспедиции он проверял и испытывал снаряжение для предстоявшего трансарктического похода. С наступлением весны они предприняли отсюда длительное тренировочное путешествие в Канадский Арктический архипелаг, на первом этапе которого их сопровождали эскимосы.

Важно особо отметить, что тесное общение с гренландскими эскимосами на зимовке в поселке Канак и во время похода в Канадский Арктический архипелаг позволило английским путешественникам перенять многовековой опыт жизни эскимосов в высоких широтах Арктики и их дальних поездок на собачьих упряжках. «Техника нартовождения, заимствованная нами от эскимосов, – отмечает Херберт, – оказалась, как впоследствии выяснилось, бесценной».

В связи с перечисленными выше походами, и в особенности с походом англичан под руководством У. Херберта, поневоле возникает вопрос: во имя чего люди в течение длительного времени изо дня в день испытывали колоссальную физическую нагрузку и моральное напряжение, страдали от холода и пронизывающей сырости, а иногда и недостаточного питания, нередко подвергались прямой опасности гибели?

Ведь научные наблюдения во многих таких походах проводились по предельно узкой программе. Выполненные же участниками трансарктического похода У. Херберта такой дорогой ценой геофизические и ледовые наблюдения и исследования современная летающая лаборатория может осуществить в гораздо больших масштабах за несравнимо более короткое время, не подвергая участников экспедиции тяжелым испытаниям.

По-видимому, ответ на этот вопрос надо искать в другом. Думаю, что не будет преувеличением сказать: человечество нуждается в подвигах не меньше, чем в самых плодотворных научно-исследовательских экспедициях, богато снаряженных и работающих на больших надводных и подводных судах и самолетах. Поэтому в наши дни большую популярность получили дальние походы и путешествия, в которых научные и рекогносцировочные цели обязательно сочетаются со стремлением совершить подвиг, требующий от участников похода или путешествия большого мужества, предельной физической выносливости, моральной стойкости, – осуществить то, что не удалось еще никому.

Кроме перечисленных выше к таким путешествиям можно отнести плавания Т. Хейердала на балыковом плоту «Кон-Тики» и папирусной лодке «Ра», плавание А. Бомбара на резиновой лодке «Еретик», антарктические рейсы на снежных вездеходах советских и зарубежных полярников и много других. К походам такого рода относится и трансарктическая экспедиция У. Херберта. Мужество, стойкость, непреклонная воля к достижению поставленной цели, проявленные путешественниками в этом походе, вызывают искреннее восхищение.

Стремление к подвигу в большей или меньшей степени было присуще и многим экспедициям прошлого. В одних, как, например, в походах Р. Пири и Р. Амундсена к Северному и Южному полюсам, оно было основной целью; в других – антарктической экспедиции Р. Скотта, гренландских экспедициях и экспедиции на судне «Фрам» Ф. Нансена, североземельской экспедиции Г. А. Ушакова, арктических экспедициях О. Ю. Шмидта – внешне проявлялось меньше, как бы подспудно, но тем не менее было свойственно и им.

В этой связи можно было бы вспомнить и о работе некоторых советских полярных станций.

В 30-х годах, когда началось интенсивное строительство полярных станций на всем протяжении Северного морскогопути, среди советских полярников как-то стихийно выделилась группа людей, которые всеми силами стремились попасть на наиболее тяжелые и труднодоступные полярные станции, расположенные в самых суровых природных условиях высокоширотной Арктики. Причем более всего ценились станции, которые еще предстояло строить на новом, неосвоенном месте.

Жизнь и работа на таких станциях требовала от зимовщиков полного напряжения физических сил, большой стойкости, умения ужиться в ограниченном по числу людей коллективе, с неподдельным юмором относиться к неизбежным большим и малым огорчениям и невзгодам.

Далеко не каждый мог выполнять научные наблюдения и поддерживать радиосвязь в строго установленные сроки, равномерно распределенные на протяжении суток так, что на непрерывный сон никогда не удавалось выкроить более четырех – четырех с половиной часов, а в тех случаях, когда запрашивалась авиапогода, и еще меньше. И так в течение круглого года, без единого выходного или праздничного дня.

Помимо выполнения своих прямых служебных обязанностей работники таких полярных станций должны были сами вести несложное, но достаточно хлопотливое и трудоемкое в тех условиях домашнее хозяйство. Им нужно было уметь управлять собачьей упряжкой и морской шлюпкой; быть искусными охотниками, чтобы при необходимости обеспечить себя и собак свежим мясом; уметь безупречно ориентироваться на местности, не заблудиться и не замерзнуть в жестокую пургу и при всех обстоятельствах сохранять здоровье.

А после всего этого (нередко бывало и так!) найти в себе силы перенести тяжелый удар, когда долгожданный пароход, на борту которого находится смена, уходит, не пробившись сквозь тяжелые льды, и вместо скорого возвращения в мир цивилизации приходится без отдыха, без пополнения продовольствия и других припасов оставаться на вынужденную повторную зимовку.

Трудно, очень трудно провести два года на такой станции. Зато, если вы выдержали все выпавшие на вашу долю испытания и тяготы, вы чувствуете такое глубокое удовлетворение, не побоюсь сказать счастье, которое и сравнить не с чем.

Автору этих строк за долгие годы работы на Северном морском пути довелось зимовать в качестве начальника на таких больших, благоустроенных и легкодоступных для судов того времени станциях, как «Бухта Тихая», «Уэлен», «Бухта Провидения», и на таких труднодоступных маленьких станциях, как «Мыс Оловянный» и «Остров Домашний». И теперь, спустя три десятилетия, работу на этих маленьких полярных станциях я считаю главным делом своей жизни.

Следует сказать, что всемирно известный арктический радист, участник самых выдающихся экспедиций 30-х годов в Северный Ледовитый океан Герой Советского Союза Э. Т. Кренкель своим высшим достижением считал зимовку на острове Домашнем.

Работой маленьких труднодоступных станций очень интересовались первый начальник Главсевморпути академик О. Ю. Шмидт и его преемник И. Д. Папанин, которые лично знали всех зимовщиков таких станций и оказывали им самое большое внимание. Не менее интересно, что в более позднее время опыт жизни и работы таких полярных станций, равно как и внутриконтинентальных антарктических станций, стал объектом пристального изучения первых космонавтов.

Помимо указанного выше следует отметить и еще один аспект похода Херберта.

Мы живем в то время, когда географический лик нашей планеты меняется очень быстро и в огромных масштабах: растут гигантские города, регулируются течения и изменяются русла рек, создаются значительные по площади искусственные озера-моря, все меньше остается мест с девственной, не нарушенной вмешательством человека природой.

В связи с этим необычайно возрастает значение описательной географии, которая призвана запечатлевать живые картины природы не только для удовлетворения неиссякаемого интереса наших современников, но и для будущих поколений, которым предстоит жить в существенно иных природных условиях.

В своем длительном походе по дрейфующим льдам Северного Ледовитого океана Херберт и его спутники были слиты с окружающей их природой, воспринимали ее с непосредственностью и полнотой, совершенно недоступной участникам экспедиций на современных крупных научно-исследовательских судах, а тем более на самолетах и подводных лодках. Живое и яркое представление о природе Северного Ледовитого океана могло быть получено только в таком походе, и в этом его бесценное значение для расширения наших знаний об Арктике.

Экспедиция Херберта представляет большой интерес и ценность и в чисто практическом отношении.

Уже в наши дни в небе Арктического бассейна почти ежедневно пролетают межконтинентальные лайнеры, на борту каждого из которых находится сто пятьдесят – двести пассажиров; в недалеком будущем намечается ввести в эксплуатацию самолеты, которые смогут перевозить по четыреста человек. Все полеты совершаются с большой гарантией безопасности, вынужденная посадка в результате аварии самолета почти исключена. Однако такой маловероятный случай все же возможен. И тогда на дрейфующих льдах, на расстоянии многих сотен километров от ближайшего берега, окажется большое число совершенно беспомощных в таких условиях людей.

Огромный опыт, накопленный арктическими летчиками, особенно советскими, позволяет им совершить посадку спасательного самолета в любое время года и в любом районе Северного Ледовитого океана – в любом районе, но не в любой точке и по условиям погоды не в любое время. Может случиться так, что терпящим бедствие людям придется некоторое время прожить на месте вынужденной посадки, а затем самим идти к месту посадки спасательного самолета.

В такой ситуации опыт организации и проведения похода Херберта может оказать неоценимую помощь в спасательных работах. Здесь мы прежде всего имеем в виду проверенную самим Хербертом систему радиосвязи с помощью портативной походной аппаратуры – единственного средства, которое позволит самолету-спасателю найти затерявшихся в ледяных просторах людей. Представляют интерес и испытанные экспедицией Херберта палатки, одежда и продовольствие, которые при необходимости могут быть сброшены с самолета на парашютах на место аварии. В какой-то степени опыт Херберта поможет и организации перевозки людей к самолету-спасателю на собачьих упряжках. В этом отношении большой интерес представляет и опыт Плейстеда, впервые применившего для походов по дрейфующим льдам малогабаритные моторные сани. По своим размерам и весу такие сани вполне могут быть взяты спасательным самолетом.

Опыт Херберта, равно как в более раннее время опыт челюскинцев, ценен и тем, что он вселяет в людей, неожиданно оказавшихся в тяжелом положении на дрейфующих льдах, уверенность, что спасение вполне возможно.

Все изложенные соображения дают нам право отнести трансарктический поход У. Херберта 1968–1969 годов к выдающимся географическим экспедициям нашего времени, высказать уверенность, что этот поход займет должное место в истории исследований Северного Ледовитого океана.

Почетный полярник Е. А. Кремер

АНГЛИЙСКИЕ МЕРЫ, ВСТРЕЧАЮЩИЕСЯ В ТЕКСТЕ

1 дюйм = 2,54 см

1 фут = 30,5 см

1 ярд = 3 футам = 91,4 см

1 миля морская = 1,85 км

1 миля уставная (сухопутная) = 1,60 км

1 фунт = 0,454 кг

1 галлон = 4,54 л


1

Экспедиция Шеклтона 1914–1916 годов окончилась неудачей – экспедиционное судно было раздавлено льдами. – Прим, перев.

2

Портсмут – главная база английского военно-морского флота. – Прим. перев.

3

Теория «открытого полярного моря» была распространена среди географов XVIII–XIX веков. Согласно этой теории, воды в высоких широтах Арктики свободны ото льда и доступны для мореплавания. Этой теории придерживались, в частности, такие выдающиеся ученые, как М. Ломоносов и А. Петерман. – Прим. перев.

4

Первое трансарктическое подводное плавание было совершено американской атомной подводной лодкой «Наутилус» под командованием В. Андерсона. – Прим. перев.

5

«Кто есть кто» (англ.) – справочник, в котором сообщаются краткие сведения о государственных деятелях, ученых, писателях и других выдающихся людях. – Прим. перев.

6

Крайнее Туле (лат.) – древнее историко-географическое название крайнего на Севере обитаемого острова. Название это широко вошло в историко-географическую и художественную литературу и означает крайний северный предел обитаемой земли. Это полусказочное название автор здесь применяет к Гренландии, где есть и современное поселение, носящее название Туле. – Прим. перев.

7

Парка (эским.) – верхняя эскимосская одежда из необработанных шкур. – Прим. перев.

8

Краткая биография (лат.) – Прим. перев.

9

Курс самолета (корабля) – угол между северным направлением меридиана и направлением продольной оси самолета в горизонтальном полете, отсчитываемый в градусах от направления меридиана по часовой стрелке. В данном случае 330° означают, что путешественники шли не прямо к полюсу, а отклонялись в западу. – Прим. перев.

10

Слово образовано от melt (англ.) – «таять» и ville (франц.) – «город» (тающий город). – Прим. пери.

11

Winter (уинтер – англ.) – зима. Окончание – ит принято в медицине для обозначения воспалительного заболевания. – Прим. перев.

12

Я. Н. Зубов. В центре Арктики. М. Л., 1948, стр. 130.